Жучок упал в Кампинасе. Гусеница упала где-то в лесу и уползла. Мяч упал на поле. Так Маанапе изобрел кофейного вредителя, Жиге — хлопковую моль, а Макунаима — футбол; отсюда и пошли эти три заразы
Когда приходило время спать, он забирался в свою люльку да каждый раз забывал пописать. А потому как гамак матери находился как раз под люлькой, герой сливал свой кипяток прямиком на старуху, так что все москиты до утра разлетались, и можно было спокойно спать. И тогда засыпал, и снились ему дурные слова, невиданные непристойности, и от восторга он дрыгал в воздухе ногами.
На другой день Макунаима проснулся со скарлатиной и с тех пор беспрестанно твердил в ознобе, что ему нужна машина-пистолет, чтобы убить Венцеслава Пьетро Пьетру. Едва выздоровев, он отправился к англичанам, чтобы попросить смит-и-вессон. Англичане сказали:
— Пистолеты еще зелены, но посмотрим, может, созрели какие ранние.
И они пришли к пистолетному дереву. Англичане сказали герою:
— Ты жди здесь. Если будет падать какой пистолет — лови его. Но ни в коем случае не дай ему упасть на землю!
— Идет.
Англичане потрясли дерево, и упал ранний пистолет. Англичане сказали:
— Этот хорош.
Герой ничегошеньки не понимал. А ведь женщины еще с ночи пытались, смеясь, втолковать ему, что макака — это никакая не макака, что называется она лифт и что это машина. А с утра они объяснили герою, что весь этот шум, гам, свист, крик, визг, топот, рычанье — совсем не то, что кажется, ведь это клаксоны, дверные звонки, свистки, моторы — и всё это машины. Пумы — это вовсе никакие не пумы, это форды, хапмобили, шевроле, доджи, мармоны — и это тоже машины. Муравьеды, жар-змеи, пальмы, на которых вместо плодов растет дым, — это грузовики, трамваи, светящаяся реклама, часы, фонари, радиоприемники, мотоциклы, телефоны, столбы линии электропередачи, заводские трубы… Это машины, и всё, что ни есть в городе, тоже машина и только машина! Герой молча слушал и мотал на ус. И иногда дрожал от страха. И вновь неподвижно сидел, машинально внимал в холодном оцепенении. Его охватило полное зависти уважение к этой поистине сильной богине, женственному Тупану, которого дети маниоки называли Машиной и песнь которой призывнее и громче, чем песни Матери Воды, а ведь она какие пузыри своим голосом по воде пускает.
С неба, белого от постоянного дождя, все звезды сошли на улицы города. Макунаима первым делом пустился на поиски Си. Эх! Ее не забыть ему никогда, ведь она была колдунья и знала, что гамак для забав, который она сплела из своих волос, навсегда оставит ее в памяти. Макунаима искал-искал, но на улицах и площадях встречались ему такие белые, такие белоснежные женщины, такие — просто ахнуть можно!.. У героя аж дух захватывало. Он себя забыл от сладострастия и такой красоты, прикасался к женщинам, приговаривая нежно: «Какие беленькие! какие нежненькие! маниокины дочери!» Наконец он отобрал трех и позабавился с ними на странном гамаке, который был поставлен на полу в хижине повыше гор в Паранагуá. А потом — ведь гамак был жесткий — он разлегся поперек на всех трех девушках. Эта ночь стоила ему четыреста медяков.
Едва забрезжил день, Макунаима прыгнул в камышовую лодку и вмиг домчался до устья реки Риу-Негру, чтобы оставить свою совесть на острове Марапатá. Повесил ее высоко-высоко — на самую верхнюю колючку десятиметрового кактуса, чтобы не сожрали муравьи. Тогда он вернулся обратно, где его уже дожидались братья, и все трое отправились к левому берегу Солнца
Голова отправилась в Анды за калебасом холода, принесла его и сказала:
— Ты капай по капле каждые полторы лиги, нить и побелеет от инея. В путь?
— Что ж, в путь.
Паук принялся плести нить и расстилать ее по земле. С первым порывом ветра невесомая нить взмыла в небо. Тогда папаук-великан поднялся по ней и капнул инеем. И пока он плел нить еще выше, нижняя часть стала белой-белой. Тогда голова воскликнула:
— Прощайте, люди добрые, я в небо ухожу!
И стала, поедая нить, подыматься к бескрайним небесным полям. Братья открыли дверь и смотрели, не отрывая глаз. А голова всё поднималась и поднималась.
— Ты и в самом деле в небо отправляешься, голова?
— Угу, — промычала она, ведь она цеплялась зубами за нить и не могла открыть рта.
Когда рассвет был уже совсем близко, черный змей Капей поднялся на небо. Он изрядно растолстел, ведь столько паутины съел, и побледнел от изнеможения. Он сильно потел, и пот его падал на землю свежей росой. Луна так холодна именно оттого, что Капей ел ледяную паутину. Капей когда-то был черным змеем, а теперь он — лунная голова в бескрайних небесных полях. С тех пор тарантулы плетут свою паутину ночною порой.
Тем утром, когда мое тело впервые заплакало кровью, требуя мужской силы, на плетеные пальмовые листья моего шалаша сел филин и прокричал страшным голосом, а потом пришел Капей и выбрал меня. Деревья ипé переливались желтым блеском, все эти цветы упали на плечи плачущего воина Тицатэ, который служил моему отцу. В деревню пришла печаль, подобная полчищам черных муравьев, и стало тихо так, что самой тишины не было слышно.
С самого детства мальчуган творил ужасные вещи. Заговорил он только в шесть лет. До этого стоило к нему обратиться, а он огрызался:
— Ай, как же лень!
И больше ни слова от него не добьешься.
Долгие ночи, полные горькой тоски, герой проводил на верхушке дерева асаи, среди плодов, пурпурных, как синяки на его душе