Оглавление

Глава 1

— Людка! — поздно вечером в хату Кошкиных вбежала соседка Галина Ивановна. — Что ж ты дотянулась до последнего? Алёшку надо было ко мне прислать! Я б пораньше прибегла!

Людмила лежала на кровати и тяжело дышала. Потирая бока огромного живота, она вздыхала, охала и ждала, когда ненавистный ребёнок появится на свет. Зажжённые свечи, потрескивающие на столе, источали неприятный аромат, который душил и заставлял слезиться глаза. В доме было тихо, потому что дети вместе с мужем изгнаны к соседям, чтобы не мешали естественному процессу. Люда стонала, выгибалась и что-то шептала себе под нос, задирая подбородок к потолку.

— Фу, вонь какая! — поморщилась Галина, показывая на свечи: — Зачем они тебе? Неужто молишься?

— Молюсь, — простонала Люда, переворачиваясь на бок. — Всю беременность молюсь, чтоб мёртвый родился.

— Тьфу, дурында! Ты что такое несёшь? Не гневи бога, Людка, — соседка встала у кровати и осмотрела роженицу с головы до ног. — Мокрая вся. Тебе переодеться надо. Давай помогу.

— Отстань, — махнула рукой Люда, — пускай дьяволёнок в грязи рождается.

— Глупая ты баба, — Галина села у ног Людмилы. — Разве ж ребёнок виноват?

— Да замолчи ты, — закричала Люда и перевернулась на спину. Согнув ноги в коленях, она задрала подол платья по самую шею. — Делай своё дело! Никто об этом знать не должен. Принима-а-ай! — скорчив ужасную гримасу, женщина начала тужиться.

— Так, так, — залепетала соседка, поднеся руки к промежности роженицы. — Ещё, ещё. Да не заталкивай ты его обратно. Забыла, что ли, как рожать надо?

— Тяни-и-и, — протяжным голосом завыла Людмила, зажмурив покрасневшие от натуги и многочасовых мучений глаза. — Тян-и-и его. Больше суток, чертяка, кочевряжится. Не могу уже…

— Вот так! — воскликнула соседка, подхватив молчаливого новорождённого. — Дочка у тебя, Люда. Ой, какая славная!

— Девка значит? — Людмила повернула голову и взглянула на дрожащий красный комочек.

— Ага! — кивнула Галина.

Людмила повернулась на бок и принялась гладить свой опустошённый живот. Потом вдруг потребовала:

— На улицу её отнеси! Пусть её ветерком прохватит. Может, сдохнет побыстрее.

— Людка! — ахнула Галина. — Да ты что? Как можно? Это ж живой человек! Зачем так Бога гневить? Сдурела ты совсем!

— Я сама всем скажу, что она мёртвая родилась, — настойчиво повторила Людмила, а потом заговорила горячо, торопливо роняя слова: — Давай, Ивановна, давай, убери её отсюда скорее, чтоб глаза мои не видели эту погань. А я тебе за это лучшую свою козу отдам. И кур с десяток. У меня все они хорошие, несушки. Завтра же заберёшь. Только избавь меня от этой твари. Ну, сама подумай! У меня в семье и без неё столько ртов. Четверых детей Бог послал, а эту — дьявол. Вытравить хотела, не получилось, по животу себя била, думала, что в утробе помрёт, а она — вот тебе, полюбуйтесь. Христом Богом тебя прошу, Ивановна, унеси ты её отсюда, чтоб мои глаза её не видели!

— Не бери греха на душу, Людмила, — испуганно зашептала Галина. — Дитё и так молчит, авось сама помрёт… Задохнётся и все. Плёнка там у них во рту какая-то бывает, врачи достают её.

— Не доставай! Не смей! — потребовала Людмила и застонала от резко скрутившего её спазма.

И это время скрипнула входная дверь.

Галина вздрогнула от испуга и чуть не выронила из рук всё ещё молчавшего младенца. Бледная, утомлённая Людмила приподнялась, увидела мужа, и тут же откинулась на подушку, протянув разочарованно:

— Лешка-а-а… Что тебе?

— Ну как вы тут? — Алексей замер на пороге, глядя на жену. Потом перевёл взгляд на Галину и его губы растянулись в довольной улыбке: — Родила, значит? Вот и Слава Богу!

— Уйди, — попросила его Людмила, с трудом бормоча слова. — Потом тебя позову. А ты, Ивановна, делай, что я сказала. На улицу неси её, на землю кинь…

Замолчав на полуслове, Людмила провалилась в тяжёлый, липкий сон.

— Чего это она? — удивился Алексей, осторожно принимая у Галины ребёнка. — Про какую улицу говорит?

— Бредит жена твоя, — отмахнулась от него Галина. — Роды очень уж тяжёлые были. Пусть теперь поспит, ей сил набираться надо. Давай я лучше помогу тебе дочку обмыть, да в пелёнки завернуть. Воду горячую приготовил?

— А как же! Вот, на печке стоит. Корыто там же, и полотенца.

Алексей подошёл к лавке и положил на неё малышку. Девочка как-то странно дёрнулась, захрипела, а потом вдруг раскричалась на весь дом громко и надрывно.

— Ишь ты, горластая какая! — рассмеялся Алексей. — В Людкину породу, пошла, значит. Мои-то все тихони были.

Потом они вместе с Галиной обмыли ребёнка, и Алексей поднёс малышку к груди матери.

— Ишь ты, сосёт как, — невольно восхитилась Галина. — Жить, видать, хочет. Двое суток наружу рвалась, мать чуть на тот свет не отправила, а теперь вон ест, довольная. А Людка и не слышит ничего.

— Да, намаялась она, бедная, — Алексей взглянул на жену и покачал головой.

***

Первых ребятишек Людмила родила быстро и много времени на эту бабскую «работу» не затрачивала. Так, Андрея, старшего сына, она явила на свет Божий прямо в поле, куда пришла с мужем ворошить сено, чтобы оно лучше просохло.

— Говорил же, не надо было тебе в поле со мной идти, — покосился тогда на жену Алексей, заметив, как она выпрямилась, тяжело оперлась одной рукой на вилы, а другой схватилась за поясницу. — Сидела бы дома, а я тут сам бы управился.

— Ещё чего! Я тебе что, фифа городская что ли? Плохо ты меня, значит, знаешь, Алёшенька! — вскинула на него лихорадочно блестевшие глаза Людмила и затянула любимую песню сильным грудным голосом:

Запели песни, заиграли

Мои подружки по весне,

А я одна, одна в печали

С тоской своей наедине…

Глаза закрою, вспоминаю,

Как шла к тебе, струной звеня,

И вот живу, а всё не знаю,

За что покинул ты меня?

Алексей с восхищением посмотрел на свою красавицу-жену, похожую на стройное деревце, и принялся с удвоенной силой ворочать пласты недавно скошенной травы.

Только через три часа, когда солнце, поднявшееся на самую середину небосвода, принялось нещадно жарить, сжигая своими лучами обветренную, ничем не защищённую кожу, Алексей усадил жену на мягкую траву возле прошлогоднего, полуспревшего стожка.

— Ох, чую, к вечеру опрастаюсь, — проговорила Людмила, стягивая с головы белую косынку и вытирая мокрое от пота лицо. — Давит что-то, прям невмоготу.

— Поешь может? — спросил её Алексей. — Или простокваши выпей, охолонись немного.

— Нет, не хочу, — Людмила подняла глаза к сияющему небу и глубоко вздохнула: — Хоть бы ветерок какой. А ты, Алёша, поешь и отдыхай. Ничего, со мной все хорошо будет. Не волнуйся. Доля у нас такая, бабья…

Слушая неторопливую речь жены, Алексей наскоро перекусил краюхой хлеба, варёным яйцом и молодым, хрустящим огурчиком, потом сделал пару глотков прохладной простокваши, и, убрав остатки еды в узел, привалился головой к плечу жены, закрыв глаза.

В траве стрекотали кузнечики, убаюкивая разморённого тяжёлым трудом Алексея разноголосым треском. Мысли о том, что вечером нужно сделать по хозяйству ещё много дел, кружили голову и, сам того не заметив, Алексей уснул.

А когда открыл глаза, даже вскрикнул от неожиданности:

— Ох ты ж, Господи! Как же это?

А улыбающаяся жена, все в той же позе сидит и ребёночка грудью кормит. Не слышал Алёша ни звука бабьего, ни крика младенческого. Так родился их первенец, Андрюша.

Следующей была Сонька, дочка. Она появилась на свет морозной темной ночью и сразу давай вопить на всю избу. Алексей спросонья сначала и не понял ничего, а когда подскочил и разглядел, что между ног у жены копошится новорождённый ребёнок, только ахнул: сама по себе девчонка наружу выбралась, а мать спит и не чует ничего.

— Людка! Людка! — принялся толкать жену Алексей. — Да ты что, маковой воды что ли обпилась? Да проснись же ты, тетёха, дитя принимай!

Кое-как Людмила разобрала, что произошло, и только руками всплеснула, проговорив растерянно:

— Надо же, а я ещё сплю и слышу, щекотит меня кто-то…

Алексей расхохотался:

— Ну ты даёшь! Другие бабы мучаются, по докторам бегают, а ты детвору как икру мечешь. Дочку проспала, эх ты, мамаша!

— Ладно тебе, — отмахнулась от него Людмила, пеленая уже обмытую дочку, — скажи лучше как назовём её?

— Соня, — продолжал смеяться Алексей. — Как же ещё? Пусть это будет тебе напоминанием на всю жизнь, как ты ребёнка проспала!

Долго потом ещё Алексей припоминал жене этот случай, а она краснела от злости и стыда: ну как можно было так крепко спать и схваток не почувствовать. Хотя, какие там схватки, за день так намашешься, что в постель без рук без ног валишься и тогда тебя хоть на кусочки режь, только не буди.

Когда Людмила забеременела в третий раз, Алексей потребовал от жены, чтобы на этот раз был сын.

— Хватит девок рожать. Девка чужое сокровище, а мне помощник ещё один нужен, чтоб хозяйство во всю силу вести. Нам с Андрюхой за всеми вами не успеть, ещё рабочие руки нужны.

Но Люда родила ещё одну дочку, причём, по своему обыкновению, безо всякой к тому подготовки, во время работы на колхозном капустном поле.

— Сдурела ты, баба! — говорили ей другие колхозницы. — Чего ты пластаешься тут с таким-то пузом? Тебе ли тяпкой махать? Поди, родишь не сегодня-завтра. Шла б ты домой, всех денег всё равно не заработаешь!

— Ну, вот если вам деньги не нужны, так и сидите дома, — беззлобно огрызалась на них Людмила. — А рожать мне не скоро, через неделю только. Так что я и родить и подзаработать кое-что успею.

Договорить не успела, как охнула и повалилась на тугие, налитые спелостью кочаны капусты. Женщины закричали, бросились к ней, кто-то помог ей лечь поудобнее, задрал подол, а оттуда уже головёнка выглядывает.

— Ну, здравствуй, доченька, — приняла её на руки Людмила и улыбнулась, — а вот и ты. Мне, значит, помощница, а не папке. Ну да чтоб он на нас за это не сердился, Александрой тебя назовём, Шуркой, значит.

Алексей не сердился и только руками развёл:

— Что за мода у тебя, не пойму? Одного в стоге сена родила, вторую и вовсе проспала, а эту в капусте нашла. Не по-людски как-то всё у тебя. А девчушка славная и имя хорошее ты ей дала — Шурка.

— Следующий парень будет, — пообещала мужу Людмила, прислоняясь головой к его плечу. И вдруг спросила с беспокойством: — Али не хочешь?

— Чего уж, давай! — улыбнулся Алексей. — Мы с тобой ещё молодые, что нам… Надеюсь, хоть сына ты мне нормально родишь. А то всё людям на смех.

Вскоре Людмила и в самом деле забеременела. Как и с первыми детьми, беременность нисколько не мешала ей ни работать, ни веселиться и накануне сельского праздника Люда принялась наглаживать нарядную одежду для себя и мужа.

— Ты что это? — удивился Алексей. — Неужто идти собралась?

— А то как же, — кивнула она в ответ. — Ты знаешь, как я всё это люблю. И петь и плясать. Да и не заразная я, чтоб мне на люди нельзя было показываться.

— Люда, ты же говорила, что до воскресенья ребёнка родишь. Куда тебе отплясывать? — всплеснул руками Алексей, с недоумением глядя на свою неугомонную супругу.

— Сегодня только суббота. Вот погуляю от души, а завтра и разрожусь, — заявила она ему, заканчивая разговор.

Разродилась Людмила едва ли не на площади, среди всего честного народа. Как и все, она пела и танцевала, притопывая ногами, когда почувствовала, что по бёдрам побежала тёплая струя.

— Ох ты ж, заразить тебя-то! — выругалась Люда и, просунув подол между ног, потопала по улице. Когда Алексею сказали, что приключилось с его женой, и он помчался домой вслед за ней, Людмила встретила его с Гришей на руках.

— Вот, сынок у нас, как я и обещала, — виновато улыбнулась она мужу. — Смотри, просто копия твоя!

Но Алексею было не до улыбок:

— Ты мне зубы не заговаривай! — прикрикнул он на жену. — Дурында какая! Говорил же тебе, чтоб дома сидела. Нет, потащилась! Смотри мне, Людка, чтоб это было последний раз, поняла? — пригрозил он ей пальцем. — Хватит с нас и детей, и нервов таких. Фу-х, как же меня перетрусило! Люди мне говорят: «Рожает твоя, подол подоткнула и домой потащилась! Гляди, как бы чего не вышло!» Я так и обомлел! А если б дитё на дорогу вывалилось? Об этом ты подумала своей тыквой?

Рассерженный, Алексей не взглянул даже на сына и молча ушёл из дома. Людмила не побежала за ним и оправдываться не стала: что уж говорить, коль сама виновата. Но вечером, когда муж вернулся домой, подошла к нему со спины и неловко прижалась к плечу щекой:

— Лёш, ну прости меня, бабу глупую. Не повторится такого больше. Слово даю.

— Слово она даёт, — проворчал Алексей, потом повернулся к жене: — Ну, давай уже, показывай мальца. Ишь ты, глазастый какой. В мою породу. Хорошо!

Алексей всегда был доволен тем, что дети, и сыновья, и дочери, были похожи на него, а не на Людмилу, и даже посмеивался над ней:

— Не видел бы сам как ты их рожаешь, решил бы, что они у тебя все приёмные. Совсем от тебя ничего не взяли. Видать, моя кровушка посильнее твоей будет.

***

И вот теперь, глядя на новорождённую дочку, Алексей с недоумением качал головой:

— Странная она какая-то. Лобастая и рот большой, как у лягушонка. Нет, что-то в этот раз Людмила напутала. Совсем не наша девка народилась. У нас в роду никогда ещё таких не было.

— Да Бог с тобой, Петрович, — пожала плечами Галина. — Выправится, перерастёт. Ещё любимицей станет. Дитё же, своя кровь. Ладно, раз у вас уже всё хорошо, побегу я. А ты дочку под бок матери положи и пусть поспят. Тяжелёхонько им в эти дни было. Отдохнуть надо. Старшеньких твоих сейчас пришлю, пока они у меня спать не улеглись. Только пусть не шумят, скажешь им.

Алексей молча кивнул, укладывая дочку рядом с матерью и не замечая, каким долгим пронзительным взглядом посмотрела на него Галина. А та тихонько прошептала себе под нос:

— Ишь ты, сразу догадался, что не его дитё. Ох ты ж, Господи, хоть бы беды не было…

Глава 2

Знала Галина страшную тайну своей соседки и давней подруги Людмилы.

Знала она, сама Люда, и ещё один человек, Ванька Серый. Так все его звали в той деревне, откуда Людмила была родом, в Касьяновке. Да и в округе другого прозвища у него не было.

Поначалу Серым его прозвали за то, что в детстве любил в золе печной изваляться. Откуда у него такая тяга была — никто не знал. Почистит мать печь, золу на грядки вынесет, а Ванька тут как тут. Плюхнется животом на горку древесной пыли, ручки оттопырит и делает вид, будто по реке плывёт. Мать его прутом отгонит, в корыто посадит и давай отмывать. Но как только выпустит, он опять к золе бежит, барахтается в ней и смеётся.

Зинаида сына воспитывала одна, может потому и не смогла дать ему ума. Какое уж тут воспитание, прокормить бы. А мальчишка рос и год от году становился всё наглее и завистливее на чужое добро. Сначала в соседских садах деревья обносил, кусты обламывал, не жалея, лишь бы ягодой полакомиться. Потом стал по погребам и сараям лазать.

Много раз деревенские говорили Зинаиде, чтоб она образумила своего сыночка, сами колотили его даже, но на Ваньку ничего не действовало. Показалось ему, что дармовым жить проще и слаще, а потому ни чем парень не гнушался и воровал в своей деревне и по соседству всё, что плохо лежит. Потом и за скотину принялся. То барана у кого-нибудь ночью зарежет, то телёнка из база выгонит, бывало и свиньёй не побрезгует. Да всё так ловко провернёт, что животинка и голоса не подаст. А сколько кур с насеста Ванька перетаскал, тому и счёта нет.

И стали люди в его прозвище «Серый» другой смысл вкладывать.

— Волки только так делают, — жаловались друг другу сельчане. — Карауль — не карауль, из-под носа живность унесут. Так и Ванька, как серый волк. Совести нет у вора проклятого, последнее у людей забирает!

Поймали как-то люди его в чужом сарае. Милицию вызвали, показания дали. А потом очень обрадовались, что Ванька Серый в тюрьму угодил. Два года окрестные деревни спокойно жили, а потом он вернулся, ловко поигрывая ножиком в руках, и всё началось сначала. Ещё пару раз его отправляли в тюрьму, но это его нисколько не пугало. Теперь Ванька ещё опаснее стал, боялись его все и связываться с ним не хотели.

Была у Ивана и другая слабость. Едва ус у него прорезался, принялся он по вдовам бегать, да просто одиноким бабам. Поднаторел в этом деле, во вкус вошёл. И подвернулась ему как-то Людмила, совсем тогда ещё девчонка, лет пятнадцать ей, может было, не больше. А его годы уже к тридцати приближались.

— Чья это ты такая славная? — усмехнулся он, столкнувшись с ней у колхозных амбаров. А потом дёрнул к себе и крепко прижал к стенке: — А ну-ка, дай-ка попробую тебя на вкус, может, моя будешь, если мне понравится.

Людмила была не робкого десятка и потому принялась отбиваться от него, хлеща ладонями направо и налево:

— Пусти! А ну-ка пусти! Ишь, что выдумал!

Иван с трудом удерживал разбушевавшуюся девушку, которая налимом едва не выскользнула из его рук, но все-таки скрутил её и прижался губами к губам. А в следующую секунду, вскрикнув от боли, выпустил Люду и схватился рукой за насквозь прокушенную губу.

— Ах ты ж гадючка! — крикнул он в спину убегавшей девушке. — Ну ладно, запомни это, а я не забуду! Всё равно моя будешь!

С тех пор Ванька не давал ей проходу, и Людмила чувствовала себя спокойной, только когда он в очередной раз садился в тюрьму. Зинаида от такого позора быстро в могилу ушла и их старый дом, нелюдимый и потихоньку разваливающийся, сельские по привычке обходили стороной, жил там Ванька или нет.

Спокойной почувствовала себя Люда только когда вышла замуж за Алёшу Кошкина. Молодой муж забрал её из Касьяновки в свою деревню Зарю и зажили они там хоть и не богато, но дружно. Четверых детей завели и не думали, что когда-нибудь их спокойной жизни придёт конец.

***

В обход, от Касьяновки до Зари километров десять наберётся, а по прямой, через овраг да лес и пяти не будет. А потому местные, сокращая путь, напрямик ходили друг к другу по своим надобностям, не боясь густой лесной чащобы. Бабы и ребятишки обеих деревень ещё любили грибы и ягоды собирать, коих тут всегда была настоящая пропасть. И не страшны им были ни волки, ни медведи.

Людмила тоже обожала грибной промысел, а потому однажды на рассвете стукнула в окошко соседки Галины:

— Просыпайся, Галка! Айда по грибы, пока все спят. До обеда управимся.

— Ага, сейчас, — широко зевая, отозвалась та. — Подожди минутку, только оденусь.

Три часа спустя, уже с полными корзинами грибов они вышли на ягодную полянку и Людмила, перехватив поудобнее свою ношу, сказала Галине:

— Пойдём со мной в Касьяновку. Тут ведь рукой подать. Мать моя прихварывать начала, я ей грибочков отсыплю, да ягодок оставлю. Невмоготу уже старой по лесам ходить.

— Нет уж, ты иди, а я тут тебя подожду, — отмахнулась от неё Галина. — Передохну как раз. Ноги гудят как телеграфные столбы. Сил нет.

— Я быстро, за полчаса управлюсь, — кивнула Людмила и, подхватив лукошко, скрылась в ближайших кустах.

Галина уселась под дерево на мягкую траву, сняла с головы платок и накрыла им лицо, решив в ожидании подруги немного вздремнуть. Не прошло и пяти минут, как она провалилась в глубокий сон. А Людмила, подойдя к дому матери, с трудом достучалась до неё в запертую калитку.

— Ты что это на засовах? — удивилась она, когда та выглянула в окно. — Открывай уже, я всю руку отбила, пока тебя дозвалась.

— Тише ты! — цыкнула на дочь Анфиса Яковлевна и кивнула в ту сторону, где стоял покосившийся домишко Ваньки Серого. — Вернулся, ирод! Неделю уже пьянствует, Тимофеевича избил, помереть старик может.

Испуганно обернувшись, Людмила скользнула в дом матери. Ни она, ни Анфиса не заметили хищный взгляд Ивана, который, притаившись за чужим плетнём, не сводил глаз с красивой, статной женщины.

Побыв у матери совсем немного, Люда с опаской выглянула улицу:

— Ладно, мам. Побегу я. Там, в лесу меня Галка ждёт. Да и домой уже надо, время вон уже сколько. Мои, поди, проснулись все.

— Дай я сначала посмотрю, не видать ли Ваньки, — удержала дочь Анфиса, потом махнула рукой: — Иди, нет никого. И не шастай сюда одна, пока он здесь. Мало ли что у него на уме…

Людмила кивнула и быстрым шагом направилась к лесу. Ей оставалось пройти до Галины всего-то с полкилометра, когда кто-то зверем кинулся на неё и сбил с ног. Охнув, Людмила упала на спину, а в следующую секунду крепкое мужское тело подмяло её под себя, дыша на отвратительным перегаром.

— Отпусти! — закричала она, узнав ненавистного Ваньку Серого, но он только расхохотался, а потом зажал ей рот крепкой, шершавой ладонью.

— Давно я поджидал тебя, сладкая моя. От судьбы не уйдёшь, слышала такое? Вот я твоя судьба и есть. Что хочу, то с тобой и делать буду.

Людмила принялась вырываться, но Ванька и не думал церемониться с ней. Сильным ударом он снова опрокинул её навзничь, а когда она отключилась, стащил с головы платок и разорвал его пополам. Одной половиной связал своей жертве руки, вторую затолкал ей в рот, а потом полез под подол.

Когда Людка пришла в себя, то сразу поняла, что происходит. Но ни кричать, ни отбиться, ни пошевелиться не могла и только горькие слезы текли по её щекам. Долго, чуть ли не целый час Ванька измывался над своей жертвой и лишь когда откуда-то со стороны послышался голос Галины, звавшей подругу, не спеша поднялся и стал приводить свою одежду в порядок.

— Ну вот я и насытился, Людок. Сладкая ты, баба, хоть и поношенная уже. Ну да это ничего, мне, такие как ты, всегда нравились. Повторить захочешь, сама приходи, знаешь, где я живу. А расскажешь кому, всем твоим спиногрызам головы отверну, как курятам. И муженька, при случае, подкараулю и на нож посажу. Мне терять нечего. Ты это помни.

Договорив, он смачно сплюнул на землю и ушёл, ни разу не обернувшись. Скрючившись, Людмила тихонько заскулила, как побитый щенок. Такой её и нашла Галина.

— Ох ты ж, лишенько! — вскрикнула она, вытаскивая изо рта подруги кляп, потом принялась развязывать ей руки: — Людка… Кто это тебя?!

— Ванька Серый, — всхлипнула Людмила и завыла надрывно: — Подстерёг… ирод проклятый! Всю истерзал, изломал… Нелюдь!

— В милицию надо! — заявила Галина. — Быстро его за это дело упекут, куда надо. Айда сейчас же!

— Нет! — испуганно закричала Людмила, вспомнив угрозы Ваньки. — Замолчи! И не дай тебе Бог сказать об этом кому-нибудь. Не надо, слышишь?

Галина с удивлением взглянула на подругу, а та повалилась к ней в ноги и принялась рыдать, обхватывая её руками:

— Никто не должен знать про мой позор, Галя! Семья же у меня, муж. Алёша не простит, слышишь? Галя! Христом Богом тебя прошу, молчи!

— Да какой же тут позор, ты ж не сама, — проговорила растерянная Галина.

— Узнает кто, руки на себя наложу, — тихо сказала Людмила, поднимаясь и глядя подруге прямо в глаза. — Смерть моя тогда на твоей совести будет. Этого хочешь? Подумай. Ты меня знаешь, я что сказала, то и сделаю. Не отмолишься тогда от такого греха, вместе со мной в аду гореть будешь.

Галина отшатнулась от подруги, которая показалась ей сейчас такой страшной.

— Ладно-ладно, делай, как знаешь, — пробормотала она. — А я что? Я молчать буду. Может, оно, и вправду, так лучше будет. Забудь о том, что произошло и всё.

Людмила кивнула. Но забыть о случившемся не смогла. Как-то она, бледная и растрёпанная, ввалилась в дом Галины и, простонав, упала на стоявшую у стены лавочку, громко рыдая.

— Людка, что с тобой? — испугалась Галина. — Ты чего?

— Нету, — простонала та. — Второй месяц уже нету… и тошнит сильно по утрам.

— Понесла?! — ахнула Галина. — Да как же так, Людочка…

— Лёгкая я на это дело, — билась в истерике Людмила. — Раза достаточно, чтоб подхватить. Вот и опять…

— Слушай, так, а может, Алёшка это постарался? — Галина присела рядом с подругой и принялась поглаживать её по плечу.

— Нет, Галя. Высчитала я все. Не было у меня тогда с мужем ничего чуть ли не две недели. Он то в полях пропадал, домой добирался и падал без задних ног. То приболел немного. Вот в тот момент ирод проклятый меня и подстерёг.

— Посадили его опять, слышала? — вздохнула Галина. — Старика он какого-то избил. Тот помаялся, помаялся, да так и умер от побоев. Серого и закрыли. Суд, говорят, скоро будет. Теперь надолго упекут.

— Мне-то что с того? — Людмила подняла на подругу злые, мокрые от слёз глаза. — Легче что ли? Пусть его хоть сгноят в той тюрьме! Что мне с этим делать?

Она с силой ударила себя по животу.

— Сдурела?! Что ж ты так лупишь-то по нему? — ахнула Галина. — Хочешь избавиться, иди к врачу. Или вон к старой Макаровне, что в Калюжном, напротив мельницы живёт. Она тоже таким делом промышляет.

— Нельзя, — простонала Людмила. — Узнают. Мне бы по тихому как-то надо.

— Погубишь ты себя, Людка, — покачала головой Галина. — Признайся лучше Алёшке во всём, покайся. Я свидетелем буду. Он поймёт, если любит. И простит. Вот увидишь.

Молча поднялась Людмила со скамьи и, бросив на подругу тяжёлый взгляд, ушла домой. А там, забравшись повыше на чердачную лестницу, плашмя упала вниз. Сильно ушиблась Людмила, продышаться даже не сразу смогла, но нужного не добилась. Тогда она решила выпить отравы, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы вызвать выкидыш.

Неделю после этого пластом пролежала в кровати, похудела так, что одни глаза остались. И испуганный Алексей не знал, что ему делать с заболевшей женой. Хотел к врачам отвезти, но она такой крик подняла, что он не решился больше тревожить её. Но потом, намучившись с ней, он всё-таки вызвал местного фельдшера.

— Анатолий Васильевич, помогите. Извела меня уже упрямая баба. Плохо ей, а от чего, не говорит.

— Не волнуйтесь так, голубчик, — сказал тот, — если понадобится госпитализация, мы обязательно сделаем это. — И добавил, осмотрев больную: — Симптомы вашей жены очень похожи на отравление. Но её жизни ничто не угрожает. И жизни ребёнка тоже, сердечко бьётся, я его слышу. Ну, почему вы скрываете свою беременность, дорогуша?

Вместо ответа, Людмила горько заплакала.

— Людка, тетёха ты бестолковая, — всплеснул руками Алексей, проводив фельдшера. — Что ж ты молчала?!

— Боялась я сказать тебе, Алёшенька, — рыдала она, вздрагивая всем телом. — Думала, что не захочешь ты его…

— Дурёха, — он обнял её, крепко прижав к себе. — Разве это плохо, что нас, Кошкиных, ещё больше станет?! Четверых воспитываем и пятого воспитаем. Какие наши годы?

Так и пришлось Людмиле смириться со своей беременностью. Только в этот раз она носила ребёнка по-другому. Тяжело, плохо, с постоянным недомоганием и головными болями, которыми никогда раньше не страдала.

— Видать, отрожала ты своё, мать, — говорил жене Алексей. — Раньше вон как легко носила, а теперь одни мучения с тобой.

— Помолчи ты, — просила его Людмила. Ненависть к зародившейся в ней жизни стала выплёскиваться наружу и характер всегда весёлой, неунывающей женщины стал злым и сварливым. — Господи, сил моих уже нет. Хоть бы скорее конец…

Алексей, качая головой, смотрел на жену, будто не узнавая её.

Глава 3

И вот теперь всё было позади. Алексей подошёл к кровати и ещё раз взглянул на новорождённую, которая странно морщила крошечный острый носик и дёргала пухлыми губками.

— Нет, точно не в меня, — проговорил он. — Так и на мать вроде не похожа. Может, перерастёт?

— Пап, кто родился? — свистящим шёпотом спросил шестилетний Гриша. — Братик?

— Нет, сестричка, — отозвался Алексей, оглядываясь на столпившихся у порога детей. — Девочка у нас.

— Ой, страшненькая какая! — прикрыла рот ладонью Шура. — На кикиморку похожа. Как звать её будем?

— Любой она будет, Любашей, — нахмурился, услышав слова дочери Алексей. — И не страшненькая она совсем. Просто новорождённая. Вы все такие были. Так, ладно, хватит болтать! Суп на плите, ешьте и спать. И не дай вам Бог мать с дитём разбудить. Шкуру спущу!

Дети отцовских угроз не испугались, он никогда не бил их и, хотя воспитывал строго, всегда жалел.

— Пап, а ты ужинать будешь? — спросила отца Соня. — Руки мойте, а я пока на стол накрою.

Ловкими, привычными движениями девушка расставила тарелки, нарезала хлеб и сало, потом водрузила на стол кастрюлю с ещё тёплым супом. Все ели молча, но с аппетитом, а потом, сытые, разошлись по своим местам и улеглись спать, утомлённые суетными, необычными днями. Соня с Шуриной помощью быстро перемыла посуду, сначала мокрой, затем сухой тряпкой вытерла стол и погасила в кухне свет.

Дом наполнился звенящей тишиной. Дети уснули быстро и теперь сопели, витая в интересных, цветных снах.

Алексей сначала лежал, прислушиваясь к привычным деревенским звукам, потом уснул без сновидений. Где-то неподалёку залаяла потревоженная кем-то собака собачьего лая, пролетела, громко ухая, ночная птица. И вот всё смолкло. Уснула деревушка Заря, утомлённая долгим трудовым днём.

Спит и измученная, исхудавшая за долгие месяцы Людмила. Глаза её ввалились, черные тени легли на щеки, бледные, потрескавшиеся губы превратились в ниточки. Снится ей Ванька Серый. Давит он её своим телом, рвёт на части, острыми зубами как кошка вгрызается в плоть. И мурчит, мурчит, довольным тем, что она никак не может его оттолкнуть.

И невдомёк Людмиле, что это проснулась и ворочается у неё под боком новорождённая дочка Любаша. Вот она заскрипела, закрутила головёнкой, пытаясь освободить из тугих, непривычных пут свои ручонки. Распахнула глазёнки, снова зажмурилась, потом издала мурчащий звук.

И вдруг закричала во всю силу своих маленьких лёгких. Людмила, очнувшись от глубокого сна, вскочила с постели.

Безумным взглядом она взглянула на дочь, а потом, схватив её, отшвырнула от себя прямо на пол. Гулко ударившись о пустое ведро, Любаша дёрнулась и умолкла.

— Что такое?! — встрепенулся Алексей. Подскочил, щёлкнул выключателем и ахнул, увидев младенца, лежавшего на полу.

— Людка! — заорал на Людмилу муж. — Совсем что ли ополоумела?! Дитё ведь это!

Он поспешно наклонился, поднял Любашу на руки и положил на свой топчан. Потом позвал старшего сына:

— Андрюха! Беги за фельдшером. Скажи, что ребёнок у нас ушибся. Да быстрее ты, недотёпа. На велосипед садись и айда!

Андрей не стал задавать лишних вопросов и через двадцать минут Анатолий Васильевич переступил порог дома Кошкиных.

— Ну-с, что тут у вас стряслось? — поинтересовался он у Алексея. — Я ещё не спал, когда молодой человек едва не разнёс мою дверь, но объяснить он мне ничего не смог.

— Ребёнка Люда родила, — пояснил тот. — Девочку, дочку, значит. Заспала и уронила её.

Фельдшер склонился над новорождённой малышкой, потом покосился на равнодушно лежавшую на кровати мать.

— В общем, так, Алексей. Ребёнок дышит, внешние повреждения пока не видны, но гематомы наверняка, быстро проявятся, к тому же, я не знаю, что там внутри. Ответственность за жизнь вашей дочери я на себя брать не могу, потому её срочно нужно доставить в больницу.

— Я не поеду, — покачала головой Людмила. — Если надо, здесь её лечите…

— Ещё как поедешь! — рассердился Анатолий Васильевич. — Мамаша называется! Другая бы с ума сошла от волнения за ребёнка, а она лежит мне тут, условия ставит.

— Роды тяжёлые были, — вступился за жену Алексей. — Не понимает она, что говорит.

— Тем более, — поднялся доктор. — Значит так. Я вызываю скорую помощь и сам отвезу вашу жену и дочь в больницу. Соберите им нужные вещи.

Людмила поморщилась, потом отвернулась к стене и закрыла глаза.

***

В больнице, куда её привезли вместе с Любашей, Людмила после осмотра прошла в палату и заняла свободную кровать, даже не спросив, что там с дочерью. Доктор пришёл к ней сам и сказал, что переломов у девочки нет, но гематомы требуют, чтобы она осталась под наблюдением.

— Сейчас вам её принесут, покормите.

— Нету у меня молока, — сказала Людмила.

— Как это нету? Вы что, с ума сошли?! — удивился доктор и повернулся к стоявшей у него за спиной медсестре: — Принесите Кошкину.

Людмила поморщилась, когда девушка в белом халате поднесла к её груди Любашу. Та неловко отыскала губками сосок и начала деловито двигать щёчками.

— Что ж вы мне говорите, что у вас молока нет? — нахмурился врач, строго глядя на Людмилу. — Сначала вы её уронили, теперь кормить не хотите. Как вас понимать?

— Никак, — огрызнулась Людмила. — Не ваше это дело!

— Ошибаетесь, милочка, моё! — заявил доктор. — Я несу ответственность за вас и вашу дочь. И не позволю вам мешать мне в этом.

Он ушёл, а медсестра дождалась, пока Любаша наестся и только после этого унесла её. Людмила села на кровати и потёрла грудь. Потом взяла жёсткое вафельное полотенце и принялась туго перетягивать её.

— Ты что делаешь? — ахнула её соседка по палате. — Молоко же перегорит! Чем дитя кормить будешь?

— Оставь её, Танечка, — проговорила другая женщина, лежавшая на кровати у окна. — Это же не мать, а кукушка, ты что, не видишь? Слышала ведь, что доктор сказал? Сначала она уронила дочку, специально, наверное. Теперь кормить отказывается. Дрянь, одно слово. Это мы с тобой за своих деток душой болеем. Я вот, чтобы родить, почти все девять месяцев в больнице провела. А они, в своей деревне плодятся как кошки…

— Оля, так она Кошкина и есть… — усмехнулась Татьяна.

— Вот-вот, я о чём и говорю, — кивнула Ольга. — Им что ребёнок, что котёнок…

— У меня четверо, — проговорила Людмила, с тоской глядя в окно. За всю свою жизнь она впервые попала в больницу и больше всего хотела, чтобы это все скорее закончилось.

— Бедные дети! — тут же отозвалась Ольга и вздрогнула, когда Людмила вскочила с кровати и бросилась к ней:

— Не бедные мои дети, не бедные. У них и отец и мать есть! И голодными они спать не ложатся, и от холода не умирают. Так что нечего меня тут упрекать в этом!

— Так что ж ты тогда эту дочку изводишь? — отшатнулась от неё Ольга, но вдруг тоже поднялась с кровати и посмотрела Людмиле прямо в глаза. — Ну? Чем она тебе не угодила?! Первый день на свете живёт и уже намаялась. Тварь ты, а не мать! Посмотрите на неё, люди добрые! Перетянулась, сидит. Голодом ребёнка морить собирается! Я на месте врачей в милицию на тебя заявление бы написала. А то такая мамаша как ты один раз дитя уронит, а другой раз в ведре утопит, как котёнка. В тюрьме тебе самое место, дрянь.

— Ты… Ты… — крикнула ей в лицо Людмила и, вдруг пошатнувшись, схватилась рукой за спинку кровати: — Ой, лишенько, в глазах потемнело.

— Вот и иди на своё место! — махнула рукой Ольга. — А ко мне больше не лезь, не хочу я с тобой разговаривать. А врачам про то, как ты от молока избавиться хочешь, и про милицию обязательно скажу. Так и знай! Татьяна, если что, подтвердит!

— Конечно, — кивнула та.

— Да делайте вы, что хотите! — махнула рукой Людмила и легла на кровать, отвернувшись лицом к стене.

В больнице она провела три дня, а потом взяла дочь на руки и ушла оттуда, никому не сообщив о своём намерении вернуться домой. До деревни Людмила добралась на попутках, а войдя в свой двор, сунула дочку выскочившей к ней Соне:

— На, возьми и отнеси в дом. Потом пошли Гришку за молоком к Аркадьевне, а Шурку в магазин за манной крупой, кашу ей варить будем. А я баню пойду топить. Попариться хочу, а то залечили меня эти доктора! Отец где?

— В поле, — сказала Соня, принимая на руки младшую сестру, — с утра они там, работают вместе с Андреем. А я суп варю. Мам, а тебя что, уже отпустили?

— Отпустили, — кивнула Людмила. — Ну иди, что стоишь?

В это время Любаша завозилась на руках у сестры, засопела и вдруг раскричалась так, что Людмила замахала на Соню руками:

— Да унеси ты её, что рот-то открыла. И Гришку за молоком отправь побыстрее, а то она меня с ума сведёт своими воплями. Слушать их уже не могу.

Соня ушла, а Людмила, не заходя в дом, направилась в баню и там уселась на скамью, блаженно вытянув ноги. Здесь её и нашла Шурка, вернувшаяся из магазина с манной крупой:

— Мам, к нам бабушка пришла. Мы сказали ей, что ты уже дома. Пойдём, она тебя ищет.

— Только этого мне не хватало, — вдохнула Людмила, тяжело поднимаясь с места.

Она прекрасно знала вспыльчивый и сварливый характер матери, а потому ничего хорошего от её визита не ждала.

Увидев дочь, Анфиса Яковлевна нахмурилась:

— Алёшка вчера приезжал, сказал, что тебя ещё неделю в больнице держать будут. Я помочь пришла по хозяйству и всё такое. А ты тут как тут. Выписали уже что ли?

— Выписали, — кивнула Людмила. — Я здорова, девочка тоже. Что нас там держать?

— Тогда всё ясно, — насупилась Анфиса. — А сейчас где ходишь? Любка вон криком кричит, есть хочет. Сонька с ней сделать ничего не может. Иди, корми уж.

— Кашу сварю и покормлю, — завела старую песню Людмила. — Молока у меня нет…

Сильная затрещина оборвала её на полуслове:

— Это у тебя-то молока нет? — топнула ногой Анфиса. — С таким-то выменем? А ну-ка быстро пошла и накормила ребёнка! Я тебе дам кашу! Ишь, придумала! С городскими переобщалась что ли? Это они всё фигуру берегут, грудью детей не кормят, боятся, что обвиснет. Слышала я про таких. Бабы рассказывали. А теперь и ты туда же? Четверых выкормила и ничего, а тут нате поди-ка…

— Мама! — воскликнула Людмила. — Не пойду я, не хочу!

— А я вот возьму сейчас хворостину, да как вытяну тебя по заду, так не пойдёшь, а побежишь дочку кормить. Кто тебя просил рожать её, а? — наступала на неё Анфиса. — И так четверых наплодила. А теперь коники выкидываешь? Пошла, пошла, я сказала!

Скрепя сердце, Людмила взяла у старшей дочери Любашу и поднесла её к груди. Та мгновенно присосалась к ней, невольно причиняя матери боль крошечными, но такими крепкими дёснами. Людмила морщилась и недовольно вскрикивала, но отняла дочку, лишь когда та совсем насытилась.

Удовлетворённо кивнув, Анфиса отправилась на кухню и там помогла старшей внучке с обедом. Потом позвала Людмилу и Гришу с Шуркой за стол.

— Ешьте и занимайтесь своими делами, а мать не трогайте, пусть ещё сил набирается, — взглянула Анфиса на внуков. — И следите, чтоб она Любку грудью кормила, а не кашами. Ещё не хватало, чтоб у дитя заворот кишок приключился. А если что, ко мне прибегайте. Я быстро со всем разберусь.

Людмила подняла на мать тяжёлый взгляд, но та даже бровью не повела, и только усмехнулась:

— Ты своими глазами меня не стриги. Не дитё уже, взрослая баба, а ведёшь себя как полоумная какая-то. Смотри мне, Людка, я всё вижу, — Анфиса поднялась из-за стола и пригрозила дочери пальцем. — И приходить буду часто. Не дай тебе Бог, не так что-нибудь сделать…

Дождавшись, когда мать уйдёт, Людмила ушла в комнату, легла на кровать и уснула. Её подташнивало и кружилась голова, а перед глазами стояло лицо ненавистного Ваньки Серого. Она снова видела, как он впивается своими острыми зубами в её грудь, стараясь оставить на белом теле яркие отметины. А может быть, это терзает её его маленькая дочь, такая же лобастая и большеротая как отец.

***

В тот день, когда всё произошло, Людмила, измученная и измятая Ванькой, оставила корзину с грибами у Галины и тихонько, чтобы никто из детей её не увидел, пробралась в баню, которая стояла у них на задворках дома. А там долго мылась холодной водой, словно могла этим смыть с себя воспоминание о том, что произошло.

К счастью, Алексея дома не было, он вернулся домой, когда уже совсем стемнело, и после ужина позвал жену ночевать на сеновал:

— В хате душно, айда лучше туда. Сено в этом году такое пахучее, голову даже кружит, — сказал он жене. А потом тихонько похлопал её по спине и прошептал на ушко, чтоб дети не услышали: — Да и соскучился я, размяться бы надо.

— Нельзя мне, — также тихо ответила она ему. — Сам понимаешь, несколько дней подождать придётся.

Алексей разочарованно вздохнул:

— Ну ладно, что поделаешь. Подожду, что уж…

Почти неделю Алексей спал на сеновале, ни о чём не напоминая жене, и однажды ночью она сама пришла к нему, чтобы не навлечь на себя подозрений. В темноте он не смог бы рассмотреть её только начавшие сходить синяки и это успокаивало несчастную женщину.

Так никто ничего и не узнал, и, если б не Любка, Людмила забыла бы о том, что произошло. Но теперь она, как вечное напоминание о ненавистном Ваньке Сером, всегда была перед глазами матери. Со страхом всматривалась Людмила в крошечное личико дочери, и ей казалось, что все видят, как похожа она на своего отца.

Невольно масла в огонь подливал и сам Алексей:

— Странная она у нас какая-то, — говорил он, разглядывая младшую дочь. — Как будто гадкий утёнок какой-то. Я думал, перерастёт, а она — нет, всё такая же. Не пойму, что за чудо чудное ты мне родила.

— Так бывает, — с деланым равнодушием пожимала Людмила плечами, в душе умирая от страха, что вот сейчас-то он точно догадается, что к чему.

Алексей поднимал взгляд на жену:

— А ты-то что ходишь как воду опущенная? Раньше всё пела, прыгала как стрекоза, никакого удержу тебе не было. А сейчас всё молчком да молчком. Али болит что?

Людмила ухватилась за эту мысль:

— Болит, Алёшенька. Внутрях все болит. Порвала она, видать, мне всё там. В могилу теперь через неё уйду. Так и знай: помру, Любка во всем виновата. Она как червяк мне всю душу выгрызла, кровушку выпила…

Людмила зарыдала во весь голос, прижимаясь к плечу мужа. Он испуганно дёрнулся:

— Да ты что такое говоришь? С ума сошла что ли?

— Может и сошла, — она подняла на него заплаканное лицо. — А ты, всё же запомни: помру если, Любкина это вина будет. Гони её от себя тогда, Алёшенька. А не то и тебя она изведёт, кикиморка проклятая.

— Дура-баба! — прикрикнул на жену Алексей, оттолкнул её от себя и вышел из дома.

***

Хоть слова Людмилы Алексей и не принял всерьёз, считая это обычной бабьей дурью, но выбросить их из головы не мог. В самом деле, он видел, как с появлением на свет младшей дочери всё изменилось в их семье. А может быть, это началось ещё раньше?

Едва Людмила забеременела, как стала не похожа сама на себя. До этого, четыре раза жена дарила ему сыновей и дочерей и не было дня, чтобы она, неугомонная хохотушка, не находила повода для веселья. Бывало, наработается так, что ног под собой не чует. Но, накрывая семье ужин, песню поёт, с детворой шутит, небылицы всякие рассказывает. А ночью, привалившись к нему под бок, тёплой, немного шершавой рукой начнёт поглаживать его, мурлыча, как котёнок. И он, даже уставший, всегда отзывался на её призыв.

Что и говорить, доволен был такой жизнью Алексей. Семью свою он любил, радовался, что подрастают у него помощники. Андрюхе вон самому жениться в пору. Сонька ему на пятки наступает. Уже готовая невеста почти. Следом за ней и Шурка на подходе. Так бы и остался в доме один Гришка, а Алексей привык к шуму и гаму, и потому даже обрадовался, когда родилась Люба. Да вот беда, с неё появлением кончилась почему-то их счастливая жизнь.

С первых дней пятой беременности Людмила словно совсем разучилась радоваться и стала, вроде бы, сама не своя. С детьми больше не шутила и как будто стеснялась их, а ещё у неё появилась привычка во время разговора отводить глаза.

— Что с тобой? — не раз спрашивал у жены Алексей.

— Устала я, — ответит и старается уйти куда-нибудь, чтобы побыть одной.

Дети, чувствуя такое отношение матери, тоже отдалились от неё. И хотя работали по дому, по-прежнему добросовестно помогая ей, как и мать, больше отмалчивались, почти не переговариваясь даже между собой.

Сам Алексей поначалу никак не связывал всё это с появлением на свет младшей дочери, но постепенно такие мысли стали приходить к нему, тем более что Людмила нисколько не старалась разубедить его в этом. Не знал Алексей только одного: едва жена оставалась с Любой наедине, как принималась изводить ни в чём не повинного ребёнка. Она хорошо помнила разговор с Ольгой и Татьяной в больнице и боялась попасть из-за младшей дочери в тюрьму, а потому просто втихаря мучила её, не позволяя наедаться досыта. В три месяца она бросила все-таки кормить её грудью и, когда никто не видел, давала малышке сырое молоко или прокисшую кашу.

В холода и морозы Людмила выносила девочку в ледяные сени, в жару не давала воды, а ещё позволяла несмышлёной крохе, едва научившейся ходить, забираться в будку к злобному цепному псу. И не понимала, почему её дочь, как заговорённую, обходят болезни и беды. Люба никогда не простывала, только время от времени слегка покашливала, да шмыгала носом. Пират, не подпускавший к себе никого кроме Алексея, даже не думал трогать малышку и позволял ей цепляться ручонками за свою длинную шерсть. Напиться воды Любаша могла и из грязного ведра, и из лужи, и ни разу не пожаловалась на то, что у неё болит живот.

Занятые своими делами, отец и братья с сёстрами почти не обращали на неё никакого внимания. Только Гриша любил довести её до слёз, гоняя по двору до тех пор, пока маленькие ножки не спотыкались. Упав на землю и разбив коленки, Люба плакала, а Гриша весело смеялся и дразнил сестрёнку «плаксой-ваксой», «чучелом», «лягушкой-квакушкой» и «растепелей».

Увидев это, мать хмурилась, но сына не наказывала. А вот Любашу шлёпала и ругала за испачканную одежду или шум. И не было в мире ни одного человека, который мог бы пожалеть несчастную девочку, прижать к себе и погладить её кудрявую головку.

Глава 4

Так прошло три года. Однажды Людмила во дворе затеяла стирку. Она принесла из бани ведро горячей воды, бросила туда кусок мыла и повернулась, чтобы взять приготовленное белье:

— Мама, а где мой папа?! — раздался совсем рядом с ней детский голосок. Она и не заметила, как к ней подошла маленькая Люба, сжимая в кулачке гвоздик, который хотела отдать отцу.

Людмила от неожиданности вздрогнула, неловко взмахнула руками и опрокинула ведро с горячей водой на дочь. Та страшно закричала, упала на землю, несколько раз перевернулась и потеряла сознание.

Ох, как испугалась Людмила. Но только не за дочку, а за себя. И когда на шум из дома выбежал Алексей, зарыдала, упав на землю рядом с Любой.

— Что тут у вас? — воскликнул Алексей. Сначала он не понял, что произошло, а потом подхватил девочку и принялся, что есть силы, трясти её.

Люба открыла глаза и захрипела. Тогда он отнёс её в дом и положил на кровать. Людмила приплелась за ним:

— Куда на постель-то? — спросила она бесцветным, равнодушным голосом. — Грязная ведь… Я только застелила. А Любке ничего не будет. Оклемается.

— Что??? — Алексей с остервенелым лицом повернулся к ней. — Ты что, совсем ополоумела??? Ты же её ошпарила! Обварила, как курёнка! А жалеешь не её, а тряпки.

Люба кричала от страха и боли, Алексей сверкал на жену глазами, испуганные дети замерли в дверях, а Людмила молча смотрела на плачущую дочь, потом пожала плечами:

— Не кипяток же… заживёт, как на собаке…

— Тварь ты! — выругался Алексей, плюнул на пол и вышел и комнаты.

Всё. Он больше не понимал жену и не хотел понимать. Ему вдруг вспомнилось, как однажды Андрей, тогда ещё пятилетний мальчишка, вертясь за столом, опрокинул на себя тарелку с супом. Ох, как переполошилась тогда Людмила. Она быстро скинула с сына рубашонку, потом отправила его, Алексея, в местный фельдшерский пункт, где он должен был взять мазь от ожогов. А сама не отходила от сына, пока ему не стало легче.

А теперь ишь ты… заживёт как на собаке. Это же надо такое сказать про ребёнка? Нервно размахивая руками, Алексей отыскал фельдшера, взял у него мазь для Любки, потом вернулся домой. Рядом с плачущей сестрой сидела Соня и гладила её маленькую ручку.

— Мать где? — хмуро спросил её Алексей.

— Не знаю, ушла куда-то, — пожала та плечами.

— На, намажь её, только аккуратно, — Алексей протянул дочери мазь и кивнул на Любу. Потом вышел, чтобы разыскать жену. Она в бане набирала воду, желая, видимо, продолжить стирку. Алексей сел на скамью и молча уставился на неё. Людмила выпрямилась, постояла немного, потом присела рядом с ним.

— Ну? — не выдержал, наконец, Алексей.

— Ох, Алёшенька, — Людмила привалилась головой к плечу мужа. — Тяжело мне, сил нет. Измучилась вся. Освободи ты меня от неё, пока я бед не натворила. В могилу она меня загонит. Чужая она мне, всем нам чужая.

— Что ж ты несёшь? — покачал головой Алексей. — Дочь ведь. Наша с тобой кровь…

Вместо ответа Людмила горько заплакала. Андрей осёкся на полуслове, и вдруг страшная догадка мелькнула в его голове.

— Говори, — потребовал он, глядя на жену. — Ну? Нагуляла что ли?

— Не виноватая я, Алёшенька, — повалилась к нему в ноги Людмила. — Ссильничал он меня. В лесу подстерёг, на землю повалил и…

— Кто??? — вскочил со скамьи Алексей. — Кто, говори!?

Людмила покачала головой. Она хорошо помнила угрозы Ваньки Серого и до сих пор боялась его, хотя и знала, что он сидит в тюрьме.

— Не видела я, Алёшенька, — соврала она мужу. — Сзади он на меня напал, тужурку на голову накинул, стянул покрепче. Я даже чуть не задохлась…

— Лучше б задохлась! — Алексей наклонился к самому лицу жены. — Значит, Любка не моя дочь! Вот оно что! Никогда я тебе этого не прощу, запомни! И жить с тобой больше не буду!

— Алёшенька, родненький… — хватала его руками Людмила, пытаясь удержать. — Прости ты меня, Алёша…

— Загуляла, паскудница, дитя от чужого мужика прижила, молчала столько лет! — гремел Алексей. — А теперь прости и всё, да? Почему сразу во всем не призналась? Почему скрывала? Чтоб и дальше безнаказанно блуд свой чесать? А я-то всё думаю, что это Людка от меня шарахается? Раньше каждый день сама лезла, все соки из меня выжимала, а тут по неделям к себе не подпускает. Ну, теперь-то мне всё ясно! Пока я в поле, ты по лесочкам бегаешь, подол перед каждым задираешь. Вот тебе и хватает, муж, значит, побоку. А может, мне в очередь становиться?

— Алёша, Алёшенька, — причитала Людмила. — Неправда все это! Ты у меня только один и есть. Тебя одного люблю. А к себе не подпускаю, потому что болеть у меня всё стало. Любка проклятая нарушила там что-то…

— Сама паскудничаешь, а дитя гнобишь? — усмехнулся Алексей. — Видеть тебя больше не могу…

Оттолкнув жену, он вышел из бани, а Людмила ещё долго валялась на холодном полу и выла, как раненная волчица, горько и протяжно.

***

Алексей вернулся в дом и стал молча одеваться.

— Пап, а ты куда? — удивлённо уставилась на него Соня. — Люба уснула, наверное, мазь ей помогла. А мама где?

Он остановился, посмотрел в глаза дочери, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Потом также молча вышел из дома, забрав с собой самые нужные вещи.

— Да что происходит-то? — всплеснула руками ничего не понимающая Соня.

Шура, стоявшая рядом с ней, покачала головой:

— Сама не знаю…

В это время из бани вернулась красная, растрёпанная, зарёванная мать. Не глядя на дочерей, она прошла в боковую комнату и без сил упала там на кровать.

А из-под руки Сони выглянул откуда-то взявшийся Гришка и зашептал горячо и взволнованно:

— Батька с мамкой сейчас в бане ругались. Мамка плакала, а батька сильно сердился. Я не всё понял, что они там говорили, но точно теперь знаю, что Любка нам не сестра.

— Что ты несёшь? — ахнула Соня, оглянувшись на комнату, где лежала мать. Потом, схватив брата за плечо, выволокла его во двор. Шурка поспешила за ними.

— А ну-ка повтори! — потребовала Соня.

— Что повторять-то? — насупился Гришка. — Я за баней под окном сидел, ружье себе строгал. Слышу, мать воет. Рассказывает что-то. А потом батька заговорил. Он так и сказал, что мамка как-то там загуляла и Любка не его дочь. И что он с нами из-за этого жить больше не будет. А раз она ему не дочь, значит и нам не сестра. Потому он и ушёл.

— А где же теперь папа жить будет? — спросила брата ошеломлённая такими известиями Шура.

— Не знаю, — пожал плечами Гриша. — Я на улицу выбежал и увидел, как он в проулок свернул. Может, к бабе Рае пошёл, она же ему тётка, а живёт одна.

— А мы как же? — заплакала Шура. — Нам-то теперь что делать?

— Ничего, — сказала, немного помолчав, Соня. — Пусть папа с мамой сами разбираются, а мы будем жить, как раньше жили. И чтоб молчок у меня, понятно? Ну, что встали? Дел что ли у вас мало? Шурка, ты иди к Любке и сиди с ней. Проснётся, покормишь и мазью опять намажь. Я пойду стирку закончу. А ты, Гришка, управляйся по хозяйству. Проверь, чтоб у всех вода была и корма подсыпь.

Брат и сестра разошлись по своим местам, а Соня склонилась над лоханью, ожесточённо натирая мылом мокрое белье. Здесь её и застал вернувшийся домой Андрей.

— Постой-ка, иди сюда, — окликнула она его, а когда он подошёл, рассказала обо всём, что у них произошло.

— Мать где? — нахмурился Андрей, выслушав сестру.

— У себя. Спит, наверное, — вздохнула Соня.

— Не трогайте её, — сказал Андрей. — Пусть отдохнёт. А с отцом я сам поговорю…

***

Но разговора с ним у Андрея не получилось. Алексей и в самом деле поселился у своей старой тётки, которая доживала свой век, почти не поднимаясь с постели.

— Живи, Алёшенька, мне-то что? Всё равно долго уже не протяну и домишко мой тебе останется, — обрадовалась она племяннику. А когда он признался, что бросил Людмилу из-за её измен, прошамкала беззубым ртом: — Ну, что Людка твоя курва первостатейная, я давно знаю. Она ещё по молодости всё возле Ваньки Серого блуд свой тёрла. То там с ним зажимается, то здесь. А она ведь ещё совсем соплячкой была. Я в то время в Касьяновке жила, потому всё хорошо и помню. Бегал он за ней, проходу не давал. А она не очень-то и отбивалась. Сладко, видать, по кусточкам любовь собирать. А как посадили его в тюрьму, так она на тебя глаз-то и положила. Ох-хо-хо, Алёшенька. И надо же было тебе на ней жениться.

С трудом поднявшись, она пошаркала на кухню, а там достала из старенького буфета бутылку самогонки:

— На-ка вот, выпей. Я Кольке Парфенову её приготовила, он обещал мне на днях забор починить, штакетник там в одном месте совсем сгнил. Ну а теперь-то уж что, теперь ты и сам все сделаешь. А сейчас выпей, тебе сразу полегчает. Надо, надо выпить, Алёшенька. Выпей и спать ложись. Утро вечера мудренее.

Когда Андрей пришёл к отцу, чтобы поговорить с ним, тот уже допил крепкий самогон, в одиночку опустошив бутылку, и теперь спал, сидя за столом и уронив голову себе на руки.

— Ну что ж ты так, батя, а? — покачал головой Андрей, никогда не видевший отца в таком состоянии. Он с трудом поднял его, дотащил до кровати и уложил, укрыв одеялом. Потом поставил на табурет рядом с ним ковш холодной воды и ушёл домой, понимая, что ничего сегодня от него не добьётся.

***

А по Заре уже поползли про Кошкиных разные слухи. Одни говорили, что это Алексей загулял от жены, другие уверяли, что он застал её с кем-то на своём сеновале. Юркая, неугомонная старушонка Тарасиха Христом Богом клялась, что видела, как Алексей избивает жену за то, что она наградила его постыдной болезнью. Были и те, кто припомнил младшей дочери Людмилы и Алексея её непохожесть на родителей и братьев с сёстрами.

— И правда, бабоньки, — прижимала ладонь к щеке Надежда, местная продавщица из сельпо: — Меньшая-то у них какая! Там ни капельки Алёшкиного нет. Вот оно в чём дело! Ай да Людка! Здорова ноги раздвигать! А только от кого она дочку-то прижила?

— Да может от твоего Пётра, — хихикнула доярка Антонина, всегда завидовавшая не хлопотной должности Надежды и тому, что она всегда ходит с причёской и крашеными ногтями. — Он у тебя тоже смуглый и большеротый, как и та девчонка.

— Тьфу на тебя, — рассердилась на злую односельчанку Надежда. — Чтоб язык твой поганый отсох! Всё! Идите отсюда, магазин закрыт на переучёт!

— Сахару мне продай! — стукнула в захлопнувшуюся перед её носом дверь Антонина.

— Нету его, закончился, — ответила ей Надежда, от злости пнув целый мешок сахарного песка.

А вечером, вернувшись домой, она принялась выяснять у Петра, было у него что-нибудь с Людкой Кошкиной или нет. Не только Петру, но и некоторым другим мужикам пришлось несладко. Чуть ли не каждая деревенская женщина хотела узнать, не виновен ли её благоверный в истории Людмилы и Алексея, не он ли наследил там, где ему не положено. Но мужики все как один твердили, что даже не думали смотреть в Людкину сторону и ничего общего с ней никогда не имели. Так и осталось деревенское следствие незаконченным. И только Галина, соседка и единственная подруга Людмилы, слушая бабьи пересуды, тихонько вздыхала: ох, как ей хотелось рассказать всем, что Людка родила младшую дочку не от кого-то, а от самого Ваньки Серого. Но боялась Галина, что узнав об этом, её подруга и в самом деле наложит на себя руки, а ещё опасалась самого Ваньки. В тюрьму-то его не навсегда упрятали. Потому и молчала.

***

Прошло несколько дней. Все это время Людмила не поднималась с постели, толком не ела и не слушала упрашиваний Сони, которая просила её взять себя в руки.

— Отстань, не хочу, — то и дело повторяла она, отмахиваясь от дочери. Но в воскресенье утром встала сама, собрала кое-какие вещи и прошла в комнату, где спала младшая дочь.

— Любка!

— А? — спрыгнув с постели, девочка подбежала к матери.

Та грубо схватила ею за руку и поволокла на улицу.

— Мам, а ты уже не болеешь? — спросила её Люба. — Я не болею, меня Соня и Шура лечили. Мам… Мама, мне больно!!! Ма-а-ма!!! Отпусти!!!

— Мам! Вы куда? — выглянула из огорода Соня. — Мама?

— Любку к бабушке отведу и вернусь, — буркнула Людмила. — Она теперь там жить будет.

— Почему? — удивилась девушка.

— Не твоё дело, — огрызнулась мать. — Я сказала, значит, так надо.

Люба, услышав, что они идут к бабушке Анфисе и мама собирается оставить её там, заплакала:

— Мама, я не хочу! Я дома буду! Мама, пусти! — девочка упала и пыталась ухватиться слабенькими пальчиками хоть за что-то. Но мать волокла её за шиворот по земле, как мешок, не обращая внимания на то, что дочь до крови сдирает ладошки и колени.

Испуганная Соня попыталась отнять у матери Любу, а когда у неё это не получилось, стала звать брата и сестру, завопив во все горло:

— Гришка-а-а! Шурка-а-а! Бегом сюда-а-а! Помогите мне!

Выбежав из дома, брат и сестра ринулись к матери. Ничего не понимая, но догадываясь, что происходит что-то плохое, они окружили её около калитки, не позволяя пройти. Но Людмилу было не остановить:

— Пошли вон! — топнула она ногой. — Не трогайте её, она мне своим вытьём и так всю душу вынула!

— Не надо, мам, пусть Любка останется, — попросил даже не любивший младшую сестру Гришка.

— Быстро домой! — прикрикнула на него мать. — Ну? Кому я сказала?

А потом, ещё раз встряхнув за шиворот младшую дочь, вышла из двора и повернула к лесу, туда, где лежала тропинка в её родную Касьяновку.

***

Долгим и очень утомительным показался трёхлетней девочке этот путь. Через лес и овраг шагали они так медленно, потому что очень скоро обе устали: Людмила из-за узла с вещами дочери, а Любаша, потому что никогда ещё не ходила так далеко и не привыкла к этому.

— Я пить хочу, — наконец сказала она матери, — мама, пить…

— Обойдёшься, — равнодушно ответила ей мать. — У бабушки наешься и напьёшься.

Но девочка уже не чувствовала своих уставших ножек. Она села прямо на землю и заплакала:

— Ма-а-ма… Я хочу домой, к Шуре и Соне… Ма-а-ама-а…

— Не замолчишь, я тебя волкам отдам, — рявкнула на неё Людмила, дёрнув за руку. — Вон они в кустах сидят.

Люба испуганно замолчала.

Они шли ещё очень долго, и девочка все же не выдержала, она мешком свалилась под ноги матери и закрыла глаза.

— Ну давай, сдохни ещё мне тут, — проворчала Людмила, поднимая дочку и встряхивая её за плечи. Голова Любы совсем не держалась на тоненькой шейке и сама девочка напоминала сейчас не живого ребёнка, а тряпичную куклу, набитую ватой.

Чертыхаясь, Людмила подняла её на руки и понесла, едва ли не впервые с младенчества дочери прижимая её к себе. Лёгкая как пушинка, девочка почти ничего не весила, но Людмила устала за долгую дорогу, тем более что её спину оттягивал тяжёлый узел, а потому, когда она подошла к родной деревне, уже с трудом передвигала ноги.

— Господи, да будет этому конец или нет? — пробормотала себе под нос Людмила, валилась в дом матери и бросила на кровать спавшую беспробудным сном дочку.

Увидев дочь и внучку, Анфиса так и замерла, раскрыв рот.

— Это что за явление Христа народу? — приподняла она редкие седые брови: — Каким это ветром вас принесло? И с вещами ещё. Насовсем ко мне что ли надумала? А семья как же, Алёшка, остальные дети? Ну, говори уже, что молчишь-то?

Людмила набрала в ковшик воды и долго пила её, невольно оттягивая время. Всю дорогу она думала, что скажет матери и вот теперь, когда нужно было с ней объясняться, она совсем растерялась.

Но Анфиса слишком хорошо знала свою дочь, а потому нахмурилась:

— Ты долго ещё в молчанку играть будешь? Зачем пришла на ночь глядя? Остаться что ли хочешь?

— Любку тебе оставлю, а сама домой пойду, — выговорила, наконец, Людмила. — Детвора там осталась, ждут они меня.

— Да толком говори, что случилось? — рассердилась на неё мать. — Зачем мне твоя Любка? Что я, старая, с ней делать буду? Мне бы себя обслужить и то хорошо. В огороде дел полно, а тут ребёнок. Не знаю, что ты там выдумала, но мне она здесь не нужна. Вот сейчас выспится, чаем вас напою и с Богом идите домой.

— Забери ты её от меня, — зарыдала во весь голос Людмила. — Не дай грех на душу взять. Не выдержу я, в колодец её столкну или ещё как-нибудь. Всю жизнь она мне поломала!

— Ополоумела ты что ли?! — Анфиса несколько раз хлестнула дочь мокрым полотенцем, которое держала в руках. — Ты что несёшь, дура помешанная? В какой колодец? С ума вы там подходили все? Алёшка куда смотрит?

— Никуда он не смотрит, мама, — заплакала Людмила. — Ушёл Алёшка от меня. Бросил. Из-за Любки бросил.

— При чём тут Любка? — не поняла Анфиса, без сил опускаясь на стул.

— Не от него она, призналась я ему, — завыла Людмила. — Столько лет в себе это носила, а теперь не могу.

— Ты что же, гуляла от мужа, стерва такая? — всплеснула руками Анфиса и с криками напустилась на дочь. — Ещё и ребёночка ему подсунула? Ах ты дрянь, дрянь… Как же ты могла, бессовестная!

— Да не сама я, — голос Людмилы вдруг стал тихим и уставшим. — Силой тот изверг меня взял. А Алёша не поверил. Говорит, почему сразу не призналась? Зачем столько времени молчала?

— Ну и что ты ему на это сказала? — вздохнула Анфиса, глядя на дочь.

— Ничего, — всхлипнула та. — Всё равно он мне не верит.

— Это как раз-таки понятно, — кивнула мать. — Я вот тоже тебе не верю. А ещё вот что понять не могу: ладно, Алёшка Любке не отец, но ты-то ей мать. Под своим сердцем дитя носила, тебе за неё и ответ держать. Как же ты от такой крохи избавиться хочешь?

— Ну как знаешь, — Людмила вытерла слёзы и поднялась с места, — значит, суждено мне душегубкой стать. Сейчас обратно пойдём, я её либо в лесу брошу, либо в болото столкну. И пусть потом доказывают, что это я сделала. Вдвоём с тобой мы только правду знать будем.

Она повернулась к дочери и прикрикнула на неё:

— Любка, а Любка! Давай вставай, бабке ты тоже не нужна. Пошли домой! Да просыпайся же ты, тетёха!

Она принялась трясти дочку за плечо, но девочка продолжала крепко спать и совсем никак не реагировала на слова матери.

— Уйди от неё, — Анфиса поднялась и тяжело оттолкнула дочь от своей внучки. — Ну, чего застыла? Вон пошла, сказала я тебе. И чтобы глаза мои тебя больше не видели. Хоть ты и единственная моя дочка, но змеюка, каких на свете мало живёт! Бедная Любка, досталась же ей такая матушка.

— А у неё и отец не лучше, — рассмеялась вдруг Людмила, уже стоявшая на пороге. — От Ваньки Серого я её родила. Он меня тогда в лесу подстерёг, от него я и понесла…

Анфиса только прижала ладонь к губам и закрыла глаза, качая седой головой. А когда открыла их, Людмилы в её доме уже не было.

Глава 5

Слова дочери всколыхнули в Анфисе давно поблёкшие, затёртые прошедшими годами воспоминания. Она подошла к спящей девочке, взяла со стула тёплую толстую шаль, которую сама же связала из козьего пуха, и укрыла её. Люба, намаявшаяся в дороге, почмокала губами. Ей снился лесной родник с прохладной, прозрачной водой и она, припав к нему, никак не могла напиться.

Анфиса постояла над ней немного, потом прошла на кухню, налила себе чаю и села у окна, глядя, как невидимый ветер гонит по небу пушистые, словно взбитая вата, облака.

— Надо же, — горько усмехнулась Анфиса. — Люди успевают родиться, намучиться за свою долгую или короткую жизнь, помереть, не оставив после себя следа, а небо над ними остаётся всё такое же синее, и эти облака вечно спешат куда-то.

Молодая, Анфиса любила лежать на согретой солнцем земле где-нибудь в лугах и смотреть в его высоту, просто любоваться бескрайней синевой, не думая ни о чём. Теперь она состарилась, давно перестала замечать красоту природы и радоваться жизни, жила, равнодушно встречая и провожая каждый новый день. Ей было все равно, что однажды, быть может, очень скоро, её не станет, и никто не помянёт её добрым словом. Разве что только Людка. Хотя… Вряд ли. Вон она, змея, какая стала, родную дочку из дома выгнала. Поганка… Разве можно так с дитём поступать?

Кровать заскрипела под заворочавшейся Любой, и Анфиса обернулась на приоткрытую дверь. Но девочка продолжала спать, и женщина снова подняла глаза к небу:

— Господи, что ещё ты хочешь положить мне на плечи? Неужто я мало ещё вынесла, скажи…

***

Анфисе ещё не исполнилось девятнадцати лет, когда в Касьяновку вернулся Сашка-морячок, отслуживший срочную на Морфлоте. На статного, зеленоглазого красавца заглядывались не только молодые девки, но и замужние бабы. Тайком, чтоб не приметили мужья, вздыхали они, поглядывая, как он играет упругими мускулами, обтянутыми нательной тельняшкой. А Тамара, разбитная тридцатиоднолетняя продавщица из сельпо, вдовевшая вот уже шестой год, и вовсе при виде морячка не находила себе места. Её б воля, повалила бы она его на землю при всем честном народе и зацеловала бы до полусмерти, чтобы никогда не смог он забыть её горячих ласк.

Александр видел всё, и частенько подразнивал и без того разгорячённую женщину зовущими взглядами, весёлыми подмигиваниями, острыми шуточками, да щипками, вызывающими краску на её щёках:

— Ах, чтоб тебя, дьявол глазастый! — прилюдно вскрикивала Тамара, загораясь кумачом. — Чего руки распускаешь? Только ущипни ещё раз, я тебе все руки обломаю!

Но Тимофеевна, ушлая старушка-соседка, жившая напротив её дома, не раз видела, как под утро Сашка-морячок, выпитый вдовушкой до дна и покачивающийся от усталости, выходил через калитку Тамары и сворачивал за угол, направляясь к себе, на другой край деревни.

— Смотри, Наталья, высушит Тамарка твоего Сашку, — говорила Тимофеевна матери Александра, встречая её на улице. — Он парень молодой, ему как коту всё равно, в какую крынку рыло макать, лишь бы сливок напиться. А все ж, она постарше его будет. Зачем тебе такая невестка? Она одного мужика схоронила, теперь к другому подбирается.

Наталья вздыхала, и то и дело заводила об этом разговор с сыном.

— А что, мать, чем Томка плохая баба? — усмехался Александр. — Ладная, видная, все при ней. А то, что потрёпанная малёхо, так кто ж её за это осудит? Это Петька её был запойным пьяницей, через то и помер, не она же его в могилу загнала. Подожди, вот женюсь на ней, она внуков быстро тебе наплодит, будет чем на старости лет заняться.

Наталья в ответ только качала головой, но с сыном не спорила. Тихой женщиной она была, безответной.

Евдокия, мать Тамары, в отличие от Натальи, была всем известна как первая во всей деревне склочница. За словом в карман не лезла, обижать себя никому не давала и выгоды своей никогда не упускала. Она сама выбрала Тамаре мужа, объясняя, что Пётр хоть и хилый, но мужик с руками, он и дом и двор в порядке держать будет.

— А что случись, ты единственная там хозяйкой будешь. И никто тебе не указ, мать с отцом у него вот уже несколько лет как померли, братьев-сестёр в помине не бывало. Живи да радуйся!

И ведь правду сказала. Пётр Тамару не обижал, даже когда напивался. Напротив, тогда он и вовсе превращался в безобидного телёнка, прятался где-нибудь в укромном местечке и спал до тех пор, пока весь хмель не выветрится из его головы.

Евдокия зятя за пьянку не ругала. При случае навещая дочь, хорошенько опохмеляла его, наливая крепкого самогона, который сама же и гнала. И если бы не её такая «доброта», может быть Пётр ещё бы и пожил. Слабенькое сердце его все-таки однажды не выдержало, и осталась Тамара, как и предсказывала ей мать, единственной хозяйкой в мужнином доме.

Надеялась Евдокия, что подвернётся её доченьке принц на белом коне, однако чуда не случилось. Мужики, нет-нет попадавшиеся Тамаре, хотели жить на всем готовеньком и ничего не давать взамен. Но она быстро выводила таких на чистую воду и давала от ворот поворот. А вот теперь, после долгого одиночества совсем стыд и совесть потеряла. Связалась с парнем, который был чуть ли не на десять лет младше её.

— Что это по деревне про тебя плетут? — спросила как-то Евдокия дочь, заглянув к ней в сельпо, где та раскладывала по полкам только что полученный товар.

— О чем это ты? — повела красиво накрашенной бровью Тамара.

— О морячке твоём. Или думаешь, никто ничего не знает?! — нахмурилась Евдокия.

— А мне всё равно, — рассмеялась Тамара. — Я своего Сашеньку никому не отдам!

Так, может быть и сошлась бы она с Александром, если б однажды не встретилась ему красавица Анфиса.

Как-то во время уборки, когда колхозные бригады с утра до вечера работали в поле, Анфиса принесла отцу и матери обед. Накормив родителей, девушка осталась, чтобы помочь им и столкнулась с Александром, который трудился, не покладая рук, наравне с другими колхозниками.

— Ты чья такая? — удивился он, вытирая вспотевшее лицо краем полинялой тельняшки. — Дядь Яш, твоя что ли дочка так выросла?

— Моя, — кивнул Яков. — А ты, поди, не признал?

— Где ж признаешь? — усмехнулся Александр. — Я её помню девчонкой совсем, а теперь вон какая красота выросла.

— А ты меньше заглядывайся на неё, — одёрнул парня Яков. — Не про тебя дочку растили.

— А чем я не жених? — растянул губы в вызывающей улыбке Александр и подмигнул раскрасневшейся девушке. — Я, может, с серьёзными намерениями к ней. Сватов пришлю и женюсь. Или не отдашь, дядь Яш, за меня дочку?

Окончательно смутившись, Анфиса торопливо отошла в сторону и тихого ответа своего отца не слышала.

Опустив глаза и принимаясь за работу, девушка не заметила пристального хмурого взгляда Игната, сына председателя колхоза. А он, стоя у кабины грузовика, на котором возил зерно, прислушивался к их разговору, нервно перемалывая зубами пшеничный стебелёк и сплёвывая на землю изжёванные волокна.

Глава 6

Игнату было уже около тридцати, но он так и не обзавёлся собственной семьёй, продолжая жить в родительском доме. Девушки сторонились его, но не из-за изрытого крупными оспинами лица. Их отталкивал его вспыльчивый злобный характер и поганый язык, не обходившийся без вечного сквернословия.

Игнату ничего не стоило обругать старушку или ребёнка, он мог запросто накинуться с кулаками на кого угодно и всё сходило ему с рук, потому что колхозники боялись гнева его отца.

Василий Андреевич, председатель колхоза, строгий, не умеющий улыбаться человек, тем не менее, был хорошим хозяйственником. Спуску никому не давал, лодырничать и пьянствовать не позволял, за это мог и выгнать из колхоза. Вот этого все боялись пуще смерти, потому что председатель, хоть и требовал дисциплины, но в различных выплатах людей не обижал, обеспечивал колхозников кормами для домашнего скота. Позволял им заработать, умел и отдых организовать. Сезонные Касьяновские ярмарки собирали толпы народа с окрестных деревень и даже близлежащих городов. И на каждую из них Василий приглашал циркачей и артистов, специально оставляя для этого статью в колхозных расходах. То-то радовалась местная детвора, а родители не знали, как благодарить председателя за то, что он делал для народа.

Новогодние праздники, встречи Русской зимы или Масленицы тоже не оставались в стороне, и вся деревня не только веселилась, но и угощалась различными простыми, но вкусными и сытными кушаньями, приготовленными на всех в колхозной столовой.

Игнат был единственным сыном молодого агронома Василия. Его жена Аксинья, женщина болезненная и слабенькая, долго не могла подарить мужу наследника, и когда, наконец, это произошло, родители чуть с ума не сошли от счастья. Разве можно им было нарадоваться на своего сыночка? Аксинья очень гордилась собой за то, что стала матерью. Василий торопился домой с работы, чтобы побыть со своей семьёй. Сына оба баловали его без меры.

А когда он заболел оспой и чуть не умер, Аксинья от горя и переживаний постарела на несколько лет, пока ухаживала за ним. С той поры она, и так никогда не хваставшаяся здоровьем, совсем ослабла, и её изношенное сердце все чаще беспокоило Василия, который всегда держал дома про запас нужные лекарства.

На радость родителям Игнат всё-таки пошёл на поправку, но лицо его навсегда осталось изрытым безобразными глубокими шрамами. За это другие ребята, сверстники Игната, брезгливо отталкивали его от себя, не хотели общаться и дружить с ним. Девчонки тоже сторонились некрасивого паренька и тем самым быстро озлобили его на весь мир.

Василий и Аксинья даже не догадывались о страданиях сына, который тщательно скрывал от них свою душевную боль. Они беззаветно любили его и жалели, единственные на белом свете.

А время шло. Василий из простого агронома перешёл в председатели колхоза, Игнат вырос и, отслужив в армии, вернулся в родную деревню, где стал работать водителем, получая неплохие деньги за свой труд. Семьёй он так и не обзавёлся, девушки по-прежнему избегали его, обращая внимание на более симпатичных парней. Настоящих друзей у Игната тоже не было, а те, кто искал общения с ним, просто заискивали перед сыном председателя колхоза, рассчитывая на какие-то поблажки.

Только при родителях Игнат старательно усмирял свой злобный нрав, а вот людей совсем не стеснялся и, обругав кого-то или даже наградив тычком, усмехался, прищуривая глаза:

— А ты давай, пожалуйся моему отцу. Тогда-то и узнаешь, почём фунт лиха! Мне батя ничего не сделает, а ты у меня наплачешься!

В эти угрозы люди верили и молчали, понимая, что так всё и будет.

***

Анфиса знала всё, что говорили об Игнате люди, но даже не догадывалась, что он давно уже приметил её, положив глаз на расцветающую красоту девушки. Анфиса вообще сформировалась рано. Здоровая крепкая девушка, она в пятнадцать выглядела на восемнадцать лет, а теперь, приближаясь к двадцати годам, и вовсе превратилась в настоящую красавицу.

— На ней женюсь, — решил про себя Игнат, заглядываясь на неё. Но Анфиса, при виде его, каждый раз испуганно вздрагивала ресницами и убегала, боясь остаться с ним наедине.

Как и все, она сохла по Александру и хотя знала, что он встречается с Тамарой, приходившейся ей дальней родственницей, не переставала мечтать, что однажды он обратит на неё своё внимание.

И вот, наконец-то, это случилось! Анфиса прижала ладони к пылающим щёкам: а что, если он и в самом деле посватается к ней? Или это была просто шутка?

Но Александр совсем не шутил. Тамара уже стала надоедать ему, она выматывала его силы, изводила ревностью, не позволяя даже смотреть в сторону других женщин. А если замечала что–то подобное, устраивала парню самый настоящий скандал.

Масло в огонь подливала и Наталья:

— Девок тебе, что ли, в деревне мало? — вздыхала она. — Что ты прицепился к этой Тамаре?

Александр привычно отмахивался от матери, но к Томе заглядывал всё реже. А однажды осенью, когда совсем уже стемнело, свернул к дому Анфисы и постучал в окошко, вызывая её на улицу.

— Что тебе надо? — насмешливо спросила его девушка, — или окна перепутал? Так твоя зазноба на другом конце деревни живёт, если вдруг ты забыл.

— Помню, — усмехнулся Александр. — А только мне до неё никакого дела нет. Или ты ревнуешь?

— Вот ещё! — фыркнула Анфиса и хотела уйти, но он удержал её за руку. — Приходи завтра в клуб на танцы. Я тебя ждать буду.

— Некогда мне, — ответила она ему. — Мать приболела, всё хозяйство сейчас на мне. До танцев ли, когда такое?

Вырвав руку, Анфиса ушла, ничего не пообещав Александру, но он всё равно ждал её и был очень удивлён, когда понял, что она не придёт.

— Ишь ты, недоступная какая, — покачал он головой. — Ну, посмотрим, кто кого.

Полгода он добивался внимания Анфисы, задаривая её букетами полевых цветов или тех, что тайком срывал в палисадниках своих же односельчан. Если ему приходилось бывать в городе, он привозил оттуда для Анфисы конфеты или другие сладости. Баловал и просто приятными подарочками: шёлковым платочком, красивыми брошами или колечками.

Тамара догадывалась об этом и с ума сходила от ревности, а когда Александр время от времени навещал её, бросалась на него с упрёками в том, что он совсем её позабыл.

Вот только ему было всё равно. В его мыслях была только недотрога Анфиса и он с нетерпением ждал того дня, когда она ответит ему взаимностью.

И вот однажды, тёплым, апрельским вечером Анфиса вышла к нему и сама прильнула к его плечу:

— Ой, Саша, а я думала ты сегодня уже и не придёшь… Все глаза у окна проглядела!

— Ждала, значит? — улыбнулся он, прижимая её к себе.

— Ага, — кивнула она и вдруг вздохнула: — Прикипела я к тебе, а всё-таки боязно. Отец сердится, говорит, что у тебя ветер в голове, да одни гулянки. Мама тоже не верит, что ты можешь любить меня по-настоящему. На улицу запрещает выходить, боится, что я сразу побегу к тебе на свидание.

— А ты побежала бы? — Александр заглянул ей в глаза.

— Не знаю, — покачала головой девушка. — Наверное. Только ты не думай, я не такая как Тамарка. До свадьбы ни-ни, ничего такого не позволю.

— Летом сыграем, — пообещал ей Александр. — Май пройдёт и поженимся. Я и сам этого давно хочу.

***

С тех пор Анфиса не ходила, а летала по земле и не знала, что беда ходит за ней по пятам.

Игнат не мог не слышать о том, что Анфису просватал Александр, и просто кипел от злости.

Он уже несколько раз подкарауливал её в укромных местах, пытался поговорить с ней, обещал золотые горы, говорил, что она никогда и ни в чём не будет нуждаться.

— Ты же знаешь, кто мой отец. Он сделает всё, что я попрошу. И для тебя тоже! Хочешь хорошей жизни, выходи за меня!

Анфиса в ответ покачала головой и попросила оставить её в покое. А однажды, когда Игнат, выследив девушку за деревней, не сдержавшись, припал к её губам, взмахнула рукой и влепила ему такую крепкую пощёчину, что он даже вскрикнул.

— Ах ты дрянь!

Мгновенно озверев от ярости, он схватил девушку за шею и крепко сдавил. Анфиса тут же задохнулась, на её глазах выступили слёзы, а Игнат другой рукой уже рвал пуговицы на её блузке.

— Отпусти, — прохрипела девушка. — Игнат, не надо…

— Закрой рот… — не сдерживая охватившего его возбуждения, ответил он, подталкивая её к кустам, росшим возле колхозного амбара.

Неизвестно, чем бы закончилось та их встреча, если бы неподалёку не послышались чьи-то голоса.

— Ходи теперь и оглядывайся, — зловеще прошептал Игнат Анфисе в лицо, отпуская её и поворачиваясь к ней покрасневшей щекой. — Я не из тех, кто прощает такое. Запомни!

Он торопливо ушёл, а Анфиса ещё долго стояла, прижимая руки к груди и пытаясь унять рвущееся наружу сердце. Она ничего не стала рассказывать Александру, потому что знала, он этого так не оставит и обязательно достанет Игната, где бы тот ни был. Ну а к чему все это могло привести, догадаться было совсем не трудно, всё-таки Игнат — единственный сын председателя колхоза, самого могущественного человека в округе, от которого зависели все её жители.

Два месяца Анфиса боялась выходить на улицу, ожидая преследования Игната. Но его нигде не было видно и девушка, осмелела, решив, что он забыл о ней.

Однажды под вечер, это было в конце мая, Анфиса возвращалась домой от портнихи, когда на её пути встал Игнат, выросший перед ней словно из-под земли.

— Ну и откуда ты идёшь, красота? — спросил он, растягивая губы в вызывающей ухмылке и дыша в лицо Анфисы самогонным перегаром. — Неужто к Верке-портнихе бегала?

— Да, — кивнула Анфиса. — Платье она почти дошила, вот, последняя примерка была.

— Поздравляю, — Игнат пошатнулся в её сторону. — Значит, ты всё-таки решила выйти замуж за своего недоумка-морячка?

— Почему ты так его называешь? — спросила Анфиса, отступая в сторону.

— Потому что он знает, что я просто так тебя ему не отдам! — тихо засмеялся Игнат и, быстро оглянувшись, схватил девушку за руку. Он дёрнул её к себе, а потом увлёк к заброшенному сеновалу деда Василия. В позапрошлом году старика не стало и с тех пор его подворье, оставшееся без наследников, пустовало, поэтому Игнат не боялся, что кто-то может помешать ему. Ни он, ни Анфиса не заметили острого взгляда Евдокии, матери Тамары, случайно оказавшейся неподалёку.

Она как раз выходила из проулка, когда Игнат, зажав ладонью рот Анфисы, потащил её в сарай. Поняв, что происходит, Евдокия замерла на месте. Она слышала, как девушка пытается отбиться от своего обидчика, слышала её придушенные крики, но ничего не сделала для того, чтобы помочь ей. Она просто стояла и ждала, чем всё закончится.

Не скоро пошатывающаяся Анфиса показалась из-за покосившегося, почерневшего от времени штакетного забора деда Василия. Дрожащими руками она пыталась расправить измятое платье и поправляла растрёпанные волосы. Слезы катились по щёкам девушки и она молча глотала их искусанными губами.

Евдокия покачала головой, отступив в тень, но к Анфисе не подошла и не окликнула её. Она просто ждала, что же будет дальше и теперь с интересом смотрела на появившегося вслед за Анфисой Игната. Он, застёгивая рубашку и заправляя её в брюки, встал рядом с девушкой и тихонько хохотнул:

— Вот теперь можешь выходить за своего морячка. Я сливки снял, а он пусть молоко хлебает, мне всё равно. А хочешь, я расскажу ему, какая ты спелая и сладкая?

— Не подходи ко мне! — с надрывом выкрикнула ему в лицо Анфиса. — Я всю свою жизнь буду ненавидеть тебя!

— А ты не ори! — осадил её Игнат. — Я ведь всем могу сказать, что ты сама пошла со мной. И как ты думаешь, кому поверят? Я — сын председателя колхоза, уважаемого человека. А ты обыкновенная девка, потаскушка, которая решила поймать меня на свой крючок. Что, жизни хорошей захотела? — Игнат рассмеялся. — Конечно, со мной ты всегда была бы сытая и при деньгах. Только раньше я тоже этого хотел, а теперь ещё подумаю, нужна ли ты мне такая порченная!

Анфиса, не найдя слов, плюнула в его сторону и побрела прочь, низко опустив горевшую от стыда голову…

***

Вернувшись домой, девушка тайком от всех закрылась в нетопленной бане и долго отмывалась там холодной водой, мешая её с горячими слезами. Боль, которую доставил ей Игнат, распространилась на всё тело. Даже виски ломило от невыносимых приступов, и тошнота то и дело подкатывала к горлу, вызывая слабость и головокружение.

Нарыдавшись, обессиленная Анфиса упала вниз лицом на жёсткую, пахнущую деревом скамью и закрыла глаза. Она думала о том, что лучше всего дождаться темноты, пойти на озеро и броситься в воду, ведь с таким позором жить просто невозможно.

— Анфиса-а-а! — голос матери ворвался в её мысли, и девушка затихла, испуганно приподняв голову и боясь, что мать застанет её здесь в таком состоянии. — Да где ж ты есть?! — продолжала звать дочь Галина.

Она прошла мимо бани, не догадавшись заглянуть туда, и Анфиса перевела дыхание: мать ушла и теперь никто не мог помешать ей исполнить задуманное. Уже совсем стемнело, когда девушка выбралась на тропинку, ведущую к калитке, но едва оказалась на улице и сделала несколько шагов, как столкнулась с выступившей из-за куста сирени тенью.

— Анфиса!? Ты куда это на ночь глядя?

— Саша… — выдохнула она и ткнулась лбом в его плечо. — Это ты…

— Я! А ты кого ждала? И где вообще ходишь? Я тебя весь вечер ищу, — ответил он. — С матерью твоей разговаривал, она сказала, что не знает, где ты. Я уже волноваться начал.

Он вдруг немного отстранил её от себя:

— Постой! Ты что такая? Что-то случилось?

Анфиса подавила тяжёлый вздох. Она решила прямо сейчас рассказать Александру о том, что с ней сделал Игнат, признаться во всем и будь, что будет. Но не успела произнести и слова, как Александр заговорил снова:

— Если тебя кто-то обидел, ты только скажи. Я за тебя любому шею сверну. Как клопа по стене размажу. Никого не побоюсь. Пусть даже в тюрьму за это сяду, мне всё равно. А тебя никому в обиду не дам, ты это запомни.

Горькое признание застыло на губах Анфисы. Разве могла она допустить, чтобы её Сашенька пострадал из-за того, что случилось с ней. Она подняла глаза на своего жениха и улыбнулась ему:

— Что ты, любимый, никто меня не обижал. Всё хорошо, правда.

— Ну тогда давай прогуляемся или посидим вот тут, на скамеечке, — миролюбиво сказал Александр, увлекая девушку за собой. — Жду — не дождусь, когда же ты станешь моей женой. Сам не знаю, почему я в тебя так влюбился…

Раньше время с Александром пролетало для Анфисы незаметно, теперь же два часа, проведённые с ним, тянулись невыносимо долго. Он, как всегда, принёс с собой гитару и тихо напевал её любимые песни, но они не приносили ей былой радости. Игнат всё растоптал, сломал, испачкал, и Анфиса знала, что никогда уже не будет такой, какой была прежде.

— Да что с тобой сегодня? — Александр отставил в сторону гитару и посмотрел на свою невесту. — Волнуешься перед свадьбой? Я тоже. Самому не верится, что в субботу стану женатым человеком. И уж тогда-то я тебя никуда не отпущу и никому не отдам. Мне кажется, я теперь вообще не могу без тебя.

Анфиса подавила тяжёлый вздох. У неё больше не было сил на то, что она решилась. Значит, ей придётся жить с этим, вот только как, совсем не понятно.

— Я люблю тебя, Саша, — сказала она тихо. — Ты всегда должен помнить об этом.

— Анфиска-а-а… — улыбнулся он, крепко прижимая её к себе. — Ох и заживём мы с тобой… Вот посмотришь! Детей нарожаем. Двоих. А лучше троих или даже четверых. Сначала пацанов, а потом девчонок. Чтоб у нас с тобой помощников поровну было. А потом последушка пятого заделаем. Будет кому за нами в старости присматривать.

Александр тихо засмеялся, и Анфиса физически почувствовала, как сильно заныла её израненная душа: она словно знала, что никогда больше не услышит этого смеха и сама навсегда разучится смеяться.

***

А в это время Тамара металась по дому, не находя себе места. Она, не обращая внимания на молча сидевшую мать, рыдала и рвала на себе волосы, завывая от отчаяния и обиды как раненая волчица. Евдокия следила за дочерью внимательным взглядом, но ничего не говорила, позволяя ей выплеснуть всю свою боль, чтобы раз и навсегда избавиться от неё. Она ждала, когда Тамара возьмёт себя в руки, но та и не думала успокаиваться, напротив, остановившись напротив матери, она воскликнула, глотая слезы:

— Жить не хочу! Лучше в омут с головой или петлю на шею, чем жить без Сашки! Я не смогу-у-у-у, не смогу без него, мама-а-а!!!

— И не надо, — сказала Евдокия таким тоном, что Тамара замерла возле неё с открытым ртом.

— То есть как это? — тяжело сглотнула она подступивший к горлу комок.

— А вот так, — спокойно и уверенно ответила Евдокия. — Он будет твоим, если сделаешь всё, как я тебе скажу.

— Что я должна сделать? — встрепенувшись, спросила Тамара.

— Ты наденешь своё лучшее платье, купишь хороший подарок и пойдёшь со мной на свадьбу к своему Сашке и его Анфисе, — сказала ей мать. — Все-таки она приходится нам роднёй, должны же мы поздравить её с бракосочетанием.

— Ты с ума сошла! Я не хочу! — воскликнула Тамара, с недоумением глядя на мать.

— Разве я тебя когда-то обманывала, доченька? — улыбнулась Евдокия. — Просто доверься мне и сделай всё так, как я скажу.

Тамара внимательно посмотрела на мать и кивнула. Она и в самом деле привыкла доверять ей.