Растраты 
и растратчики

(к 100-летию издания сборника статей

Государственного института

по изучению преступности и преступника)

© ИЗиСП, 2026

© Ю.В. Трунцевский, В.В. Севальнев, 2026

© ИД «Городец», оригинал-­макет (верстка, корректура, редактура, дизайн), полиграфическое исполнение, 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Вместо предисловия

На этапе становления отечественной криминологии начиная с середины 1920-х годов наблюдается акцент на определение роли государственного контроля и укрепления правовых основ в условиях социалистической индустриализации. В этом контексте следует считать первой монографическую работу, подготовленную сотрудниками Государственного института по изучению преступности и преступника (предшественник Института законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации)1 в 1926 г. — «Растраты и растратчики»2.

В то время утверждение социалистической системы хозяйства установление максимально благоприятных условий для ее совершенствования, упрочения и подъема было сопряжено с повсеместным, бурным и устойчивым ростом растрат, обнаружившихся во всех областях государственной, хозяйственной и общественной жизни страны. Мощная волна заключенных, которая нахлынула на места лишения свободы состояла из большого числа растратчиков.

Практически впервые в стране в криминологических целях был применен метод массового социологического обследования. Всего при личном участии членов Института было обработано 2600 опросных листков лиц, осужденных за растраты в 1925 г. и находящихся в местах заключения.

В том же направлении работала и юридическая наука, и практика борьбы с должностной преступностью, материальным источником которой являлся сформировавшийся социалистический хозяйственный уклад, экономика социалистического общества, которая, в свою очередь, оказывала определяющее влияние и на его нормотворческую деятельность в области противодействия проявлениям коррупции.

Результаты, проводимых Институтом в те годы криминолого-­социологических исследований, обусловили формирование уго­ловно-­правовых концепций, ставших основой для борьбы с должностной преступностью и обеспечения правопорядка, что предопределило дальнейшее развитие науки уголовного права и криминологии.

Помимо безусловно теоретического интереса, результаты проведенного Институтом в 1925 г. исследования о растратах и растратчиках, послужили решению чисто практических задач и были широко использованы всеми учреждениями, ведущих борьбу с данного вида преступлениями3.

Газета «Известия». 1926. 7 окт.

Уже сама постановка этого вопроса в 1920-е годы была огромным научным достижением. Но дело не ограничилось его постановкой. В те же годы, наряду с другими, выдвигаются новые научные идеи. Магистральная линия развития научной мысли, которая, находясь еще у самых своих истоков, сосредоточивалась на выяснении сущности порожденных советским общественным строем новых явлений, требовавших создания адекватных им новых научных решений.

В работе была показана роль и значение растрат среди основных звеньев служебных правонарушений, представлены характерные черты этого вида должностного преступления — должностной растраты.

Помимо возможности изучения больших масс «человеческого материала», Институт исходил из соображений «практического порядка: необходимость найти основные причины «растратной эпидемии», выяснить те пункты, в которых зарождается это явление, изучить его возникновение и рост, питающие его и благоприятствующие ему моменты и целый ряд других факторов, ясное и точное знание которых необходимо не только для органов, ведущих непосредственную борьбу с преступностью, но и для принятия предупредительных мер и максимального устранения обстоятельств, вызывающих и благоприятствующих растратам»4.

Рассматривая представленную в этой работе динамику взяточничества и растрат, а также их взаимосвязь, можно сделать важный теоретический вывод о том, что подавление одного вида коррупционного преступления может приводить к росту другого. В частности, когда государство активно боролось с взяточничеством, у некоторых служащих, обладающих преступным «инстинктом», возникла необходимость искать альтернативные способы незаконного обогащения, что в итоге проявилось в увеличении случаев растраты государственного имущества и служебного подлога. Это взаимодействие подчеркивает необходимость комплексного подхода к борьбе с коррупцией, который должен учитывать не только количественные показатели, но и качественные аспекты преступной деятельности.

Частая перемена службы отмечалась характерной чертой для должностей, на которых наблюдались случаи растраты государственного имущества. Этот феномен можно рассматривать как симптоматичный для лиц, склонных к совершению растрат, поскольку именно они чаще всего перемещаются между различными должностями. Растратчики, как правило, выбирают в качестве своей деятельности «хлебные» учреждения, где есть возможность для незаконного обогащения. Наличие многолетнего стажа и опыта на одной должности не способствует росту случаев растраты, а наоборот, частая смена должностей у таких служащих создает серьезные угрозы для сохранности государственного имущества.

Остро актуальным видится вывод А.Н. Трайнина о том, что ожидаемое значительное снижение статистики растрат не будет являться показателем реального улучшения криминальной ситуации, поскольку оно может быть обусловлено лишь изменением подходов к классификации преступлений, в том числе за счет включения в эту категорию дел о недостаче имущества или халатном отношении к служебным обязанностям. Для адекватной оценки эффективности антикоррупционных мер необходимо учитывать не только количественные показатели, но и качество расследуемых дел, чтобы избежать искажения реальной картины коррупционных проявлений и не допустить дальнейшего роста истинной коррупции в обществе5.

В настоящее издание включена научная статья М.А. Чалисова6, в которой он приводит результаты биосоциального исследования растратчиков в Ростове-на-­Дону7, анализируя их социальное происхождение, возраст, образование, семейное положение, мотивацию преступлений и биологические особенности. Автор описывает, что большинство растратчиков — люди с низким уровнем образования, крестьянского и рабочего происхождения, в возрасте 20–30 лет, часто начинающие самостоятельную жизнь в раннем возрасте и обладающие наследственной предрасположенностью к алкоголизму и невротическим состояниям. В статье подробно рассматриваются социальные условия, мотивы растраты, особенности конституции, наследственность, характерные психологические черты и физиологические предпосылки, такие как внушаемость и нервно-­психические отклонения. М.А. Чалисов обращает внимание на роль наследственных факторов, влияние алкоголизма и психологической неустойчивости, а также на социальные и биологические аспекты, формирующие личность правонарушителя, что позволяет глубже понять причины и особенности преступлений, связанных с растратой государственных и общественных средств.

Отдельная работа по должностным растратам была подготовлена профессором Института Н.Н. Полянским8. Анализируя причинный комплекс растрат в сфере кооперации, среди большого числа причин, объясняющих это явление, он выделял особенно две: «1) не предоставление в весьма частых случаях лицу, заведующему предприятием, права самому подбирать сотрудников; 2) отсутствие (опять-таки не всегда, но в частых случаях) между членами кооператива и его руководящими органами той связи, при которой первые чувствовали бы себя настоящими хозяевами предприятий кооператива, а вторые сознавали бы свою прямую перед членами кооперативной организации ответственность»9. Исследователь приводит соответствующие данные: «свыше 54% растрат производится в первый же год службы, и что наибольшее число растрат приходится на лиц со стажем менее 6 месяцев»10. На то время сельскохозяйственная кооперация была наделена полномочиями производить, наряду с государственными органами, заготовку хлеба для вывоза за границу, поднимая хозяйственную кооперативную организацию до уровня государственных органов, вместе с ними принимающую участие в осуществлении хозяйственной общегосударственной задачи; ответственность служащих в такой кооперативной организации за их имущественные злоупотребления наступает как за должностные преступления11. В своей работе ученый подчеркивал, что распространенность растрат и иных хищений в кооперации является решающим фактором отказа вступления крестьян в кооперативы — «Как же мы будем вступать в коопе­рацию, коли там крадут»12.

Следует отметить, что работа Н.Н. Полянского является значительным вкладом в развитие теории и практики борьбы с должностными растратами, вышедшая одной из первых по данной проблематике, она стала важной научной и практической базой в области противодействия коррупции и злоупотреблениям служебным положением, подчеркнув необходимость комплексного подхода, системных мер и научного обоснования в борьбе с должностными растраты.

Анализируя причины возникновения должностных растрат, ученый выделяет социальные и организационные факторы, помогает понять механизмы их профилактики и выявления. Полянским Н.Н. рассматривается вопрос по совершенствованию законодательства, в том числе, о внесении в уголовных закон нормы о привилегированной растрате при добровольной реституции или возмещении ущерба виновным, что актуально и в современный период для повышения эффективности мер минимизации последствий коррупционных правонарушений13.

Полянский Н.Н. Должностные растраты: их уголовное преследование. М.: Правовая защита, 1926. 42 с.

К вопросам борьбы с растратами обращались ученые-­крими­налисты Института. Так, П. Тарасов-­Родионов и М. Ласкин отмечали14, что в делах о растратчиках-­расхитителях большое значение должно уделяться профилактической работе следователя, исчерпывающему анализу системы работы, если не всего учреждения, то его части, где было совершено преступление — «без этого нельзя ни правильно оценить степень социальной опасности, ни наметить пути как к ликвидации последствий преступления в данной организации, так и к предотвращению возникновения подобных преступлений в других путем своевременной сигнализации соответствующим организациям о выявленных следствием общих недочетах»15.

Тарасов-Родионов П., Ласкин М. Расследование дел о растратах иподлогах: практическое пособие для следователей и юридических курсов. М., 1935. 80 с.

Работа этих ученых по расследованию дел о растратах и подлогах содержит всесторонний анализ методов и техники расследования дел о растратах, подлогах и иных формах хищений социалистической собственности должностными лицами, значительно расширяет научную базу в области борьбы с коррупцией. В теоретическом плане она подчеркивает важность системного и методологического подхода к расследованию, выделяет роль квалифицированных экспертиз, профессиональной подготовки следователей, а также внедрения современных методов, таких как бригадное и открытое расследование, в профилактику и раскрытие коррупционных преступлений.

Теоретическая база, изложенная в этой работе, способствовала формированию устойчивых принципов борьбы с коррупцией, ориентированных на повышение качества расследований, своевременность и профилактическую работу, а также активное вовлечение общественности. Тогда и сейчас эти принципы актуальны.

Применительно к сегодняшним реалиям борьбы с коррупцией отнесение все большего числа случаев нарушений законодательства к коррупционным преступлениям также может привести к парадоксальному эффекту роста истинно коррупционных проявлений. Это связано с тем, что механическое увеличение числа зарегистрированных дел о коррупции, в том числе за счет включения в эту категорию деяний, не представляющих высокой общественной опасности, например, граничащих с нарушениями исключительно служебной дисциплины, может создать иллюзию успешной борьбы с коррупцией.

Анализ эволюции отечественной юридической мысли с первых лет создания Института и до наших дней, демонстрирует развитие научных подходов, начиная с наиболее значимой работы по выявлению закономерностей растрат и до определения сущности коррупции и правовым мерам по ее противодействию, в ответ на современные изменяющиеся социальные, экономические и политические условия.

В связи с этим актуальность представленных работ Института о растратах и растратчиках, идеи, заложенные в ней учеными Института, доказывают необходимость комплексного подхода к противодействию коррупции в современный период. В условиях динамично меняющегося социального и экономического ландшафта, а также с учетом новых вызовов, таких как цифровизация и глобализация, важно учитывать, как количественные, так и качественные аспекты коррупционных проявлений. Практика показала, что борьба с коррупцией не может сводиться лишь к количественным показателям, а требует глубокого анализа причин и условий, способствующих возникновению должностных преступлений.

Надеемся, что данная книга послужит важным источником знаний и практических рекомендаций для специалистов, занимающихся реализацией антикоррупционной политики, ученых и студентов, всех, кто интересуется вопросами правопорядка. Она может стать основой для дальнейших научных исследований и разработки эффективных мер, направленных на снижение уровня коррупции и укрепление правовых основ в России. Важно, чтобы уроки, извлеченные из анализа прошлых ошибок и достижений, были учтены при разработке современных стратегий противодействия коррупции, что позволит создать более устойчивую правовую систему и действенные антикоррупционные механизмы.

Ю.В. Трунцевский,

зав. лабораторией противодействия коррупции, отмыванию денег и финансированию терроризма ИЗиСП при Правительстве РФ, д-р юрид. наук, проф.

В.В. Севальнев,

и.о. зав. лабораторией правовых исследований законодательства Китая, вед. научн. сотр. лаборатории противодействия коррупции, отмыванию денег и финансированию терроризма ИЗиСП при Правительстве РФ, канд. юрид. наук

РАСТРАТЫ И РАСТРАТЧИКИ

Труды Госуд. Института по изучениюпреступности и преступника

Составлена при участии Е.Г. Ширвиндта,
А.А. Пионтковского, В.С. Халфина,
Д.П. Родина, С.А. Укше, Н.Н. Гедеонова,
В.И. Куфаева, В.Р. Якубсона, Т.Е. Сегалова,
А.Е. Петрова, А.Н. Трайнина

Предисловие

Волна дел о растрате, широкой полосой прокатившаяся по всем органам, имеющим задачей борьбу с преступностью в РСФСР, не могла не остановить на себе внимания Государственного Института по изучению преступности и преступника.

Если преступность, как общественное явление, всеми своими корнями лежащее в социальных и экономических условиях данного времени и места, является объектом специального теоретического и практического интересов Государственного Института, то такое явление в области преступности, как повсеместный, бурный и устойчивый рост растрат, обнаружившийся во всех областях государственной, хозяйственной и общественной жизни страны, должен был подвергнуться самому широкому и углубленному изучению со стороны всех секций Института. Этого требовали не только теоретический интерес, не только соблазнительная для научного исследователя возможность изучения больших масс «человеческого материала», но и соображения практического порядка: необходимость найти основные причины «растратной эпидемии», выяснить те пункты, в которых зарождается это явление, изучить его возникновение и рост, питающие его и благоприятствующие ему моменты и целый ряд других факторов, ясное и точное знание которых необходимо не только для органов, ведущих непосредственную борьбу с преступностью, но и для принятия предупредительных мер и максимального устранения обстоятельств, вызывающих и благоприятствующих растратам.

При выполнении взятой им на себя задачи Государственному Институту надлежало прежде всего установить метод исследования. В этом отношении Институт встал на путь массового обследования лиц, осужденных за растраты и находящихся в местах заключения. Социально-­экономической секцией Института, совместно со статистическим бюро Института был составлен проект опросного листа. Листки были разосланы по всем местам заключения РСФСР и заполнялись самими растратчиками под наблюдением учебно-­воспитательных частей мест заключения. В Москве листки заполнялись под наблюдением сотрудников Института, и точность получаемых ответов проверялась по имеющимся в местах заключения материалам.

Заполненные и полученные в числе 2600 опросные листки были просмотрены и выверены, при чем оказались пригодными к обработке и были обработаны 2273 опросных листка. Полученные позже, во время работы, еще 600 опросных листков, не могли уже быть использованы. Листки были разделены для обработки на три части и были обработаны отдельно «по Москве, другим городам и сельским местностям», причем растратчики были разделены на 11 групп: 1) в фабкомах и месткомах, 2) в профсоюзах, 3) в первичных кооперативах, 4) в кооперативных союзах, 5) в  административных органах, 6) в государственных торговых органах, 7) в  государственных хозяйственных органах, 8) в жилищных товариществах, 9) в Красной армии, 10) в общественных организациях и 11) прочие растратчики.

Каждая группа разрабатывалась по следующим таблицам:

1) Комбинация возраста с жилищными условиями;

2) » » » брачным положением и колич. детей;

3) » » » отношением к семье и числом иждивенцев.

4) Комбинация возраста с наркоманией;

5) » » » началом употребления алкоголя;

6) » » » посещением игорных домов и т. д.;

7) » родной, чужой семьи с отношением родителей;

8) » » » » » местом жительства до школы.

9) Комбинация родной, чужой семьи с образованием;

10) » » » » » обучением ремеслам;

11) » » » » » началом работы на дому;

12) » » » » » » » вне семьи.

13) Комбинация родной, чужой семьи с возрастом самостоят. жизни.

14) Комбинации возраста самостоятельного заработка и возраста получения подотчетных сумм.

15) Репрессии в комбинации с судимостью.

16) » » » » партийностью.

17) » » » » растраченной суммой и бюджетом.

18) Комбинации времени ревизий, наличия на руках подотчетных сумм, кем обнаружено, растрачено единолично, совместно и состояние опьянения во время растраты.

19) Те же комбинации, но вместо времени производства растраты — растраченная сумма.

20) Состояние опьянения, растраченная сумма, состояние отчетности, мотивы растрат, произведено единолично, совместно.

21) Изменение занятий растратчиками с довоенного времени до растраты (занятие во время преступления, 3 года назад, 6 лет назад и обычно).

22) Годы получения подотчетных сумм и партстаж.

23) » » » » » занятие до вой­ны.

24) Занятие во время совершения преступления и образование.

25) » » » » » с возрастом первого получения подотчетных сумм.

26) Занятие во время совершения преступления в связи с растраченными суммами.

Помимо социологического обследования, произведенного путем изучения опросных листков, в г. Москве было произведено психологическое обследование группы заключенных растратчиков (85 человек), а Главным Управлением местами заключения были опрошены все губернские инспекции мест заключения об общем количестве и о составе заключенных растратчиков.

Полученный материал был с различных точек зрения систематизирован и исследован научными сотрудниками Института — авторами настоящего сборника. Обилие научного материала не дало, конечно, возможности исчерпывающего его изучения в предлагаемых статьях. Вряд ли можно было требовать от настоящего сборника и окончательных, бесспорных выводов из данных обследования. Государственный Институт считал бы свою задачу выполненной, если бы этот сборник дал в руки заинтересованных лиц и учреждений полный и достаточно систематизированный статистический материал и те первые выводы, которые слишком очевидно проглядывают сквозь статистические таблицы, приводимые в сборнике. Но Государственный Институт с тем большим сознанием полезности настоящего сборника приступает к его изданию, что кроме статистического материала и первых общих выводов авторы сборника делятся в своих статьях и с результатами хотя и не исчерпывающего, но все же углубленного и детального его изучения с разных точек зрения.

В отношении выводов из этого изучения Государственный Институт стал на точку зрения необходимости предоставить каждому автору возможность самостоятельного независимого суждения. Необходимо поэтому иметь в виду, что эти суждения представляют собою не точку зрения Государственного Института в целом, а каждого из авторов в отдельности.

Ограничиваясь этими краткими замечаниями, Государственный Институт надеется, что материал, содержащийся в настоящем сборнике, помимо теоретического интереса, который он, несомненно, представляет, послужит и чисто практическим задачам и будет широко использован всеми учреждениями, на долю которых выпала трудная задача борьбы с социальным злом — растратами и растратчиками.

Е.Г. Ширвиндт

А.А. Пионтковский
113-я и 185-я статьи Уголовного Кодекса

Юридический очерк

I

Задача настоящего очерка — дать юридический анализ постановления нашего уголовного законодательства о растратах, или, выражаясь точнее, о присвоении. Хотя термин «растраты» пользуется широким распространением для обозначения преступлений, предусмотренных ст. 113 и 185 УК, однако, он не отличается достаточной точностью. Растраты, как мы увидим в дальнейшем, являются одним из способов присвоения. Может быть налицо состав интересующих нас преступлений (ст. 113 и 185) и без растраты чужого имущества. Поэтому мы считаем более правильным пользоваться в дальнейшем термином «присвоение», вместо термина «растрата».

Включение юридического очерка о присвоении в настоящий сборник вызывается необходимостью дать представление читателю о круге тех действий, которые охватываются составами преступлений, обрисованными в ст. 113 и 185 УК. Это даст читателю понятие о том преступлении, которое является, на основании собранного анкетного материала объектом уголовно-­социологического изучения в других статьях настоящего сборника. Изучение постановлений нашего права о присвоении мы ограничиваем лишь анализом соответствующих норм материально-­уголовного права. Исследование вопросов уголовно-­процессуального характера, связанных с рассматриваемыми преступлениями, не входит в нашу задачу.

Уголовный Кодекс 1922 года в его последней редакции посвящает присвоению две статьи: 113 и 185.

Ст. 113 гласит: «Присвоение или растрата должностным лицом денег, ценностей или иного имущества, находящихся в его ведении в силу его служебного положения, карается — лишением свободы на срок не ниже одного года и увольнением от должности.

Те же действия, совершенные должностным лицом, облеченным особыми полномочиями, или присвоения особо важных государственных ценностей карается — наказаниями, предусмотренными 2 частью статьи 106».

Статья 185 гласит: «Присвоение, т. е. самовольное удержание с корыстной целью, а также растрата имущества, вверенного для определенной цели, учиненное частным лицом, карается —

принудительными работами или лишением свободы на срок до 6 месяцев».

Громадное большинство осужденных, заполнивших нашу анкету, были осуждены по 113 статье УК.

Из 2273 лиц, заполнивших анкету о растратчиках.

Незначительное количество осужденных по ст. 185 УК объясняется, во-первых, сравнительно редким применением ее на практике, а во-вторых, тем, что осужденные по ней лишь незначительный срок находились в местах заключения.

Как видно из приведенных статей 113 и 185 УК, определение понятия «присвоение» дано в ст. 185. Присвоение с точки зрения Уголовного Кодекса есть самовольное удержание с корыстной целью или растрата имущества, вверенного для определенной цели. Понятие присвоения, даваемое нашим УК, охватывает лишь присвоение предметов, вперенных для определенной цели, и не охватывает собой присвоения предметов, так или иначе случайно попавших в обладание данного лица (присвоение находки, присвоение имущества, попавшего в ведение данного лица по ошибке и т. д.). Буржуазно-­уголовное законодательство в своих постановлениях о присвоении охватывает более широкий круг действий. Оно относит к присвоению наряду с присвоением вверенного имущества также и присвоение имущества, случайно попавшего во владение данного лица. Французское уголовное законодательство в отличие от других буржуазных уголовных кодексов рассматривает обращение находки в свою пользу не как присвоение, а как кражу. Как мы увидим ниже, наша судебная практика и отдельные законодательные акты расширяют данное УК понятие о присвоении, относя к присвоению не только самовольное удержание или растрату предметов, вверенных данному лицу для определенной цели, но также и предметов, случайно попавших в его владение. Проект Уголовного Кодекса 1925 г., идя навстречу потребностям практики, ввел в главе об имущественных преступлениях специальную статью; предусматривающую присвоение находки. Поэтому с точки зрения нашего законодательства и судебной практики правильнее будет дать следующее понятие о присвоении: присвоение есть умышленное противоправное обращение в свою собственность чужого имущества, находящегося в правомерном обладании данного лица.

Социально-­хозяйственное назначение составов преступлений, предусматривающих присвоение, заключается в предупреждении противоправного превращения временно установленных хозяйственных связей лица с вещью (владение) в полную исключительную хозяйственную зависимость вещи от данного лица (собственность). Присвоение нарушает не чужое владение, а чужое право собственности. Этим присвоение может нарушать интересы различных экономических укладов, существующих в хозяйстве СССР. Присвоение является особо социально-­опасным в тех случаях, когда его объектом оказываются социалистические элементы нашего хозяйства — государственное, общественное или кооперативное имущество. Такое присвоение ведет к перераспределению хозяйственных ресурсов между социалистическим и частно-­хозяйственным секторами нашего хозяйства. Массовое распространение должностного присвоения серьезно ослабляет социалистические элементы нашего хозяйства. Особой социальной опасностью массового распространения должностного присвоения для социалистических элементов нашего хозяйства объясняются как особенность построений этого состава преступления, так и те меры социальной защиты, которыми угрожает Уголовный Кодекс за его совершение.

В связи с поставленными нами задачами наше дальнейшее изложение должно быть разделено на две части: 1) юридический анализ содержания общего понятия состава присвоения и 2) юридический анализ отдельных видов присвоения.

II

Юридический анализ любого состава преступления предполагает уяснение содержания следующих его элементов: а) объекта преступления; б) объективных свой­ств преступных действий; в) субъективных свой­ств преступных действий и г) субъекта преступления. К выяснению этих элементов состава присвоения мы и переходим.

А. Объект присвоения

Объектом присвоения является чужое имущество, находящееся в правомерном владении субъекта преступления.

а) Под имуществом, как объектом присвоения нужно понимать исключительно вещи, т. е. материальные предметы внешнего мира. Поэтому не заключает в себе состава рассматриваемого преступления присвоение чужих мыслей. Такое «присвоение» при наличии определенных условий может заключать в себе нарушение авторских прав. Но, конечно, могут быть объектом присвоения предметы, в которых выражены чужие мысли (например, присвоение книг). Не заключает в себе состава рассматриваемого преступления присвоение каких-либо «прав», хотя бы и прав по имуществу без присвоения самой вещи. Поэтому «присвоение» себе права требовать с другого лица уплаты определенной суммы денег не заключает в себе состава присвоения, если оно не сопровождалось присвоением соответствующего документа. Если присвоение такого права основано на подлоге, оно заключает в себе лишь состав подлога; если оно основано на документе похищенного, оно заключает в себе лишь состав соответствующего похищения; присвоение себе такого права в результате обмана даст состав мошенничества и т. д. Если такое право «присвоено» лицом без совершения каких-либо преступных действий, то оно не заключает в себе состава преступления. Предел такому присвоению будет положен решением суда, отвергнувшего исковые притязания такого лица. Но самовольное осуществление «присвоенного» себе в действительности несуществующего права даст состав самоуправства (ст. 103 УК). Не является в юридическом смысле присвоением — присвоение чужой фамилии, именования, присвоение власти и т. д. Объектом присвоения могут быть всякие предметы внешнего мира — твердые, жидкие, газообразные, одушевленные, неодушевленные, потребляемые или непотребляемые, индивидуально-­определенные (незаменяемые) и индивидуально-­неопределенные (заменяемые). Последнее деление вещей имеет особое значение для состава присвоения. Примером заменимых вещей — предметов индивидуально-­неопределенных — могут служить деньги, бутылки с вином одного и того же сорта, мешки с мукой и т. д. Незаменимыми вещами — предметами индивидуально-­определенными — являются предметы или незаменимые по своему существу (антикварная редкость, картины известного художника и т. д.) или в силу выраженной воли их собственника (например, отданные на хранение серебряные ложки с определенным описанием их примет). Отчуждение чужой незаменимой вещи само по себе составляет оконченный состав рассматриваемого преступления (например, продажа данной на сохранение картины). Отчуждение же субъектом чужой заменимой вещи лишь тогда заключает в себе состав присвоения, когда в определенный момент (например, в момент ревизии, в момент наступления срока возвращения принятых на хранение предметов) не оказалось налицо предметов данного рода. Поэтому, напр., покупка предметов должностным лицом для личной надобности на денежные знаки, полученные им на производство закупок для учреждения, не заключает в себе состава присвоения, если порученная закупка была произведена в нужный срок на личные деньги самого должностного лица.

То обстоятельство, что объектом присвоения могут быть лишь вещи, находит свое выражение и в тексте ст. 113 УК. Она называет в качестве объекта присвоения деньги, ценности или иное имущество.

б) Объектом присвоения является чужое имущество. Чужим имуществом при присвоении является имущество, находящееся в чужой собственности, но во владении лица, присвоившего имущество. Поэтому логически невозможно присвоение собственного имущества. С этой точки зрения следует признать квалификацию по ст. 185 УК (§ 24 Инструкции ВЦИК и СНК РСФСР от 11 июля 1923 г. о порядке привлечения к ответственности за нарушение декрета об едином сельско-­хозяйственном налоге — «Вестник Финансов» 1923 г. № 23) растраты, произведенной собственником имущества в отношении его имущества, описанного за неплатеж единого сельско-­хозяйственного налога и сданного ему на хранение до окончательного решения дела — применением ст. 185 УК по аналогии, производимым самим законодателем. Такой же характер, хотя и без ссылки на ст. 185 УК, носит и постановление ст. 14 «Положение о взимании налогов и сборов» (С.У. 1922 г. № 44, ст. 550), в силу которой растрата описанного имущества, переданного на хранение самому недоимщику, карается как присвоение вверенного государством имущества.

Так как по общему правилу невозможно присвоение собственных вещей, то невозвращение предметов, взятых в заем (предметом его могут быть лишь деньги или вещи заменимые, определенные родовыми признаками), не заключает в себе состава преступления, так как заем передает заемщику право собственности на эти предметы и лишь порождает обязательство передачи в определенное время определенного количества предметом данного рода. Но невозвращение предметов при имущественном найме (предметами его могут быть лишь предметы индивидуально-­определенные) заключает в себе состав присвоения, так как имущественный наем не переносит на нанимателя права собственности на эти предметы. Однако при покупке вещей в розницу с рассрочкой платежа наше законодательство, несмотря на то, что вещь переходит в собственность с момента совершения договора16), говорит о возможности привлечения за присвоение. На этой точке зрения стоит декрет ВЦИКа РСФСР от 10 октября 1923 г. «О купле-­продаже в розницу с рассрочкой платежа» (С.У. 1923 г. № 79, ст. 770).

Он устанавливает в дополнение к общим положениям Гражданского Кодекса о купле и продаже (ст. 180–205) ряд специальных правил, касающихся розничной продажи с рассрочкой платежа предметов домашнего обихода, ремесла, профессионального оборудования, сельского хозяйства, домовладения, кооперативного и мелко-­промышленного предприятия в тех случаях, когда предмет продажи предназначается для личного пользования покупателя, а не для иного назначения. Статья третья этого декрета гласит: «До полной уплаты продавцу цены за проданное в рассрочку имущество запрещается перепродавать, закладывать или другими какими-либо способами передавать третьим лицам это имущество, а равно пользоваться имуществом такими способами, которые явно несвой­ственны природе имущества и ведут к его бесхозяйственному уничтожению или порче. Нарушение настоящего запрещения с корыстной целью карается по ст. 185 УК». Это указание следует рассматривать, как применение ст. 185 УК по аналогии, произведенное самим законодателем. Необходимость преследовать указанные действия в уголовном порядке вызывается потребностями охраны, главным образом, интересов государственной и кооперативной торговли, сбывающей потребителю в рассрочку платежа отдельные предметы (напр., машины), имеющие большую ценность.

в) Чужое имущество при присвоении должно находиться во владении лица, присвоившего имущество.

Владение вещью при присвоении может быть в результате различных оснований. Все основания владения при присвоении можно свести к следующим группам:

1) Владение, имуществом, вверенным данному лицу для определенной цели в силу распоряжения собственника или лица, его представляющего. Такое владение может быть в результате различных договоров. Вещь может быть передана данному лицу в пользование, для сохранения, для перевозки, для переработки, для передачи третьим лицам и т. д.

2) Владение имуществом, вверенным данному лицу для определенной цели, в силу распоряжения надлежащей государственной или общественной власти или в силу постановления закона. Сюда подойдут случаи нахождения вещей в ведении должностного лица для осуществления хозяйственных функций данного учреждения, передача частному лицу в силу распоряжения власти для сохранения вещей третьих лиц, на которые наложен арест и т. д.

3) Владение вещью, установившееся в силу каких-либо случайных обстоятельств. Сюда подойдут случаи владения вещью в результате действия сил природы, владение вещью найденной, владение вещью в результате ошибки ее собственника и т. д. УК при построении понятия присвоения говорит лишь о присвоении имущества, специально вверенного для определенной цели (ст. 185) или находящегося в ведении лица «в силу его служебного положения» (ст. 113), т. е. предусматривает присвоение вещи, находящейся во владении данного лица в силу первого или второго из перечисленных оснований владения. Присвоение вещи, находящейся во владении лица в силу других оснований, непосредственно не предусмотрено УК. Однако практическая потребность борьбы с этими социально-­опасными действиями заставляет законодателя в отдельных случаях распространять постановления УК о присвоении также и на присвоение имущества, случайно попавшего во владение данного лица. Такая потребность особенно остро ощущалась в сельском быту. Этим был вызван декрет Совнаркома от 14 мая 1924 г. «О пригульном скоте» (С.У. 1924 г. № 46, ст. 442). Согласно статьи 12 этого декрета несообщение о задержании пригульного скота17 надлежащим органом считается присвоением и влечет уголовную ответственность по ст. 185 УК. Представляется целесообразным распространить по аналогии понятие присвоения и на все случаи присвоения имущества, находящегося во владении лица по перечисленным выше основаниям.

Тем обстоятельством, что вещь при присвоении находится во владении субъекта преступления, присвоение отличается от похищения. Объектом похищения являются вещи, находящиеся в чужом владении. В некоторых случаях оказывается практически трудным разграничить оба состава преступления. При присвоении имущества, вверенного для определенной цели частному лицу (ст. 185), эти сомнения возникают относительно квалификации обращения в свою собственность имущества, находящегося лишь в простом держании данного лица и одновременно в фактическом владении другого лица. Такие случаи следует рассматривать как похищение (кража), так как здесь держатель, обращая имущество в свою собственность, нарушает фактически существовавшее хозяйственное господство над вещью другого лица. Поэтому, напр., не присвоением, а кражей будет утайка прислугой вверенных ей предметов домашнего хозяйства, так как наниматель прислуги не переносит на нее владения этими вещами, находящимися в его квартире. Но, напротив, присвоением, а не кражей будет обращение домашней прислугой в свою собственность денег, данных ей для закупки продовольствия, или продажа портным полученного им для починки костюма. В этих примерах вещь поступает в хозяйственное распоряжение (владение) указанных лиц и для определенной цели и вместе с тем утрачивается фактическое господство (владение) со стороны их прежнего собственника. Хотя санкция ст. 185 УК одинакова с санкцией, указанной в УК за простую кражу у частного лица (пункт «а» ст. 180), но, однако, разграничение между присвоением и кражей все же имеет существенное практическое значение, так как УК, кроме простой кражи у частного лица, знает еще другие виды простой кражи и ряд видов квалифицированной кражи и специальные виды кражи, санкции за которые значительно выше санкции ст. 185 УК. Присвоение же, произведенное частным лицом, известно УК лишь в одной общей форме (ст. 185).

При присвоении имущества, находящегося в ведении должностного лица, могут возникнуть сомнения относительно разграничения его и «кражи из государственных или общественных учреждений и складов, из вагонов и судов, совершенной лицом, которому поручено заведывание таковыми» (пункт «е» ст. 180) Нужно признать, что является едва ли возможным дать четкое разграничение этих двух составов преступлений. В качестве критерия для разграничения их нужно брать объем власти должностного лица в отношении вверенного ему имущества. В тех случаях, когда должностному лицу предоставлено лишь наблюдение за имуществом, следует признать, что он может совершить его похищение, но не его присвоение. В тех случаях, когда должностному лицу предоставлено не только наблюдение, но и в известной мере право распоряжения, он может совершить присвоение, а не похищение этого имущества. Проект Уголовного Кодекса 1925 года учел всю трудность и искусственность разграничения должностного присвоения и кражи, указанной в пункте «е» ст. 180 действующего кодекса. Проект Уголовного Кодекса 1925 года, перечисляя в ст. 180 отдельные виды краж, ничего не говорит о краже, совершенной лицом, которому поручено заведывание похищенным имуществом. Согласно проекта УК 1925 года, в таких случаях может иметь место лишь присвоение имущества, а не его похищение (кража).

г) Владение имуществом при присвоении должно быть правомерным. Поэтому обращение в свою собственность пещей, находящихся во владении субъекта и силу совершенных им ранее преступных деяний, не заключает в себе состава присвоения, а заключает в себе состав какого-либо другого ранее совершенного преступления. Поэтому, например, обращение в свою собственность должностным лицом имущества, полученного им в результате злоупотребления властью, не является должностным присвоением, а заключает в себе лишь состав злоупотребления властью. Судебная практика иногда ошибочно квалифицирует такие действия должностного лица, как должностное присвоение. В кассационной практике неоднократно приходилось выносить определение с указанием на ошибочность подобной квалификации (Опр. УКК ВС УССР от 11 ноября 1924 г. по делу Татаренко, от 14 октября 1924 г. по делу Пригары).

Б. Объективные свой­ства присвоения

С объективной стороны преступное действие при присвоении состоит в противоправном обращении в собственность чужого имущества, находящегося в правомерном владении данного лица. Это обращение в собственность чужого имущества может быть совершено или путем активных действий или путем бездействия. Обращение чужого имущества в свою собственность путем активных действий состоит в растрате имущества, т. е. в отчуждении или потреблении имущества. Отчуждение имущества может быть совершено в разнообразных формах: в форме продажи, мены, дарения и т. д. Спорным может являться вопрос о том, заключается ли с объективной стороны состав присвоения в отдаче имущества в залог. Так как залогодателем по нашему Гражд. Кодексу (ст. 86) может быть лишь собственник заложенного имущества, то отдача в залог есть такое активное действие, которое свидетельствует об обращении чужою имущества в свою собственность. На этой точке зрения стоит и наше законодательство. Так в приведенном выше пункте третьем Постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 10 октября 1923 г. «О купле-­продаже в розницу с рассрочкой платежа» заклад имущества до полной уплаты цены его продавцу рассматривается как присвоение. В тех случаях, когда объектом растраты были предметы незаменимые, присвоение является оконченным с момента их отчуждения или потребления. При растрате незаменимых предметов является возможным говорить о покушении на присвоение. Покушение на отчуждение незаменимых вещей составит покушение на присвоение. В тех случаях, когда растрачены были заменимые предметы, присвоение будет совершенным лишь тогда, когда в момент, в который они должны быть на месте (напр., момент ревизии при должностной растрате) или, в который они должны быть возвращены собственнику, они не окажутся налицо. Так как здесь присвоение заключается в непредставлении нужных предметов в определенный момент, хотя и вследствие их растраты, то является невозможным в этих случаях конструировать покушение на присвоение. Представление в нужный момент вместо растраченных заменимых предметов других совершенно тождественных с растраченными исключает возможность говорить о присвоении.

Обращение чужого имущества в свою собственность путем бездействия состоит в невозвращении владельцем предметов тогда, когда они должны быть возвращены их собственнику (физическому или юридическому лицу). Обязанность возвращения имущества в определенный срок может наступить или в силу заранее установленного договора или в силу существующего закона или в силу предъявленного к лицу требования о возвращении имущества со стороны собственника, или его законного представителя. Состав преступления с объективной стороны осуществляется целиком в тот момент, когда данное лицо было обязано возвратить имущество и оно этого не сделало. Поэтому покушение на присвоение здесь по существу невозможно. Для состава присвоения является безразличным какими еще другими действиями субъекта сопровождается невозвращение или растрата чужого имущества. Присвоение может сопровождаться отказом лица возвратить чужое имущество, может сопровождаться его полным молчанием, может сопровождаться ложным уверением об утере имущества, утайкой имущества, симуляцией ограбления, ложным уверением, что имущество и не поступало к нему во владение и т. д.

Обращение чужого имущества в свою собственность заключает в себе состав присвоения лишь постольку, поскольку оно является противоправным. Правомерное обращение чужого имущества, находящегося во владении данного лица (напр., вследствие согласия собственника, или в состоянии крайней необходимости), очевидно, не заключает в себе состава преступления.

Одного факта недостачи имущества мало для того, чтобы с объективной стороны констатировать наличие состава присвоения. Необходимо, чтобы недостача явилась результатом действий лица, направленных на обращение имущества в свою пользу. Между этим действием и недостачей должна существовать причинная связь. В судебной практике были нередки случаи, когда установление лишь факта недостачи имущества влекло за собой осуждение по ст. 113 УК. Кассационная практика Верхсуда и циркуляры НКЮ вели все время с этим решительную борьбу18.

В. Субъективные свой­ства присвоения

С субъективной стороны присвоение может быть совершено лишь с пряным умыслом. Умысел субъекта должен заключать в себе: 1) сознание, что присвоенное имущество, хотя и находится в его владении, но не принадлежит ему по праву собственности и 2) желание, несмотря на это, обратить чужое имущество в свою собственность. УК в ст. 185 говорит о корыстной цели, как цели деятельности при присвоении. Корыстную цель при присвоении не следует понимать слишком узко. Это не только цель личного обогащения. Это цель обращения с чужим имуществом на правах собственника, хотя бы и без цели личного обогащения. Поэтому присвоение имущества для передачи другим лицам, для раздачи его нуждающимся, или пожертвования его от своего имени в музей и т. д. заключает в себе состав присвоения. Указанные мотивы деятельности могут приниматься во внимание лишь для определения степени социальной опасности преступника. Они могут служить основанием смягчения назначенной меры социальной защиты или даже для прекращения дела в порядке ст. 4а УПК. Отсутствует состав преступления и в тех случаях, когда субъект удерживает правомерно поступившее к нему во владение чужое имущество не с целью обращения его в свою собственность, а с какой-либо иной целью. Поэтому, напр., удержание чужого имущества с целью принудить его собственника к уплате причитающегося долга нужно рассматривать не как присвоение, а как самоуправство.

При присвоении не всегда легко констатировать наличие в действительности прямого умысла, направленного на присвоение имущества, так как далеко не всякое фактическое удержание в своем владении чужого имущества свидетельствует само по себе о наличии такого умысла. Поэтому в случае сомнения для решения вопроса о том, есть ли в данном конкретном случае просрочка исполнения обязательства передать собственнику его имущество или же присвоение чужого имущества, следует признать целесообразным предъявление собственником, или лицом его заменяющим, категорического требования о возвращении имущества к лицу, обязанному его возвратить.

Присвоение неосторожное не может влечь за собой уголовной ответственности, оно может являться основанием лишь для ответственности в гражданском порядке. Поэтому ошибочное представление субъекта, что отчуждаемое или потребляемое имущество является его собственным, устраняя умысел в совершенной растрате, устраняет тем самым и состав преступления в действиях субъекта.

Специальное внимание на субъективную сторону состава присвоения было обращено в циркуляре НКЮ РСФСР от 1 февраля 1926 года за № 24 («ЕСЮ» 1926 год, № 11). Этот циркуляр предложил при расследовании дел о растратах и присвоении главное внимание обращать на «выявление основного признака преступлений этого рода — мотива корысти или личной заинтересованности. При отсутствии этого основного признака привлечение и осуждение по ст. 113 УК недопустимо, ибо нет состава преступления растраты (хотя и может быть состав другого преступления, например, 105–107, 128 и т. д.)».

Поскольку присвоение является оконченным, то последующее затем возвращение присвоенного предмета или возмещение ущерба соответствующим имущественным эквивалентом не может устранить по общему правилу уголовной ответственности за совершенное преступление. Это могло бы иметь место лишь в силу каких-либо специальных указаний закона. Таких указаний в УК нет. Однако некоторые буржуазные уголовные кодексы содержат на этот счет специальные правила, не лишенные практической целесообразности. Так, напр., австрийское уголовное законодательство освобождает от уголовной ответственности за присвоение, поскольку потерпевшему было возвращено имущество до момента возбуждения уголовного преследования. Нам представлялось бы целесообразным следующим образом разрешить этот вопрос в нашем праве. При должностном присвое­нии, ввиду особой социальной вредности этого преступления в условиях нашего строя, признать, что возвращение присвоенного или возмещение имущественного ущерба после установления факта должностного присвоения не должно устранять уголовной ответственности. Оно может в этих случаях оказать лишь влияние на характер и размер назначаемой судом меры социальной защиты, как обстоятельство, свидетельствующее о меньшей степени социальной опасности преступника. Что касается простого присвоения, то возвращение незаменимых или заменимых вещей и возмещение ущерба при присвоении заменимых вещей их соответствующим имущественным эквивалентом до возбуждения уголовного преследования целесообразно рассматривать как просрочку исполнения обязательства; и поэтому следует считать, что в этих случаях возвращение присвоенного или возмещение ущерба, как не нарушающее существующих хозяйственных отношений, следует считать устраняющим уголовную ответственность. Хотя УК не содержит развитых положений о значении возвращения присвоенного или возмещения ущерба, но практически жизнь сама разрешает в указанном смысле вопрос, так как удовлетворенный потерпевший в этих случаях не возбуждает уголовного преследования, которое обычно фактически (но не юридически) при частном присвоении и не может быть возбуждено без его жалобы

Г. Субъект присвоения

Субъектом присвоения может быть всякое физическое лицо, владеющее чужим имуществом. В зависимости от того, является ли субъектом (исполнителем) присвоения частное или должностное лицо, присвоение в УК делится на два вида: а) простое присвоение (ст. 185) и б) должностное присвоение (ст. 113). О должностном лице, как субъекте присвоения, см. ниже. В качестве соучастников присвоения могут выступать лица, не владевшие присвоенным имуществом. В частности покупатели присвоенного имущества могут быть привлечены к уголовной ответственности, как пособники, поскольку они сознавали, что их покупкой осуществляется продавцом растрата чужого имущества. В качестве соучастников в должностном присвоении могут выступать и частные лица.

III

Очерченный состав преступления присвоения нужно отличать от следующих видов отношения лица к чужому имуществу, находящемуся в его обладании:

1. Утрата чужого имущества, совершенная хотя бы и не случайно, а вследствие грубой небрежности лица, никогда не может считаться растратой за отсутствием объективных и субъективных свой­ств преступного поведения при присвоении. При утрате чужого имущества нет умышленного обращения чужого имущества в свою собственность. Утрата чужого имущества может влечь за собой лишь гражданскую ответственность и ни в каком случае не может служить основанием для уголовной ответственности за присвоение. Для должностного лица такая утрата может дать основание для привлечения к уголовной ответственности за халатное отношение к службе, поскольку в его действиях будут установлены признаки этого преступления.

2. Повреждение или истребление чужого имущества также не может считаться присвоением за отсутствием его объективных и субъективных свой­ств. Ни повреждение и истребление имущества не есть акты, которыми чужое имущество обращается в собственность данного лица. Поскольку повреждение или истребление чужого имущества совершено умышленно, оно даст состав преступления, предусмотренный ст. 196 и 197. В других случаях повреждение или истребление чужого имущества может влечь лишь гражданскую ответственность.

Лишь только в силу специального постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 10 октября 1923 г. «О купле-­продаже в розницу с рассрочкой платежа» пользование покупателем имуществом такими способами, которые явно несвой­ственны природе имущества и ведут к его бесхозяйственному уничтожению или порче, влечет уголовную ответственность за присвоение. Это, несомненно, ошибочное указание объясняется, очевидно, тем, что уничтожение и порча имущества поставлены в декрете в одном и том же пункте, где предусмотрены такие формы отношения к чужому имуществу, которые заключают в себе состав присвоения. Правильнее было бы в этом случае законодателю сделать ссылку не на ст. 185, а на ст. 196 и 197 УК.

3. Временное пользование чужим имуществом (напр., использование для поездок оставленного на сохранение велосипеда), не влекущее за собой его издержания, также не заключает в себе состава присвоения. Пользование чужим имуществом может влечь за собой лишь гражданскую ответственность. Для должностного лица такое пользование может дать основание для привлечения его к уголовной ответственности за злоупотребление властью.

4. Не составляет присвоения и отмеченное выше самоуправство в отношении чужого имущества, находящегося во владении данного лица.

5. Простой вид присвоения близко соприкасается по своей обрисовке с мошенничеством, совершенным путем злоупотребления доверием, когда оно выразилось в злоупотреблении предоставленной лицу властью в отношении чужого имущества. Различие между ними заключается прежде всего в объекте преступления: объект присвоения — отдельные предметы внешнего мира, объект мошенничества — «имущество вообще» (отдельные предметы, права по имуществу и другие имущественные выгоды). В тех случаях, когда объектом присвоения и объектом мошенничества путем злоупотребления доверием являются отдельные предметы, это различие заключается в том, что при присвоении эти предметы уже находятся в обладании субъекта преступления, а при мошенничестве, как одном из видов похищения, они лишь вследствие злоупотребления доверием поступают в обладание субъекта.

IV

I. Присвоение нашему Уголовному Кодексу известно в двух видах: простое присвоение (ст. 185) и должностное присвоение (ст. 113).

II. Простое присвоение есть присвоение, совершенное частным лицом (ст. 185). Хотя УК в ст. 185 говорит лишь о присвоении имущества, вверенного для определенной цели, но, согласно изложенному выше, по аналогии под действие ст. 185 должны быть подведены и другие случаи присвоения имущества, попавшего во владение данного лица (присвоение находки, забытого имущества, имущества случайно или ошибочно попавшего к данному лицу). Поэтому под понятие простого присвоения, преследуемого по ст. 185 УК, следует подводить — самовольное удержание или растрату частным лицом чужого имущества, находящееся в его правомерном владении. В силу специального постановления закона, как мы указали выше, по ст. 185 преследуется также в некоторых случаях и растрата собственного имущества.

Простое присвоение подсудно Народному суду. Осуждение за него влечет применение принудительных работ или лишение свободы на срок до шести месяцев.

III. 1. Должностное присвоение предусмотрено ст. 113 УК. В первоначальной редакции УК должностное присвоение предусматривалось ст. 116 и 186. Постановлением II сессии ВЦИК X созыва ст. 186 была исключена, так как ее состав вполне охватывался составом ст. 113 УК, которая в редакции этой сессии ВЦИК предусматривала должностное присвоение. Должностное присвоение УК определяет как присвоение или растрату должностным лицом денег, ценностей или иного имущества, находящихся в его ведении в силу его служебного положения. Так как растрата есть один из способов присвоения, то правильней будет определить должностное присвоение, как присвоение должностным лицом имущества, вверенного ему в силу его служебного положения.

Должностное присвоение отличается от присвоения простого как по объекту, так и по субъекту преступления.

2. По объекту должностное присвоение отличается от простого тем, что его объектом является исключительно имущество, поступившее в распоряжение субъектов на основании его служебного положения. Поэтому, например, присвоение кассиром государственного учреждения денег, данных ему на сохранение его знакомым, будет не должностным, а простым присвоением. Имущество, присвоенное при должностном присвоении, не должно обязательно принадлежать государственному или общественному учреждению. Объектом должностного присвоения может быть и имущество частных лиц, поступившее в распоряжение должностного лица в силу его служебного положения. (Например, присвоение милиционером находки, переданной ему для сохранения.)

3. По субъекту должностное присвоение отличается от простого тем, что его исполнителем может быть исключительно должностное лицо. Должностным лицом примечание к ст. 105 УК считает лиц, занимающих постоянные или временные должности в каком-либо государственном (советском) учреждении или предприятии, а также в организации или объединении, имеющем по закону определенные права, обязанности и полномочия в осуществлении хозяйственных, административных, просветительных и других общегосударственных задач.

Для того, чтобы уяснить особенность понятия должностного лица в советском уголовном праве, необходимо исходить из своеобразия советского государственного аппарата сравнительно с аппаратом буржуазного государства. Основное отличие советского госаппарата от государственного аппарата буржуазии состоит в том, что буржуазный государственный аппарат стоит над массами, он чужд народным массам, а советский государственный аппарат не стоит над массами, а сливается с миллионными массами трудящихся. Поэтому советским государственным аппаратом в широком смысле слова являются не только Советы с их органами власти, но и «миллионные организации всех и всяких беспартийных и партийных объединений, соединяющих Советы с глубочайшими «низами», сливающих государственный аппарат с миллионными массами и уничтожающих шаг за шагом всякое подобие барьера между государственным аппаратом и населением»19. Благодаря такому отношению советского государственного аппарата в тесном смысле слова к общественным организациям трудящихся, выступает необходимость в уголовно-­правовой охране не только государственного аппарата в тесном смысле слова, но и аппарата общественных организаций трудящихся от посягательств со стороны лиц, принадлежащих к людскому составу этих аппаратов. Это влечет за собой существенные особенности в понятии должностного лица в советском уголовном праве сравнительно с понятием должностного лица в буржуазном уголовном законодательстве. К выяснению этого понятия мы и переходим. Приведенное понятие о должностном лице ст. 105 УК охватывает две различных группы лиц. Рассмотрим ближе каждую в отдельности:

а) Должностными лицами являются лица, занимающие постоянные или временные должности в государственном (советском) учреждении или предприятии. Сюда следует отнести всех служащих государственных учреждений или предприятий независимо от занимаемой ими должности. Поэтому субъектом должностных преступлений может быть как народный комиссар, так и курьер народного комиссариата. Не имеет значения для понятия должностного лица временную или постоянную, штатную или сверхштатную должность занимает данное лицо. Не имеет значения также и то обстоятельство, занимает ли лицо данную должность по назначению или по выбору. Если все лица, занимающие ту или другую должность в государственном учреждении, являются служащими, то не все лица, занимающие ту или иную должность в государственном предприятии, являются также служащими. Людской состав государственных предприятий слагается из служащих и рабочих. Служащие государственного предприятия принадлежат к составу хозяйственного аппарата управления и являются должностными лицами. Рабочие же, работающие на государственной фабрике или заводе и не принадлежащие по своему положению к составу хозяйственной администрации, не должны были бы рассматриваться, как должностные лица. Впрочем, судебная практика в области преследования за присвоение рассматривает присвоение, совершенное, рабочим, как должностное присвоение. Из 12 рабочих, заполнивших наши анкеты, все были осуждены по 113 ст. УК.

б) Должностными лицами являются лица, занимающие постоянные или временные должности в организации и объединении, имеющем по закону определенные права, обязанности и полномочия в осуществлении хозяйственных, административных, просветительных и других общегосударственных задач. Первая группа должностных лиц представляет из себя лиц, входящих в людской состав государственного аппарата в тесном смысле этого слова. Рассматриваемая же вторая группа должностных лиц представляет из себя лиц, входящих не в государственный аппарат в тесном смысле слова, а в аппарат общественных организаций (профсоюзы, кооперация, жилтоварищества, авиахим и т. д.), исполняющих общегосударственные задачи. Признанием этой категории лиц должностными лицами наше уголовное законодательство резко отличается от буржуазного уголовного законодательства. Это отличие, как мы указали, вызывается, рассмотренным выше, принципиальным отличием советского государственного аппарата от госаппарата буржуазии. Укажем главнейшие общественные организации, людской состав которых является, с точки зрения нашего УК, должностными лицами. Людской состав профсоюзного аппарата (месткомы, фабзавкомы, правления профсоюза) являются должностными лицами. Они могут быть привлечены к уголовной ответственности за соответствующие должностные преступления. Из 181 профсоюзных растрат, зарегистрированных в наших анкетах, все осужденные были осуждены за должностное присвоение по ст. 113 УК. Точно также все лица, принадлежащие к людскому составу аппарата кооперации, этого важнейшего орудия вовлечения масс в социалистическое строительство, также являются должностными лицами. Лишь только людской состав аппарата тех немногих кооперативных объединений, которые ни в какой мере не выполняют общегосударственных задач (например, частное кооперативное издательство с узким кругом членов-­пайщиков), не могут быть рассматриваемы как должностные лица. В 736 кооперативных растратах (растраты в первичных кооперативах и кооперативных союзах), зарегистрированных в наших анкетах, лишь 8 осужденных было осуждено по ст. 185 УК, все остальные были осуждены за должностное присвоение по статье 113 УК. Из указанных 8 лиц двое были лицами посторонними для людского аппарата кооперации. Должностными лицами являются и члены правлений жилищных товариществ. Вопрос о квалификации растрат, совершенных членами правлений жилтовариществ, вызвал специальное разъяснение пленума Верхсуда РСФСР от 19 января 1925 года, предложившего их квалифицировать по статье 113 УК. Из 36 растрат в жилтовариществах, зарегистрированных в наших анкетах, 35 осужденных были осуждены по ст. 113 УК и лишь один был осужден по статье 185 за простое присвоение.

Особого внимания при рассмотрении вопроса о понятии должностного лица в советском уголовном праве заслуживают лица, принадлежащие к составу партийного аппарата. Они по общему правилу не могут рассматриваться, как должностные. Они не являются должностными лицами потому, что партия является общественной организацией, через которую господствующий класс осуществляет руководство всем государственным аппаратом и всеми общественными организациями. Благодаря такому особому положению партии она не нуждается для поддержания дисциплины в ее рядах и в рядах партийного аппарата в услугах Уголовного Кодекса. Общие «должностные преступления» (злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, халатное отношение к службе) лиц, принадлежащих к людскому составу партаппарата, преследуются в партийном, а не в уголовном порядке. В тех случаях, когда эти лица одновременно являются и должностными лицами госаппарата или аппарата общественных организаций, они за совершенное должностное преступление по службе подлежат, конечно, ответственности в уголовном порядке. Однако в области борьбы с растратами практика правильно держится иного взгляда. Партийцы, растратившие партийные деньги, преследуются не за простое, а за должностное присвоение. Должностное присвоение не является типично должностным преступлением. Это есть лишь квалифицированный вид общего преступления присвоения. Поэтому как и всякое другое общее преступление, совершенное в рядах партии, оно должно влечь за собой уголовную ответственность. При этом, конечно, нет никаких оснований к тому, чтобы присвоение, совершенное в рядах партии, влекло за собой меньшую уголовную ответственность, чем присвоение, совершенное в рядах какой-либо другой общественной организации. Из лиц, заполнивших нашу анкету, было 3 партийца, совершивших растрату партийных денег. Все они были осуждены по ст. 113 УК.

Понятие субъекта должностной растраты, как оно сложилось в нашей судебной практике, является шире, чем понятие должностного лица, данное в примечании ст. 105 УК. Лица, не состоящие на государственной общественной службе, но выполнявшие отдельные трудовые поручения государственных или общественных учреждений или предприятий, не являются должностными лицами в смысле примечания ст. 105 УК. Поэтому совершенная ими растрата квалифицировалась раньше судебной практикой не по статье 113, а по ст. 185 УК. Это вело к тому, что какой-либо комиссионер государственного предприятия, растративший крупную сумму, несмотря на большую социальную опасность совершенного преступления, отделывался, в силу ст. 185 УК, довольно легкой мерой социальной защиты в форме принудительных работ или лишения свободы на срок максимум шесть месяцев.

Циркуляр НКЮ РСФСР от 22 мая 1925 года за № 1121 положил предел подобной практике. Пункт первый этого циркуляра предложил в числе должностных лиц, привлекаемых в случае совершения растраты, считать не только лиц, занимающих постоянные или временные должности с точно установленной ставкой содержания, но и тех, кто, исполняя трудовые поручения государственных и общественных учреждений, предприятий и организаций, получает за свою работу вознаграждение в форме комиссионной оплаты процентных отчислений и т. д., например, коммивояжеров, сборщиков членских взносов, инкассаторов подписной платы, агентов по сбору страховых премий и т. д. в этом роде. Из 113 агентов и комиссионеров, осужденных за растрату и заполнивших нашу анкету, по 113 ст. было осуждено 106 и по 185 – 7 человек.

Проект уголовного кодекса 1925 года, чтобы не прибегать к искусственному толкованию понятия должностного лица, специальным постановлением ст. 134 поставил присвоение и растрату «лицом, исполняющим какие-либо обязанности по поручению государственно-­общественного учреждения», рядом в одной статье с присвоением и растратой, совершенными должностным лицом.

4. Должностное присвоение в ст. 113 УК делится на два вида — простое должностное присвоение и квалифицированное должностное присвоение. В нашей анкете среди 2192 лиц, осужденных по ст. 113 УК:

Простое должностное присвоение подсудно Нарсуду. Осуждение за него влечет за собой лишение свободы на срок не ниже одного года и увольнение от должности.

Квалифицированным должностное присвоение делается или в силу особенностей субъекта, или в силу особенностей объекта должностного присвоения. Квалифицированным по субъекту должностное присвоение является тогда, когда оно совершено должностным лицом, облеченным особыми полномочиями. К таким лицам можно отнести ответственных руководителей учреждении или предприятий, или лиц, специально уполномоченных на выполнение каких-либо крупных государственных или общественных задач. Квалифицированным по объекту должностное присвоение становится тогда, когда совершено присвоение особо важных государственных ценностей. Особо важными государственными ценностями те или иные предметы могут быть признаны не только в силу своей абсолютной ценности (напр., присвоение ста тысяч руб­лей, или бриллиантов), но и в силу особой ценности их в данных конкретных условиях. Поэтому, напр., УКК ВС РСФСР признала наличие квалифицированного должностного присвоения при присвоении должностными лицами в период голодного года продуктов питания (100 пудов муки, 300 пудов овса и 60 пуд. сахару), вследствие чего рабочие Кольчугинской Новой-стройки были лишены удовлетворительного питания (Опред. от 31 марта 1924 г. д. № 21305)20.

Квалифицированное должностное присвоение подсудно Губсуду. Осуждение за него влечет лишение свободы на срок не ниже трех лет, а при отягчающих обстоятельствах — применение высшей меры социальной защиты.

В.С. Халфин
Растрата среди должностных преступлений

Внешний блеск и лихорадочная жизнь столицы создают нездоровую атмосферу легкой наживы. Позолоченная мишура и заманчивые удовольствия большого города столь близкие и столь неуловимые… для служащего — ослабляют «задерживающие центры» неустойчивого элемента, соприкасающегося с деньгами, и после холодно-­корыстного расчета обеспечить себя на «всю жизнь» или колебаний то длительных, сопровождающихся душевными переживаниями, то внезапных импульсов, окрыленных надеждой отыграться счастливой игрой в рулетку и карты, — служащий решается присвоить вверенные ему суммы.

Резкий контраст представляют убогие провинциальные города с грязными кривыми улицами, а глухая молчаливая деревня с соломенными крышами и слепыми окнами кажется совсем мертвой, но «всюду происходит одно и то же, только иным образом» и здесь своя жизнь с радостями, страданиями… и растратами.

Конечно, аппетиты столичных растратчиков стоят неизмеримо выше своих собратьев в глухой провинции, и тонкие «столичные» комбинации — с целью симуляции и сокрытия следов растраты — весьма отличны от аналогичного преступления сельского милиционера, получающего скудное вознаграждение и растрачивающего несколько руб­лей взысканного штрафа; но все же растрата, несмотря на значительные колебания, проявляет себя с известной закономерностью в городе и деревне, при чем с очевидной ясностью представляется влияние окружающей обстановки на возникновение и развитие растрат.

Нашей задачей является показать роль и значение растрат среди основных звеньев служебных правонарушений и представить характерные черты этого вида должностного преступления в столице, провинциальном городе и селе.

«Есть воровство стыдливое, скрытое и есть воровство “веселое”, смелое»21 — растрата государственного имущества. Непрерывно-­интенсивный рост этого преступления за последние два года наблюдается на всей территории Республики, захватывая хозяйственные, торговые и административные учреждения.

Материалы органов дознания (Милиция и Уголовный Розыск) рисуют картину роста возникающих дел о растратах, а данные судебных органов (Народный и Губернский Суд) характеризуют численность осужденных и силу репрессии за это правонарушение, при чем здесь рельефно проявляется рост числа осужденных за растрату государственного имущества при резком понижении кривой взяточничества.

Сельская преступность в весьма значительной степени отражается органами Милиции — 82,8% всего числа растрат, а сведения уголовного розыска дают представление о городских растратах — до 60% общего количества возникших дел об этом преступлении.

Помещенная ниже таблица показывает движение возникающей должностной преступности в органах дознания.

Число возникших дел о должностных преступлениях по данным Милиции и Уголовного Розыска РСФСР в 1924–1925 г.22

С весны 1924 г. в органах дознания наблюдается непрерывно-­интенсивное повышение кривой должностных преступлений (ст. 105–118 Уголовного Кодекса); рост этот продолжается до октября 1925 года: за это время число возникающих служебных правонарушений постепенно возрастало с 13.900 до 30.181 за каждый трехмесячный период; но с осени 1925 г. рост преступности по данным Милиции не только приостанавливается, но и наблюдается тенденция к ее уменьшению (23.314–21.660 дел); в уголовном же розыске число возникших дел продолжает увеличиваться (6.867–7.733), но вследствие доминирующей роли Милиции в процессе фиксации должностных правонарушений (в 4 раза более нежели в уголовном розыске) общее количество служебных преступлений несколько уменьшилось (30.181–29.393).

Впечатление непомерного роста должностной преступности (100–211%) по данным органов дознания ослабляется при ближайшем рассмотрении отдельных правонарушений, в частности растрат казенного имущества (вместе с подлогами), интенсивный рост которых за время апрель 1924 — декабрь 1925 г. (2.901–14.757) и повлиял в значительной мере на общее увеличение служебной преступности. Но возникновение дела о должностном преступлении не может само по себе служить достаточным критерием для выяснения истинных размеров служебных правонарушений: известная часть возникающих дел передается уголовно-­административными органами в суд «на прекращение»; следует отметить, что прекращаемые дела составляют устойчивую и постоянную величину, колеблющуюся в пределах 23%–28% для всех видов должностной преступности, исключая растрату; последняя прекращается до суда значительно реже — от 14% до 17%.

Сравнительное обилие дел, прекращаемых до судебного разрешения, объясняется тем, что среди многочисленных жалоб и заявлений о действительных или предполагаемых злоупотреблениях имеется много преувеличений, неточностей, неправильной квалификации и т. д. И, действительно, если обратимся к численности осужденных за должностные преступления Народными и Губернскими Судами РСФСР (о чем речь будет ниже), то увидим, что здесь количество лиц, подвергнутых репрессии за служебные правонарушения, не выходит из пределов 5–6 тысяч за каждый трехмесячный период времени, хотя сюда входят и осужденные по делам, возникающим непосредственно у народных следователей и прокуроров, и только в последней четверти 1925 года здесь наблюдается резкое увеличение (5784–9461) числа осужденных. Но если данные уголовно-­административных органов не могут служить показателем абсолютных размеров должностной преступности, то движение отдельных видов ее они характеризуют достаточно полно и рельефно.

Рассматривая движение (см. приведенную выше таблицу) кривых взяточничества и растраты (вместе со служебным подлогом), мы наблюдаем определенное взаимодействие этих двух преступлений. Отметим, что подлоги (отчасти используемые для совершения растрат) составляют 5–6-ую часть всего числа растрат.

Еще весною 1924 г. распространение взяточничества (1576 дел) несколько превышало по данным Милиции23 растрату (1533), но далее картина меняется: число растрат все время возрастает, увеличиваясь в геометрической прогрессии (1533–9818); взяточничество же, продолжая еще по инерции двигаться вперед, постепенно замедляется и к весне 1925 г. (1576–2629) приостанавливается; с этого времени начинается равномерное падение кривой взяточничества, но к концу 1925 г. она все же не опускается ниже уровня весны 1924 г.

В уголовном розыске, отражающем преимущественно преступность городов, общая картина роста растрат и понижения взяточничества варьируется несколько иначе: здесь в апреле–июне 1924 года размеры растрат (1368) значительно превышают взяточничество (803), которое колеблется на этом уровне до октября того же года; с тех пор кривая взяточничества неизменно, с небольшими интервалами, понижается, и к началу 1926 года далеко оставляет за собою (100%–55%) пределы предыдущего года, а численность возникающих дел о растратах и здесь показывает интенсивное увеличение (100%–361%), но оно все же слабее бурного роста аналогичного правонарушения по данным Милиции. Общее же число дел о растратах по материалам органов дознания увеличилось за 1 3/4 года в пять раз (2901–14757), взяточничество же понизилось за тот период времени всего на 14% (2379–2040). Все это позволяет отметить, что в сельской местности процесс изживания взяточничества происходит гораздо медленнее, чем в городах, но растрата прогрессирует не менее интенсивно.

Если обратимся к преступности среди сотрудников рассмотренных органов дознания, то глазам представится весьма знаменательная картина: борьба с должностной преступностью почти полностью отражается на характере служебных правонарушений борющихся с преступностью органов, и они в значительной мере подвержены общему течению и оттенкам должностных преступлений данного времени.

Приведенная ниже таблица дает представление о движении главнейших видов служебной преступности среди сотрудников самого многочисленного административного учреждения — Милиции, штаты которой и численность служащих, привлеченных к ответственности за различные правонарушения, не подвергались заметным изменениям за исследуемый период времени.

Преступность (привлечение к ответственности) среди сотрудников Милиции РСФСР

Из таблицы видно, что собственно должностные преступления составляют 4/5 всех правонарушений, и это число, несмотря на значительные внутренние изменения в распределении отдельных видов правонарушений, является чрезвычайно устойчивым. Почти такое же постоянство проявляет «злоупотребление и превышение власти», предусмотренное ст. 105–112, 117 и 118 УК. Эти правонарушения составляют около половины всех преступлений, лишь слегка колеблясь в обе стороны от указанного уровня. Остальную группу (30%) представляют растрата и взяточничество, которые отмечаются взаимным равновесием: при увеличении растраты соответственно уменьшается взяточничество.

И здесь кривая растрат неуклонно движется вверх вплоть до октября 1925 г., когда это правонарушение превысило четвертую часть (27,7%) всех преступлений, но с этого времени, уже вопреки общему течению, наблюдается заметное падение (22,6%) относительного (и абсолютного) числа растрат. Является ли это случайным эпизодом или имеется налицо оздоровительная тенденция в рядах Милиции — в настоящее время судить преждевременно.

Взяточничество же, несмотря на интенсивно повышательную наклонность растрат, все время в течение 1924 года колеблется в пределах 10–11% всех правонарушений, но далее, как бы следуя общему движению, и здесь намечается понижение (8,5%), которое продолжается до средины 1925 года (6,3%); на этом уровне взяточничество остается до октября и затем вновь понижается (4,3%).

Рассмотренные выше особенности распределения отдельных видов служебных правонарушений по данным уголовно-­административных органов и среди должностных лиц этих учреждений подтверждаются материалами Народных и Губернских Судов, характеризующих последнюю стадию преступления — осуждение виновного.

Устойчивая, слегка волнистая кривая осужденных за должностные правонарушения образует за последние три месяца 1925 г. неожиданно резкий скачек вверх (5784–9461), т. е. как раз совпадает со временем некоторого снижения служебной преступности по материалам органов дознания. Такое, на первый взгляд, противоречие рассеивается при сравнении функций органов суда и дознания: — судебная процедура происходит значительно позже стадии возникновения дела о преступлении.

Резкое повышение преступности (точнее растрат) за столь короткий срок дает основание предположить, что увеличение численности подвергнутых репрессии произошло вследствие скопления к концу года судебных дел, потребовавших в целях разгрузки усиленной деятельности судов; но общая картина движения должностной преступности отнюдь не затушевывается интенсивным взлетом ее за последние месяцы 1925 г.: средний уровень «злоупотреблений и превышений власти» (ст. 105–112, 117 и 118 Уголовного Кодекса) продолжает все время понижаться: в 1923 году эти правонарушения составляли 47% всех служебных преступлений; в следующем году число их понижается до 32% и падает в 1925 г. до 18%. Следует оттенить возрастание, ограниченного (менее 10%) по своим абсолютным размерам, числа осужденных за служебный подлог, что находится в связи с увеличением растрат и при помощи подлога.

Особого внимания заслуживает движение кривой растрат, удельный вес которых в общей массе служебной преступности все время увеличивается, и за последнее полугодие 1925 г. растрата доминирует (56%–62%) над всеми должностными правонарушениями, взятыми вместе. И здесь, так же, как и в органах дознания, замечается ясно выраженная зависимость между растратой и взяточничеством; последнее растет непрерывно в 1923 г. и продолжает увеличиваться вплоть до 1 половины 1924 г., когда численность осужденных за это преступление достигает (2403 ч.) высшей точки; с этого времени начинается постепенное уменьшение взяточничества; незначительное абсолютное (но не относительно возрастание этого преступления в конце 1925 г., вызванное общим увеличением должностной преступности, не может быть принято во внимание.

Причиной понижения взяточничества послужила, несомненно, начатая в 1923 г. (и ранее) кампания борьбы с этим преступлением: усиление репрессии и т. д., но… преступный «инстинкт» части служащих, временно подавленный решительной борьбой с легким видом наживы — взяточничеством, ищет выхода, и, сначала осторожно, как бы ощупью, пробует свои силы на растратах государственного имущества; затем становится все смелее и, наконец, растрата широкой волной разливается по всей Республике.

Еще в самом начале снижения взяточничества, т. е. в половине 1924 г., наблюдается (см. таблицу) медленный рост растрат, который по мере движения вперед увеличивается в своем объеме и к концу 1926 г. составляет, как было уже упомянуто, 62% всех должностных преступлений.

Столичная служебная преступность не только подтверждает, но еще нагляднее подчеркивает показанное выше положение преступности.

Помещенная ниже таблица рисует характер должностной преступности гор. Москвы.

Число осужденных за должностные преступления Народным Судом г. Москвы за 1923–1925 г.24

Мы видим, что на протяжении последних трех лет здесь произошли коренные изменения в распределении отдельных видов служебной преступности: «злоупотребление и превышение власти», еще в первом полугодии 1923 года, дававшее значительное большинство осужденных, — постепенно уменьшается и почти совсем исчезает с горизонта. На их место выдвигается растрата и взяточничество.

Возрастание количества осужденных за растрату начинается в столице гораздо ранее начала падения взяточничества, и в продолжение всего 1923 г., и в первой половине 1924 г. рост этих двух преступлений идет параллельно; но со второго полугодия 1924 г. взяточничество, следуя «духу времени», постепенно идет на убыль, а растрата продолжает еще более интенсивно возрастать; особо бурный рост ее имеет место во второй половине 1925 г., когда численность осужденных за растрату увеличилась почти в три раза (303–836) сравнительно с первым полугодием того же года.

Разновидность оттенков в движении и распределении служебных преступлений не нарушает общего характера должностных правонарушений; рассматриваем ли мы стадию возникновения дела или осуждения виновного, обращаемся ли мы к преступности столицы, города или сельской местности — всюду мы видим, что группа «злоупотреблений и превышений власти» или не возрастает (органы дознания), или уменьшается (Народный и Губернский Суд). Зато растет тот или иной вид квалифицированной служебной преступности; сначала (1922–1923 гг.) это было взяточничество, но с устранением или, вернее, с ослаблением этого зла, на жизненную сцену появляется растрата, которая, разрастаясь, пускает глубокие корни в жизнь страны.

Если проследим изменение силы репрессии в московских судебных учреждениях за последний год, то увидим ясно выраженное усиление судебной кары за растрату: условное осуждение, превышавшее в практике Народных Судов г. Москвы за первую половину 1925 г. четвертую часть всех осужденных за растрату (ст. 113 Уголовного Кодекса), понизилось во втором полугодии того же года до 16%; в Московском Губернском Суде этот вид репрессии уменьшился еще более — с 38,2% до 14,8%. Зато лишение свободы от 1 года до 2 лет возросло в Народном Суде за тот же полугодовой промежуток времени с 9,6% до 17,6%, а в Губернском Суде с 10,9% до 18,5%. Тюремное заключение от 2 до 5 лет, слабо распространенное в Народном Суде (3%–5%), заметно повысилось (16,4%–21,5%) в практике Московского Губернского Суда. Наконец, высшая мера наказания — расстрел, совершенно не применявшаяся в первой половине 1925 г., насчитывает (Московский Губернский Суд) 6 приговоров во втором полугодии того же года.

Приведенные данные показывают, что московская юстиция стала на путь усиления судебной кары за корыстно-­должностные правонарушения; послужит ли это стимулом к искоренению растрат, или преступления должностных лиц найдут себе новую форму — покажет будущее.

Д.П. Родин
Социальный состав растратчиков

Социальный состав преступников (хозяева, служащие, рабочие и т. д.) может быть определен по социальному положению в момент преступления. Однако в отношении растратчиков этот признак дает очень немного, так как подавляющее большинство их были служащими различных учреждений и предприятий. Гораздо более интересные сведения возможно получить, анализируя социальное положение их несколько лет назад, проследив изменение их социального положения, как это делалось, например, в отношении некоторых категорий преступников в «Преступном мире Москвы».

Однако прежде, чем перейти к исследованию изменения социального положения, следует остановиться на моменте совершения преступления, чтобы определить: 1) из кого состоят массы растратчиков и 2) насколько часто были осуждены за растраты разные группы служащих.

Для ответа на первый вопрос в табл. № 1 выделяются разные виды служащих из общей массы растратчиков. Здесь видно, что примерно по 1/10 всей массы составляют: 1) заведующие отделами и секциями; 2) завед. магазинами и складами; 3) приказчики и продавцы; 4) кассиры и казначеи; по 1/5 — председатели, секретари и члены разных организаций и, примерно, по 1/20: 1) агенты и комиссионеры; 2) доверенные и уполномоченные; 3) бухгалтеры и счетоводы и 1/5 прочие.

Обращаясь к составу растратчиков по разным группам учреждений, можно заметить, что чем сложнее его структура, разнообразнее состав сотрудников учреждения, тем разнообразнее состав растратчиков. Наиболее разнообразен состав растратчиков в государственных учреждениях. Из табл. № 1 можно видеть, что процент «прочих» здесь весьма высок. В городе Москве, например, в число «прочих» (20  человек) растратчиков админ. органов входят милиционеры и другие служащие по охране безопасности, почтальоны, техники и т. д. В числе «прочих» служащих гос. хоз. органов находятся: юрисконсульты, культ.-просв. персонал, инспектора, разный хоз. персонал и другие.

Аналогичное этому мы видим и в других городах и сельских местностях. В тех группах растрат, где структура учреждения проста, как, например, в первичных кооперативах сельских местностей, там почти все растратчики укладываются в выделенные по табл. № 1 наиболее существенные группы служащих, и «прочих» крайне мало. В городах в растратах тех же первичных кооперативов принимают участие уже более разнообразные группы служащих.

Таблица № 1

Распределение растратчиков по должности во время совершения преступления в %

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Продолжение таблицы № 1

Растраты в фабкомах и месткомах на 3/4 совершаются председателями и секретарями их; в провинциальных профсоюзных организациях на долю председателей и секретарей приходится почти 60%. В сельских первичных кооперативах на председателей, секретарей и членов приходится 1/3 растрат, 1/2 на долю завед. магазинами и складами и приказчиков; в городах председатели и т. п. уже составляют немного более 10% из этих растратчиков, а в Москве и совсем не встречаются. Очевидно, с усложнением структуры кооперативов и удалением членов Правлений от непосредственных операций с ценностями, отдаваемыми здесь заведующим (магазинами и складами), процент последних растет от 12 в сельских местностях до 25,2 в других городах и 40% в первичных кооперативах г. Москвы и т. д. (см. табл. № 1 на стр. 34 и 35).

Таким образом из этого, как первый вывод, можно сказать, что состав растратчиков согласуется и составляется подобно структуре учреждений и является, таким образом, совершенно естественным их отображением.

Следующим, конечно, важнейшим вопросом является интенсивность растрат. Если бы имелись исчерпывающие или в определенной системе полученные данные о растратах в учреждениях, то, сопоставляя их с количеством учреждений, можно бы установить это. Однако подобных сведений нет, и ответить на это невозможно. Подобно этому и на вопрос о том, какие группы служащих дают больше растратчиков, точно ответить невозможно. Попытка ответить на этот вопрос ниже делается по г. Москве. Здесь были обследованы почти все растратчики, содержащиеся в местах заключения, и цифры их можно сопоставлять с демографическими данными. Цифры о числе служащих взяты из материалов переписи советских служащих 1924 г. Мосстатотделом и ЦСУ.

Вследствие разных технических условий возможно сравнить между собой разные должности по кооперации в целом (перв. кооперативы и кооп. союзы), с одной стороны, и всем государственным учреждениям (администр., торговым и хоз. органам), — с другой.

На 10 000 соответствующих служащих приходится растратчиков, содержащихся в местах заключения:

Таблица № 2

Эта небольшая таблица дает возможность сделать некоторые выводы. Присматриваясь к двум параллельным строчкам, можно видеть, что во всех группах служащих число растратчиков из кооперации выше, чем из госорганов25. Сравнивая разные должности, можно констатировать, что растрат там больше, где больше денег, которые можно растратить: кассиры, заведующие складами, администрация, продавцы, экспедиторы и даже почтальоны растрачивают чаще, чем милиция, делопроизводственный персонал или низшие служащие. Растрачивает чаще тот, у кого больше возможности: заведующие магазинами и складами больше, чем продавцы, командный состав милиции чаще, чем милиционеры.

Нельзя пройти мимо одной группы растратчиков: агенты, комиссионеры и т. п. Эта группа, во-первых, высока по своей численности и, во-вторых, в административных органах, где все группы ниже, чем в кооперации, агенты умеют растрачивать, в исключение из общего правила, очень часто. Возвращаясь к табл. № 1, можно видеть, что агенты и комиссионеры представляют собой универсальный тип растратчиков, его можно найти во всех видах растрат, за исключением проф. органов и жил. т-в.

Таким образом, одиозность этой группы бросается в глаза уже из первоначальных данных и объясняется это, очевидно, и прежде всего условиями работы этих лиц: постоянные операции ценностями и деньгами в условиях трудного учета и контроля оборота денег в руках агентов и комиссионеров. Резюмируя 2 таблицу, таким образом, можно сказать, что растраты чаще совершаются теми и там, где предоставлено больше возможности непосредственно оперировать ценностями.

Из таблиц № 1 и 2 можно видеть служебное положение растратчиков во время совершения преступления, но для понимания истинного их соц. положения необходимо знать предшествующую работу, изменения их работы, службы, занятия, и для определения устойчивости их профессии надо, прежде всего, определить, сколько раз они переменили работу.

Изменения занятий несущественного характера при разработке во внимание не принимались. Например, конторщик становится делопроизводителем того же учреждения, помощник — заведующим и т. д. … Но, если совершается переход на такую же должность, но в совершенно отличное учреждение (например, из Наркомпроса в Наркомторг), то подобные изменения учитывались. Далее, было подсчитано, сколько раз растратчики произвели перемены должностей и сколько на одного растратчика той или иной группы приходится в среднем таких изменений за последние три года, последние 6 лет и со времени его обычного занятия. В результате получились нижеприводимые в табл. № 3 дробные величины, характеризующие частоту изменений.

Таблица № 3

Распределение растратчиков по должностям во время совершения растраты и количество перемененных должностей в среднем

Обращаясь к итоговым данным (последние, нижние 3 строчки), мы видим, что количество перемененных должностей различно в зависимости от места совершения растрат и от учреждений, где были произведены растраты. За последние 3 года переменили большее число должностей растратчики в провинциальных городах; в Москве, где жизнь стала налаживаться, эти перемены играют меньшую роль, чем даже в сельских местностях. Это отражается и на числе перемененных должностей со времени обычного (довоенного) занятия до должности, на которой совершена растрата: несмотря на то, что во время вой­ны и в первые годы революции московские растратчики переменили больше должностей, чем другие, число перемененных ими за все время должностей равно сельским растратчикам и меньше провинциальных городов. Таким образом, сдвиги в занятиях населения, связанные с вой­ной и революцией, отразились и на растратчиках. Но присматриваясь к числу перемененных должностей по видам растратчиков, можно подметить и другое. В сельских местностях растратчики административных органов почти не отличаются от таковых же в первичных кооперативах (2 группы, почти исчерпывающие сельских растратчиков), что объясняется одним и тем же уровнем деятельности и тех и других (дальше можно будет видеть из кого они составлялись).

Если же обратиться к сравнению растратчиков в административных органах с таковыми же в первичных кооперативах, государственных торг. и хоз. органах (особенно этих последних) по гор. Москве, то увидим, что растратчики, часто меняющие должности, чаще встречаются не в административных органах, а там, где материальных ценностей имеется больше. Не так ясно, но все же заметно это и в других городах. Таким образом, можно считать, что частая перемена службы является характерной для должностей, где часты растраты.

Переходя к числу должностей, перемененных со времени обычного занятия до совершения растраты по занимаемым во время преступления должностям, этот симптом следует проверить на группе растратчиков на должностях, которые из предыдущих данных уже обрисовались, как особо опасные: речь идет об агентах и комиссионерах, уполномоченных и доверенных. Действительно, эти группы дают максимальные числа переменных должностей (если не считать управдомов). Таким образом, намечаются следующие два вывода о перемененных занятиях: 1) должности агентов, комиссионеров, уполномоченных и доверенных являются должностями сугубо благоприятствующими растратам, 2) частая перемена должностей симптоматична для лиц, из которых выходят растратчики. (Это, конечно, не следует смешивать с переменой места работы, которая практикуется, например, в отношении приказчиков с целью помешать им заводить некоторого рода знакомства и постоянные связи с покупателями.)

Оперируя другим методом (продолжительность службы на должности, где была произведена растрата), А. Стельмахович26 приходит к аналогичному выводу, что растраты совершаются «скакунами» или иначе говоря, лицами часто, меняющими должности.

Как уже указывалось, растраты интенсивнее совершаются начальствующими, чем подчиненными. То же мы видим и в отношении перемены должностей. Как можно видеть из табл. № 3, заведующие магазинами и складами переменили должностей (прежде чем совершили преступление) больше, нежели приказчики и продавцы, а бухгалтеры больше, чем счетоводы. Если в общей массе растратчики адм. органов в городе Москве и других городах переменили меньше должностей, чем растратчики кооперативные и в государственных торговых и хозяйственных учреждениях, то и по отдельным должностям видно то же самое. Таким образом, часто меняющие должности растратчики охотнее избирают ареной деятельности «хлебные» учреждения независимо от должности растратчика: от мала до велика туда притягиваются они, где материальные блага находятся в большей близости.

Теперь возможно перейти к рассмотрению изменения занятий растратчиками со времени их обычного занятия до совершения преступления и определить, из кого образовались их кадры. Табл. № 4 показывает, что в общем до 1/4 части всех растратчиков по своему обычному занятию были рабочие27, почти исключительно в промышленности, 1/3 часть — служащие, а остальные — прочие и неизвестные, при чем крупную роль здесь играют крестьяне (хозяева в с. х.). Едва ли необходимо пересказывать содержание всей таблицы и достаточно остановиться лишь на некоторых наиболее рельефно выступающих цифрах.

В фабкомовских растратах громадную роль играют выходцы из рабочих (свыше 40%); в первичных кооперативах (но не кооперативных союзах) и государственных торговых органах составляют крупную долю бывшие торговые служащие; в армии больший, чем где-либо % составляют старые военные, и выходцы из крестьян часто встречаются во всех сельских растратах (особенно в перв. кооперативах), а также в перв. кооперативах других городов.

Если теперь обратиться к занятиям растратчиков за 6 лет до растраты, т. е. 1918–1919 гг. (см. табл. № 5), то картина получится поразительно отличная от предыдущей: свыше 40% будущих растратчиков в это время находились в армии, только 1/2 из бывших крестьян оставались у сохи (17%), так же, как рабочие, % которых с 26 упал до 8%, да и бывшие служащие в некоторой части покинули свое бывшее занятие. Кроме армии будущие растратчики частью в это время прошли на административные посты.

Если теперь взять занятия за 3 года до растрат (1921–22 г. р.) (табл. № 6), то окажется, что многие из них уже выбыли из армии, немногие ушли от сельского хозяйства, и часть рабочих также ушла от производства — все эти ушедшие группы стали служащими разных рангов и категорий.

Таблица № 4

Распределение групп растратчиков по обычным занятиям (в %)

Таблица № 5

Распределение групп растратчиков по занятиям, которые они имели 6 лет назад (в %)

Таблица № 6

Распределение групп растратчиков по занятиям, которые они имели 3 года назад (в %)

Таблица № 7

Распределение растратчиков по занятиям во время совершения растраты в связи с их обычным занятием в % к общему числу

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Весь этот процесс изменения занятий соответствует тому, что происходило с советскими работниками, вообще, и в массе растратчики поэтому представляют совершенно нормальную группу.

Если, например, московских растратчиков сравнить с московскими же ворами28, то можно видеть, что выше 10% среди воров были ко времени Октябрьской революции уже среди деклассированных элементов и лиц без определенных занятий, чего совсем нет среди растратчиков. В то время, как среди воров лишь немного больше 10% до Октябрьской революции были служащие, более чем 1/3 растратчиков обычным своим занятием имели службу. Можно бы привести и другие данные, доказывающие, что растратчики со стороны социальной опасности представляли собой в прошлом вполне благонадежную массу, и социальный состав их соответствует социальной массе обычных советских работников.

Ранее судившихся среди них также почти нет.

Итак, таблицы о прошлом социальн. положении указывают, что в своем обычном занятии одна треть растратчиков были служащие и почти 1/3 были рабочие. Но и служащие эти были в массе не ответственные: администраторы и зав. магазинами и складами встречаются среди растратчиков в незначительном числе, и всю массу растратчиков можно характеризовать, как пришедших из бывших низов.

Чтобы более выяснить этот вопрос, следует сравнить должности, на которых были произведены растраты с обычными довоенными занятиями растратчиков. В качестве примера можно взять хотя бы другие (кроме Москвы) города. Здесь в табл. № 7 можно видеть, что рабочие играют самую большую роль среди растратчиков, занимавших должности председателей, членов и секретарей разных организаций, затем агентов и комиссионеров, уполномоченных и доверенных и меньше всего среди специалистов: бухгалтеров, счетоводов, приказчиков, кассиров. «Обычные» агенты и уполномоченные ко времени растраты успели сделаться зав. магазинами и складами и немногие сохранили старую должность. Иначе — с приказчиками. Занятые в этой должности до вой­ны и ко времени растраты в громадной части были приказчиками, т. е. не переменили своей должности. Довоенные кассиры и казначеи представляют собой единственную группу, которая не встречается в городах ни на каких должностях, кроме своей обычной профессии, и в этом отношении, как указывалось, их несколько напоминают приказчики. К этим старым специалистам следует присоединить бухгалтеров и счетоводов, которые в значительной массе совершили растрату на исконных должностях. Если припомнить, что растраты среди приказчиков, кассиров и счетоводно-­бухгалтерского персонала не интенсивны, то надо полагать, что многолетний стаж, «искус» на одной должности занятии не может считаться благоприятствующим растратам, а наоборот, как тоже можно было видеть, частая смена занятий совсем неблагоприятный симптом для целости денег.

Возвращаясь к табл. № 7, можно заметить интересную разницу в занятиях до и во время растраты. Как уже говорилось, почти растратчиков, при том на ответственных должностях, бывшие рабочие, при том преимущественно рабочие в промышленности. Бывшие и ранее администраторами состояли и при совершении растрат в должностях заведующих и т. п. Довоенные агенты и уполномоченные во время растрат, как говорилось выше, сделались завед. магазинами, так же, как и часть бывших приказчиков, бухгалтеров и счетоводов. Как общий вывод, можно сказать, что растратчики — люди, вышедшие из масс и занявшие более высокое, чем до революции положение, раньше не занимавшие столь ответственных должностей.

Это же самое можно видеть и по данным о времени, с которого растратчики стали иметь подотчетные суммы. В общей массе растратчиков (все местности) меньше 1/3 имели на руках подотчетные суммы до 1917 г., немного больше 1/3 впервые получили таковые суммы в 1917–21 гг. и значительная часть (36,4%) стали располагать подотчетными суммами после НЭПа в 1922–25 гг. Как показывает табл. № 8, среди московских растратчиков больше было лиц, до революции получавших подотчетные суммы, чем среди растратчиков в других городах, и всего меньше было таковых среди деревенских растратчиков. Но еще больше: присматриваясь к обычному занятию растратчиков, имевших подотчетные суммы до революции, можно видеть, что это бывшие приказчики, бухгалтерско-­счетоводный персонал и др. мелкие торговые и учетно-­контрольные служащие, рабочие, крестьяне (хозяева в с. х.). Бывшие администраторы и завед. магазинами и складами составляют ничтожную среди них часть. Таким образом, едва ли можно сказать, что даже эта часть растратчиков издавна привыкла к операциям большими суммами, а припоминая, что больше, чем на 2/3 растратчики до революции не имели вовсе подотчетных сумм, следует признать, что в общем растраченные деньги были вручаемы лицам, не привыкшим к операциям с деньгами, и распоряжение суммами в общем было дня них делом новым, к которому они были не подготовлены.

Аналогичные данные получаются, если рассматривать образовательный ценз растратчиков. Как это видно из табл. № 9, правда, очень ничтожная часть растратчиков была совершенно неграмотная.

Вот сведения о некоторых из неграмотных растратчиков, занесенные на опросные листы с их слов другими лицами.

Ч. — сапожник, занимающийся этим ремеслом с детства до 22 лет. В 1921 г. поступил в Заготовительную Контору Наркомпрода агентом и по истечении одного года работы совершил растрату в 150 р., как он говорит, на поддержание семьи.

Я. — с 1914 по 1921 гг. кочегар на военно-­морской службе. Ко времени растраты состоял председателем артели лесорубов. Проиграл 1.301 р. в игорных домах в пьяном виде.

Л. — до 25 лет крестьянин, а затем председатель Сельсовета. Растратил, по его словам, совместно с секретарем около 100 руб­.

Д. — с детства до 27 лет крестьянин, затем поселковый милиционер без оклада. По прошествии 1 месяца 15 дней службы принял участие в растрате участковым милиционером 60 аршин мануфактуры и 11 банок спирта (контрабанда), которые они должны были сдать на таможню. Так как по существующим порядкам конфискованные вещи у них долго находились на руках, то и произошла растрата.

А. — самоучка-­сапожник (может работать только подручным). Много лет был рабочим на крупном заводе, а потом сделался заведующим кооперативной заводской чайной. Участвовал в растрате 14700 р., произведенной в течение 6 месяцев Правлением, Ревизионной Комиссией и Бухгалтерией Кооператива. На вопрос, как предупреждать растраты, между прочим, советует: «членам правления и ревкомиссии реже посещать трактиры с вином и делать выпивки в присутствии рабочих; не брать на работу неграмотных на ответственную должность».

Более 4% растратчиков в Москве и городах и свыше 13% в сельских местностях были люди только читающие и около 15% растратчиков во всех местностях были с незаконченным низшим образованием. В общем, как и социальный состав, образовательный ценз растратчиков отражает на себе общий уровень населения: в Москве среди растратчиков % лиц со средним и высшим образованием выше, чем в других городах, а в сельских местностях еще ниже, чем в этих последних.

Присматриваясь к образовательному цензу отдельных групп растратчиков, можно заметить, что % лиц с низшим образованием преобладает в кооперации и фабкомах, только читающие (не умеющие писать) встречаются чаще, чем в других группах растратчиков, также в кооперации, но в фабкомах и месткомах таковых мало. Наконец, следует отметить повышенный сравнительно с другими группами % лиц с высшим образованием среди растратчиков в административных органах.

Таким образом, следует прийти к выводу, что в громадной массе (3/4) растратчики — лица, имеющие только низшее (часто незаконченное) образование или умеющие только читать.

Для того, чтобы выяснить в какой мере интенсивность растрат совпадает с образованием, можно сравнить данные об образовании растратчиков со сведениями об образовании служащих (можно сравнить только московские данные). Нижеследующая табл. № 10 и показывает количество растратчиков в местах заключения с низшим образованием отдельно от растратчиков с высшим и средним на 10 000 соответствующих служащих, имеющих то или иное образование (группы служащих, где был только 1 или 2 растратчика, отброшены).

Таким образом, с совершенной очевидностью видим, что во всех группах лица с низшим образованием растрачивают интенсивнее, чем лица со средним и высшим образованием, т. е., возвращаясь к прежде высказанной мысли: неподготовленные к оперированию суммами растрачивают их интенсивнее. Забегая несколько вперед (см. табл. № 20), эту неподготовленность растратчиков в оперировании денежными средствами можно констатировать и на данных об отношении растраченной суммы к вообще имевшимся на руках суммам. Так, оказывается, что 24,2% (в сельских местностях 35%) растратчиков раньше не имели подотчетных сумм совершенно и растратили первую доверенную им сумму.

Таблица № 8

Годы получения подотчетных сумм и обычное занятие

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 9

Распределение растратчиков по группам в связи с образованием (в %)

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 10

Распределение растратчиков по образованию

Рассматривая образовательный ценз по должностям, можно найти также ряд интересных цифр (в целях экономии места приводится только итоговая — по всем местностям — табл. № 11, а некоторые характерные для разных местностей цифры упомянем в тексте).

Среди московских растратчиков оказывается, например, что 4 зав. магаз. и складами (14,3%) умели только читать, а еще три были с незаконченным низшим образованием. Такое же отсутствие даже низшего образования наблюдается в большей мере у агентов и комиссионеров (33%), уполномоченных и доверенных (50%), у приказчиков и экспедиторов (40%) и даже среди кассиров и казначеев таковых было 24%.

Таблица № 11

Образование

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 12

Возраст, с которого начали иметь на руках подотчетные суммы

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 13

Возраст, с которого начали иметь на руках подотчетные суммы (по должностям)

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 14

Распределение растратчиков по группам и партийности

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Таблица № 15

Распределение растратчиков по партийности и годы получения подотчетных сумм

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Еще в большей мере неграмотность растратчиков обнаруживается в прочих городах. Там попадаются неграмотные заведующие складами и магазинами. Только читающий (не умеющие писать) встречаются во всех должностях, кроме счетоводов, бухгалтеров и кассиров, а в сельских местностях только читающие встречаются даже и кассиры.

Лица с высшим законченным образованием крайне редки среди растратчиков, всего 16 человек на 2.273 человека (0,8%), а с незаконченным высшим 42 человека (1,9%). Эти лица встречаются чаще среди заведующих отделами, секциями и т. д., бухгалтеров и, наконец, как это ни кажется парадоксальным, несколько человек их среди агентов и комиссионеров (последнее показывает какой пестрый состав этих лиц).

Переходя теперь к возрасту, с которого растратчики стали получать на руки подотчетные суммы, можно видеть по общим итогам, что одной третьей части растратчиков только в возрасте старше 26 лет были впервые даны отчетные деньги. При этом, как и следует ожидать, среди московских растратчиков таких растратчиков меньше, чем в провинциальных городах, наибольший же % (38,1) — среди деревенских растратчиков.

Количество растратчиков, впервые получивших подотчетные суммы в возрасте старше 26 лет, особенно велико среди растратчиков в первичных кооперативах провинциальных городов и сельских местностей (в Москве — наоборот, кооперативные растратчики с раннего возраста оперируют подотчетными суммами).

Вообще, московские растратчики как в кооперации, так и в государственных хозяйственных органах, в меньшей мере в позднем возрасте стали иметь подотчетные суммы сравнительно с растратчиками из административных органов, госуд. хозяйственных органов и жилищных товариществ. По должностям (табл. № 13) повышенный % растратчиков с первым получением денег в возрасте свыше 26 лет встречается среди членов организаций, фабкомов, месткомов и т. д., заведующих магазинами, складами и приказчиков (здесь, однако, больший % и противоположной группы — имеющих подотчетные суммы в раннем возрасте), уполномоченных с доверенными и кассиров с казначеями.

Чтобы еще более уяснить состав растратчиков, остается рассмотреть их партийность.

В общей массе (табл. № 14) коммунисты и комсомольцы среди растратчиков составляют 26,4%, причем в Москве и сельских местностях этот % ниже, а в провинциальных городах выше среднего. Повышенный % партийцев встречается среди растратчиков в фабкомах и месткомах, профсоюзах, а в деревне в административных органах, что очевидно объясняется большим абсолютным числом здесь работающих партийцев.

Табл. № 15 указывает время, с которого партийные и беспартийные растратчики стали иметь впервые подотчетные суммы. В 17 приведенных группах из 19 процент лиц, получавших подотчетные суммы до 1917 года, выше среди беспартийных, чем партийных (исключение представляют административн. органы в Москве и Красная армия в других городах).

Если сравнить год вступления в партию с годом получения впервые подотчетных сумм, то найдем следующее:

Таблица № 16

Повсюду численность партийцев, имевших подотчетные суммы до вступления в партию, не достигает 40%.

Итоговая таблица № 17 (Москва, др. города и сельские местности вместе) показывает годы, с которых стали иметь подотчетные суммы беспартийные и партийные, причем последние разбиты по партстажу.

На этом и можно бы покончить характеристику состава растратчиков, но есть еще один вопрос, связанный с должностью растратчиков — растраченная сумма. С этим моментом связывается опасность растраты и репрессии, как реакция на эту опасность.

В табл. № 18 показаны растраченные суммы по размеру их в % к общему числу по видам растрат. Рассматривая итог по всем местностям, можно видеть, что группа от 50 до 100 руб. больше, чем предыдущая группа до 50 руб., группа от 100 до 250 руб­. еще значительнее. Если сложить все группы до 250 руб. и сравнить с ними группу 250–500 руб., то увидим, что этих более значительных растрат меньше. То же можно видеть и далее, чем крупнее (от 250 руб.) растраты, тем их меньше. Если сравнить данные о растраченных суммах по гор. Москве с приведенными в брошюре А. Стельмаховича29, то нельзя не признать, что приводимые в табл. № 18 суммы значительнее приведенных там. Несмотря на то, что данные А. Стельмаховича взяты из судебных производств (1/2 в стадии предварительного следствия), а представленные в табл. № 18 — по показаниям растратчиков, эти последние превышают первые. С одной стороны, это лишний раз доказывает, что сведениям, данным растратчиками, можно доверять, а с другой, — что находящиеся в местах лишения свободы растратчики сидели за более крупные суммы, чем вообще привлекавшиеся к ответственности, и таким образом значительная часть более мелких растратчиков до мест лишения свободы не дошла, и, следовательно, растратчиков, исследуемых в настоящей работе, следует рассматривать, как наиболее злостных.

Если теперь обратиться к табл. № 18, то по принятой здесь классификации, максимальный % растраченных сумм приходится на 1000–2500 руб. в Москве, 500–1000 руб. — в других городах и 100–250 р. — в сельских местностях. Следовательно, в Москве растраты крупнее, чем в других городах, а в этих крупнее, чем в сельских местностях, очевидно, в связи с теми суммами, которыми оперируют подотчетные лица в той или иной местности. То же можно видеть и по самым крупным и по самым мелким растратам: первых в Москве больше, чем в других городах, а в этих больше, чем в сельских местностях; обратное с мелкими суммами.

На основании табл. № 18 можно заметить также, что в общем растраченные суммы выше в кооперации, хозяйственных и торговых органах, нежели в административных органах или фабкомах, месткомах и профсоюзах. Однако это превышение выступает недостаточно резко и, таким образом, растраченная сумма определяется не столько учреждением, где она произведена, как другими причинами.

Таблица № 17

Годы получения подотчетных сумм и вступления в партию

Таблица № 18

Распределение растратчиков по группам (в %) в связи с растраченными суммами

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Выше указывалось, что небольшим суммам, которыми оперируют массы служащих в сельских местностях, соответствуют и небольшие размеры растраченных денег. Табл. № 19 показывает, что размер этот определяется должностью. Если растрата в размере 100–250 руб. в общей массе является столь частой, то у заведующих отделами, секциями, магазинами, складами, агентов, комиссионеров, уполномоченных, доверенных, экспедиторов, бухгалтеров, кассиров и казначеев наибольшее число растрат приходится на более высокие суммы. Наоборот, у членов проф. организаций, счетоводов растраченные суммы ниже среднего уровня.

Таблица № 19

Растраченные суммы по должностям

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

Если в начале статьи можно было прийти к выводу, что растрачивает чаще тот, у кого больше возможности, то теперь видно, что растрачивает большие суммы тот, у кого больше возможностей: заведующий магазином больше, чем приказчик, а бухгалтер больше, чем счетовод. То же можно наблюдать, если обратить внимание на растраты больших сумм: более 2500 руб. не растратили счетоводы и управляющие домами. Замечательно, что агенты и комиссионеры, несмотря на малую, казалось бы, должность, умудряются растрачивать очень большие суммы.

Вот 2 биографии растратчиков со стороны социальной характеристики, впрочем неярко типичные: один растратил на ответственной должности 22½ тыс. руб­., другой — агент растратил 2700 руб­.

Первый с высшим образованием (был на медицинском, окончил юридический факультет), с 16 лет, будучи гимназистом, умел содержать себя уроками, студентом был воспитателем в санатории для дефективных, гувернером — в частных домах, зарабатывал до вой­ны около 100 руб. в месяц. По окончании вуз — пом. присяжного поверенного, с вой­ной работает в Земгоре. После революции работает в ВСНХ; в 1920 г. уезжает в провинцию (работает по юстиции); в 1922 г. возвращается в Москву и работает по снабжению 8 фабрик. Никогда не нуждался, тяжелых переживаний не имел. В 1923 г. сделался представителем в Москве одного крупного госуд. учреждения. Говорит, что сначала у него украли 500 руб., решил выиграть и проиграл 990 руб., с целью отыграться. Не отыгрался, положил на текущий счет 5000 р., проиграл и их. Дальше потерял голову. Если бы не заявил сам, то мог бы до сих пор играть, — заявляет он, — так поставлен учет денег.

Второй окончил ремесленное училище, но с детства увлекался спортом и театром. Подолгу нигде не уживался и, главным образом, работал по электротехнике в разных театрах, цирках и т. д., переезжая с места на место по истечении нескольких месяцев работы. В 1922 г. стал работать по кооперации в провинции; в 1923 г. переехал в Москву и здесь устроился агентом. Сначала растратил немного, а потом стал утешаться на бегах (по его уверению, исключительно в силу «стремления от невежества к красивому и увлечения конскими состязаниями»). 2700 руб. проскользнули незаметно.

Однако, как бы ни были велики растраченные суммы, судя по словам растратчиков, они имели бы возможность при желании растратить бльшие суммы.

Табл. № 20 и показывает отношение (в %) растраченной суммы к самой большей подотчетной сумме, когда-либо имевшейся на руках у растратчиков. Очень интересной здесь является графа «неизвестно». Когда растратчику ставится вопрос, какую самую большую сумму он имел когда-либо на руках, то для многих вставал вопрос, какое значение это имеет и не может ли ответ повлиять на участь растратчика в смысле продолжительности пребывания в месте лишения свободы. Если указать маленькую сумму, то получится впечатление, что была растрачена первая данная большая сумма — вывод неблагоприятный, с другой стороны, если ответить, что имели большие подотчетные суммы, встает вопрос, как доверялись эти громадные суммы, можно заподозрить в правдивости — опять нехорошо. Поэтому наиболее осторожная, подозрительная часть растратчиков предпочитает на этот вопрос не отвечать.

Таблица № 20

Распределение растратчиков по должностям в связи с % растраченных сумм к самым большим суммам, имевшимся на руках

(Абсолютные величины поставлены в скобках)

И вот, всматриваясь в графу «неизвестно», можно видеть, что повышенный % неизвестных ответов приходится на заведующих отделами, секциями, агентов, комиссионеров, экспедиторов, бухгалтеров, управдомами.

Если опять сравнить заведующих магазинами с приказчиками, а бухгалтеров со счетоводами, то увидим, что крупные растратчики отнеслись более подозрительно, чем мелкие служащие, и не могли не быть подозрительными агенты и комиссионеры.

Если принять во внимание, что 1/5 растратчиков не дала сведений для суждения о соотношении между растраченной и самой большой подотчетной суммой, имевшейся на руках, то стоящий во второй графе % — 24,2, следует увеличить на 1/5, т. е. почти 1/3 растратчиков растратила первую доверенную сумму. Другая группа — растратившая больше, чем самая крупная подотчетная сумма, выданная им когда-либо (свыше 100%). Таковых набирается 6%. Присоединяя к этим двум третью группу — растративших 50–100% самой большой суммы — получаем, что 40% растратчиков растратили первые доверенные им большие относительно суммы и, таким образом, следует признать, что эта значительная часть была допущена до денег без достаточной осмотрительности.

1/3 растратчиков растратила до 10% самой большой суммы, полученной ими под отчет, причем по разным должностям этот % изменяется. Если вспомнить, что заведующие отделами, агенты и комиссионеры, уполномоченные, доверенные и бухгалтера растратили большие суммы и растрачивают вообще чаще, то заявление их, нашедшее отражение в этой таблице, о том, что они растратили небольшую часть того, что бывало у них вообще на руках под отчетом (среди них имеются много растративших только до 10% самой большой суммы), должно поставить вопрос о возможных размерах растрат на этих должностях.

Отсюда практический вывод: сугубая осторожность при допущении на эти должности и усиленный контроль именно здесь, пусть даже с ослаблением его на маленьких должностях. В самом деле, как указывалось выше, счетоводы, например, растрачивают небольшие суммы и нечасто, а эта таблица указывает, что они растрачивали вообще небольшую часть того, что им доверялось.

Итак, заключительный вывод: растрачивают там и чаще и больше, где и у кого для этого было больше возможностей. Прошлое растратчиков было вполне благонадежное, но они не были подготовлены к оперированию подотчетными суммами, во всяком случае, в той форме, в какой они были допущены к деньгам, и борьба с растратами необходима прежде всего путем тщательного подбора лиц, оперирующих деньгами, большого стажа, «искуса» и устремления контроля не за мелкими должностями, а за лицами, имеющими большие суммы и занимающими более ответственные с денежной стороны должности.

С.А. Укше
Детство и семейный быт растратчиков

Во время обследования растратчиков, произведенного Институтом по изучению преступности и охватившего 2273 человека, 600 заключенных в Московских исправдомах были обследованы при личном участии членов Института. Это личное обследование, во время которого приходилось лицом к лицу сталкиваться с живыми представителями интересующей нас категории правонарушителей, дало обследователю не только богатый цифровой материал, но и другой, более живой и яркий, связанный с личными впечатлениями. Этим личным впечатлением нам и хочется поделиться с читателем, тем более, что оно в пользу растратчика и резко выделяет его на фоне основного ядра тюремного населения, так называемой «шпаны», вынужденным сожительством с которой он сильно тяготится и на которую подчас горько жалуется. Бросались в глаза, в большинстве случаев, благообразные лица, грамотность (все обследованные в Московских исправдомах, за ничтожным исключением, сами заполняли анкеты), более культурный язык и обращение, какая-то необычайная порядливость и чистоплотность в одежде и почти всеобщее доверие к обследователю. Весьма возможно, что иногда это доверие умело разыгрывалось перед обследователем, но и полученные ответы свидетельствуют о большой искренности. Отвечали правду и на такие в настоящее время скользкие вопросы, как вопрос о происхождении: встречались дети священников, диаконов, офицеров, помещиков, капиталистов; правда, представителей последних двух групп совершенно ничтожное число. Затем характерно, что при вопросах о детстве, громадное большинство обследованных не жаловалось на свое детство и своих родителей, и никто из них не старался оправдать содеянное тяжелыми детскими годами. Но особенно ярко это доверие к обследователю проявилось не при анкетном, а при дополнительном личном обследовании, через которое прошло 20 человек, и которое носило характер дружеской беседы. Здесь люди, иногда постепенно, иногда почти сразу, раскрывались целиком, как будто бы радуясь случаю отвести душу. Один интеллигентный с высшим образованием человек после такой беседы сказал обследователю: «На исповеди так не говорят» и прибавил, что сделал он это для науки «а еще потому, что ничего не жду от вас: ни хорошего, ни дурного». Другие заканчивали просьбой не разглашать полученных сведений. Правда, 12 человек, и в том числе группа из 10 интеллигентов, категорически отказались заполнить анкеты, даже при условии их анонимности.

При обследовании мы видели перед собой обычную обывательскую массу; которая заполняет улицы, трамваи, квартиры и, которая, по какой-то иронии судьбы, попала за тюремную решетку. Само собою разумеется, что этот мирно-­обывательский облик растратчиков уже обусловлен самим характером преступления: ясно, что среди этой категории заключенных не могли иметь места деклассированные элементы, а могли быть только лица, состоявшие на государственной, общественной или частной службе. Настоящее обследование обнаружило среди растратчиков такое незначительное число лиц, состоявших на частной службе, что заполненные ими анкеты не подверглись отдельной статистической обработке; остальные, т. е. состоявшие на государственной или общественной службе, представляют собою две большие, хотя и не одинаковые группы городских (64,4%) и сельских (35,4%) растратчиков, которые в значительной степени отличаются друг от друга как по внешнему виду, так и по бытовым условиям. Городские растратчики представляют по своему служебному положению весьма пеструю картину: первое место по количеству принадлежит служащим в административных органах: их оказалось 25,5% из всей массы городских растратчиков; затем идут служащие в первичных кооперативах — 18,5%; в государственно-­хозяйственных органах — 15%; красноармейцев — 9,2%; служащих в государственно-­торговых органах — 8%; в фабкомах и месткомах — 7,5%; еще меньшее число дали сотрудники общественных организаций (Доброхим, Доброфлот и пр.) — 5,8%; сотрудники, профсоюзов — 5,5%; наконец, сотрудники кооперативных союзов дали только 1,7% и прочие — 0,4%. Растратчики из сельских местностей гораздо более единообразны: среди них оказалось сотрудников первичных кооперативов — 54,4%; административных органов — 40,6% и государственно-­хозяйственных органов — 4,9%. Представители остальных групп или отсутствовали, или их было совершенно ничтожное число.

Но не только общественное положение растратчиков в момент совершения преступления обусловливает их отличие от основного ядра заключенных; корни его заложены глубоко в детстве растратчика, которое также отражается и на его семейном быту. Так как нами замечено весьма существенное различие между городскими и сельскими растратчиками, подкрепленное цифровыми данными, то мы разобьем всю массу обследованных на эти 2 основные группы, не сохраняя проведенного при статистической обработке материала дробного деления на профессии, в целях избежания дробления цифровых данных, и соблюдая это деление там, где замечалось существенное различие между отдельными профессиональными группами.

Итак, городские растратчики, как мы видели выше, представляют собою весьма пеструю картину по своим служебным профессиям и охватывают собою самые разнообразные отрасли государственного и общественного организма.

Таблица № 1

Довольно значительный процент дали дети служащих, совсем небольшой процент дети торговцев и промышленников, а представители остальных социальных группировок дали весьма незначительные, иногда и ничтожные цифры; хотя, возможно, что они отчасти скрываются за 4,7%, не ответивших на предложенный вопрос о происхождении.

Подтверждением того, что большая часть городских растратчиков происходит из крестьянской семьи, является то обстоятельство, что 44,3% их проводили свое раннее детство до школы в деревне. Недостающие 6,8% прежде всего восполняются детьми рабочих, которые сами жили и работали в городах и промышленных центрах, в то время как их семья проживала в деревне. Такое разделение семьи весьма тяжело отражалось на детстве обследованных нами лиц, так как им, если они оказывались старшими, уже очень рано приходилось заменять отсутствующего отца в деревне и помогать матери справляться с полевыми работами: «8–9-ти лет стал работать в поле», «8-ми лет пахал, 9-ти лет косил с матерью», «14-ти лет работал за взрослого». Такие сведения сообщались неоднократно, и говорилось это не с жалобой на тяжелые условия, а скорее с некоторым чувством гордости своим трудовым детством. Остальные городские растратчики, росшие в деревне, были детьми сельских учителей, священников, дьяконов; были и дети помещиков. Эти уже не говорили о ранних работах в поле, а рассказывали о заботе и ласке родителей, о веселых играх с деревенскими ребятишками, о рождественской елке, о книгах, которые имелись в доме и которые рано прочел. Но тяжелые условия детства вызываются не только уходом отца на заработки, а, прежде всего, смертью одного или обоих родителей, и обследованные нами городские растратчики представляют собою в этом отношении весьма печальную картину: оказывается, что больше половины их, а именно 56,5% осиротели до 17 лет; в эту цифру вошли и круглые сироты, и потерявшие отца или мать. У некоторых это сиротство началось чрезвычайно рано:

Таблица № 2

Были никогда не видевшие отца и родившиеся уже после его смерти, были потерявшие мать до 3 лет, были круглые сироты в грудном возрасте. Не осиротевших до 17 лет было всего 35,5%, а 8% на вопрос не ответили; так что возможно, что процент сирот был еще выше. Особенно большой процент рано осиротевших дала Москва — 60,8%. Однако, несмотря на то, что большинство обследованных нами лиц осиротели в детском или отроческом возрасте, только 2,3% росли не в родной семье.

Таблица № 3

Осиротевшие дети или оставались на попечении овдовевших родителей, или, при круглом сиротстве, брались на воспитание ближайшими родственниками. И характерно, что несмотря на эту высокую цифру рано осиротевших и на то, что подавляющее большинство городских растратчиков вышло из самых необеспеченных классов населения, где при большой материальной и жилищной нужде трудно воспитывать ребенка, все же огромное большинство их указывало на доброжелательное к ним отношение в детстве со стороны родителей или воспитателей.

Таблица № 4

Однако мы не должны обманываться таким высоким процентом доброжелательного отношения и успокоиться относительно детства большинства городских растратчиков, почтя его благоприятным; этому предположению противоречила бы весьма высокая цифра раннего труда на стороне, связанного с дурным влиянием и эксплуатацией и вытекающего уже из социального положения родителей; очевидно, большинство обследованных нами лиц учитывало и ценило и те крохи ласки и внимания, которые выпали на их долю в родном доме. Но все же более или менее внимательное отношение со стороны родителей к городскому растратчику в детстве обнаруживается таблицей образования.

Таблица № 5

Оказывается, что за ничтожным исключением городские растратчики посещали школу и даже весьма большой процент их учился в средних учебных заведениях; из учившихся в средних и даже высших учебных заведениях были не только дети городских, но и сельских родителей, для которых такое образование ребенка было связано с гораздо большими затратами и материальными жертвами. Сын оренбургского казака, проживавшего в станице и имевшего бахчи, так рассказывает в своих детских годах: «Дети жили в городе и все учились; в городе снимали комнату и кухню в подвале, а мать наезжала к нам на несколько дней». Само собою разумеется, что это содержание детей в городе и наезды к ним матери, привозившей им продовольствие и оставлявшей на несколько дней свое хозяйство, были большой материальной жертвой со стороны родителей. Другой, сын бедного крестьянина, тоже рассказывает о том, как он, окончив сельскую школу, 2 года учился дальше на звание сельского учителя, и не мог закончить образования, так как отец более не в силах был платить 8 руб. в год за ученье. Сын сельского диакона, окончивший школу второй ступени, рассказывал, как он жил в городе на квартире у чужих, которым надо было платить за его содержание, и т. п. Неоднократно указывалось, что родители, также и из крестьян и рабочих, посылали детей в школу и следили за посещением уроков: «Отец строго следил за учением». Правда, иногда применялись для поощрения не вполне педагогические меры: «Мать порола за пропущенные уроки». Вообще, порка встречалась довольно часто: «Отец вообще, порол». «За всякий пустяк сильно наказывали… били». Это говорили крестьяне; но интеллигентные родители иногда прибегали к таким же способам воздействия: «Мать требовала, чтобы отец высек» (мальчик убежал на вой­ну). «За шалости в школе наказывали, и от матери попадет: нашлепает». «Дядя хотел меня ударить» (мальчик рос без отца). А иногда подчеркивалось: «Мать меня пальцем не тронула». Иногда эта порка применялась не только в целях педагогического воздействия, но вызывалась пьяным буйством отца: «Отец страдал запоем и был буен, даже когда был трезв; бил мать. Больно было смотреть; часто это бывало; от этого мать и умерла; и детей тоже бил». «Отец пил запоем; когда напивался, сходил с ума; бил мать и детей». Вообще, на отцовский алкоголизм указывалось неоднократно, причем иногда подчеркивалось, что отец пьяный никого не трогал; иногда говорилось, что отец, хотя и буйствовал в пьяном виде, но «хозяйства своего не пропивал и держал в исправности»; а иногда слышалось и обратное: «Ни с чем не считался, все продавал за бесценок… крестьянство падало». Так говорили дети крестьян и рабочих, но и дети интеллигентных родителей тоже иногда не были избавлены от алкоголизма отцов: у одного мать ушла от мужа-офицера из-за его пьянства, когда обследуемому было 3 года; другой так говорит о своем детстве: «Отец часто выпивал и бывал сильно пьян; допивался до белой горячки; лечили его. Два раза пропадал, и мать его разыскивала. Когда выпьет немного, брал меня с собой в пивную и угощал пивом, лет с 7. А когда не пьян, хороший интеллигентный человек». И дальше: «Папаша с мамашей ссорятся (мать бранила его за пьянство), да отец пьяный кричит. От детства гнетущее впечатление». И все же, несмотря на шлепки матери и пьянство отца, на вопрос об отношении родителей к нему в детстве, отвечает: «Родители относились хорошо». И характерно, что говоря о дефективности отца, обычно подчеркивали достоинства матери: «Мать — редкий человек». Говорили о том, как мать на своих плечах выносила все хозяйство и руководила воспитанием детей. «Мать сильнее отца — это она пустила меня учиться». Иногда, несмотря на наличие доброжелательного отношения со стороны родителей к ребенку и несмотря на заботу о нем, он все же, благодаря условиям жизни и труда родителей, рос без присмотра. Так: интеллигентный, с высшим образованием, обследуемый рассказывал о том, как мать, овдовевшая, когда ему было 9 месяцев, стала работать модисткой в магазине, причем уходила в 8 часов утра, а приходила в 8 часов вечера, и ребенок целый день оставался один. «Убегал на улицу; играл с ребятишками в орлянку, ну и ругались… и прочее». И в дальнейшем, хотя мать и отдала его 7 лет в детский сад, за который, при своем скудном 40-руб­левом жаловании, платила 10 руб. в месяц, где он обучался иностранным языкам, и дальше, когда он учился в среднем учебном заведении, он, благодаря службе матери, все же оставался без присмотра: «Уроков не учил, за чтением не следил никто, 12 лет начал пить: здорово пил! Почти каждый день; тут же возле училища была пивная, и в большую перемену ходили пить; пили пиво и водку. Однажды, во время отсутствия матери на службе, пытался покончить самоубийством: начитался Арцибашевых, не видел цели в жизни. Пришел из училища, съел две котлеты, припер дверь комодом — и повесился. Дядя ко мне пошел, услышал хрип, взломал дверь. — Дна месяца была полоса на шее». И все же: «С 13 лет от матери не было тайны — все ей говорил; и самое интимное».

Итак, мы подчеркиваем, что указание на доброжелательное отношение со стороны родителей или воспитателей не всегда обеспечивает благоприятное детство. Но само собою разумеется, что у сирот и полусирот детство будет значительно хуже. Если мы, для избежания повторения, возьмем общую массу всех городских и сельских растратчиков, то картина отношений в детстве у сирот и не сирот окажется следующей:

Таблица № 6

Само собою разумеется, что осиротевшие в детские и отроческие годы гораздо чаще встречали безразличное и суровое отношение со стороны своих воспитателей и больший процент их рос без присмотра. Вышеприведенный пример может послужить прекрасной иллюстрацией этому положению. Также сильно отразилось раннее сиротство на образовании. Из табл. № 5 явствует, что не все, обучавшиеся в школах, закончили свое образование; и характерно, что чем выше образование, тем выше процент неокончивших.

Таблица № 7

Если мы возьмем общую массу всех растратчиков и проследим соотношение между сиротами и не сиротами, то окажется, что среди осиротевших до 17 лет, как и следовало ожидать, процент незакончивших школу будет значительно выше.

Таблица № 8

Ясно, что смерть одного или обоих родителей парализовала возможность продолжать образование. Один из обследованных, интеллигентный человек, не закончил высшего образования, которое добывал себе сам, учась и служа в Минске: «После смерти отца, бросил университет и уехал в Москву». Пришлось содержать оставшуюся после отца семью. Другой, бывший полковник, в 9 лет потерявший отца-кондуктора, рассказывал, как он добывал себе среднее образование, с 10 лет разнося по утрам булки до школы, а после, служа в конторе и сдавая экзамены экстерном.

Вообще, в отношении ранней работы на стороне, наши городские растратчики не представляют благоприятной картины. Как это видно из ниже приведенной таблицы, почти одна четвертая часть их стала работать на стороне с 13 лет и моложе, и процент начавших работать после 17 лет, сравнительно, невысок.

Таблица № 9

Однако, очевидно, что большая часть работавших на стороне все же проживала дома или получала помощь от родных, так как возраст начала самостоятельной жизни значительно выше, особенно, если мы сравним графы начала работы и самостоятельности с 13 лет и моложе — и старше 17 лет; также надо отметить, что вторая таблица гораздо отчетливее предыдущей, так как процент не ответивших на вопрос здесь весьма не велик. Однако необходимо констатировать, что в отношении Москвы и в этом вопросе дело обстоит значительно хуже.

Таблица № 10

Таблица № 11

Оказывается, что 18,7% всех московских растратчиков уже с 13 лет и моложе стояли на своих ногах. Наибольшая нужда большого города, связанная с распадом семьи и вынужденным уходом всех ее членов, но особенно сильно сказалось на возрасте начала трудовой и самостоятельной жизни сиротство.

Таблица № 12

Таблица № 13

Из приведенной таблицы явствует, что именно сиротство оказалось главнейшей причиной раннего труда обследованных нами лиц, и хотя труд не всегда носил особенно тяжкий характер, — были и какие, что содержали себя уроками, — но все же для многих он был таковым. Оказывается, что 41,6% городских растратчиков обучались ремеслам, причем только 14,4% из них обучались в школе, очень небольшой процент дома — 9,4%, а все остальные у хозяина — 40,6%, или на фабрике — 33,6%. Из них огромное большинство обучалось весьма продолжительный срок.

Таблица № 14

У каких ремесленников и на каких заводах обучались по несколько лет городские растратчики в детстве и какие трудовые навыки вынесли они из своей ранней трудовой жизни?

Таблица № 1530

Таблица № 16

Итак, 30,9% всех городских растратчиков проводили свои детские годы в учебе у сапожников, портных, столяров, маляров, парикмахеров, даже мясников и проч., или работали мальчиками в конторах, магазинах, ресторанах, задыхаясь в продушенной атмосфере парикмахерских или растлевающей обстановке отдельных кабинетов, или росли под грохот и лязг сталелитейных заводов, залезали в шахты, сгибались над типографским станком. А условия, в которых проходила в прежние годы такая «учеба», достаточно освещены и наукой, и произведениями искусства. Один из наших обследованных, поступивший 10-ти лет на фабрику, так описывает картину своей трудовой жизни: «Фабрика была недалеко от деревни, но ночевать приходилось там, потому что утром встанешь — темно, а кончишь вечером поздно». И вот за этот трудовой день от зари до зари (работал зимой) мальчик получал 1½ руб­ля в месяц, а на вопрос, как обращались с ним на фабрике, отвечает: «Других мальчиков били, меня нет; так… иногда, как водится, по затылку». Сколько таких неизбежных шлепков по затылку, а может быть и похуже, перенесли наши обследованные за свои ученические годы? Небольшой процент городских растратчиков — 3,9% — обучался дома; здесь условия, конечно, были лучше, но и здесь не все обстояло благополучно: сын живописца-­богомаза, рассказывая о своем обучении у отца в Москве, сообщает: «Даст рисунок; не выполнишь — нашлепает; жилось с ним тяжеловато». И даже лицам, получившим высшее образование, приходилось добывать его уроками, чертежными работами и проч. И уже студент последней формации, комсомолец, сын Выксунского рабочего, рассказывает о тягостных годах рабфака на стипендии в 1921 году: «1 фунт хлеба, и селедки, и картошка мерзлая; и было грязно: казенное белье — одна смена в год; мыла купить не на что; стирали в холодной воде. Книг не было. Жили в общежитии: в небольшой комнате 6 человек». Было ему тогда 16 лет. Все эти подробности подкрепляют ранее высказанную нами мысль, что нельзя предаваться оптимизму при взгляде на таблицу, указывающую, что 97,4% росли дома и 66,8% видели в детстве благожелательное отношение в семье. Но все же и эти цифры говорят многое: они говорят о том, что ребенок, придя с фабрики или завода, или отработав свой трудовой день у хозяина, в огромном большинстве случаев возвращался в родную семью, где он видел: и ласку, и внимание; иногда это были не родители, а другие ближайшие родственники, взявшие на себя попечение об осиротелом или далеко уехавшем от родного дома ребенке: «12-ти лет уехал на фабрику за 120 верст от нашей деревни; жил у замужней сестры, и она следила за мной до женитьбы». Также из таблицы образования ясно, что к детям было внимательное отношение. Главной же причиной этой ранней трудовой жизни была смерть, унесшая одного или обоих родителей, или же нужда, обусловленная социальным положением родителей, так как 90% их были трудящимися, причем 74,4% происходили из беднейших классов населения. «14 лет приехал в Москву и стал учиться у отца портновскому ремеслу и одновременно служил рассыльным на бегах; на бега поступил, чтобы помочь семье; зарабатывал 12 руб. в месяц».

В большинстве случаев обследованные говорили о своих родителях с уважением и благодарностью, и если это не всегда удавалось по отношению к отцам, то тем охотнее подчеркивались достоинства матери, как это мы видели выше. Один из заключенных, студент, сын рабочего, даже с некоторой гордостью рассказывал о своей удивительно крепкой крестьянской староверческой семье, в которой прадед умер недавно 110 лет от роду, 80-летний дед ныне сам справляется со своим наделом и не потерял ни одного зуба, а вся семья из нескольких поколений жила вместе в огромном постепенно разраставшемся доме; диссонанс в эту дружную земледельческую семью был внесен отцом опрашиваемого, ушедшим на завод рабочим. Далее он рассказывал, как он и его четыре брата сами добывали себе высшее образование, иные до, иные после революции, и, может быть, благодаря ей.

Жизнь в родной семье, связанная с участием и насколько возможным надзором, оказывала благоприятное влияние на обследованных в смысле сдерживающего начала, и вынужденный отрыв от семьи, в виде военной службы, сказывался очень резко. Именно на военную службу как в старой армии, так и теперь, указывали обследуемые, как на начало знакомства с алкоголем и с женщиной, и некоторые из них ставили это явление в прямую связь с уходом из родного дома: «Из родительских рук прямо в чужую обстановку; предложили выпить — ну и стал».

Это воспитание в семье, в родном доме, подавляющего большинства городских растратчиков оставило след в их душе и наложило отпечаток на их мировоззрение, их привычки и вкусы. И они, как только становились на ноги, сами торопились обрасти «домком и семьей». Из общего числа городских растратчиков, женатых оказалось 74,3% и только 17,5% холостых; остальные группы дали совершенно незначительные цифры: холостых, состоящих в фактическом сожительстве, было 2,2 вдовых — 1,0%, разведенных — 3,0%, женатых, живущих раздельно — 0,9%, разведенных, фактически сожительствующих — 0,2%, имеющих, кроме официальной семьи, другую — 0,1% и 0,3% не ответивших на вопрос. Уже эти данные, показывающие почти полное отсутствие ненормальных брачных состояний среди растратчиков, свидетельствуют о том, что они в огромном большинстве случаев были хорошими семьянинами. Физиономия жен, к сожалению, не была освещена массовым обследованием, но при индивидуальном обследовании мы коснулись и этого вопроса. Обычно, у интеллигентных мужей были и жены, окончившие гимназию; некоторые добавляли, что жена играет на рояли или знает иностранные языки; у неинтеллигентных жены были крестьянками или работницами; однако, революция внесла изменение в это единообразие: недавно заключенные браки давали соединение неинтеллигентных мужчин с интеллигентными женщинами, и, наоборот, интеллигентные мужчины женились на работницах. И все же, несмотря на такое различие, никто из них не жаловался на семейные отношения и, напротив, подчеркивалось полное согласие; также и нижеприведенная таблица покажет, что семейные отношения городских растратчиков в огромном большинстве случаев не оставляли желать лучшего. Это подтверждается и поведением жен во время ареста мужей: все они, по словам обследованных, лишившись своих кормильцев и оказавшись в очень тяжелом материальном положении, храбро борются с нуждой и на последние крохи приносят мужьям передачу.

Так как дети являются залогом и более или менее верным показателем прочности семьи, то и в этом отношении подтверждаются «семейные добродетели» растратчиков: бездетных среди всех городских растратчиков, в том числе и холостых (17,5%), оказалось только 37,6%; у всех же остальных были дети и даже у 33,8% более одного ребенка.

Таблица № 17

Соотношение же между брачным состоянием и количеством детей выразится в следующих цифрах:

Таблица № 18

Само собою разумеется, что большого числа детей нельзя искать в уже развалившейся или неустановившейся прочно семье, и мы видим, что холостые, живущие в фактическом сожительстве, дают наибольший процент бездетных и наименьший процент большого числа детей; та же картина, хотя и не так резко, повторяется у разведенных, живущих раздельно, и, наоборот, женатые дают сравнительно малый процент бездетных и высокий процент многодетных; то же мы видим и у вдовцов, у которых распад семьи произошел по причинам, не лежащим внутри этой семьи. Итак, в огромном большинстве случаев городские растратчики являются семейными, имеющими на руках одного или нескольких человек детей, и чаще всего отношение к семье было хорошим.

Таблица № 19

Следует обратить внимание на весьма низкий процент плохого и среднего отношения, хотя возможно, что они отчасти скрываются за большим процентом не ответивших на вопрос. Заботливость и любовь к детям проявилась и в индивидуальном обследовании городских растратчиков. Один мучается мыслью, не передал ли он своему сыну сифилиса, который он сам получил в наследство от своих родителей и который обнаружился уже после рождения сына; другой женившийся на легкомысленной женщине, после того, как она родила от него ребенка, нянчится с ним во время постоянных отлучек матери, не спит с ним ночей и следит за тем, чтобы мать кормила его грудью.

Но наличие детей и в особенности большое число их, являясь показателем большей социальной устойчивости данного субъекта, вместе с тем может служить показателем и его большей нуждаемости, тем более, если у него на руках окажутся не только его дети, но и другие ближайшие родственники. Что же представляли собою наши обследованные в отношении общего числа иждивенцев?

Таблица № 20

Из приведенной таблицы явствует, что только 9,2% обследованных не имели иждивенцев, а большинство было даже обременено ими. Еще почти мальчиками, как только становились мало-мальски на ноги, брали на себя попечение о матерях-­вдовах, о младших братьях и сестрах. Полусирота, 16-ти лет устроившийся на службу за 25 руб. в месяц, тотчас же выписывает к себе мать, и потом, рассказывая о ее смерти, когда уже был женатым офицером, говорит: «Со смертью матери потерял самое дорогое в жизни». Другой, сын крестьянина-­алкоголика, рассказывая о том, как он окончил учительскую семинарию и получил место в сельской школе, добавляет: «Мать моя умерла. Надеялся взять ее к себе, чтобы дать ей отдохнуть». Студент бросает университет в Минске, где он служил и учился, и едет в Москву, где ему предложили более выгодное место, так как умер отец, и ему приходится содержать мать и сестер: «После смерти отца мать осталась без всяких средств с двумя девочками. Живет в Гомеле с младшей сестрой и теперь. Я им помогал. Старшая сестра приехала в Москву учиться; первое время помогал и ей; она жила у меня. Сразу свалилось очень много забот; а я еще был очень молод, и было очень тяжело». Итак, большинство городских растратчиков представляют собой семейных и обремененных семьей лиц. Отношение же к членам семьи, как мы уже видели, в большинстве случаев было хорошее. Доброе семейное отношение отражалось и на количестве иждивенцев: чем лучше отношение, тем больше семья.

Таблица № 21

Очевидно, более заботливые и с лучшим характером люди охотнее брали на себя попечение о своих родственниках.

Эти хорошие семейные отношения особенно показательны, если мы вспомним о жилищном кризисе в городах и особенно в Москве и заглянем в таблицу жилищных условий обследованных нами лиц.

Таблица № 22

Картина получится рельефнее, если мы выделим Москву и другие города и сопоставим таблицу жилищных условий с таблицей общего числа иждивенцев.

Таблица № 23

Как видно из таблицы, жилищные условия московских растратчиков были значительно хуже прочих городских, при сравнительно одинаковом числе иждивенцев. Если же мы разобьем обследованных нами лиц на категории, в зависимости от должности, на которой они совершили растрату, то самыми многосемейными окажутся служащие первичных кооперативов (см. сводную таблицу); очевидно, потому, что и возраст у них наиболее высокий; здесь и наименьший процент холостых, и наименьший процент разведенных, и наибольший процент многодетности и большого числа иждивенцев. Однако жилищные условия этой категории растратчиков несколько хуже жилищных условий служащих в административных органах, у которых, наоборот, семья значительно меньше; они дали значительно высший процент холостых и наибольший процент разведенных; у них и гораздо меньшее число детей и число иждивенцев. То же несоответствие между большим числом членов семьи и значительно худшими жилищными условиями замечается и при сравнении сотрудников государственно-­хозяйственных органов с сотрудниками административных органов. Наиболее низкий процент многосемейности дали, исключая красноармейцев, сотрудники фабкомов и месткомов и, главным образом, за счет Москвы; они же оказались и самыми молодыми; но и жилищные условия у них соответственно значительно хуже общего числа городских, в отношении наименьшего процента имеющих квартиру и наибольшего процента живущих в углу у знакомых или в общежитии. Но, как и следовало ожидать, рекорд в смысле наибольшего процента холостых, наименьшей многодетности и худших жилищных условий побили красноармейцы; однако, процент наибольшего числа иждивенцев и у них значительно высок. Итак, у огромного большинства городских растратчиков жилищные условия были весьма тяжелы: жили по 2, по 3 и более человек в одной комнате с малыми детьми; а при таких условиях весьма трудно сохранять добросемейные отношения, да еще брать к себе в дом других иждивенцев.

Если же мы перейдем к материальным средствам растратчиков, выразившимся в месячном бюджете на одного члена семьи, то картина получится еще печальнее: оказывается, что 69,7% всех городских растратчиков имели на каждого члена семьи менее 30 руб. в месяц, причем 54,2% менее 20 руб. и 22%, по-видимому, буквально голодали, так как имели на каждого члена семьи менее 10 руб. в месяц. Цифры месячного бюджета варьируются в зависимости от занимаемой должности, и самыми неимущими, по-видимому, в значительной степени благодаря своей многосемейности, оказались сотрудники первичных кооперативов, а самыми зажиточными — представители фабкомов и месткомов, у которых меньше всего было иждивенцев. И все же, несмотря на наибольшее число членов семьи, на дурные жилищные условия и самый низкий бюджет, лучшие отношения к семье были у сотрудников первичных кооперативов; и, наоборот, сотрудники административных органов, при меньшем числе иждивенцев и лучших условиях жизни, дали картину значительно худшего отношения к членам семьи. Такое несоответствие между материальными условиями и семейными отношениями может показаться странным, но если мы взглянем на таблицу отношения к этим категориям растратчиков в детстве, то увидим, что это несоответствие корректируется другим явлением: если растратчик видел в детстве к себе больше внимания и участия, он, обзаведясь своей семьей, в свою очередь, хорошо относится к ней, и наоборот, чем хуже отношение в детстве, тем хуже и отношение к семье. Единственное нарушение в эту закономерность вносят сотрудники московских фабкомов и месткомов, но, может быть, только благодаря незначительному числу их. Подмеченная нами закономерность подчеркивает роль и значение правильного воспитания в детстве.

Обсуждение вопроса о причинах растраты не входит в нашу тему, но если мы вспомним о многосемейности большинства городских растратчиков, вспомним наличие хорошего отношения к семье и для огромного большинства низкую цифру заработка, то вывод напрашивается сам собой.

Сельские растратчики представляют собой, как мы уже говорили выше, гораздо более однообразную картину: это, прежде всего, сотрудники кооперативов, затем государственно-­хозяйственных органов; сотрудников же административных органов весьма незначительное число; и это служебное единообразие гармонирует и с единообразием происхождения. Огромное большинство их вышло из крестьянской семьи; гораздо меньше детей рабочих, детей служащих уже весьма мало, а остальные группы дали сравнительно совершенно ничтожные цифры, за исключением детей представителей интеллигентных профессии (т. е. сельских учителей) и служителей религиозного культа.

Таблица № 24

Это была серая крестьянская масса, в которой тонули представители других групп, почти не отличаясь от нее. Эта серость выражалась и во внешнем виде, и в гораздо большем числе неграмотных и особенно полуграмотных; да и анкеты, заполненные грамотными, часто дают не совсем вразумительные ответы.

Таблица № 25

Огромная часть наших обследованных этой категории, т. е. 85%, свое детство до школы прожила в деревне, и только 12,5% жили в городе; 2,5% на вопрос не ответили. Многие так и не выезжали из деревни, а те, кого уводила военная служба или отхожий промысел, после снова возвращались домой. Эта жизнь в деревне явилась главной причиной того, что несмотря на большую безграмотность и некультурность, эта категория растратчиков дала еще гораздо лучшие условия детства и семейного быта, нежели предыдущая. Здесь и меньший процент сирот (43,7% при 48,9% не сирот и 7,4% неизвестных), и более хорошее отношение в детстве, и меньшее число беспризорных; а также более поздний возраст начала работы на стороне и самостоятельности.

Таблица № 26

Таблица № 27

Таблица № 28

Таблица № 29

Таблица № 30

Само собою разумеется, что в крестьянской семье, где ребенок легче найдет себе работу в своем же хозяйстве, меньше надобности отсылать его из дома; но все же некоторый процент сельских растратчиков работал в детстве у хозяев-­ремесленников и на фабрике, как это видно из нижеследующей таблицы. Хотя, по всей вероятности, это были, главным образом, дети рабочих, каковых среди сельских растратчиков было 13,2%.

Таблица № 31

Таблица № 32

Таблица № 33

Однако все же процент обучавшихся в детстве ремеслу у хозяина или на фабрике в несколько раз ниже такового у городских; также здесь больше, чем вдвое процент обучавшихся на дому, да и по роду ремесла замечается значительное различие: гораздо меньше изучивших слесарно-­механическое ремесло и почти вдвое больше столяров, маляров, плотников; также более, чем вдвое сапожников и портных. В шахтах из сельских растратчиков не работал в детстве никто.

Более хорошее отношение родителей у сельских растратчиков обусловлено самим бытом деревенского ребенка, когда он с 8–9 лет начинает пахать и косить и уже является работником и полезным членом семьи.

Однако такой ранний труд в поле, хотя и гораздо менее вредный для здоровья, чем работа в мастерской или на фабрике, все же бывает иногда непосилен для ребенка и не проходит ему даром, как мы увидим из последующего примера. Да и к словам о благожелательном отношении в детстве и здесь надо отнестись критически и не строить на основании их предположений об абсолютно хорошем детстве. При оценке его применялась иногда удивительно снисходительная мерка. Так, например, не жалуется на свое детство З. Он подкидыш и был найден на полотне железной дороги незадолго до прохода поезда и отправлен в Московский Воспитательный Дом, а оттуда передан на воспитание в деревню крестьянам. У приемных родителей З. были только девочки, и потому они охотно взяли его на воспитание, в качестве будущего кормильца. Эти девочки и нянчились с ним. Об отношении к нему приемных родителей он говорит так: «Пожаловаться не могу; иногда попадало за шалости, но сильно не били. Других детей в той же деревне сильно били, и их отбирали». Вскоре, после приема З., у его родителей стали рождаться мальчики, и когда родился третий, они решили отказаться от З. и вернуть его в Воспитательный Дом; но сестра, нянчившая его, стала просить за него и убедила родителей тем соображением, что мальчик уже подрос и скоро будет работником в семье. Когда З. исполнилось 7 лет, приемный отец умер. 8 лет он поступил в школу, но проучился только 2 года, так как 10 лет был отдан на проволочную фабрику вблизи от своей деревни. Работал там с утра до вечера и оставался там же ночевать, так как темно было идти домой; за работу получал полтора руб­ля в месяц и неизбежные шлепки в качестве педагогического воздействия. К весне у него от грязной работы заболели руки чесоткой, и он ушел домой, где скоро начались полевые работы. «Сестры уже вышли замуж, и я был старшим помощником в семье; косил, пахал, помогал матери». От непосильной работы он заболел и к осени лег в больницу, а выйдя из больницы, пошел без ведома матери искать работу и стал торговать на улице конфетами; мать, узнав об этом, запретила ему это занятие, и он устроился мальчиком в чайной своей же деревни. Работал с 6 часов утра до 10 вечера; в чайную приходили всякие люди, и слышалась пьяная ругань. К весне мать взяла его на два дня в Москву к крестной матери, дочери немца-­помещика их деревни. Здесь окончилась деревенская жизнь З.: семья крестной матери приняла в нем участие; он был оставлен в Москве, работал в магазине брата крестной, жил и учился в его доме в качестве почти что члена семьи.

Небольшая часть сельских растратчиков вышла из рабочей семьи; некоторые из них сначала жили в деревне с матерями, в то время как отцы работали в городах; потом они брали их к себе в город и нередко сами учили их своему ремеслу или отдавали на выучку другим хозяевам. Другая часть так и жила в городе с раннего детства. Жизнь этих детей городского пролетариата иллюстрируется рассказами З-ва, коммуниста, рабочего Орехово-­Зуевского района. «Родился в Питере. Отец был из солдат; служил в гвардии. Выйдя в отставку, служил швейцаром 24 года. Всего нас было 11 человек детей. Я родился вторым. 6 человек умерло: двое от тифа, двое от скарлатины, а двое неизвестно от чего. Оставшиеся в живых теперь крестьянствуют. Жили мы в Питере плохо: квартира была в одну комнату вместе с дворницкой в подвальном этаже; сырая. Тут жил холостой дворник и наша семья. Темно было, так как было только одно окно, выходившее во двор. Мать ходила иногда на поденную работу к жильцам дома. Отец с чаевыми зарабатывал 30 руб. в месяц. Отец был строг, и за детьми был присмотр. Девочек не учили, но я 9 лет поступил в школу. Учился хорошо и 13 лет окончил школу, а 14 лет поступил мальчиком в экспедицию изготовления государственных бумаг на 45 коп. в день. Работал слесарем-­учеником в Кредитной Типографии. Деньги все отдавал отцу. Даст 20 к. — и достаточно. Работал с 9 утра до 3. По вечерам с 8 до 10 учился на технических курсах при учреждении. Нас учили: географии, черчению и технике. Через 2 года уже получал 20 руб. в месяц». Здесь закончилась городская жизнь З-ва: когда ему исполнилось 16 лет, вся семья уехала в деревню и забрала его с собой.

Детства детей служащих, сельских учителей и священников мы уже касались, когда говорили о городских растратчиках. Эти знали только приятные стороны деревенской жизни, да и жили здесь в раннем детстве да на каникулах, а по зимам проживали и учились в городах.

Итак, сельский растратчик, вообще, рос в более благоприятных условиях детства, чем городской; та же картина повторяется и в отношении семейного быта: здесь меньшее число холостых, вдовцов и ненормальных браков; второй семьи из сельских растратчиков не было ни у кого; только в отношении разведенных процент оказался тем же.

Таблица № 34

И хотя многие говорили, что женились они не по любви, а по выбору и настоянию родителей, никто из подвергшихся личному обследованию не жаловался на семейную жизнь. Для иллюстрации приведем слова З-ва: «19 лет меня женили, почти что не спросив согласия. Я хотел уехать в Питер, и жениться была мерой пресечения. Жена попалась хорошая: работящая, деловитая; было ей 20 лет. И тут же у нас пошли дети, с первого года». Эти слова З-ва о детях повторяются и у других сельских растратчиков: бездетных, в том числе и холостых, оказалось 27,4%; по одному ребенку было у 21,1%, по 2 ребенка — у 16,5% и по 3 и более — у 33%; не ответили на вопрос 1,7%. Соотношение же между брачным состоянием и числом детей выразилось в следующих цифрах:

Таблица № 35

Как видно, среди женатых сельских растратчиков гораздо меньше бездетных и гораздо больше многодетных, чем среди городских, что отчасти объясняется более ранними браками в деревне. То же явление, хотя и не в такой степени, повторяется и в отношении общего числа иждивенцев:

Таблица № 36

Нам думается, что в деревне, где все же, кроме жалованья, хотя и гораздо более низкого, имеется еще и свое хозяйство, и где гораздо меньше потребностей и меньше возможности развить в себе разные потребности, легче прокормить лишнего человека, да и легче найти ему работу в своей же семье.

Относительно лучшие материальные условия у сельских растратчиков соответствуют и лучшим жилищным условиям:

Таблица № 37

Тем, что на сельских растратчиков легче ложилась тягота содержания каждого отдельного члена семьи, лучшими жилищными условиями и самым образом жизни сельских жителей, когда все члены семьи большую часть времени проводят на дворе или в поле, по-видимому, отчасти и объясняются лучшие семейные отношения у сельских растратчиков по сравнению с городскими.

Таблица № 38

Но мы полагаем, что и здесь главным образом повторяется тесная связь между отношением в детстве и позднейшим отношением к своей семье, как это видно из сводной таблицы. Также повторяется и указанная выше разница между сотрудниками кооперативов и административных органов, как и у городских растратчиков, сотрудники кооперативов содержат гораздо большее число лиц, получают меньшее содержание и все же лучше относятся к своим членам семьи; правда, они живут и в лучших жилищных условиях; так же, как и в городах, они старше по возрасту. Что же касается вообще бюджета сельских растратчиков, то он необычайно мизерен, принимая во внимание, что почти половина их имеют менее 10 р. в месяц на каждого члена семьи; однако, несомненно, что эта низкая заработная плата корректировалась наличием своего хозяйства, которое давало возможность прокормить большее число иждивенцев и создавало лучшие материальные условия, чем у городских, живших только на жалованье. Совершенное правонарушение мы в данном случае в меньшей степени относим на долю материальной нужды, а главную причину усматриваем в серости и «безграмотности» общей массы сельских растратчиков, которые не могли справиться со взятой на себя сложной задачей и запутывались в счетах и отчетах.

Приложение к статье С.А. Укше «Детство и семейный быт растратчиков»

Продолжение

Н.Н. Гедеонов
Влияние алкоголя и азарта на растраты

Алкоголизм и азарт являются одним из важнейших общепризнанных факторов преступности; их пагубное влияние на нее не требует представления каких-либо особых доказательств; оно вне всяких предположений и сомнений. Исследователю в этой области взаимоотношений, таким образом, совершенно излишне устанавливать и доказывать те положения, которые надлежит считать давно уже бесспорно установленными как наукой, так и практикой, которые являются своего рода общепризнанной аксиомой; ему придется уделить все свое внимание возможно более всестороннему выявлению степени влияния каждого из этих факторов на преступность вообще и ее отдельные виды в частности. Исследователю-­социологу далеко недостаточно знать о том, что алкоголь и азарт являются могучими двигателями преступности, теми ее факторами, которые ежегодно сажают на скамью подсудимых тысячи людей, властно выбивая их из колеи нормальной жизни; он должен вскрыть всю подноготную этих сложных взаимоотношений, проследить и выявить влияние каждого из этих факторов на ту или иную область преступности и дать, в конечном итоге, ясную и наглядную картину того внутреннего взаимодействия, которое мы постоянно наблюдаем в явлениях общественного порядка. Общепризнанная социальная аксиома должна предстать перед исследователем ее сущности во всей полноте и ясности своего бытия; только при таком подходе к делу станет возможным поставить более или менее точный прогноз того или иного вида преступности в связи с его надлежащей профилактикой. Если мы несколько подробнее вникнем в сущность каждого преступного деяния, если мы уделим главное внимание его внутренней, субъективной, оценке, то невольно должны будем прийти к тому выводу, — что значительное большинство правонарушений, начиная с самых незначительных проступков и кончая поражающими нас своею жестокостью и притупленностью нравственного чувства убийствами, совершаются под непосредственным или косвенным влиянием алкоголя или азарта; за последнее время влияние это значительно усилилось и проникло в самые отдаленные места земного шара, всюду вызывая, в качестве своего непременного следствия, расстройство народного хозяйства; понижение нравственных устоев, увеличение числа самоубийств, душевных заболеваний, и, наконец, неимоверное возрастание всевозможных преступных деяний. Один из тюремных врачей, Марамбо, характеризовал этот социальный недуг следующими простыми словами: «если бы было возможно одним росчерком пера стереть с лица земли недостойную человека страсть к спиртным напиткам, то сразу сделались бы почти излишними больницы, дома для умалишенных, тюрьмы и подобные им учреждения…» Мы все же позволим себе быть несколько более пессимистично настроенными, чем Марамбо, ибо полагаем, что корни, пущенные этими общественными явлениями, особенно же алкоголизмом, вряд ли можно будет человечеству так легко и безболезненно изжить; мы более чем уверены, что последствия их будут пагубно напоминать о себе в той или иной форме еще в течение нескольких поколений.

Переходя к интересующему нас вопросу — влиянию алкоголя и азарта на растраты — мы прежде всего должны констатировать их двоякое влияние на преступления этой категории. Они могут быть, особенно же алкоголь, не только непосредственными факторами производства растрат, но и теми привходящими обстоятельствами, благодаря которым значительно облегчается совершение того или иного поступка и в частности растраты. Алкоголь и азарт могут не только вызывать собою учинение растрат для их непосредственного удовлетворения, когда они засасывают человека в свою тину, делая его безвольным рабом разгоревшихся страстей, но и создавать условия, весьма благоприятствующие осуществлению этих преступлений; под влиянием хотя бы в незначительной дозе воспринятого алкоголя или в пылу разгоревшихся страстей азарта человеку всегда будет легче посягнуть на вверенные ему по службе ценности, чем в совершенно нормальном состоянии, когда он действует вполне сознательно и уравновешенно.

Для настоящего краткого исследования мы пользуемся подробно разработанным анкетным материалом, полученным из разных мест заключения Республики. Эти анкетные сведения, несмотря на свою большую ценность, все же требуют самого вдумчивого к себе отношения, ибо являются ничем иным, как личной автобиографией заключенных. Последние, давая о себе подробные сведения, вполне естественно, стараются выявить свою личность в возможно более положительном свете, хотя бы иногда в ущерб действительности. Здесь интересно отметить, ради примера, хотя бы следующую специфичность этих анкетных сведений в отношении употребления алкоголя: подавляющее большинство заключенных указывает в анкетах, что употребляет алкоголь лишь изредка, не ежедневно. К таким попыткам обследуемых, хотя бы несколько облагородить свою личность мы должны быть всегда подготовлены, почему наше отношение к имеющемуся анкетному материалу должно быть строго критическое; исследователь должен уметь отличать правду от неправды, уметь стройно сочетать в одном целом сухие статистические данные с живой действительностью; в этой работе повседневная практика исследователя, его постоянное общение с живыми объектами изучения должны прийти ему на помощь и надлежаще восполнить неизбежные пробелы цифровых данных, собранных анкетным путем.

Весь имеющийся у нас материал мы, прежде всего, разобьем на две совершенно самостоятельные группы, в зависимости от двух основных, нами изучаемых, факторов растраты — алкоголя и азарта. На алкоголе, как факторе доминирующем, мы остановимся в первую очередь, тем более, что цифровые данные, которыми мы располагаем в этой области, являются чрезвычайно интересными. По ходу работы все анкетные сведения территориально подразделились на три обособленные группы — собранные по г. Москве, другим городам Республики и в сельских местностях; это чисто территориальное подразделение наглядно выявило, однако, целый ряд характерных особенностей, свой­ственных каждой из этих группировок в отдельности, на которых мы подробнее остановимся несколько ниже. В пределах каждой из этих групп растратчики разбиты на подгруппы, в зависимости от учреждений, в которых они, состоя на службе, произвели растраты.

Прежде чем остановиться на влиянии алкоголя на растраты, мы позволим себе уделить несколько слов возрасту растратчиков, ибо таковой имеет всегда весьма тесную связь с поведением всякого индивида и его склонностью к алкогольным напиткам, в частности. Возраст растратчиков интересен также и для точного установления так называемого «опасного возраста», обнимающего собой главную массу обследуемых. Все растратчики делятся по возрасту на двенадцать отдельных групп, из коих первые три, начиная с 14-летнего возраста, чередуются через каждые четыре года, переходя в возрасте, превышающем 50 лет, в две обширные группы — до 60 лет и свыше 60 лет.

Таблица № 1

Распределение растратчиков, в процентном отношении, по возрасту в связи с употреблением ими алкоголя

Из приводимой таблицы видно, что среда растратчиков пополняется лицами, начиная с шестнадцатилетнего возраста, правда, в весьма ограниченном количестве. Незначительность растратчиков, не достигших двадцатилетнего возраста, легко объясняется как тем обстоятельством, что лица этого возраста обычно почти не занимают хоть сколько-­нибудь ответственных должностей, при которых возможно производство растрат, так и тем, что в эти лета молодежь еще преимущественно обучается, пополняя собой кадры учащихся средних и высших учебных заведений; кроме того, обильное предложение труда и незначительность его спроса дают полную возможность вести более или менее тщательный подбор сотрудников учреждений, исходя из их служебного стажа и его продолжительности, что опять-таки почти исключает молодые годы. Все эти обстоятельства особенно резко сказываются в столице, вызывая в ней минимум несовершеннолетних растратчиков. С двадцатилетнего возраста картина резко меняется; количество интересующих нас правонарушителей значительно увеличивается, доходя до своего максимума в группе, обнимающей лиц в возрасте от 25–29 лет включительно (23,5%); начиная с тридцати лет кривая вновь понижается, доходя, в возрасте свыше 60 лет, до самой незначительной цифры (0,3%), той же по своей величине, что и в группе от 16–17 лет. Анализируя эти цифровые данные, мы приходим к выводу, что самым «опасным возрастом» для растратчиков является возраст от 20–34 лет, причем за этот период максимальное повышение дает, в свою очередь, группа от 25–29 лет, до и после которой кривая делает резкие скачки. Понижение кривой с увеличением возраста растратчиков идет значительно медленнее и равномернее ее повышения, особенно же, если сопоставить лиц в возрасте от 18–19 лет с теми, которым между 20 и 24 годами. Причины бьющей в глаза неравномерности, этого, с одной стороны, крайне резкого повышения, а с другой — тихого и равномерного понижения кроются в самом возрасте нами обследуемых, в свой­ственных ему особенностях. Молодые субъекты с далеко не оформившимся еще характером, только вступающие на свой жизненный путь, только начинающие вести неизбежную для них и упорную борьбу за существование, значительно легче других попадают в тот водоворот, который был создан капитализмом за время его существования и им веками взлелеян. Непривыкшая к тяжелой жизненной борьбе и еще в ней не закалившаяся молодая, податливая натура легче сдается, легче переступает, не отдавая себе отчета, запретную грань и входит в коллизию с той или иной уголовной нормой. Особенно же легко и безболезненно в молодые годы учиняются растраты и присвоения вверенных ценностей, ибо по характеру своему деяния эти не требуют от деятеля наличия особой энергии, физической или психической силы; для того, чтобы совершить растрату, для того, чтобы благодаря ей попасть на скамью подсудимых, преступнику не нужно изыскивать каких-либо особых способов совершения преступления, не нужно долго подбирать орудия для такового, не нужно проявления какой-то особой, злостной интенсивности. Такому индивиду достаточно запустить руку в свой собственный карман или портфель, достаточно подписать чек вверенной чековой книжки для того, чтобы превзойти все трудности уголовного падения, все те препятствия, которые так неизбежно связаны со всяким, хотя бы даже самым незначительным проступком. Работая практически в области юриспруденции, часто сталкиваясь при защитах с растратчиками молодого возраста, мы невольно все больше и больше убеждаемся в правдивости только что сказанного, — в правдивости того, что растраты в молодые годы проистекают часто от сочетания неопытности возраста, его неустойчивости и характерных особенностей самого преступления с теми соблазнами, в окружении которых протекает жизнь современного человека. Эта вечно клокочущая жизнь современных больших городов, с ее неисчерпаемыми соблазнами, эти морем огня залитые улицы с их театрами, кинематографами, ресторанами, тысячами праздных и удовольствий ищущих женщин — мертвой хваткой затягивают в себя всех, в ком не достает сил сопротивляться, в ком соблазн отведать этой жизни сильнее нравственных устоев. Служебные же ценности, как нарочно, всегда в таких случаях напоминают о своем существовании и манят к себе руку растратчика, лишний раз подтверждая то положение, что для совершения растраты необязательно быть социально-­деклассированным элементом, особенно же в молодые годы. Во всех этих случаях весьма деятельную помощь оказывает преступным инстинктам растратчика алкоголь, который, будучи воспринят хотя бы даже и в самом незначительном количестве, сильно понижает функциональную деятельность задерживающих центров, попутно возбуждая разгоревшиеся страсти и желания. Лица, перевалившие за 30 лет, уже кое-что отведавшие от жизни, многому научившиеся у нее, смотрят под совершенно иным углом зрения на все у них на глазах совершающееся. Не реагируя так резко и импульсивно на все окружающее, они труднее поддаются его соблазнам, они, с возрастом, значительно реже прибегают к незаконным «госзаймам», значительно реже путают свои личные средства с вверенными им на хранение ценностями. Среди лиц этих возрастных групп мы чаще наблюдаем женатых, на поведении которых не может не сказаться благотворное влияние семьи и неизбежно с нею связанной хотя бы некоторой обеспеченности. Эти лица хорошо сознают, что они не одни, что за ними стоит семья, жена, дети, на которых прежде всего и отзовутся все последствия их необдуманного шага. Одновременно интересно отметить одну особенность растрат более пожилого возраста, почти что ему исключительно свой­ственную: большинство растрат, учиняемых более солидными по возрасту индивидами, характеризуется сложностью, обдуманностью и тщательно предусмотренным исполнением. Здесь редко мы наталкиваемся на простые, чисто по-детски совершенные поступки; здесь мы подчас видим перед собой столь сложные манипуляции, для разбора которых требуется самое интенсивное вмешательство квалифицированных специалистов. Эта группа растратчиков вкладывает в совершаемые ею правонарушения весь свой опыт, весь благоприобретенный стаж. Сильное понижение количества обследуемых после 60-летнего возраста (0,3%) объясняется незначительностью служащих этого возраста вообще; кроме того, эти лета, сами по себе, уже являются в некоторой степени достаточной гарантией от растрат. Употребление алкоголя, как видно из вышеприведенной таблицы, весьма значительно; оно особенно велико в столице и других городах, где к услугам пьющих имеется целая плеяда пивных и ресторанов, так усиленно манящих к себе всевозможными аттракционами и деланным, аляповатым уютом. Имеющиеся у нас данные свидетельствуют, что в г. Москве из 14,6% растратчиков 11% в той или иной форме употребляют алкоголь; значительное большинство из них пьет изредка, пользуясь случаем; запойных и ежедневно пьющих немного. С последним обстоятельством мы не считаем возможным., согласиться, ибо полагаем, что все же многие растратчики употребляли алкоголь ежедневно, намеренно умолчав про это в анкетных сведениях. Наша столица на только что указанный общий процент растратчиков дает лишь 25% лиц, совершенно не употребляющих алкоголь

Из употребляющих алкоголь индивидов, значительное большинство приходится на возрастные группы в 25–29 лет (2,9%) и 30–34 года (2,7%); более зрелый возраст дает сильное понижение кривой, причем среди растратчиков свыше 60 лет употребление алкоголя почти что сводится к нулю (0,1%). Из той же самой таблицы мы усматриваем, что на 49,5% растратчиков, приходящихся на другие города Республики, 32% употребляют алкоголь, а 10% его не употребляют. Среди анкет, относящихся к городам, мы наблюдаем весьма большое количество уклонений от дачи того или иного ответа по вопросу об употреблении алкоголя; в процентном отношении цифра уклонившихся достигает 7,6%, почему мы лишены возможности считать точно выявленными количества как употребляющих алкоголь, так и от него воздерживающихся лиц. Здесь мы наблюдаем тот же самый «опасный возраст» пьющих растратчиков (в возрасте 25–29 лет 6,5%; в возрасте 30–34 года — 6%). Молодые годы дают весьма незначительное количество пьющих, создавая отрадное впечатление, которым, однако, к сожалению, нельзя увлекаться, ибо мы более чем уверены в неправильности этих цифровых данных; они не должны соответствовать действительности по причине того, что изучаемое нами преступное деяние по характеру своему почти что исключает молодые годы. Если бы мы интересовались каким-либо другим преступлением, хотя бы хулиганством, то безусловно установили бы значительное употребление алкоголя среди несовершеннолетних. Нельзя также относиться с полным доверием и к взаимоотношению пьющих и непьющих в сельских местностях, где на общее количество растратчиков (35,9%) приходится 20% употребляющих алкоголь и 12,5% не употребляющих; современная деревня употребляет большое количество алкоголя, причем на долю молодежи приходится далеко не последняя роль. Нужно полагать, что деревенские растратчики ничем не отличаются от своих городских собратьев, а также и не выделяются из общей массы крестьянства; некоторая неточность этих сведений может быть легко объяснена как незначительностью имевшегося у нас под руками анкетного материала, так и несколько более чем осторожными ответами самих обследуемых по вопросу об употреблении ими алкоголя.

Таблица № 2

Возрастное распределение растратчиков в служебном отношении, %

Если мы перейдем к возрастному распределению растратчиков по учреждениям, в которых они служили, совершив инкриминируемое им деяние, то должны будем прежде всего отметить наличие того же самого «опасного возраста». Его устойчивость заметна не только в отношении каждой возрастной группы в отдельности, что уже нами было подмечено, но и в отношении служебного положения растратчиков; последние количественно сильно увеличиваются в возрасте от 20–34 лет почти во всех служебных группировках имеющегося у нас анкетного материала. Всюду мы усматриваем резкое повышение кривой растрат в пределах этого возрастного периода с сильным ее понижением при отклонении в летах в ту или иную сторону. Максимум растрат, даваемый 25–29 годами, здесь не выдерживает своей роли до конца и в отношении некоторых учреждений допускает небольшое колебание, зависящее, главным образом, от специфических условий той или иной служебной деятельности. Так, например, отмечаемое в Красной армии максимальное повышение количества растрат в более раннем возрасте, а именно от 20–24 лет (2,3%) объясняется тем, что главный контингент военнослужащих состоит из призывных годов или близко к ним стоящих, а не более пожилых, как, например, в первичных кооперативах и кооперативных союзах, где мы наблюдаем уже совершенно обратную картину (здесь максимум растрат приходится на группу в 30–34 года, достигая, во-первых, из них 4,5% и 2,5% — во-вторых). Некоторое еще большее отклонение от общеустановившегося положения вещей дают нам жилищные товарищества, в которых наивысшее чисто растратчиков приходится на возрастную группу в 30–39 лет (0,4%); это явление объясняется тем, что выборные должности в правлениях жилтовариществ замещаются, главным образом, лицами более зрелого возраста; несовершеннолетних растратчиков в жилтовариществах мы совершенно не наблюдаем, что безусловно соответствует действительному положению вещей. Весь имеющийся у нас материал обнимает собой десять служебных группировок всех растратчиков, причем максимум последних приходится на административные органы (30,9%), вслед за которыми идут первичные кооперативы (20,9%). Меньше всего растратчиков дают жилищные товарищества (1,5%) и профессиональные союзы (3,6%), что отчасти объясняется имеющимся в них более интенсивным общественным контролем.

Таблица № 3

Начальный возраст употребления алкоголя растратчиками в процентном отношении

Большого интереса заслуживает начальный возраст употребления алкоголя среди растратчиков.

Этот вопрос имеет большое общественно-­научное значение не только в отношении одних лишь растратчиков или даже хотя бы всех правонарушителей; он несомненно имеет всеобъемлющее значение, ибо для надлежащей постановки борьбы с алкоголизмом, как социально вредным явлением, необходимо знать, с какого возраста и благодаря чему люди начинают употреблять этот губительный напиток. Имеющиеся у нас сведения чрезвычайно ограничены и, относясь только к одним растратчикам, не охватывают собой даже всей массы анкет. Большинство растратчиков начинает почему-то пить с двадцатилетнего и восемнадцатилетнего возраста, причем на первый из них приходится 15,6%, а на второй — 14%. Другие годы дают значительно меньшее количество новичков, причем минимум их приходится на 24 и 25 лет, достигая в этом возрасте всего-­навсего 2,6%. Такое понижение кривой, начиная с двадцатилетнего возраста вполне естественно и может быть объяснено тем обстоятельством, что лица, ранее не начавшие употребления алкоголя, могут считаться в достаточной степени забронированными от этого зла. Несколько иное явление мы наблюдаем в более ранние годы, когда молодежь всячески стремится стать взрослою, для чего иногда злоупотребляет курением и алкоголем. В возрасте от 10–14 лет дети чаще приступают к употреблению алкоголя, чем взрослые в возрасте от 23–25 лет, что, конечно, не обходится без некоторого участия родителей, если только речь не идет о беспризорных. Многие родители не только допускают, но и сами дают детям содержащие алкоголь напитки, упуская из вида не только его вредное влияние на молодой организм, но и крайне деморализующее значение; ребенок, отведав вина или водки, постепенно втягивается в это зло и приучается к нему также легко, как приучается к куренью. Особенно сильно распространено употребление алкоголя среди беспризорной молодежи, для которой оно является не только баловством, но и суровой необходимостью, так или иначе скрашивающей их тяжелую и неприглядную жизнь. Каковы бы ни были имеющиеся у нас цифровые данные, какую бы картину взаимоотношений алкоголя с преступностью вообще и растратами в частности они не устанавливали, мы вынуждены с несомненностью констатировать весьма значительное, пагубное влияние этого «зелья»; оно не только непосредственно создает преступников, оно не только властной рукой ежегодно толкает тысячи людей на присвоения и растраты, но оно, помимо этого, создает еще целую армию таких индивидов, которые являются непроизвольными носителями неизгладимых следов алкоголизма, не ими благоприобретенных, а лишь унаследованных. Эти лица, физически и умственно оскуделые, тяжким бременем ложатся на всю общественность, являясь ее живым и постоянным укором; не имея достаточно развитой силы воли для подавления особенно интенсивно вспыхивающих у них желаний и стремлений, они весьма легко сходят в столкновения с уголовными нормами, пополняя собой ряды тюремных сидельцев, разлагающе влияя на окружающую их среду, причиняя общественности неизгладимый вред. Эти обе категории людей находятся в чрезвычайно тесном взаимоотношении, как бы образуя одно единое целое. Алкоголь — это могучий фактор преступности, это тот бич человечества, который, действуя на одних в качестве непосредственного фактора преступности, влияет на других лишь косвенно, ибо ограничивается подготовкой удобной почвы, обещающей богатую жатву. Трудно объять необъятное, трудно точно выявить границы действия алкоголя, его органическую связь со всей преступностью и растратами в частности; в этой области исследователь видит, чувствует это всепоглощающее влияние, но не в состоянии его охватить, не в состоянии уложить в определенные рамки; он вынужден оперировать только с теми данными. которые может лишь так или иначе уловить и фиксировать; самое тщательно проведенное анкетное обследование ведь говорит нам только о том, — употребляет ли или нет алкоголь обследуемый, как он его употребляет, с какого возраста, где он этому научился, в каком состоянии был в момент учинения деликта. Все же другое, возможно во много раз более ценное, более интересное, от исследователя-­социолога ускользает и еще далеко не всегда может быть надлежаще выявлено даже и при помощи квалифицированного биологического исследования. Нам хорошо известны случаи влияния алкоголя во втором и третьем поколении, причем, в свою очередь, это влияние может быть весьма разнообразно, начиная от самого незначительного своего проявления, едва заметного, едва ощутимого и кончая явным поражением тех или иных функциональных способностей. Во всех этих случаях индивид может чинить деяния, именуемые преступными, и во всех этих случаях влияние алкоголя будет безусловным и бесспорным, но степень его едва или почти неуловима. Либо ради попойки и кутежа он совершил инкриминируемую растрату, либо совершил ее уже находясь в состоянии опьянения, когда не мог отдавать себе полного отчета в своих поступках, либо совершая растрату ради какой-­нибудь иной цели, ради удовлетворения какой-­нибудь иной потребности, такой индивид не смог удержаться от нее, не смог надлежаще противостоять ей, хотя хорошо сознавал сущность им творимого. Во всех этих случаях почти безошибочно мы наталкиваемся на то или иное проявление алкоголя, явное, или скрытое, настоящее или далеко прошлое. В период нашей научно-­обследовательской и чисто практической работ нам приходилось беседовать со многими растратчиками, вышедшими из разных социальных слоев: все они, в большинстве случаев, употребляли алкоголь так же, как употребляли его и их родители; свои поступки почти все они объясняли необдуманностью, какой-то внезапно окутавшей их рассудок завесой тумана; эти люди, из вполне здоровых и уравновешенных, становятся, в период растрат, какими-то полувменяемыми, неуравновешенными; сознавая совершаемое, они чувствуют свое бессилие в борьбе с ним, они являются пассивными зрителями своего собственного падения; с первой же минуты посягательства на вверенные им ценности они, не цепляясь за жизнь, не стараясь осилить гнетущие их желания и страсти, как-то индифферентно катятся вниз по наклонной плоскости, видя приближение своего конца.

«Страшно начать, страшно растратить первый казенный руб­ль, — как-то сказал нам один крупный растратчик, — а там, все одно, от тюрьмы не уйдешь…» Такова действительно жуткая картина совершения интересующего нас деликта, такова всеобъемлющая и всепоглощающая роль алкоголя в его учинении. Приведенные нами цифровые данные дают лишь некоторое, более наглядное подтверждение живой действительности, выливая ее в процентные отношения и тем самым выявляя особенности внутреннего взаимодействия изучаемых нами социальных явлений. Эти данные, обнимающие собой всего лишь около 2.300 анкет, к тому же далеко неполно разработанных, конечно, не могут претендовать на полное совершенство; они требуют дополнения от живой действительности, от самой жизни, от повседневного опыта; только все это вместе взятое, суммированное, и может, хотя бы в слабой степени, отразить и выявить влияние алкоголя на растраты.

Помимо алкоголя, в этиологии растрат играет видную роль и азарт во всех его разновидностях, начиная от самой заурядной картежной игры и кончая тотализатором с его почти неизбежными спутниками — попойками и женщинами. Непосредственное влияние азарта на растраты значительно превосходит собой то же влияние на них алкоголя; ради карт, ради «тотошки», ради всевозможных видов азартных игр, ежегодно совершаются десятки тысяч правонарушений, и львиная доля среди них падает на интересующий нас в настоящий момент деликт. Все виды азарта, вместе взятые, дают, при непосредственном их влиянии, отнюдь не меньше уголовных деяний, чем алкоголь; для того, чтобы последний мог свободно конкурировать с азартом и смело претендовать на первенство, ему приходится опираться и на то его косвенное, отдаленное проявление, которым он так щедро награждает человечество, справедливо заслуживая название его «бича»; только в таком всеоружии алкоголь сохраняет за собой приоритет, ибо азарт, как бы он ни был распространен, как бы широко он ни охватывал собой все слои общества, безвреден для потомства в смысле передачи ему определенной наследственности, если не говорить только о том неизбежном расстройстве здоровья, которым он всегда почти награждает своих наиболее рьяных последователей. Эти два явления — алкоголь и азарт — так тесно связаны между собой, так тесно переплетены друг с другом, что неизбежно напрашиваются на совместное изучение их влияния на преступность вообще и растраты в частности. В практике мы часто наталкиваемся на совмещение этих двух начал, взаимно дополняющихся и в результате дающих одно единое целое, именуемое уголовно-­наказуемым деянием. Страсть к азарту бывает не менее сильна, чем страсть к алкоголю; она еще легче и скорее опутывает человека своими сетями; она, на подобие болота, засасывает его неизбежным желанием так или иначе отыграться, так или иначе покрыть появившуюся задолженность. Если для того, чтобы стать настоящим алкоголиком, необходима привычка, более или менее значительный промежуток времени, в течение которого индивид постепенно втягивается в употребление этого «зелья», то для азарта достаточно одного дня, одного часа; несколько проигранных партий, несколько битых номеров стальными цепями приковывают игрока к зеленому полю, превращая его из свободного гражданина в безвольного раба своих страстей, стремящегося так или иначе отыграться и вернуть обратно все потерянное. Большая должна быть у человека сила воли для того, чтобы властно, противостоять стремлению отыграться, для того, чтобы не сделать попытки вернуть счастье казенными деньгами. Можно смело сказать, что всякий хранитель чужих ценностей, садясь за «зеленое поле» или играя в тотализатор, делает непроизвольный, но верный шаг вперед по пути к скамье подсудимых. У такого субъекта всегда значительно больше шансов стать преступником, чем вовремя отделаться от охвативших его азартных стремлений. Кажущаяся легкость наживы и возможность вернуть проигранное всегда значительно облегчают это социальное падение, этот быстрый бег по наклонной плоскости. По характеру творимых правонарушений, лица, одержимые азартом, в чем бы он ни выражался, всегда дают значительно больше растратчиков, чем алкоголики, ибо по природе своей растрата как бы специально создана для психологии наиболее рьяных последователей азарта, готовых поставить на карту не только все свое имущество, но и честь и благополучие близких.

Имеющиеся у нас анкетные сведения об алкоголиках касаются также и нескольких наиболее распространенных видов азарта, благодаря чему мы имеем возможность выявить их процентное отношение к общей массе прошедших перед нами растратчиков.

Все виды азарта сводятся, согласно анкетного материала, к нескольким наиболее распространенным его проявлениям, а именно, к посещению игорных домов, казино, тотализатора и всевозможных игорных притонов. К сведениям, даваемым нам обследуемыми относительно их пристрастия к азарту, надлежит относиться с особой осторожностью, ибо всегда бывает значительно легче и как бы естественнее сознаться в злоупотреблении алкоголем, чем в посещении тотализатора, казино или какого-либо тайного игорного притона. Подавляющее большинство растратчиков указывает на свое полное равнодушие к азарту; 88,5% из общего количества им совершенно не интересуются при наличии весьма большого процента отсутствия точных сведений (нет сведений о причастности к азарту в отношении 4,9%). Таким образом, подверженными этому злу, по имеющимся у нас сведениям, являются всего-­навсего 6,6%, каковая цифра, конечно, вряд ли может претендовать на полную и абсолютную непогрешимость; она вне всякого сомнения не охватывает собой всех растратчиков, имевших слабость к азарту в том или ином его виде, а является значительно преуменьшенной; видимо, некоторые из обследуемых постеснялись дать о себе правильные и исчерпывающие сведения.

Казино почему-то привлекает к себе значительно больше посетителей, нежели другие виды азарта; его посещаемость достигает 2,7%, тогда как на игорные дома приходится всего лишь 0,9%, а на тотализатор — 0,4%. Несколько больший процент посещаемости дают нам игорные притоны (1%), а также и сведения, относящиеся к разным проявлениям азартной страсти (1,6%). Незначительное количество любителей тотализатора объясняется тем обстоятельством, что этот вид азарта развит только в крупных центрах и совершенно незнаком не только сельским местностям, но и подавляющему большинству губернских городов. В несколько лучшем положении находятся любители казино; последние довольно распространены в нашем Союзе и украшают собою далеко не одни лишь крупные центры. Игорные дома и всевозможные тайные притоны довольно сильно распространены несмотря на бдительность органов власти; вне сомнения, что их местонахождение хорошо известно многим растратчикам, обязанным своим падением именно этим злачным местам. Все запрещенное, а потому и тайное, всегда бывает более распространено, чем явное и терпимое, ибо нет таких радикальных мероприятий, которыми можно бы было сразу изжить то или иное социальное явление; уходя в подполье и ускользая от зоркого ока администрации такие антисоциальные проявления быстро размножаются, давая сильно чувствовать приносимый ими вред. Мы имеем все основания полагать, что тайные игорные притоны еще далеко не ликвидированы и роль их в учинении растрат далеко не последняя. Наконец, само понятие игорного дома весьма и весьма растяжимо, ибо нет абсолютно никакой фактической разницы между притоном, в котором играют на крупные суммы все желающие лица, сумевшие получить соответствующую рекомендацию от постоянных его завсегдатаев — и теми частными домами, в которых, в кругу знакомых, любители сильных ощущений спускают свои последние сбережения и втягиваются в долги и растраты, проводя бессонные ночи за зеленым столом. Этих квартир, этих чисто приятельских «вечеринок», не представляется возможным учесть; их деятельность протекает спокойно и вне поля зрения органов власти; зло, ими приносимое, во много раз превосходит последствия тотализатора и казино. В провинции, где отсутствуют разрешенные администрацией игорные дома, где жизнь каждого протекает на глазах соседей, где все друг друга хорошо знают, весьма распространены как всевозможные тайные притоны азарта, так и азарт, осуществляемый в кругу близких и знакомых за чашкой чая, за бутылкой вина и легко ускользаемый от всякого контроля и учета. Переходя к выяснению возрастного распространения интересующего нас явления среди растратчиков, мы, прежде всего, должны будем отметить и здесь некоторую устойчивость уже ранее установленного нами «опасного возраста». Мы чаще всего встречаем этих любителей сильных ощущений в возрасте от 25–30 лет; более молодой и более пожилой возрасты дают значительное понижение, что вполне естественно, если принять во внимание все сказанное нами выше относительно возрастного распределения растратчиков вообще.

Таблица № 4

Виды азарта в процентном отношении к возрасту растратчиков

Суммируя имеющиеся у нас сведения, мы приходим к тому заключению, что влияние алкоголя и азарта на растраты велико и всеобъемлюще; оба эти фактора мощно пополняют ряды правонарушителей все новыми и новыми жертвами. Обилие этой жатвы имеет глубокое социально-­экономическое значение, ибо веками взлелеянный капиталистический строй представляет собой самую лучшую, самую подходящую почву для их произрастания. Беззастенчивая эксплуатация одних лиц, экономически более слабых, другими, более сильными, неравномерное накопление богатств в руках немногочисленной кучки людей за счет почти полного обнищания масс, естественно, создают самую плодородную и подходящую почву для всхода и размножения таких антисоциальных явлений как потребление алкоголя, наркотиков и процветание азарта во всех его проявлениях. Не будь этих, капитализмом созданных, социальных аномалий, не было бы и того сильного распространения алкоголизма и азарта. В нашей советской действительности эти аномалии весьма распространены, как и многие другие, от прошлого унаследованные, явления; они — ничто иное как пережиток былого, пережиток той эпохи, которая у нас безвозвратно ушла в прошлое; в переходное, ныне нами переживаемое, время, влияние алкоголя и азарта сказывается во всей своей полноте, и борьба с ними, при условии ее рациональной постановки, возможна главным образом мерами культурно-­просветительными, мерами тщательно обдуманной превенции. Необходимо, чтобы законодатель осторожной, но твердой рукой постепенно искоренял эти въевшиеся наподобие ржавчины в нашу общественность отрыжки старого быта; их влияние, при таком подходе, должно будет идти на верную убыль, давая самые положительные результаты. Мы твердо уверены, что так называемый переходной период будет могилой для алкоголя и азарта, которых наша общественность заменит какими-­нибудь другими явлениями, явлениями, полезными для человечества, а не вредящими ему.

В настоящем кратком исследовании мы, собственно говоря, коснулись только двух важнейших факторов преступности вообще и растрат в частности; не имея специальных анкетных данных, мы вынуждены были обойти молчанием третий, также весьма существенный фактор изучаемого нами вопроса, безусловно дополняющий собой одно общее целое; к вину и картам напрашиваются женщины; их влияние в этой области также довольно существенно. Живая действительность, каждодневный опыт убеждают нас в правоте этого предположения и являет целый ряд разительных и наглядных примеров. Влияние женщины на преступность вообще и растраты в частности сказывается не только в качестве совершенно самостоятельного фактора; оно чаще всего наблюдается в тесном единении с алкоголизмом или азартом, особенно же с первым из них. Всевозможные кутежи и попойки редко проходят без участия женщин легкого поведения, вызывая в качестве своего непреложного последствия значительное усиление расходов.

Суммируя все вышеизложенное, мы приходим к выводу, что как прошедший перед нами анкетный материал, так и личные впечатления, вынесенные нами от практической работы в этой преступной среде, вполне оправдывают обвинения, возводимые на алкоголь и азарт, как на самые мощные, самые жизнеспособные факторы производства растрат. Их влияние сказывается везде и всюду, оно вне всякого времени и пространства, оно властной рукой пополняет ряды правонарушителей, помимо того, еще ежегодно деклассируя тысячи людей. Наша общественность не может оставаться пассивным зрителем своего внутреннего разложения, особенно больно поражающего молодое, подрастающее, полное жизненных сил, поколение. Требуется срочная помощь, требуется самая решительная борьба с этим социальным недугом. Здесь требуется продолжительная, упорная, но верная борьба, направленная, главным образом, на устранение или хотя бы уменьшение причин, вызывающих растраты; только тогда, но отнюдь не сразу, скажутся безусловно полезные плоды этих мероприятий. Чем больше будет внедряться в нашу общественность просвещение, чем большее распространение получат разумные и здоровые развлечения, тем слабее будет влияние алкоголя и азарта, тем меньше количество при их участии совершенных деликтов. В заключение мы позволим себе остановить внимание читателя на несколько наиболее интересных объектах нашего исследования, дабы облик их предстал бы по возможности ярче и выпуклее.

Растратчик Б. — человек вполне интеллигентный и образованный, бывший штаб-офицер царской армии, получивший, в свое время, специальное военное образование. В былом безупречной честности, Б. резко выделялся среди прежнего офицерства революционностью своих взглядов; он даже умудрялся принимать некоторое участие в подпольной работе еще задолго до наступления февральской революции. С 1917 г. Б. вступает в партию ВКП (б.) и принимает самое деятельное участие в строительстве Красной армии, которой он, как специалист высокой квалификации, приносит большую пользу, особенно же в первые годы ее формирования. Не ограничиваясь организационной работой, Б. принимает также активное участие в гражданской вой­не, занимая ряд ответственных командных постов в Красной армии. Везде и всюду Б. слывет за честного и безукоризненного работника, отдающего все свои силы и знания новому строительству. После демобилизации Б. не бросает работы, а меняет лишь фронт; с фронта гражданской вой­ны он переходит на фронт мирного хозяйственного строительства нашей Республики и последовательно занимает ряд ответственных должностей, из коих последней является должность заместителя председателя правления одного крупного общественного учреждения. Состоя в этой должности и располагая большими суммами, Б. осенью прошлого года производит растрату в несколько десятков тысяч руб­лей, обескровив и без того скудные средства возглавлявшегося им учреждения; эти деньги были им проиграны в казино, в сравнительно небольшой промежуток времени. Просто и ясно повествует Б. свою историю; он не ищет себе оправдания, хорошо понимая серьезность и гнусность содеянного. На вопрос, как мог он, ответственный и всеми уважаемый работник, совершить растрату, Б. повествует, что в первое свое чисто случайное посещение казино, когда он решил попытать счастья, он проиграл три тысячи руб­лей. Эту сумму, для него очень большую, он захотел вернуть обратно, благодаря чему несколько дней спустя пытает счастья в «золотой комнате» казино. Ему не везет, он вторично проигрывает несколько тысяч руб­лей и на этот раз уже вынужден прибегнуть к «внутреннему займу» вверенных ему по службе денежных сумм, для чего пользуется своим правом распоряжения кредитом учреждения; несколько раз под разными благовидными предлогами Б. получает из банка по чекам довольно значительные денежные суммы, которые, захлебываясь в охватившей его страсти к игре, он последовательно приносит на алтарь азарта, куря фимиам своему грядущему падению и полной деклассации. Захлебываясь все больше и больше, желая так или иначе отыграться, вернуть уже растраченные суммы, Б. медленно, но верно погружался в ту пропасть, которая разверзлась перед ним еще со дня его первого посещения казино; он это великолепно понимал и учитывал, но сделался каким-то безвольным, парализованным, лишившимся всякого самоконтроля субъектом. Видя, что все кончено, исчерпав все возможности отыграться, Б., с несколькими стами руб­лей в кармане, уезжает на юг, где, отряхнув прах от казино, вновь превращается в прежнего сосредоточенного и серьезного работника; в течение месяца он усиленно работает над окончанием ранее им начатой поэмы, считая почему-то эту работу очень важной. После этого он возвращается в Москву и сам является в ГПУ с повинной. На суде Б. держится достойно, он отнюдь не умаляет значения им содеянного поступка и имеет гражданское мужество просить суд отнестись к нему без всякой пощады, ибо считает себя уже отпавшим, «отрезанным ломтем». Б. приговаривается к максимальному сроку лишения свободы. Человек недюжинного ума и способностей, хороший работник, безусловной честности, если не считать только что цитированного печального эпизода его жизни, Б. производит на окружающих весьма хорошее впечатление; он являет собой красочный тип «случайного» преступника, человека, переступившего запретную грань в силу простого случая, в силу первого необдуманного шага; это, безусловно, не тип афериста, искателя приключений, любителя легкой наживы. Здесь перед нами развертывается во всей своей неприглядной полноте глубокая жизненная трагедия, вычеркнувшая у случайно попавшего на скамью подсудимых труженика десять лучших лет его жизни и в корне разрушившая все его богатое прошлое.

Не менее интересен и тип другого растратчика — Г.; происходя из зажиточной семьи подмосковных крестьян-­огородников, Г. до революции в течение многих лет состоял на службе в уездной полиции, где занимал должность письмоводителя у станового пристава. После переворота Г. последовательно занимает ряд должностей в местных продовольственных органах, причем, как человек умный и ловкий, быстро приобретает себе известность хорошего и опытного служаки. В августе месяце 1925 г. Г. получает назначение на должность заведующего одним из продовольственных магазинов Уездного Совета. Почувствовав себя полным хозяином и выйдя из-под постоянного наблюдения начальства, Г. начинает свободно проявлять отрицательные стороны своего характера, дотоле находившиеся в потенциальном состоянии, благодаря хорошо осуществлявшемуся надзору за ним и отсутствию у него под руками денежных сумм и других ценностей. Забыв про семью (у Г. жена и несколько человек малолетних детей), Г. яростно предается пьянству и кутежам, которые вскоре принимают характер ежедневно устраиваемых попоек. В этих товарищеских попойках начинают принимать участие и женщины, главным образом, местные проститутки. После закрытия магазина, по ночам, в его помещении происходят настоящие оргии, причем на вино и женщин кутящая компания, возглавляемая Г., денег не жалела; иногда кутежи устраивались и вне стен магазина — на холостой квартире Г., куда заблаговременно хозяином доставлялось все необходимое. Эта вакханалия продолжалась недолго; нагрянувшая из центра ревизия обнаружила в магазине довольно крупную недостачу как в деньгах, так и в товаре, и Г. был предан суду по обвинению по ч. I ст. 113 Угол. Код. На суде он упорно отрицал приписываемые ему деяния и сознался лишь в том, что иногда любил немного выпить, но во внеслужебное время; недостача, по его словам, могла произойти как от плохой постановки отчетности, так и от того, что его обворовывали приказчики. Суд, однако, не поверил Г., а на основании показаний целого ряда свидетелей признал установленным факт растраты и приговорил виновного к двум годам лишения свободы, удовлетворив гражданский иск. Личность обвиняемого Г. не симпатична; под маской жертвы плохой отчетности и чужих злодеяний чувствуется растратчик, человек, которому нельзя доверять, чувствуется далеко неслучайный преступник, хотя и впервые сидящий на скамье подсудимых. До тех пор, пока Г. не занимал ответственной должности, пока сфера его служебной деятельности была ограничена, и он находился под постоянным бдительным контролем вышестоящих лиц, он был хорошим и добросовестным служакой, ибо службой своей он дорожил и опасался ее лишиться; стоило же ему только почувствовать себя самостоятельным, вне контроля работающим, он сразу же дал волю своим инстинктам и в частности пьянству. На все это потребовались деньги, их у него не хватало, и он решается на продолжение попоек за счет вверенного ему общественного достояния; о завтрашнем дне, о грядущей и неизбежной поверке Г., как обычно и все растратчики, совершенно не думает; он живет лишь одним сегодняшним днем, не желая и думать о будущем, хотя, вне сомнения, хорошо сознает все его ожидающее.

Из заслуживающих внимания растратчиков надлежит остановиться также и на некоем С., который, несмотря на свой сравнительно молодой возраст, занимал ряд ответственных постов в местных хозяйственных органах Республики. В 1924 г. С. служил заведующим губернской строительной конторой, а год спустя, вследствие ее ликвидации, он уже переходит в одно центральное управление Поволжья. Во время ликвидационных подсчетов в строительной конторе была обнаружена недостача нескольких тысяч руб­лей, которые, как оказалось после проверки, числились за ее заведующим, т. е. С.; об этой недостаче было немедленно сообщено по месту новой службы С., но почему-то это сообщение осталось без должного внимания и дело как будто заглохло. Несколько освоившись и привыкнув к новой обстановке, С. начинает и здесь свою традиционную работу; он берет, пользуясь своим служебным положением, крупные подотчетные суммы и всевозможные авансы, не отчитываясь в предшествующих. Летом 1925 г. он уезжает в отпуск на юг России, оставив после себя задолженность в семь тысяч руб­лей. В отпуске он пребывает продолжительное время и уже возвращается обратно этапным порядком, ибо арестовывается в Пятигорске за целый ряд махинаций, из коих особенного интереса заслуживает его поступление там на должность директора одного из заводов и присвоение 900 руб., полученных им от уполномоченного Госспирта; умело втершись на службу в Пятигорске, С. по-прежнему продолжал и здесь забирать подотчетное суммы, бесцеремонно тратя их на свои личные нужды. Привлеченный к следствию и суду, он признал себя виновным лишь в самой незначительной растрате, хотя материалы следствия дали совершенно иную, ужасающую картину его деятельности; с несомненностью было установлено, что этот субъект для удовлетворения своих непомерных аппетитов абсолютно ничем не брезгал; он с одинаковым успехом умудрялся присваивать себе под разными видами как крупные, так и мелкие суммы вплоть до четырех червонцев, однажды ловко полученных им от одного заведующего домом отдыха в Ялте. С. вел весьма шикарный образ жизни, значительно превосходивший получаемое им по службе солидное содержание. Имея пристрастие к алкоголю и женщинам, он не жалел на них средств; судебным следствием установлен целый ряд попоек, устраивавшихся С. и завершавшихся дебошами и катаньем на казенных автомобилях. Все эти попойки обычно сопровождались уничтожением бесчисленного количества бутылок хорошего вина. На своих двух жен С. тратил большие деньги, ибо показаниями целого ряда свидетелей установлен их «шикарный» образ жизни. Эти проделки требовали от С. все новых и новых ресурсов, в поисках которых он дошел до использования вверенных ему служебных ценностей и всяких иных преступных, подчас даже мелкокалиберных, махинаций. Губернский Суд, слушавший дело С., признал обвинение доказанным в полной мере и применил к нему максимальную санкцию, частью II ст. 113 Уг. Код. предусмотренную.

Чистейший тип алкоголика представляет из себя начальник одной из подмосковных станций X. Старый железнодорожный служака, имеющий чуть ли не двадцатилетний стаж безупречной службы, X. за последние годы начинает сильно увлекаться выпивкой. Страсть к вину появилась у него, по словам его жены, со времени полученного по службе повышения, благодаря которому X. из начальника мелкой станции был переведен на должность начальника значительно большей, узловой станции. Здесь к его услугам оказался хорошо оборудованный станционный буфет и новая компания пьющих сослуживцев. Первое время X. стал попивать в свободное от службы время; с пива он вскоре перешел на водку и вина, которыми торговал буфет. Эта атмосфера товарищеского пьяного окружения, царившего среди некоторых из сотрудников станции, сильно затянула X., который и раньше никогда не отличался стойкостью характера и равнодушием к алкоголю. X. начинает пить даже в дни своего дежурства; между поездами он постоянно забегает в буфет, причем, широкий по натуре, он не жалеет средств на угощение своих собутыльников, видимо, ловко пользовавшихся случаем выпить за счет начальника. Жена неоднократно приводила его домой из станционного буфета в состоянии полного опьянения, без копейки в кармане. Никакие увещания, никакие просьбы не могли удержать X. от начатого им пьянства; оно неуклонно прогрессировало, все больше и больше втягивая в себя уже намеченную жертву. Результаты этого не замедлили сказаться. Получаемого X. по службе содержания не могло хватить на удовлетворение разбушевавшейся страсти к попойкам и он, совершенно незаметно для себя, начинает прибегать к позаимствованиям денег из кассы, пока очередная ревизия не устанавливает недостачу чуть ли не в тысячу руб­лей и X. не попадает на скамью подсудимых. Уголовщина сразу его отрезвила; он заговорил о семье, о детях, о том, что своим поступком аннулировал годы прежней беспорочной службы. Человек этот как бы переродился и воскрес; он понял сущность им содеянного и смело предстал перед пролетарским судом, прося себе лишь снисхождения ради малолетних детей. Поступок X. был судом надлежаще взвешен, была учтена та непривычная обстановка, в которую внезапно он попал, получив повышение за безупречную прежнюю службу; приговорен X. был к одному году лишения свободы. Личность обвиняемого производит положительное впечатление; перед исследователем не замкнутая, таинственная личность, старающаяся доказать ошибочность инкриминируемых деяний, а открытый и простой человек, все без утайки передающий своими словами; перед вами типичный, «случайный» преступник, которому эта печальная страница его жизни послужит в дальнейшем верным предупреждением от рецидива.

Можно было бы привести много подобных примеров, много тяжелых жизненных трагедий, окутывающих собою не только тех, которые сидят на скамьях подсудимых в ожидании своей участи, но и тех, которые, сидя среди публики, наполняющей собою залы судебных заседаний, прислушиваются к процессу им родных и близких, с которыми их так или иначе связала судьба. Все эти случаи красочно и ярко подтверждают вышеизложенное, оттеняя особенности каждого из вкратце затронутых нами факторов растраты.

В.И. Куфаев
Репрессия и растраты

Растраты обусловливаются рядом социальных условий. Поэтому среда подлежит оздоровлению в первую очередь. Меры, которые применяются к растратчикам — лишь меры, имеющие цель временного устранения их из общества. Безнадежность предупредить растраты одними уголовными карами отмечалась в статьях и речах ряда ответственных работников правительственных органов. В задачи нашего исследования не входит детальное рассмотрение вопроса о предупреждении растрат. Цель нашей статьи, с одной стороны, показать читателю виды репрессивных мер, назначаемых судами к растратчикам, а с другой стороны, — исследовать и установить зависимость репрессии от ряда объективных моментов, иначе — имеется ли какая-­нибудь закономерность в практике судов по применению репрессии в отношении растратчиков или ее нет.

При общем взгляде на количественные величины лиц, осужденных к тем или иным мерам, наблюдается, что большинство растратчиков приговаривается к лишению свободы. Лишение свободы, которому, подвергаются растратчики, носит разнообразный характер. Разнообразие касается как сроков, на которые осуждаются растратчики, так и степени лишения свободы, т. е. со строгой изоляции или без таковой. Приговоры со строгой изоляцией коснулись 0,5% из 2273 обследованных растратчиков. Но помимо строгой изоляции к 286 растратчикам или к 12,6% применена конфискация имущества — из них к 143 или к 6,3% полная, и к 143 или к 6,3% — частичная. Затем в отношении к 82 человекам или 3,6% вынесено постановление о поражении в правах.

При рассмотрении сроков лишения свободы обращает внимание значительное число лиц, приговоренных к довольно длительному пребыванию в местах лишения свободы.

Достаточно указать, что из 2.273 растратчиков на срок до 1 месяца осужден только один. Если считать пониженным сроком, срок до 6 месяцев, или даже до 1 года, то 20 процентов растратчиков приговаривается к лишению свободы на срок до 1 года и 80% свыше года.

Среди лиц, приговоренных к лишению свободы на время свыше 1 года, большинство, 919 чел., или 44,7% осуждено на срок от 1 года до 2 лет; 318 чел. или 15,4% — от 2–3 лет; 236 чел. или 11,4% — от 3–5 лет; 92 чел. или 4,5% — от 5–8 лет; 44 чел. или 2,1% — от 8–10 лет.

Но относительные величины тяжести репрессии представляются совсем другими в связи с теми учреждениями, в которых произошла растрата.

Здесь независимо от каких-либо других условий на определение степени репрессии, видимо, оказывало влияние то положение учреждения или органа, которое они занимали в общей системе государственного строительства; другими словами, являлось ли учреждение или орган общественным, например, жилтоварищество, или правительственным и государственным, например, исполкомы и т. д.

При сравнении репрессии к растратчикам из жилтовариществ, коопераций и профсоюзов и репрессии к растратчикам административных органов наблюдается полная разница в степени тяжести ее. В то время, как за растраты в административных органах, являющихся представителями власти и проводниками правительственных распоряжений, лица, совершающие их, чаще (40,4%) осуждаются на сроки от 2 лет и выше, т. е. на более длительные сроки лишения свободы, растратчики жилтовариществ на сроки от 2 лет совсем не осуждаются. Или растратчики кооперации приговаривались на срок свыше 2 лет в 28 случаях из ста осужденных за растраты в кооперации; растратчики в профсоюзах — в 33 случаях; общественных организациях — 30 случ., на те же сроки (от 2 лет и выше) осуждались растратчики административных органов — в 48 случаях из ста; Красной армии — в 38 случ., государственно-­хозяйственных органов — 35 случ.; в среднем по всей России для растратчиков всех учреждений (см. табл.) назначение лишения свободы на срок свыше 2 и до 10 лет составляет 33,5% из ста. Здесь мы видим, что длительные сроки лишения значительно чаще назначаются к растратчикам в государственных учреждениях и органах, чем к растратчикам всех вместе взятых. Что касается растратчиков общественных учреждений, то в отношении их, наоборот, частость назначения продолжительных сроков стоит ниже средней по всей России. Это новое подтверждение зависимости тяжести или мягкости (в смысле длительности и кратковременности срока лишения свободы) репрессии от того учреждения, в котором произведена растрата.

Итак, если учреждение государственное, то при всех прочих равных условиях за растрату в нем будет назначена более суровая репрессия; если общественное — наоборот. Но из этого безусловно не следует делать вывод, что за растрату в общественных органах и учреждениях тяжелая и суровая репрессия не назначается. Мы знаем такой случай, когда за растрату, профсоюзных денег был вынесен приговор о расстреле, замененный 10 годами лишения свободы. Вопрос касается лишь частости случаев назначения повышенных сроков лишения свободы (по сравнению с пониженными). Такая разница в тяжести репрессии, надо признать, объясняется, как мы указали выше, родом социальных функций, отправляемых учреждением. Для судов растрата, учиненная председателем или работником кооперации — заслуживает менее тяжелой репрессии, чем растрата, учиненная председателем сельсовета или участковым надзирателем милиции, или старшим милиционером, или другим представителем власти.

В зависимости от того доверия, какое авансируется государством служебному лицу, и значения служебного лица в обществе, — в известной мере определяется и степень репрессии.

В качестве иллюстрации распределения тяжести репрессии (в виде лишения свободы на различные сроки) в связи с учреждениями и органами, в которых произведена растрата, приводим статистические данные. Сведения приводятся в суммарном виде по всей РСФСР (без деления на Москву, города, сельские местности) и без деления на лишение свободы с конфискацией имущества:

Таким образом, неодинаковая частность кратки и длительных сроков лишения свободы по отдельным группам учреждений свидетельствует о том, что назначение тяжелой и суровой репрессии за растраты находится в зависимости от значения социальных функций, выполняемых органом или учреждением в системе народного хозяйства. Вскрытая зависимость не находится в противоречии и с Уголовным Кодексом РСФСР, по которому растраты, учиненные частными лицами в негосударственных и неправительственных учреждениях, в частности, в жилтовариществах, караются легче, чем растраты в государственных учреждениях.

Но само по себе положение учреждения в государственном организме не является еще единственно решающим моментом при определении срока лишения свободы. Если учреждения — государственное или общественное, из этого совсем не следует, что за растраты в них обязательно будут назначены длительный или короткий сроки лишения свободы. Для определения краткости или длительности срока весьма важное значение имеет величина суммы растраченных денег.

Правда, основным началам Уголовного Законодательства Советской России чужд принцип эквивалентности наказания совершенному деянию. В соответствии с чем, казалось, и мера социальной защиты, в виде лишения свободы на разные сроки, не должна быть назначаема из расчета, — чем больше, тем длительнее. В особенности если принять во внимание, что за данное правонарушение по ст. Уголовного Кодекса положено лишение свободы не ниже 6 месяцев. Согласно идей Советского Уг. Кодекса, меры социальной защиты могут быть повышены в зависимости от степени социальной опасности данного правонарушения. Как же, спрашивается, этот принцип проводится к растратчикам. При анализе преступлений растрат, прежде всего, следует признать, что субъекты их менее всего удовлетворяют тому признаку, которым обычно характеризуются так называемые социально-­опасные преступники, а именно прежней судимости (после Октябрьской Революции). Ввиду отсутствия последней, их социальная опасность, как это мы увидим ниже, косвенно выводится из количественной суммы растраченных денег. Если считать, что социально-­опасным может считаться и лицо, не совершавшее ранее преступлений, а могущее вообще совершить преступление, то, разумеется, при такой концепции весьма неопределенной, расплывчатой и произвольной, всякий растратчик, как совершивший данное преступление, всегда может быть подведен под категорию социально-­опасных и в данный момент и в будущем. Если в связи с волной раскрытия растрат (а не фактического роста новых растрат, так как по справедливому замечанию Сольца, с объявлением борьбы с растратами, возникло значительное число дел о растратах, совершенных до начала 1925 года), преступления — растраты признано считать действиями социально-­опасными, как наиболее сильно подрывающими основы советского строительства, то казалось бы, каждый растратчик должен быть признан социально-­опасным, и как таковой должен заслужить наиболее повышенного наказания, лишением свободы с длительными сроками.

Судебная же практика в этом отношении рисует нам совсем иную картину.

В самом деле, по некоторым учреждениям за растраты до 500 руб. срок свыше двух лет не назначается, а за растраты свыше 500 руб. назначается лишение свободы от 2–3 лет и даже от 3–5 лет. Далее мы видим, что за растраты свыше 1000 руб. не только назначаются сроки от 2–3 лет от 3–5 лет, и от 5–8 лет, но и частость их назначения усиливается по сравнению со сроками за растрату от 500 руб. до 1000 руб.

Аналогичная картина интенсивности повышения сроков лишения свободы наблюдается и за растраты — 2500 руб., 5000 руб., 10 000 руб. и свыше 10 000 руб.

Но сумма растраченных денег не берется судом изолированно от значения учреждения, в котором произведена растрата. Значение социальных функций, выполняемых тем или другим учреждением, принимается во внимание.

В качестве отдельных иллюстраций зависимости кратких и длительных сроков лишения свободы от высоты суммы растраченных денег и значения учреждения приведем отдельные таблицы:

В приведенных таблицах мы видим, как повышается репрессия в зависимости от растраченной суммы. За растрату до 1000 руб. в государственных торговых органах репрессия не поднимается выше года. За растраты в тех же органах сумм свыше 1000 руб. уже репрессия повышается. Из данных о репрессии за растраты в государственно-­хозяйственных органах мы наблюдаем не только повышение репрессии в связи с повышением растраченных сумм, но и интенсивность темпа повышения репрессии в зависимости от величины растраты. Более повышенная репрессия за растрату одних и тех же сумм в разных учреждениях говорит за то, что подрыв путем растраты работы госуд. органов, в частности хозяйственных, оценивается судебными органами более суровой репрессией, чем в торговых.

Зависимость кратких и длительных сроков лишения свободы весьма рельефно обнаруживается при анализе репрессии в связи с растраченной суммой без связанности с тем или другим учреждением. Здесь наблюдается полная закономерность (прямая зависимость) между высотой растраченной суммы и высотой назначенного срока лишения свободы. Чем больше растрачено, тем более длительный срок получает растратчик. В этом отношении весьма показательны сведения о сроках лишения свободы и растраченных суммах по всем группам учреждений всех местностей.

Из приведенных данных видно, что степень интенсивности назначения длительного и краткого срока лишения свободы за мелкие суммы весьма отлична от таковой за крупные суммы. Если за мелкие суммы длительные сроки касались единиц, за крупные, наоборот, повышенные (свыше 2 лет) сроки самое распространенное явление. Так, из 1348 лиц, растративших на сумму от 50 руб. до 1000 руб. — было осуждено на срок лишения свободы от 1 мес. до 2 лет (включительно) 1044 чел., или 74,4% и за те же суммы на срок свыше 2 лет и до 10 лет осуждено 304 чел., или 22,6%. Из 507 лиц, растративших свыше 1.001 руб. и до 10 000 руб. и выше, было осуждено к лишению свободы на срок до 2 лет (включительно) 215 чел., или 42,4%, а на срок свыше 2 лет и до 10 лет — осуждено 292 чел., или 57,6%.

Таким образом, за растраты сумм от 1000 руб. и выше получить лишение свободы на срок от 2 до 10 лет представляется в два раза больше шансов, чем за растрату до 1000 руб.

Но из этого общего правила можно, правда, сравнительно редко, встретить исключения (см. предыдущую таблицу), когда длительный срок свыше 2 лет назначается и в отношении лиц, растративших менее ста руб­лей. При обследовании приходилось встречать, с одной стороны, лиц, у которых растрата не превышала 100 руб. и осужденных на срок от 5–8 лет, а с другой стороны, — растративших на сумму свыше 5000 руб. и приговоренных к лишению свободы от 1 года до 2 лет. Для заключенных, психологически ассоциирующих длительный срок соответственно большей растраченной сумме, описанные случаи диспропорции срока наказания и растраченной суммы представляются непримиримым противоречием. Такая диспропорциональность, по их мнению, объясняется либо делом случая, либо настроением судьи. Следует заметить, что некоторыми судебными органами величина растраченной суммы бралась как исходный пункт. «На практике, как отмечают заключенные, судья брал, при определении репрессии, заработок растратчика. Допустим, растратчик получал в месяц 50–60 руб., а в год 600–720 руб.. Если растрата у него составляла 1500 руб., он получал срок 2 года лишения свободы». Иначе, растраченная сумма делилась на годовой бюджет растратчика. И на сколько времени, соответственно своему бюджету, предполагалось, растратчик мог обеспечить или обеспечивал себя присвоенными казенными деньгами, столько он должен и просидеть в тюрьме. Встречаются случаи, когда год лишения свободы расценивался в тысячу руб­лей растраченных денег. Но повторяем, что подобные случаи арифметических вычислений сроков лишения свободы не имели широкого распространения.

Эти случаи достаточно показательны лишь для встречающегося разнобоя в назначении сроков лишения свободы за крупные и, можно сказать, ничтожные растраты. Если объявлена кампания борьбы с растратами, это не означает, что суды отдельных местностей должны действовать, не внося никаких коррективов в свою практику. Усиленная борьба с присвоениями и растратами, замечает М. Челышев, «вовсе не исключает обязанности внимательно и вдумчиво относиться к каждому отдельному преступлению этого рода»31 и не сваливать «в одну кучу все растраты и присвоения» и назначать «одинаковую меру репрессии и за случайные единовременные растраты, и за растраты явно злостные систематические, и за растраты из нужды, и за крупные растраты, и за растраты мелкие, ничтожные»32; тот же автор отмечает случай назначения судом лишения свободы за растрату 75 копеек33. Среди нами обследованных не встречалось таких осужденных, но пример близкий к тому приводим — «телеграфист почтово-­телеграфной конторы Н. К. П. и Т. 31 года, беспартийный, грамотный, был добровольцем в Красной гвардии, Кр. армии, получал 36 руб., на иждивении жена и двое детей в возрасте 5 и 8 лет, ранее не судился, растрата его выразилась в сумме 20 руб., за что осужден на полтора года к лишению свободы». «Умысла растраты не было», говорит бывший телеграфист, «брал деньги в качестве аванса, на нужды семьи. Растраченная сумма удержана из жалованья». Тем не менее судебная процедура произведена и так называемый «злостный» растратчик отбывает срок. Спрашивается, внесен ли в подобном случае хотя какой-либо корректив? Разумеется, никакого. Или, например, Ч. — 21 года, беспартийный, грамотный, имеет на иждивении 4 человека, состоя в должности запасным лесником, был обвинен в том, что им присвоено полсажени дров, в переводе на деньги стоимостью 6 руб. Осужден по ст. 113 ч. I У.К. на 6 месяцев лишения свободы34. Это лучшие примеры проведения в жизнь, где нужно и не нужно, теории устрашения, так горячо защищаемой некоторыми теоретиками уголовного права.

Однако не всегда можно говорить о том, что кратковременный или длительный срок лишения свободы зависит от количества растраченных денег. При определении размера репрессии иногда весьма существенную, если не решающую роль в некоторых случаях, играет качество растраченных денег. Для иллюстрации повышенной меры социальной защиты, при выборе которых исходным пунктом было не количество, а качество растраченных денег, приведем данные анкет:

Берем растратчиков, осужденных по второй части ст. 113 Уг. Кодекса35:

Приведенные примеры весьма показательны о смысле разницы суровости репрессии в зависимости не от количества растраченных денег, а от их качества. В самом деле, во всех данных случаях растратчики привлекаются по 2 ч. ст. 113, по которой лишение свободы полагается на срок не ниже 3 лет и до 10 лет. Если следовать той точке зрения, что срок повышается пропорционально величине растраты денег, мы должны были бы ожидать, что за растрату 257 руб. или 113 руб. растратчики будут осуждены, допустим, максимум на три года, а за растрату суммы свыше 4 тысяч — на 5 лет и выше. Оказалось же совсем наоборот. Растратчики меньших сумм получили сроки значительно более высокие, чем растратчики больших сумм. Объяснение такой разницы следует искать в значимости растраченных денег.

Как указывалось выше, приведенные примеры не являются массовым явлением. В огромной же массе репрессия повышается пропорционально величине растраченной суммы денег. Чем больше растрачено, тем на больший срок осужден растратчик. Тенденция поставить длительные или краткие сроки лишения свободы в зависимости от высоких или мелких растрат наблюдается не только по всем группам растрат, но и по всем местностям России, будь то Москва, прочие города или сельские местности. Для этой же цели проследим, как повышалась репрессия параллельно увеличения растраченных сумм по отдельным учреждениям. Возьмем растраты по первичным кооперативам в городах. За растрату до 100 руб. приговаривают к лишению свободы на срок от 1 месяца до 1 года — 12,5%, на срок от 1 года до 2 лет — 62,5% и на срок от 2–3 лет — 25,0%.

За растрату от 100 до 250 руб. — на срок от 1 мес. до 1 года осуждается — 11,4%, на время от 1 года до 2 лет — 71,4%, на срок от 2–3 лет — 11,4%, на срок 3–5 лет — 2,9% и на срок 8–10 лет — 2,9%. Незначительная разница в сумме растраты в 150 руб. влечет большую ответственность в форме лишения свободы на сроки от 3–5 лет и от 8–10 лет. При растрате суммы от 250 руб. до 500 руб. интенсивность репрессии сроком свыше 2 лет увеличивается на 7,2%. Если за растраты от 100–250 руб. приговоры со сроками лишения свободы свыше 2 лет коснулись 17,2%, за растраты сумм от 250 до 500 руб. эти сроки постигли 24,4% растратчиков. Далее за растрату 500 руб. до 1000 руб. репрессия сроком свыше 2 лет касается 28,0%, за 1000 руб. — 2500 руб. — срок свыше 2 лет — 53,6%, за растрату от 2500–5000 руб. — 76,5% и т. д., наконец, за растрату 10 000 руб. и более уже на срок свыше 3 лет осуждаются все 100%, их совершившие.

Приведенные данные лишний раз подтверждают общую тенденцию выносить приговоры с тем большим сроком лишения свободы, чем выше растраченная сумма. Что касается репрессии к растратчикам в первичных кооперативах сельских местностей, здесь наблюдается такая же тенденция.

В подтверждение приводим соответствующую ткблицу.

В практике судебных органов Москвы так же, как и по другим местностям России наблюдается тенденция назначать сроки лишения свободы тем выше, чем больше растрачено. Характерно для Москвы, и то, что за растраты в первичных кооперативах Москвы краткие сроки лишения свободы назначаются чаще длительных.

Стремление судебных органов г. Москвы назначать краткие сроки лишения свободы в противоположность судебным органам прочих городов и сельских местностей замечается не только за растраты в кооперации. По другим группам растрат в г. Москве также большая часть растратчиков осуждена на сравнительно краткие сроки. Различные степени суровости и относительная мягкость (в смысле краткости срока лишения свободы) репрессии, какую нетрудно наблюдать по отдельным местностям России, позволяют говорить о меньшей суровости репрессии в Москве и о тяжести ее в остальных местах России. И, действительно, в то время как в Москве к лишению свободы на срок до 2 лет (включительно) приговорено 77,5%, на тот же срок в прочих городах — 62,2%, и в сельских местностях — 72,7%. Что касается суровых приговоров (с длительными сроками лишения свободы) свыше 2 лет до 10 лет — к ним присуждено в Москве 22,5%, в прочих городах — 37,8% и в сельских местностях — 27,3%. При чем, из пониженных сроков в Москве сравнительно часто назначаются краткие сроки лишения: до 6 мес. и от 6 мес. до 1 года. Представление о зависимости степени репрессии от места совершения растраты и места суда дает следующая таблица:

Репрессия за растрату в местностях

Повышенная репрессия за растраты в сельских местностях по сравнению со столицей говорит за то, что в них деньги ценятся дороже, чем в Москве. В то время, как среди обследованных растратчиков г. Москвы почти никто за растрату до 500 руб. не был осужден на срок свыше 2 лет, в сельских же местностях из 47 растратчиков, кои растратили до 50 руб. — 19% приговорены к лишению свободы на время от 2–3 и 3–5 лет; точно также и за растраты сумм от 50–100 руб. Более того, в сельских местностях за растраты сумм от 100–250 руб. имели место приговоры с лишением свободы на срок от 5–8 лет. В прочих городах репрессия за растрату тех же сумм отличалась еще большей суровостью; в них за растрату сумм до 50 руб. 2 лица осуждены на срок от 5–8 лет, а, напр., за растрату от 50–100 руб. 1 растратчик осужден на срок от 8–10 лет. Несмотря на то, что интенсивность повышения репрессии по отдельным местностям различна, но если мы поставим репрессию в связь с суммами растраченных денег, наблюдается параллель между повышением репрессии (в смысле частости назначения длительных сроков лишения свободы) и возрастанием растраченных сумм. Чтобы не вдаваться в детали, приведем сведения об относительных величинах осужденных на срок свыше 2 лет и растраченных ими суммах по отдельным местностям:

Относительные величины осужденных к лишению свободы на срок от 2 до 10 лет

Для репрессии за растраты по отдельным местностям помимо зависимости ее от растраченных сумм характерно и то, что темп частости назначения высоких сроков лишения свободы (в связи с высотой растраченных сумм) по городам и сельским местностям в два–три раза интенсивнее, чем в Москве.

Представляет интерес вопрос о том, где взят более правильный курс при отмеривании сроков лишения свободы к растратчикам: в г. Москве или остальных местах России? Надо полагать, что в Москве, где, как мы видим, за растраты до 250 руб. лишение свободы свыше 2 лет не назначалось. Едва ли находит оправдание надежда на то, что приговоров о лишении свободы на время свыше 2 лет. за растраты 50 руб. в сельских местностях, можно прекратить растраты вообще. Соответственно с тем, как увеличиваются случаи приговоров с длительными сроками параллельно повышенной сумме растраченных денег, наблюдается и обратный процесс: увеличение числа лиц, осужденных на краткие сроки сообразно с малыми суммами. В этом отношении интересны следующие статистические сведения:

Относительные величины осужденных к лишению свободы на срок до 2 лет включительно в связи с растраченными суммами

Данная таблица дополняет таблицу о сроках свыше 2 лет и рисует картину обратного движения пониженной репрессии в связи с высотой уровня сумм. И если мы говорим, что чем больше растрачено, тем на больший срок осуждается растратчик — приведенная таблица приводит к другому выводу: чем меньше растрачено, тем больше шансов понести легкую, а не суровую ответственность.

Большой интерес представляет вопрос о репрессии к лицам в связи с (теми или другими) их должностями, на которых они произвели растраты. Для ответа на данный вопрос нами взяты большие группы растратчиков: по административным органам и по кооперации (по городам и сельским местностям) в количестве 1224 человека36.

При анализе репрессии к растратчикам в связи с их служебным положением оказывается, что должность также не оставалась без известного влияния на вынесение приговоров: с повышенным или пониженным сроками лишения свободы. Так, напр., завед. отделами в административных органах осуждаются к длительным срокам (от 2 до 10 лет) чаще (43,7%), чем кассиры, бухгалтера в тех же органах на такие сроки (32,6%). Как видит читатель, первых к длительным срокам осуждено на 11,1% больше, чем вторых. Возьмем начальников милиции, уг. розысков, они также чаще (35,7%) приговаривались к лишению свободы на время от 2 до 10 лет, чем милиционеры, агенты уг. розысков, надзиратели, которых на этот срок осуждено 27,6%. В известных случаях влияние служебного положения растратчика на определение степени репрессии было, видимо, сильнее влияния величины растраченной суммы. Что это так, приведем сравнительные данные: 1) о сроках лишения свободы, 2) величине растраченной суммы и 3) должностях.

Административные органы в городах (без Москвы)

Таким образом, растратчики одних и тех же сумм, но занимавшие различные по степени ответственности должности, неодинаково (в процентном отношении) приговаривались к кратким и более длительным срокам лишения свободы. Но из этого отнюдь не следует делать вывода, что занимаемая должность является самодовлеющим фактором при назначении той или другой степени по суровости репрессии. Влияние должности, как мы увидим ниже, не настолько велико, чтобы величина растраченной суммы теряла свое определяющее значение при вынесении приговора. Для большей ясности известной зависимости степени репрессии от занимаемой должности растратчиком приведем сведения о репрессии по должностям, без указания величин растраченных сумм.

Репрессия за растраты в административных органах и занимаемая должность

Приведенная таблица служит убедительным аргументом большей ответственности не только по службе, но и по суду лиц, занимающих ответственные должности. Напр., председателей исполкомов, по сравнению с канцелярскими служащими. Неодинаковая ответственность лиц разных служебных положений нашла отражение в практике судебных органов, независимо от места совершения растраты, будь то город или сельская местность (села, деревни, местечки). Но как мы и указывали, что сами по себе должности еще не определяют, в конечном счете, степень репрессии. Здесь важную роль играют величины растраченных сумм. В подтверждение этого приводим следующие сведения:

Репрессия к растратчикам административных органов в связи с: 1) занимаемыми должностями, 2) величиной растраченных сумм

При рассмотрении данной таблицы наблюдается то, что по всем должностям чаще назначаются длительные сроки именно за растраты крупных сумм. В самом деле, в то время как за растраты до 1000 р. (см. должн. зав. отд., н-ки милиции и т. д.) большинство осуждается до 2 лет, за растраты 1001 руб. и до 10 000 руб. — большая часть таких растратчиков — на сроки от 2 до 10 лет. Анализ репрессии в связи с растраченной суммой позволяет установить и то, почему к лицам одних и тех же должностей в разных местностях она неодинаково была сурова (см., напр., председ. и членов исполкомов и гор. и сельск. местн.). Такая разница находит объяснение в том, что в городах они больше (в %) растративших суммы свыше 1000 руб., а в сельских местностях меньше (в %).

То же в отношении зав. отд. милиционеров.

Таким образом, величина суммы, при растрате ее всяким лицом, является одним из важных объективных признаков, в особенности в связи с занимаемой должностью, чтобы к растратчику была применена менее или более суровая репрессия.

Почти аналогичную картину можно наблюдать и при рассмотрении данных о репрессии в связи с должностями и растраченными суммами по кооперативным растратам. Приводим соответствующие сведения:

Отмеченная нами выше тенденция осуждать за растраты в кооперации на краткие сроки, приводит к известной пестроте степени репрессии в связи с занимаемыми должностями. Однако и здесь нетрудно видеть, что, напр., председатели, члены правлений кооперативов к длительным срокам лишения свободы приговариваются чаще, чем завед. магазинами, лавками, несмотря на то, что среди последних больше лиц, растративших суммы свыше 1000 руб. и до 10 000 руб.

В вопросе о назначении суровой или смягченной репрессии в отношении растратчиков оказывала влияние и их партийность или беспартийность.

Распределение осужденных на партийных и беспартийных имеет значение для анализа суровости или мягкости репрессии к партийным и беспартийным.

Если мы, для различения репрессии менее и более суровой, условимся и здесь репрессию в форме лишения свободы до 2 лет включительно считать менее суровой, а лишение свободы на срок свыше 2 лет более суровой, мы должны признать, что пролетарский суд более суров и строг к партийным (членам и кандидатам коммунистической партии), чем к беспартийным. И, действительно, в то время как на срок двух лет осуждается по городам (без Москвы) — 61,8, а по сельским местностям — 72,2%, на те же сроки партийных осуждено по городам (без Москвы) — 59,7%, а по сельским местностям — 66,5%. Или беспартийных к более суровой репрессии на срок от 2 лет до 10 лет по городам осуждается 38,2%, а по сельским местностям — 27,8%, партийные осуждаются, в первом случае — 40,3%, и во втором — 33,5%. Таким образом, как в городах, так и в сельских местностях партийным за растрату приходится испытать более строгую репрессию чаще, чем беспартийным, иначе партийные приговариваются к длительным срокам лишения свободы гораздо чаще, чем беспартийные. Если принять во внимание, что вместе с осуждением партийные исключаются из партии, то их ответственность еще более усугубляется. Мы бы сказали, что при такой двой­ной ответственности партийных необходимо с особенной тщательностью приходить к утверждению — совершена ли растрата, или имели место недостаток, просчет, усушка и т. д. товаров по неопытности. А что у известного числа растратчиков, бывших партийных, неопытность привела к недостатку товаров или сумм, нетрудно видеть из сопоставления занятий до растраты и занятий во время растраты (о чем см. статью Родина). Например, за растрату осужден уездный фининспектор или кассир, партийный, до этого он был портной — больших сумм на руках ни казенных, ни своих ранее не имел, при неналаженности отчетности запутался в составлении отчетности — в результате не хватило около 200 руб. Судился за растрату, получил 3 года.

Если мы из числа осужденных к повышенным срокам, т. е. на срок свыше 2 лет и до 10 лет, выделим осужденных от 2 до 3 лет и осужденных от 3–8 лет, то мы увидим, что к сроку от 2–3 лет партийные приговаривались чаще, чем беспартийные: партийные — 20,1%, а беспартийные — 15,8%, на срок же от 3–8 лет и наоборот чаще осуждались беспартийные, частость здесь выражалась 2,2%. Что касается приговоров с лишением свободы от 8–10 лет, то они чаще выносились в отношении партийных (3,6%), чем беспартийных (2,8%). Итак, хотя картина колебаний сроков лишения свободы в связи с партийностью сравнительно не велика, однако, она отражает большую ответственность партийных на практике. Принцип более тяжелой ответственности партийных по сравнению с беспартийными значительно резче проводится в сельских местностях. Здесь коэффициент частости осуждения, на срок от 2–10 лет, партийных перед беспартийными значительно выше, чем в городах, а именно: в сельских местностях партийных осуждено на срок от 2–10 лет на 5,7% больше, чем беспартийных, а в городах такое превышение выражается в 2,1%.

Для наглядности приведем сравнительные сведения о сроках лишения свободы, примененных к партийным и беспартийным по отдельным местностям в относительных величинах:

Но из этого отнюдь не следует делать заключение в том смысле, что за растраты в сельских местностях суды были более строги, давая большие сроки, чем в городах. В городах репрессия как к партийным, так и беспартийным отличается большей строгостью и суровостью, чем r сельских местностях. Это видно опять-таки из сравнения длительных и кратких сроков лишения свободы по городам и сельским местностям.

Осуждено из общего числа партийных и беспартийных:

Обнаруженная тенденция в назначении более длительных сроков лишения свободы в городах по сравнению с сельскими местностями как партийных, так и беспартийных, объясняется тем, что в городах чаще, чем в сельских местностях, растрачивались большие суммы, что, как мы установили, имело существенное значение при определении степени37 репрессии. А с другой стороны, в сельских местностях главную массу растрат составляют растраты в кооперации. В отношении же растратчиков из кооперации вообще наблюдается более пониженная репрессия, чем, например, из административных, государственно-­хозяйственных, торговых органов и профсоюзов, которые в сельских местностях почти отсутствуют. Представляет интерес повышенная и пониженная репрессии к растратчикам в связи с их партийностью и беспартийностью по отдельным группам учреждений, в которых производились растраты. За растраты в профсоюзах партийные приговаривались к более длительным срокам чаще, чем беспартийные: первых на срок свыше 2 лет осуждено 31,2%, а вторых — 25,0%.

В фабкомах и месткомах, наоборот, на срок свыше 2 лет больше осуждено беспартийных (40,9%), чем партийных (20,6%). Что касается других учреждений, то только в военных учреждениях (Красная армия) и государственно-­хозяйственных органах беспартийные чаще, чем партийные осуждались на срок свыше 2 лет. В остальных учреждениях чаще длительные сроки (от 2–10 лет) получали партийные. Для подтверждения приводятся статистические данные по растратам в городах без Москвы.

Большая ответственность служащих административных как партийных, так и беспартийных, чем служащих кооперации наблюдается и в сельских местностях. Например, из беспартийных административных органов на срок до 2 лет осуждено 66,8%, а свыше 2 лет (от 2–10 лет) 33,2%. За растраты в кооперации тоже беспартийных в первом случае осуждено — 75,8%, а во втором — 24,2%.

Если взять партийных — в отношении их также наблюдается различная частость назначения кратких и длительных сроков лишения свободы в зависимости от того, где произведена растрата. За растрату в административных органах партийные так же, как и беспартийные, значительно чаще приговаривались к длительным срокам, чем партийные кооперации. Из каждых ста партийных административных органов на срок свыше 2 лет осуждалось — 44,8%, а партийных в кооперации на те же сроки — 23,1%. Если сравнить процент (44,8%) осужденных партийных к длительным срокам (от 2 до 10 лет) за растраты в административных органах, с процентом (33,2%) таковых беспартийных, читатель и здесь наблюдает ту сугубую ответственность, какую несут партийные, по сравнению с беспартийными. Правда, в кооперации процент (23,1%) партийных, осужденных от 2 до 10 лет, несколько (на 1,1%) ниже процента (24,2%) осужденных беспартийных к тем же срокам. Однако повторяем, это не ослабляет вывода об обшей тенденции судебных органов и за растраты в сельских местностях назначать более суровую репрессию к партийным, чем к беспартийным.

В суммарном виде данные о репрессии в связи с партийностью в сельских местностях по отдельным группам дает следующая табличка.

В заключение мы не будем повторять выводов, отмеченных выше. Ответим лучше на вопрос, который был поставлен вначале: имеется ли закономерность в практике определения, или вернее, в движении репрессии к растратчикам. Поскольку мы установили зависимость репрессии от целого ряда объективных условий, следует признать, что относительная закономерность имеется. Далее, невольно напрашивается вопрос: какова же роль судьи в борьбе с растратами? Мы бы сказали, что роль судьи — детерминирована: судья находится под влиянием социально-­объективных моментов, связанных с данной растратой, причем руководящим и направляющим его деятельность объективным моментом является «величина растраченной суммы». Само собою разумеется, что такое значение этот признак получает в его связанности с социальными признаками (показателями): занимаемая должность, характер учреждения, партийность, местность и отчасти образование.

Приложение к статье В. Куфаева «Репрессия и растраты»

В. Якубсон
Растратчики в местах заключения

Места заключения издавна справедливо слывут живым зеркалом уголовной политики государства. Особенно ярко они отображают организованную борьбу в наш переходный период, борьбу, которая ведется государством против срывающих строительство новой жизни темных (субъективно или объективно) сил. Если перелистывать тюремные записи с начала революции до наших дней, мы по ним этап за этапом можем восстановить картины перемежающихся побед и поражений, успехов и неудач. Бурный поток событий, вытекающих из величайшей в мире революции, выносит на своих волнах сметенные слои старого общества, устои рухнувшего строя, с корнем вырванные и навсегда опрокинутые, вообще все чужеродное новой жизни.

Вот все эти элементы, не пожелавшие или не сумевшие слиться с новым строем, оказавшиеся по ту сторону новой жизни или пытавшиеся изнутри препятствовать ее развитию, все они мощным течением революционной борьбы и ходом государственного строительства заносятся в места заключения, эти своеобразные лаборатории по приспособлению представителей старого общества к новому строю. Поэтому-то, если надо ознакомиться с персонажем контрреволюции за период гражданской вой­ны, или со спекулянтами времени военного коммунизма, или со взяточниками, самогонщиками, хулиганами и т. п. «героями» судебных процессов последних лет, удобнее всего искать их именно здесь, в местах заключения, где, пребывая «безвыходно» в течение более или менее продолжительного времени, они в большей степени доступны изучению, чем в «свободном» состоянии.

Очередная мощная волна заключенных, которая нахлынула на места заключения, это лишенные свободы по делам о растратах.

Вслед за имущественными преступлениями растраты сейчас поставляют в места заключения максимальное число заключенных. В марте 1926 года мы имели в местах заключения РСФСР без автономных республик девять слишком тысяч чел.38 приговоренных к лишению свободы за растрату, что составляет 11% всего числа срочных заключенных.

Мы не имеем точных данных о количестве растратчиков за предшествующие годы, но во всяком случае их было несравненно меньше, чем сейчас. Некоторые цифры это подтверждают.

На 100 обследованных заключенных приходилось растратчиков:

Занимая в настоящее время весьма заметное место среди всей массы заключенных своим количеством, растратчики особенно выделяются среди них качественно, т. е. условиями отбывания лишения свободы. Необходимо иметь в виду, что культурный уровень растратчиков в среднем значительно превышает средний культурный уровень всего тюремного населения.

Так, на каждые 100 заключенных соответствующей группы приходится:

В большинстве грамотные, в жизни весьма бывалые, растратчики прекрасно осведомлены о нормах и правилах уголовного и исправительно-­трудового законодательства, хорошо знают принадлежащие им права и в общем не без умения часто выступают в защиту своих и прочих заключенных интересов.

Являясь до лишения свободы активными деятелями государственного и общественного аппарата, в большинстве случаев по роду службы облеченными особым доверием, а часто даже выборными, растратчики в заключении также стараются выдвинуться и добиваются руководящего, а иногда даже привилегированного среди других заключенных положения.

Другим их отличием и уже не в их пользу является то, что они осуждены за преступления, борьба с которыми ведется в порядке ударной кампании, что не может не отразиться и на условиях содержания в месте заключения. Исправительно-­трудовые учреждения, призванные продолжать начинающееся еще в суде воздействие на совершивших то или иное преступление, обязательно должны считаться с общим духом уголовной политики момента и следить за тем, чтобы условия содержания заключенных вполне соответствовали целям и задачам уголовной репрессии, которая диктуется на каждый данный период для каждой группы приговоренных к лишению свободы. Это вытекает из всего существа исправительно-­трудового дела, из факта неразрывной связи, которая существует между уголовной политикой в целом и пенитенциарией, как ее частью. И вот, когда растраты начинают принимать эпидемический характер, когда это социальное зло своими размерами приковывает к себе внимание соответствующих государственных и общественных организаций, когда обсуждение вопроса о растратах находит себе место даже на съезде правящей партии (XIV Съезд ВКП), деятели исправительно-­трудового дела не могут не отдавать и своей дани этому специфическому подходу к растратчикам, не могут не выделить их особо в смысле более осторожного и более сдержанного продвижения их по ступеням прогрессивной системы к обстановке полусвободного режима или полного досрочного освобождения.

Тут необходимо, однако, оговориться, что исправительно-­трудовое воздействие, формально возникающее только в результате соответствующего приговора (постановления) и являющееся как бы переводом юридической формулы уголовной санкции на язык конкретно выраженных условий режима, по существу вовсе не адекватно приговору. В то время, как для последнего доминирующее значение имеет преступное деяние, практическое осуществление приговора больше всего связано не с деянием, а с деятелем (личностью осужденного). Вот почему, при всей ударности борьбы с растратами, при всем стремлении довести уголовную репрессию за этот вид преступлений до максимального напряжения так, чтобы получаемый эффект оказывал предупредительное влияние на широкие слои общества, фактическое содержание лишения свободы не может не варьироваться в зависимости от степени социальной опасности каждого растратчика в отдельности. Иначе говоря, — основной принцип советской исправительно-­трудовой политики, принцип индивидуализации мер воздействия, находит свое обязательное применение и на этом боевом участке борьбы с преступностью. Ряд цифр и фактов это подтверждает. Так, размещены растратчики по местам заключения всех видов от изоляторов специального назначения до колоний и переходных исправительно-­трудовых домов включительно. Среди 8656 человек растратчиков, приговоренных на разные сроки лишения свободы, о которых имеются сведения39, оказалось содержащихся в

Приведенные цифры никак не могут быть приняты, как показатели сугубо строгого отношения распределительных комиссий к растратчикам. Наоборот, тот факт, что только 1/10 с немногим всех растратчиков приходится на долю изоляторов, говорит за более или менее выгодную для растратчиков классификацию.

То же самое даже с пользой в сторону растратчиков, мы констатируем при сопоставлении процентного отношения разных разрядов заключенных среди всего населения мест заключения и среди заключенных растратчиков, а именно:

На 100 заключенных приходится (по данным ГУМЗ):

Правда, на наш запрос о соображениях относительно условий режима для растратчиков мы от некоторых местных работников пенитенциарного дела получили расходящиеся с приведенной точкой зрения ответы.

Так, например. Смоленская Инспекция мест заключения предлагает «усилить карательную репрессию по отношению ко всем растратчикам. Только этим в настоящий момент», по ее мнению, «можно пресечь растрату». «Желательно применять к растратчикам более твердый режим по всем строгостям закона», пишут нам из Иркутска. Иваново-­Вознесенская Инспекция считает необходимым «для усиления режима в отношении растратчиков содержание таковых в местах заключения, отдаленных от места совершения преступления», и Тульская Инспекция рекомендует «использовать растратчиков на работах, лишив их права получения кратковременных отпусков и досрочного освобождения, ограничившись зачетом рабочих дней». Но. преобладающее большинство ответов обнаруживает вполне отчетливое и правильное понимание необходимости проводить и по отношению к растратчикам индивидуализацию мер исправительно-­трудового воздействия.

Последняя точка зрения находит свое официальное подтверждение в следующем разъяснении заместителя председателя центр. распределительной комиссии и начальника главного управления местами заключения: «В ряде заявлений… жалуются на то, что… при разрешении вопросов о представлении тех или иных льгот в отношении заключенных, осужденный по делам о растратах, а также вообще вопросов о применении в отношении означенной группы заключенных мер исправительно-­трудового воздействия, считаются лишь с признаками совершенного заключенными правонарушения, совершенно не принимая во внимание в каждом отдельном случае действительную степень социальной опасности самого правонарушения и правонарушителя.

Учитывая общий дух циркулярного разъяснения НКЮ о мероприятиях по борьбе с растратами, а также основное требование Исправительно-­Трудового Кодекса о необходимости индивидуального подхода при разрешении вопросов о применении исправительно-­трудового воздействия, Главное Управление местами заключения считает, что при разрешении тех или иных вопросов в отношении заключенных, осужденных по делам о растратах, необходимо учитывать степень социальной опасности как самой личности заключенного, так и содеянного им правонарушения».

Да может ли быть иная точка зрения, которая не противоречила бы нашей уголовной политике вообще и исправительно-­трудовой в особенности? Лишение свободы в нашей системе не является равноценным воздаянием за содеянное и не может одинаково и механически применяться ко всем подвергающимся ему осужденным, а понятие «растратчик» может браться только в его терминологическом значении, а отнюдь не как определение однородной социальной группы лиц. Пестрота социального состава растратчиков, множество и разнородность причин и мотивов совершения растрат, диктуют при осуществлении судебных приговоров за растраты каждый раз учитывать особенности личности растратчика и применительно к ним устанавливать условия отбывания лишения свободы.

Подобная индивидуализация исправительно-­трудового воздействия вовсе не обозначает смягчения уголовной репрессии. Выше мы уже указывали на то, что администрация мест заключения не может не считаться с отношением общества к растратчикам, не может не учитывать того вреда, которые растраты причиняют государству, и, естественно, держит на особом счету эту группу заключенных, но это делается не для излишнего или специального ущемления, а для соблюдения правильности перспективы при применении отдельных мер исправительно-­трудового воздействия, для установления и сохранения соответствия между общей целью лишения свободы и той задачей, которая ставится в отношении каждого отдельного лица. Особенно ярко это отражается на степени и характере вовлечения растратчиков в трудовые процессы на разного рода работах в местах заключения. Если для всей массы заключенных мы имеем только 40% занятых на работах, то растратчики заняты на 70% при следующем распределении их по отдельным видам занятий:

На 100 занятых трудом заключенных-­растратчиков приходится занятых:

Как видно из приведенных цифр, первое место принадлежит физическому труду. Чуждые ему на воле при совершении преступления, растратчики поневоле приобщаются к нему в местах заключения.

О преимущественном привлечении растратчиков к физическому труду в местах заключения говорит большая часть полученных с мест ответов: растратчики в своем большинстве люди умственного труда, потерявшие сознание того, с каким трудом создаются те материальные ценности, которые многие из них так легко прокучивают. И для того, чтобы они осознали и почувствовали значение растраченных ценностей, они здесь, в качестве лишенных свободы, должны собственным трудом принять участие в производстве таковых. В этом, между прочим, мы и видим важнейшее значение исправительно-­трудового воздействия и смысл лишения свободы для большей части заключенных.

Таким образом, для мест заключения растратчики не представляют ничего особенного и не требуют особых методов воздействия или обращения. Гибкая наша исправительно-­трудовая система и всеобъемлющий Исправительно-­Трудовой Кодекс, правильно примененные, дают все гарантии для целесообразного осуществления необходимой уголовной репрессии, и в этой стадии нет надобности ни в какой «ударности». Больше спокойствия и уверенности в своих силах, больше постоянства и четкости в борьбе с преступностью, больше продуманности и последовательности в предупредительных мероприятиях, и это враг будет побежден.

Т. Сегалов

Растраты.

Мотивация преступления

La vie est établie sur notre terre de manière à engendrer constament le crime et la douleur.

A. France

Наиболее интересным моментом для изучения преступлений по личностям преступника является «мотивация» свершения преступного деяния. Те переживания, которые толкают человека на столкновение с законом и та социальная обстановка, которая эти переживания обусловливает, являются предметом изучения при биопсихологическом или психопатологическом подходе к изучению явлений преступности. При психиатрической экспертизе обычно коренное значение для суда имеет оценка переживаний преступника в момент свершения преступления; личность преступника должна изучаться, главным образом, в таком освещении, чтобы выяснилась на суде обстановка свершения проступка, та детерминация, то сочетание обстоятельств, которое обусловило данную преступную, т. е. социально-­опасную, т. е. антисоциальную реакцию данной личности. Уловить характерные черты, типические симптомы преступления с точки зрения социальной психопатологии, значит выяснить психическую механику момента свершения преступления в зависимости, с одной стороны, от целей, размаха, объективного замысла, так сказать, стратегической обстановки, предусмотренности и социальной значительности обвиняемых, а с другой стороны, в зависимости от борьбы мотивов в пределах внутренних переживаний каждой преступной личности, каждого из участников, соучастников, пособников, укрывателей и подстрекателей. То, что античное, языческое мышление понимало, как роковое, трагическое столкновение, то, что средневековье, христианское мировоззрение, толковало, как искушение, дьявольское наваждение, в настоящее время воспринимается как «амбивалентность чувства», как, в частном случае преступления, борьба между социальными и грубо индивидуальными инстинктами и навыками. Обрисовать методами клинического наблюдения разновидности таковых психических процессов, поскольку они проявляются в судебных процессах по делам в растратах, дело интересное и благодарное, но полное тяжелых, иногда непреодолимых трудностей.

Чем длительнее «момент» свершения преступления, тем сложнее и выпуклее проявляется борьба мотивов. Если даже и не было заранее обдуманного намерения, то при длительности процесса нарушения закона, человек еще имеет время одуматься, раскаяться, попытаться исправить нанесенный вред или, наоборот, воспользоваться безнаказанностью первого времени, тем, что не сразу хватились, не накрыли и торопливо усугубить вину тем, что воспользуется остающимися днями, неделями, месяцами свободы действий. В этом отношении интереснее всего корыстные преступления, взятка, вымогательство, растрата и преступления, предусмотренные ст. 128 и 130 УК, т. е. хозяйственные преступления, вплоть до хозяйственной контрреволюции.

В настоящее время центр внимания криминальной психопатологии из всех хозяйственных преступлений привлекают к себе преступления растраты, т. е. присвоения или употребления в свою пользу должностным лицом вверенного ему по его должностным, служебным обязанностям, имущества. Эти преступления заслуживают особого внимания по целому ряду причин. В то время, как взятка явилась в послереволюционном мире безусловно пережитком дореволюционного устройства жизни и поэтому была сравнительно быстро и коренным образом изжита, растрата в отношении должностных лиц принадлежит по своей житейской сущности новому послереволюционному миру с его обобществлением производства и обмена. Целый ряд функций, которые до революции исполнялись как бы частными гражданами, ныне входит в обязанности исключительно должностных лиц, при чем, так как эти должностные функции носят хозяйственный характер, то даже всякое корыстное исполнение того, что должен был бы не делать или неисполнение того, что должен был сделать отразится в виде убытка или недочета по делу и проявятся под видом растраты, а не злоупотребления или халатности по службе или даже взятки.

По своей обстановке, так сказать декорации, по окраске среды и, почти параллельно, размеру гражданских исков все дела по ст. 113 УК и иным смежным лучше всего разделить на три большие группы. Первая — это растраты в домоуправлениях, жил. товариществах и месткомах профсоюзов. На этих группах растратчиков выпукло и ярко видно, как и в чем видоизменилась жизнь в ее искушениях и соблазнах. Раньше, однако, чем перейти к их детальному анализу уместно будет отметить, что во вторую большую группу вой­дут кооперативы и в третью — госучреждения (госбюджет) и гостресты (хозрасчет).

Итак, домоуправление в жил. товариществе и его хозяйственные преступления, в частности, растраты: Москва город в высшей степени пестрый в смысле плотности населения по разным районам, частям города и даже отдельным улицам и переулкам и даже в отношении отдельных домов, флигелей и квартир. Создать единую общественную организацию домохозяйства, управляемую должностным лицом, является сложной задачей и, хотя юридическая природа домоуправления вне всяких сомнений: пред. жил. т-ва, секретарь и казначей являются должностными лицами, а управдом и дворник, поскольку они наемные рабочие, таковыми не являются, в действительности, в обыденной жизни не так бывает просто определить юридическую природу преступления. На окраинах часто дворник, поступивший на службу дворником, через биржу труда, член профсоюза, проводится в члены жил. т-ва и избирается председателем правления. Домик не велик и не богат, и один и тот же самый гражданин служит по выборам бесплатно председателем и служит по найму дворником, выплачивая самому себе зарплату. В один прекрасный день означенный гражданин, собрав в качестве председателя, должностного лица, деньги за электричество, воду, очистку мусора, вручил их дворнику, т. е. себе же для уплаты в МОГЭС и МКХ, но в качестве дворника по дороге, встретив товарища; загулял и эти деньги пропил. Как будет теперь отвечать обвиняемый, как дворник (ст. 185 УК), или как преддомуправления (ст. 113 ч. 1 УК). Конечно, это вопрос судебной квалификации и не здесь надо ему давать разрешение, но из этого анекдотического случая выясняются те мелкие житейские дела, которые приняли совсем иной характер потому, что послереволюционная организация труда и гражданских отношений выдвинула совершенно новые требования к сознательности сограждан. При дореволюционном, старом порядке, когда дома были частной собственностью, имелись сочетания: хозяин и работник, т. е. дворник или домовладелец, управляющий и дворник, кроме того, имелись в доходных домах жильцы. Причем жильцы были те, кто доход давал, а хозяин или владелец были теми, кто доход получал. Что же касается управляющего и дворника, то и с точки зрения жильцов и с точки зрения хозяина, было или, вернее, считалось естественным, чтобы дворник брал «на чай» или «на водку», за исполнение или неисполнение и т. д., т. е. другими словами известная освященная обычаем взятка — благодарность входила в его заработную плату, и чтобы управляющий «воровал». Слово «воровал» никогда не понималось в смысле «кражи», т. е. тайного похищения, а лишь в смысле ведения хозяйства в свой личный «управляющего» доход, т. е. ворование — как-то нелепо в этом смысле говорить воровство — было в действительности чистейшей растратой и присвоением, но «жильцов» это не касалось. Их не затрагивало, каким образом распределяется получаемый с них «доход». Другими словами, весь быт, все миросозерцание жильцов, дворников, управляющих и хозяев-­владельцев соответствовали тому периоду первоначального накопления, который неминуемо связан с более или менее терпимым или преследуемым, откровенным или прикровенным грабежом и воровством. И растрата, и взятка считались недопустимыми и наказуемыми лишь в том случае, если они выходили за пределы обычно допустимого. «Не по чину берешь» — есть классическое выражение для характеристики недопустимого, социально опасного и наказуемого — бесчинства в поведении согласно мещанского миросозерцания периода первоначального накопления. Упоминать о том, что таковым же считалось поведение управляющих имениями — излишне. Суть дела одинакова, здесь пришлось бы лишь усложнить исследование упоминанием о всех преданиях периода крепостного труда и зависимости, о прибавочной стоимости чрез барщину и оброк и о принципах ее распределения между помещиком, управляющим, бурмистром, старостой и т. д., и т. п. Этот экскурс был бы нужен для оценки растрат в совхозах и отношения окрестного крестьянского населения к «бесхозяйственности» в совхозах. Но это несколько побочная тема.

Жилищное дело в городах — административных и промышленных центрах — стоит сейчас на распутье, чтобы не сказать, в тупике. Доходных домов сейчас нет, а есть лишь убыточные для владельца, т. е. для муниципалитета, поскольку они муниципализированы; жильцов, для которых была бы безразлична судьба платимых ими в качестве арендной (квартирной) платы денег, тоже нет, гак как все жильцы в смысле содержания дома связаны круговой порукой повинностей, не только за коммунальные услуги, но и за ремонт и т. п., так что то, что не заплатит один или другой из жильцов, заплатят их соседи, товарищи по жилищу. Таким образом, роли управляющего, дворника и преддомуправа вырисовываются в своем совершенно новом, огосударствленном обличии. Это, по своим функциям, уже безусловно должностные лица, чтобы не сказать «чиновники», они служат делу распределения налогового бремени в отношении коммунальных или муниципальных повинностей в их классовом разрезе, следят за выполнением каждым гражданином этой своей повинности, собирая эти суммы и доставляя их, в целости и сохранности, до казнохранилища. Но в этих функциях выборных должностных лиц по дому есть еще одна сторона, которая бесконечно осложняет их деятельность и работу — это сторона хозяйственная. В то время, как только что очерченные, свои общественно-­правовые функции эти лица должны исполнять, как должностные лица, хозяйствовать по дому хотя бы в смысле ремонта крыши, побелки, покраски, вывоза снега, нечистот, мусора, очистки выгребной ямы и т. д. и т. п. должны они, как прежние хозяева-­домовладельцы, управляющие и дворники. Когда дом закупает уголь для центрального отопления, то фирма — будь то Гострест или нэпман — совершенно не интересуется социальным составом жил. т-ва, а лишь его кредитоспособностью, и еще более наличностью кассы. Особенно это относится к одиночным мастеровым или мелким артелям маляров, плотников и т. п. С одной стороны, нечто совсем новое — должностное выборное лицо, а с другой стороны — мастеровой–кровельщик, рядится и торгуется, как при царе горохе и учит немудреной сноровке купить листовой жести для починки крыши весом полегче, числом листов на пуд побольше, а показать наоборот, точно также истопник указывает на всевозможные тайны ремесла с «угаром» угля, протечкой и сваркой котла и т. п. и так далее, все то, что раньше считалось «безгрешным доходом», а теперь подлежит ведению ревизионной комиссии и грозит карой по статьям уголовного кодекса. В этой-то расщепленности двух сторон деятельности работников жил. т-ва в их бытовом воплощении коренится много столкновений в мотивах действий и проступков. Здесь сталкиваются навыки, соответствующие периоду первоначального накопления, существующие, как бы по инерции, по закону запаздывания изменений сознания по отношению к изменениям бытия, с теми общественными инстинктами, которые должны возникнуть на почве новой экономики, нового социально-­политического строя. Вековые пережитки обычных правовых ощущений, «не пойман — не-вор» — гаснут и бледнеют, будучи извлечены и освещены в сознании, но пока «не пойманы» очень авторитетно диктуют поведение, тогда как новые взгляды, новые понятия права и долга, полномочий и ответственностей восприняты лишь словесно, лишь во внешнем декоративном воплощении, как какие-то «заговоры от дурного глаза», для «отвода глаз», для придания современной правовой внешности, но совершенно не проникли в эмотивную подоплеку инстинктивных потребностей и желаний, которые только и диктуют действия и поступки. Такова психическая механика мелких житейских соблазнов в делах о жил. т-вах, которые проходят пред изумленными глазами современников. Интимные переживания отдельных личностей находятся в зависимости от их характеров и конституций, «а также склада мышлений». Здесь же дана попытка выяснить сущность «соблазна», борьбы мотивов, ведущих к растратам в жил. т-вах в социально-­патологическом разрезе.

Очень близко к этим растратам в жил. т-вах по своей социально-­психологической механике подходят растраты в месткомах профсоюзов, в кассах взаимопомощи, закрытых распределителях и т. п.; сюда же придется отнести и растраты или злоупотребления служебным положением на бирже труда, по распределению вакантных мест, пособий по безработице, мест в санаториях, домах отдыха, на курортах и т. п. Одним словом, все те растраты и злоупотребления, которые в дореволюционное время на житейском языке характеризовались выражением «покормиться у общественного пирога». «Общественный пирог» имеет до сих пор еще для слишком многих особый вкус, точно так же, как и «казенные деньги» имеют совершенно особые свой­ства, отличающие их для обывательской совести от «частных» «хозяйских» денег. Причем, конечно, «хозяйские» деньги имеют опять же своеобразный «классовый» запах для другого «хозяина», для «соседей» или для «работника». Но к чести членов профсоюзов надо здесь же отметить, что подобные хищнические мотивации растрат, с заранее обдуманным намерением, встречаются редко.

Средний человек вообще редко умеет составлять планы на далекое будущее и еще реже проводить их в жизнь. Так называемые «бессменные месткомщики» встречаются редко, так что дела их слушаются в показательных процессах. Это люди более крупного размаха с темпераментом борцов за власть для личной выгоды, для личных преимуществ, со вкусом к интриге, к склоке и т. п., и не они дают типические обычные будничные картины мелких растрат по профсоюзной линии. Обычный средний профработник всегда, за исключением выше отмеченных случаев, является или настоящим пролетарским рабочим, или таким же пролетарским служилым интеллигентом, за всю свою жизнь он зарабатывал деньги только своим личным трудом и никогда не торговал, не получал никакой прибыли, а лишь заработную плату, никогда не делал никаких оборотов или операций с деньгами. Теперь такой человек становится распределителем кредитов, он собирает и хранит сборы — членские, кассы взаимопомощи, МОПР и т. д. — он же выхлопатывает различные права и привилегии, одним словом, у него, в его руках сосредоточиваются некоторые деньги. Причем суммы эти, деньги эти, конечно, не его, не его личные, это он знает и сознает, но в то же время и не совсем не его, он к ним причастен и прикосновенен, он этим деньгам даже, в известной степени, распределитель и хозяин. В подобной обстановке, при такой констелляции, нужна сложная и без перебоев, правильно действующая, строгая учетно-­контрольная организация, чтобы в сознании профработника создалась, отразилась, строгая, точная установка на права и обязанности, и ответственность, чтобы резко осознались границы его персональных прав и полномочий и его прав и полномочий и обязанностей, и подотчетности как должностного лица. Чисто житейски, обычный средний человек никогда не может уловить момента, когда из горсти делается куча… Если он сейчас в городе по профсоюзным делам, у него на руках три червонца общественных денег, а своих нет ни копейки, так как он не получил долга, на который рассчитывал, дома у него есть еще собственных пять руб­лей, остаток от личного жалованья, то истратив из казенных денег 19 коп. на трамвай, он, растраты не совершит. Однако, если он, кроме того, позавтракает на общественные деньги и истратит при этом руб­ль или полтора, растраты тоже еще нет. Но он не один, с ним встретилась в городе его жена, у которой тоже как раз не оказалось денег, пришлось истратить уже три руб­ля. Мало того, когда он ходил по делам, то встретил члена своей же организации, с которым сговорились вместе ехать домой, тут подошел еще один товарищ и все вместе пошли завтракать и нельзя было отказать, — надо ведь поддерживать свою популярность, ведь будут же и перевыборы — угостить всех пивом. Таким образом, когда вернулся домой, то от тридцати руб­лей общественных сумм в кармане оказалось лишь двадцать пять. Правда, дома есть пятерка, но ее уже могли истратить, а если не истратили сегодня, то истратят за те дни, что остались до получки. Приведенная здесь схема мотивации растраты не должна казаться мелочной. Весь низовой аппарат профдвижения ведется на копейках и весь он в руках людей ни в каком отношении не коммерческих. Все меркантильные мудрости: «денежки счет любят», «копейка руб­ль бережет» совершенно чужды человеку, живущему на зарплату, трудами рук своих. Для него каждый месяц два раза наступает богатство в дни получки, когда и руб­ль ни по чем, а перед получкой и копейке цены нет. Это отношение к деньгам невольно переносится и на подотчетные суммы и небольшая прореха, которую как будто еще нельзя назвать растратой, пополняется сначала в каждую получку, чтобы снова образоваться к концу месяца. У человека, который никогда, всю жизнь не имел «свободных» денег, накопилось столько мелочных, ничтожных, копеечных нужд и потребностей — хотя бы потребность угостить друга или одолжить три руб­ля приятелю, — что теперь, когда у него на руках оказались деньги, он с большим трудом улавливает перспективу и не замечает, как прорешка неожиданно превращается в дыру, которую уже не пополнить из зарплаты, и понятие растраты понемногу выплывает в его сознании. Дальнейший путь бывает очень различен в зависимости от темперамента и всего психического склада личности. Но самые опасные люди и самые опасные моменты, это когда человек испугался и в панике хочет что-то исправить, или чем-то помочь. Страх самый плохой советчик. Самые большие по сумме растраты, если только они не были злостно задуманы заранее, свершаются именно в попытках пополнить растрату. Именно тогда пробуют рулетку, спекуляцию, подлог и подкуп. Не так опасно «играть», как «отыгрываться».

Растраты в кооперативных организациях настолько многочисленны и разнообразны, что в них нельзя уловить одну преобладающую мотивацию, даже в социально-­психологическом разрезе, как эго было сделано с предыдущими группами. Ясно, конечно, что и здесь, как и там надо с самого начала сбросить небольшую группу людей, которые вошли в организацию, пошли на кооперативную работу с заранее обдуманным намерением обратить в свою пользу общественные деньги, такие есть всюду, но они в кооперативе не отличаются от таковых же в тресте или наркомате и о них будет сказано особо. Но и помимо этой группы предприимчивых людей с их особенной стратегической одаренностью к паразитизму, в делах о кооперативных растратах необходимо выделить некоторые отличные друг от друга группы или подгруппы лиц. Организация кооперативного дела в Союзе Республик имеет громадный размах и начиная с низового аппарата восходит до центральных органов. В то время, как на низах кооперация воплощается в розничных магазинах, продуктовых и товарных, или мастерских и предприятиях артельного типа, объединяющие и направляющие органы носят характер государственных учреждений, по сложности своих задач, по размаху организационного плана и по суммам оборотов и величине возможных искушений и злоупотреблений приближаются к государственным предприятиям или крупным трестам. Поэтому в исследовании социально-­психологической атмосферы растратных дел в кооперативах надо раньше всего выделить аппарат низовой кооперации: бесконечные и горькие дела завмагов или ответственных приказчиков. При изучении этой группы лиц, ясно видно, как все они распадаются на две большие подгруппы. С одной стороны, люди новой формации, никогда не стоявшие у прилавка, люди, выдвинутые товарищеской средой на общественную работу по кооперативной линии, пролетарии или бедные крестьяне, или даже представители интеллигентски-­пролетарских профессий (народные учителя, земские служащие старого режима), а с другой стороны, это старые спецы лавочного дела, взятые в кооператив за знание товара и продукта, за понимание покупателя, за умение торговать. Ясно, что в жизни бывают представители смежных прослоек, переходных социальных образований, но все же в общем и целом удается наметить два пути мышления, две манеры реакции на обстановку розничной кооперативной торговли со стороны выше отмеченных столь различных социальных групп, различных по своей классовой сущности. В то время, как психология выдвиженцев до известной степени приближается к психическим переживаниям описанных выше представителей месткомов и иногда представит, жилищных товариществ, мышление спецов торговли является совершенно своеобразным и весь строй эмотивных переживаний иным и отличительным. Выдвиженец раньше всего должен преодолеть целый ряд технических навыков, приобрести особые знания и умения как по приемке товара от поставщика, распределителя, транспорта, так и по продаже товара. Розничная, а тем более мелочная торговля имеет своеобразный характер по сложности и консервативной определенности обрядностей, чтобы не сказать, ритуалов по подготовлению товара к продаже, его выставка, предложение покупателю и окончательная продажа. Отмеривание, отвешивание, отсчитывание товара или продукта является в то же время отбором и как бы сортировкой и в конечном счете влияет на отчетность, поэтому вся эта как бы внешняя торжественность обрядов имеет свой смысл и учет. Если новый человек, выдвиженец, не обладает широким объемом внимания или способностью быстрого осмысления, то он невольно теряется, дезориентируется в новой обстановке. Подобное состояние не опасно для ученика, для молодого начинающего работника, поставленного на неответственный пост: переходя с одной работы на другую, постепенно овладевает он искусством резать хлеб, не кроша его, вешать масло сливочное, подкладывая торжественно листочки бумаги достаточно большие, чтобы сказаться на весе и в то же время достаточно маленькие, чтобы быть воспринятыми покупателем, как дань опрятности и аккуратности, мерить ситец, не обмеривая и не промериваясь, отсчитывать, примерять и т. д. Постепенно новичок приобретает опыт, втягивается в работу, накопляет профессиональные навыки и привычную ориентацию спеца прилавка, если он при этом сумел не растерять своей выдвиженческой идеологии, тем лучше для него и для дела, в противном случае, стало одним выдвиженцем меньше, одним рыцарем прилавка больше, но растраты не создалось, и трагедии не произошло. Бывают, однако, совершенно другие повороты обстоятельств. Выдвиженец, человек с партийным эмигрантским стажем, назначается на место завмага, где имеются винное, мясное, гастрономическое, зеленное и хлебно-­булочное отделения. Безукоризненно честный, с широким кругозором, революционер по жизненному пути и житейским привычкам, социалист по миросозерцанию, такой человек органически не может воспринять, не в состоянии ориентироваться в атмосфере мелочных, до одной десятой копейки–расчетов при развешивании и отсчитывании, не может проникнуться важностью и незыблемостью правил и обычаев, установленных вековой эмпирией, для него не может быть понятна незыблемость порядка рассечения говяжьей туши, откупоривания сельдяного бочонка, хранения мороженых поросят, фехтовального искусства, с которым змееподобный трепещущий в опытной руке закусочный нож расслаивает, подобно микротому, окорок литовской ветчины.

Все это кажется мелочами недостойными внимания, и в то же время совершенно инстинктивно за каждой мелочью ощущается ловушка, трясина, болотное окно, провал, куда может, как большая бочка в маленькую дырку, утечь много денег и даже репутация честного работника. И у выдвиженца завмага создается настоящая дезориентированность, растерянность среди тьмы ничтожных мелочей и тревожно мнительное, опасливое настроение человека, которого «обошли» или «обойдут». Он чувствует себя в своем магазине, как в лесу, во враждебном лагере, где из-за каждого дерева может поразить удар. Но и в этом своем состоянии не всякому дано себя осознать, очень многим личное самолюбие, излишняя самоуверенность или горделивая заносчивость мешают ориентироваться в собственной дезориентированности. И, правда, люди талантливые, административно одаренные, выходят из положения, они умудряются, если не овладеть сразу техникой продажи и знанием товара, то оценить окружающих их сотрудников и помощников и овладеть ими в том смысле, что их держат в рамках безубыточной работы. Здесь уже возникает вопрос об особенной способности ориентироваться в людях, или как принято говорить, подбирать персонал. К сожалению, в размерах настоящей работы невозможно подробнее исследовать вопрос о различных одаренностях, о специальной приспособленности к административной деятельности. В общем же обычно тот, кто не умеет ориентироваться в товаре, не способен ориентироваться и в людях вообще и в своих сотрудниках и подчиненных, в особенности. Таким образом, создается тип «растерявшегося» завмага. «Горе его в том», показывал на суде свидетель о таковом завмаге, «что он верил, кому не надо, а кому бы надо поверить — не доверял». Мало того, обыкновенно растерявшийся, недоверчивы зав. старается все сделать сам, поэтому ведет себя суетливо в лавке, ставит себе в заслугу, что он работает день и ночь, поэтому для него, перегруженного мелочами, проходит незаметным то, что должно бы по существенности и значительности привлекать главное внимание подотчетного лица, т. е. правильная организация учета товара и кассы, и правильная и регулярная отчетность подручных и приказчиков. «никогда он ничего толком не запишет: всегда ему некогда. Все у него на карандаше, да на честном слове». И когда у подобного, безусловно честного, бескорыстного и добросовестного человека при точной ревизии и бухгалтерском подсчете оказывается прореха на тысячи руб­лей на 10% оборота за сравнительно небольшой период, он первый повергается в горестное недоумение, он не перестает повторять: «я так много работал». Встречаются иные случаи дезориентированности или, если можно в данном случае так определить, относительной недостаточности в совершенно другом аспекте, но коренящиеся в той же относительности человеческих качеств или соотносительности одаренности по отношению к внешним условиям. Человек — это дробь, где числителем являются способности и дарования, а знаменателем те требования, которым он должен удовлетворять в силу жизненной необходимости. Таковым образом вырисовывается совершенно своеобразная растрата, окончившаяся смертью растратчика. В низовом кооперативе рабочего района был выдвинут за трезвость и честность некий товарищ на должность заведующего винно-­гастрономическим отделением. Здесь трезвый, до сих пор никогда не пивший спиртного, человек не выдержал искушения и запил. Винное отделение хорошо поставленного магазина всегда очень щеголевато и заманчиво, как бы приглашает и уговаривает выпить. Имеется также совершенно особая опасность подойти к соблазнительным вещам в слишком зрелом возрасте. Мальчишка поваренок или кондитер с первых дней объедается сладким на всю жизнь, его молодой желудок справляется с этим шоком бесследно, и он уже на всю жизнь застрахован, его от сладкого претит. Но, крестьянин из голодной губернии, который всю жизнь не видал сладкого куска, может серьезно заболеть, если сразу даст волю своему аппетиту. Подобное же случилось и в описываемом случае. Не вынеся ни одной бутылки, не взяв ни одной копейки из кассы, соблазненный терпкою радостью хмеля, очарованный разнообразием вкусовых ощущений и богатством букетов, пил он во время работы и оставаясь вечером, после закрытия магазина. По вековой симпатии ко всякому пьющему и, надо полагать, угощающему, его сотрудники и подчиненные ревниво оберегали тайну и, когда ревизия обнаружила пустые бутылки без соответствующей суммы выручки, растратчик был уже в состоянии алкогольного помешательства. Он явился на суд с путевкой районного психиатра и весь его вид, и поведение не оставляли, к сожалению, никакого сомнения в правильности направления в психиатрическую больницу. Скорая смерть прекратила это дело в судебном порядке. К сожалению, описанный здесь случай не единичен. Однако гораздо чаще и обычнее случаи, когда растрата является переоценкою сил и способностей как со стороны самого служащего, так и его непосредственного начальства. Молодой человек поступает практикантом прямо со школьной скамьи. Как хорошо грамотному и расторопному, дают ему некоторые поручения, он с ними справляется быстро и находчиво. Ценя заслуги, желая дать дорогу молодым силам, дают ему место агента для поручений. Чем расторопней и шустрей он работает, тем большим доверием пользуется и тем большие суммы проходят через его молодые руки и искушают его молодые желания и страсти. Подобно тому, как шофер, постепенно ускоряя ход машины, перейдя известную границу, конечно, индивидуальную в зависимости от целого ряда условий теряет ощущение скорости и чувство пространства, теряет перспективу и оценку опасности, точно также теряет голову и молодой агент для поручений. Нельзя предвидеть, о какой именно камень заденет автомобиль или о какое именно дерево разобьется, и в какую канаву посыпятся осколки, но тот, кто вверяет шоферу то, что ему дорого, должен предвидеть, что при данных условиях катастрофа неминуемо наступит с превышением известной скорости. Что сыграет роль камня преткновения в жизни агента, перегруженного поручениями и ослепленного количеством червонцев, проходящих через его руки, также трудно предвидеть, а иногда даже невозможно установить и после катастрофы: иногда это хорошенькая машинистка, иногда больная мать, иногда пожар в семье близких людей. Возможности жизни неисчерпаемы. Для характеристики завистливой и близорукой наблюдательности свидетелей, интересно отметить два показания: «он вел роскошную жизнь — все на автобусе катался» и, еще более красочное: «он ходил в парикмахерскую ежедневно и весьма по туалетной части себя ухорашивал: я сам видел, как для наведения туалета голову его со всеми напыщенностями повязали платком для улучшения, как видно, волос и всего лица; платил он по два с полтиной за визит». Ловкие, хлесткие молодые люди, конечно, должны быть использованы для агентов по поручениям, но поручающий должен все же предвидеть удельную емкость психики подобных, всегда самоуверенных, самовлюбленных, несколько величавых юношей, склонных к преувеличивающей фантастичности, потому что именно предвидеть — и называется управлять и направлять.

Вторая группа кооперативных растратчиков — спецы продавщицкого дела значительно отличаются от только что описанной группы выдвиженцев и новых людей. Но хотя они и особая статья, у них наблюдается много черт, роднящих с общей семьей обвиняемых по ст. 113 УК. В торговле, мелкой индивидуальной торговле, поскольку она носит характер личного заработка, имеются резкие, внутренние противоречия. Всякий подросток, едва затронутый агитпропом или политпросветом, знает, что труд продавца или закупщика товара не есть труд производительный, ни покупка, ни продажа товара не повышает его ценности, однако, и продавец, и покупатель, каждый из них, когда продает или покупатель должен быть уверен, что зарабатывает. Один должен купить дешевле, чем, по его мнению, товар стоит, а другой должен продать дороже, чем, по его мнению, товар стоит, действительная же трудовая ценность товара совершенно скрывается из кругозора «торговых» людей. Для продающего–покупающего люда — «даю–беру» совершенно безразлично, что он «дает–берет», ему интересно найти того, который тоже «дает–берет», причем каждый из них для того, чтобы сделка состоялась, должен быть уверен, чтобы обманутым в своих предположениях и расчетах остался его партнер. Здесь весь антураж сделок основан на каких-то иллюзорных переживаниях, на последней надежде на последнего потребителя, который отдаст действительную стоимость — продукт своего труда — с таким роскошным излишком, чтобы хватило поделить всем участвовавшим в процессе «даешь–берешь». Этот процесс и олицетворяется знаменитой формулой «один с сошкой, а семеро с ложкой». Но на рынке и базаре, на ярмарке, на всенародном торжище, этот последний потребитель в своем сознании совсем не намерен отдать свой труд по низкой цене, он, наоборот, тоже хочет купить на грош пятаков. Поэтому там, где нет абсолютной монополии, или где дело идет не о предмете первой катастрофической необходимости в роде соли или хлеба во время голода, там начинается торговля в смысле сложного процесса созидания иллюзорной обстановки. Вековой завет розничного продавца:

«Осквернил уста я ложью:
Не обманешь — не продашь,
И опять на церковь божью
Долго крестится торгаш»

должен быть теперь понят и распространен во всех противоречиях своих, дающих в психике ряд амбивалентных переживаний, «не обманешь — не продашь», но «не обманешь и не купишь», кроме того, «не обманешься — не купить», но и «не обманешься и не продать». И победитель среди купцов, победитель, который не обманывается, и которого не судят, это тот, вокруг которого все обманываются, это тот, который умеет создать вокруг себя словно магнитное поле всеобщей иллюзорной одержимости. В таком большом размахе это, конечно, не применимо к рыцарям прилавка, а относится скорее к последней части настоящей работы, к людям калибра Джона Ло, но, как солнце в малой капле воды, отражается эта психическая механика в деятельности любого картузника Смоленского или Тишинского рынков. Поэтому мелочная торговля на Руси лишь очень недавно, и то лишь в больших городах потеряла характер восточного торга — с божбой, проклятиями и заклинаниями, со всеми атрибутами бутафорской честности и показного благородства, с плохо прикрытой хитростью и лукавством мелочной выгодливости, причем продавец, считает для себя возможным обжулить и покупателя, и хозяина, покупатель — подвести продавца и ввести в убыток хозяина, а хозяин — обмануть покупателя и обсчитать продавца. Аншлаги «цены без запроса», лишившие покупателя возможности торговаться, еще совсем недавно, впервые лет тридцать тому назад, появились на улицах Москвы лишь в больших магазинах и сразу лишили массового покупателя возможности весьма острых и интересных для него переживаний. Но до сих пор в мозгу среднего продавца, сохранившего миросозерцание среднего, мелкого лавочника, осталась незыблемой заповедь: «торгуй так, чтобы не обиделся покупатель и у хозяина остался барыш»; каким образом достигается эта заветная цель с остатками для продавца — дело личного таланта, одна из тайн ремесла. Основы кооперативной торговли, которая вовсе не является «торговлей» в смысле получения барыша, путем иллюзий и обмана зрения, описанных выше, а лишь одним из видов государственной организации обмена, совершенно не проникают в сознание того «психологического лавочника» из подвида спецов торговли, которые так обильно попадают на скамью подсудимых. Он, этот «подсудимый» лавочник-­приказчик видит в кооперативе только вывеску, фирму, для него ЕПО, Поткопечатник, Красный Железнодорожник. Коммунар — только декорация, завеса, ширма обычной, дооктябрьской лавочки «мирного времени». Став на место, он, первым делом, ищет того хозяина, которого надо ублаготворить, которому надо «дать», чтобы самому можно было «взять». Мудрость античного мира — do ut des — с той лишь разницей, что теперь берут и лают чужое. Это убеждение, эта мудрость отцов и дедов в торговом деле, ведет неминуемо на скамью подсудимых всех неудачливых торговцев современности, так как способы ублаготворения себя и хозяина путем жульничества всегда стереотипны и неминуемо, через более или менее краткие сроки, обнаруживаются. В противовес описанным выше выдвиженцам с их дезориентированностью от новизны обстановки, описываемые здесь спецы прилавка с детства прошли весьма основательное практическое товароведение. ориентируются и в самом товаре, и в его ярлыке, и в его учете, и в практическом счетоводстве с учетом процентов. Они до тонкостей умудрены во всех обрядностях прилавка, склада и транспорта, во всех «утрусках, усушках, утечках», учетах тары, упаковочного материала, оберточной бумаги, пакетов, которые по весу то дороже, то дешевле отпускаемого в них товара. Им знакомы законы потери веса копченой грудинки или провесной ветчины, и способы, и средства бороться с этим полегчанием окороков: они по виду, на горсти знают определить «пылкость овса», и насколько он убудет поэтому в весе, если повезут его по мостовой на рессорном, или безрессорном полке, при покупке мороженой рыбы сразу же отмечают они партию «пылкого» судака с выкаченными глазами, которого покупатель с руками оторвет «от неудачно замороженного», где «больше льда, чем товара», и с которым наплачешься. Мало того, они обладают искусством так ловко обрезать колбасную пуповину, чтобы за вес ее веревочного хвостика по возможности заплатил покупатель, и чтобы этот вес можно было «скинуть при учете товара». Наконец, хотя по сути дела это еще далеко не конец, так как сведения и уменья опытного продавца бесконечны, как всякая эмпирия ловких рук, для них не составляет тайны интимная жизнь антоновских или королевских (reinette) яблок, упакованных в ящики с двумя залицовками. Понятна та самоуверенность и убеждение в безнаказанности этакого мастера своего дела из прежних молодцов, хотя в большинстве случаев у него нет «заранее обдуманного намерения», когда он становился на работу, но все совершается как-то само собой. Теперешний приказчик, заведующий отделением или даже магазином кооператива, был продавцом у частного хозяина, тогда ему сходили с рук его маленькие уловки и бесчестности, несколько раз удалось даже смошенничать покрупнее и не попасться. Все это создает благоприятную почву и достаточно хотя бы незначительного повода, чтобы начались уголовно наказуемые деяния. Побудительной причиной, конечно, всегда бывает жадность, реже нужда, а романтика растрат в роде роковой женщины, рулетки, разгула, выкупа карточного долга — все это относится к другим категориям растратчиков. Коренной лавочник, настоящий герой периода первоначального накопления, в его первых стадиях очень жаден и жаден именно на денежный доход, на доходное предприятие. Он даже ни в коем случае не скуп. Скупость, это менее стенический аффект, свой­ственный уже второй стадии периода первоначального накопления: это квакерская, менонитская добродетель, своеобразный режим экономии — Америка времени Франклина — свой­ственна тем группам личностей, которые уже что-то накопили, которым есть что беречь, есть на чем экономить и есть что терять из лично накопленного. В тех кооперативных лавках, где завмаг по своей классовой сущности принадлежит к крепким, хозяйственным мужичкам, там растрат не бывает. Этот скупой и прижимистый человек пользуется в законом предоставленных пределах всеми привилегиями усушек и т. п. процентных скидок и отчислений, по зернышку клюет и сыт бывает. Такие люди попадают под суд совсем в других соотношениях. Жадность же лавочника, которому не с чем начать, принадлежит к очень ярким и резко стеническим эмотивным переживаниям искушения, последний повод для растраты является в таких случаях в виде возможности обернуться на кооперативные деньги, быстро и верно заработать. Жадность ослепляет и, казалось бы, опытный торговец пускается в рискованные операции. Иногда искуситель является в виде старого знакомого мирного времени «хозяйчика», «хорошего человека», который сам капитал имел, трех молодцов держал и т. п. Однажды искушение явилось в виде подмосковного огорода с клубникой. Продавец «Ларька» женился на дочери вдовы огородника и вся его репутация, можно сказать, пошла на унавоженье клубничных гряд, туда же пошли и деньги от растраты. Выдали его свежие огурцы с тещиного огорода, которыми он торговал параллельно с госрозничным товаром и, которые благодаря мелиоративным работам, произведенным в тещином огороде на ларечные деньги, были первыми огуречными ласточками всего зеленного рынка столицы. В этом случае намечается путь самой заманчивой и опасной из кооперативных растрат — путь перевода кооперативных сумм на свой личный оборот, примитивной «хитрой механики», перевода общественной воды на свою мельницу40. Начиная торговать в кооперативной лавке и приобретать свой круг покупателей и знакомств, приказчик понемногу наравне с кооперативным, вводит свой товар, которым торгует на свой риск и страх; на оборотные средства кооператива он ведет свои собственные более или менее рискованные торговые операции.

Такая параллельная частная торговля, предпринимательство всегда носят характер спекуляции, азарта, неминуемо кончаются крахом. Особенно это типично для деревни. Здесь товар однообразен, всегда одних и тех же фирм, той же марки и поэтому появление нового товара возбуждает внимание. Если товар не имеет марки: мясо, картофель, овощи, то все знают, кто и когда бил скотину, а иные продукты слишком громоздки и потому удельно малоценны. Таким образом, надо покупать молчание. Момент сообщничества, момент сговора, соучастия сразу же осложняет и усложняет положение как в житейском, так и в судебном смысле. Дело теряет свою примитивность как по характеру участников, так и по фабуле процесса. Несмотря на относительную незначительность растраченных сумм, по сложности переплетающихся обстоятельств и доказательств, дело приближается уже к «большим» процессам, центральных органов кооперации или Гострестов. Выступают на сцену соучастники, которые могут быть сообвиняемыми, но, иногда оставаясь свидетелями, совершенно извращают картину. Обвиняемый в своих показаниях начинает оговаривать, обвинять в соучастии всех, особенно свидетелей обвинения и, с особенной настойчивостью, контролировавших его деятельность людей. Кроме трудностей следствия, теряющего свой примитивный характер, возникают трудности судебного процесса и карательной политики. Процесс протекает гласно, среди местного населения, каждое показание, каждое слово, всякий жест, запоминаются всеми заинтересованными, их друзьями и врагами и отдается, и отражается целым свитком, спутанным клубком злопамятства, ненависти и жажды мести, или, наоборот, признательности, благодарности и обязательства на будущее время. Поэтому, если растратчик не просто ухватил и унес, а пытался внести систему в свое хищничество, старался устроиться всерьез и надолго, то дело обрастает жалобами, исками и доносами, не говоря уже об оскорблениях и драках, которые вплетаются в букет обычных ссор и драк, которыми полна деревня. От того среднего типа, который описан здесь, отходят два — один в сторону примитивности, а другой — в сторону усложненности как самого процесса растраты в его техническом выполнении, так и процесса психической механики, житейской обусловленности, мотиваций переживаний. Оба они служат в то же время переходом к пониманию обвиняемых в растратах в крупных государственных учреждениях.

Растратчики примитивного образа действий среди спецов прилавка встречаются большею частью в виде демобилизованных, вернувшихся с фронта. При чем по вполне понятным причинам это — человек и на фронте стоявший у продуктов и товара — каптенармус, завхоз или что-нибудь в этом роде. Демобилизованный каптенармус в качестве обвиняемого за растрату в кооперативе обещает стать типической фигурой, чем-то в роде страдающего профессиональной болезнью. Обычно такой потенциальный растратчик, вернувшись с многочисленных фронтов, где он благодаря грамотности и привычке к прилавку занимал хозяйственные должности, поступает на более или менее ответственные посты, вторым приказчиком или завмагом. Судьба складывается совершенно стереотипно, особенно у крестьян или хотя бы связанных с деревней, имеющих свое хозяйство, горожан; у приказчика, не имеющего своего непосредственного хозяйства, дело несколько осложняется, прямолинейность нарушается включением передаточных звеньев в роде тещина огорода, о котором говорилось выше, или чулочных машин, или еще какого-либо «верного дела», обеспечивающего личную судьбу. Домашнее крестьянское хозяйство у демобилизованного в упадке, ему надо строиться, он сам и гол, и бос: семья пообносилась, крестьянский инвентарь тоже. На вой­не он привык видеть, как самая строгая, придирчивая отчетность внезапно сводится на-нет катастрофической неожиданностью военного успеха или боевой неудачи; то поступают на склад без описи захваченные неприятельские обозы, то сжигаются целые склады, пускаются под откос целые поезда с добром в минуты беспорядочного отступления. Он начинает торговать, обязанный, принужденный строго следить за стрелкой весов: из шестнадцатых составятся восьмушки и, если он превысит процент «провеса» — это будет на его личный счет, в его убыток. Нужда семьи требует не только денег, наличных денег, но как раз тех именно товаров, которые имеются у него, по обычаю он имеет право кредитовать самого себя в пределах месячного жалованья. С этого момента, с того самого «рокового мига», когда ответственный приказчик отпустил самому себе в долг в счет будущего жалованья первый бидон керосина, первый фунт сахара или ящик колесной мази — с этой роковой секунды он пропал. В глубине души, в подоплеке своего сознания, он все время надеется на что-то роковое и сверхобычное, сверхъестественное, что, как на вой­не, освободит его от ответственности. Бывают, ведь, пожары, потопы, наводнения, ураганы, оползни, молния может сжечь дом, буря — его опрокинуть или придавить поваленными деревьями, наконец, воры, нашествие крыс, саранчи, да мало ли есть на свете событий, которые избавят его от ответственности. А пока под влиянием растяжимого понятия «в долг под будущее жалованье» берется пакля конопатить стены у строящейся новой избы, берутся продукты, чтобы прокормить плотников. В другом случае, задерживается часть выручки, чтобы купить на выплату корову, швейную, чулочную или вязальную для галстуков машину. На деньгах не видно, откуда они взяты: продажею молока и выгодою от чулок, прибылью от галстуков можно надеяться обернуться, пополнить недостачу в кассе и все обойдется. Случается, что первая ревизия пройдет благополучно — удалось вовремя пополнить, внести, заткнуть, а вторая почему-либо задержалась. Этим дается срок для раздумья и тот, который умеет призадуматься, оглядеться, пользуется этим временем, чтобы «ликвидировать задолженность». Своеобразным образом у людей неискушенных, легко теряющихся, подобная попытка может повести к новой растрате. Так, некий гражданин, пробыв целый год безработным, стал на место, где получил доступ к деньгам. Лишь тогда узнал он, что жена его, которая в течение года кормила всю семью и его в том числе, сделала растраты вверенных ей сумм и ныне со дня на день ждет ревизии. Растерявшись и расстроившись, не находит он ничего лучшего, как взять с места новой службы достаточную сумму для того, чтобы покрыть задолженность жены. Однако ревизия обнаруживает растрату жены ранее, чем муж успевает распределить привезенные им деньги, а на новой службе немедленно обнаружили его преступление и на скамье подсудимых оба супруга и вместо одной растраты — две. Сюда же падают попытки отыграться путем рулетки, азартной и рискованной спекуляции, сюда же относятся попытки взять, как можно больше, чтобы хоть уж было за что пострадать. Иногда случается, что в этот момент приказчик самостоятельно просит о назначении ревизии, доносит сам на себя. При этом часто растратчик пытается «покончить дело миром», выдает обязательства внести недостающие деньги, отработать их и т. п., подобные предложения далеко не всегда имеют под собой реальную почву, так как у него ничего нет, все растрачено. Но бывают возможности действительно исправить нанесенный вред. Так, уполномоченный деревней произвести постройку школы, некий крестьянин в Звенигородском уезде, будучи сам уроженец Сибири, выхлопотал ссуду в 200 руб., выстроил школу, расплатился за материал и работу, привел в порядок отчетность и снова был уполномочен собрать с односельчан деньги на возмещенье ссуды. И вот, когда он поехал с деньгами, чтобы их внести и погасить долг банку, вернуть ссуду, его охватила непреодолимая тоска по родине: в чем был, без багажа, сел он в поезд и поехал домой, в Сибирь. При аресте по телеграфу он во всем признался и неистраченные 100 руб. были у него отобраны. Деревня немедленно пополнила долг, с банком расплатилась, а растратчика обязали еженедельно обслуживать своей лошадью и подводой местную кооперативную лавку, считая ему за каждую ездку 5 (пять) руб., пока не выплатит, не отработает в 20 недель весь долг; в уголовном же порядке получил он условное осуждение. Иногда же самообличение, донос на самого себя объясняется испугом зарвавшегося человека, который вдруг понял, что он «попал», совершил уголовное преступление, а иногда расчетом, что искреннее и чистосердечное раскаяние будет учтено, как смягчающее вину обстоятельство. Не надо забывать, что ст. 38 УК и ст. 271 ГПК делают довольно иллюзорным всякий гражданский иск в пределах обычных кооперативных растрат и обеспечивают, до известной степени, за растратчиком из крестьян или пригородных огородников то примитивное «благоприобретение», благосостояние, из-за которого он и шел на преступление. Иногда требование ревизии, донос на самого себя, диктуются более сложными обстоятельствами: это в тех случаях, когда в одной лавке было два ответственных приказчика, оба воровали и доносом один думает смягчить свою участь, выдав другого. Попытка назначать двоих ответственных приказчиков, при чем оба имеют доступ к товару, к кассе и к книгам создала целый ряд соблазнов: каждый, сознавая тяжесть ответственности за другого, торопился за то же наказание в будущем приобрести не менее соседа в настоящем. За «один ответ» в уголовном порядке, всякий разрешат себе все «семь бед», надеясь, что в порядке гражданского иска разорят не его, а другого ответчика.

В противовес всем вышеописанным встречаются люди, действовавшие с заранее обдуманным намерением, поступившие в кооператив с целевою установкой заработать не только всеми правдами, но и всеми неправдами. Этот тип встречается редко в низовой кооперации, его место уже на верхах, и сразу выделяется из общей массы своим поведением в лавке, на суде и даже в местах заключения. Политика их поведения бывает двух видов. Или замыкаясь в себе и изображая Иванушку-­дурачка, этакий стратегически-­мыслящий, предвидящий и предусмотрительный гражданин, твердит упорно и стереотипно: «мы люди темные, мы рабочие и крестьяне, мы не знаем, как это насчет процентов, мы писать-то учились угольком на стене» и все это говорится человеком, который хранит в памяти невероятное количество цифр и расчетов, фактов, событий и взаимоотношений, даже распоряжений и циркуляров, который умеет купить и продать, провести и вывести, но который всех считает чужими и враждебными, всех считает глупее себя, людьми с «купленным», т. е. дурацким умом по сравнению с его смекалкой. Особенно ненавидит он бухгалтеров, которые кажутся ему какими-то колдунами, совершающими зловещие и злобные операции с цифрами и счетами, благодаря чему обнаруживаются, казалось бы, так хорошо запрятанные тайны и уловки. Весь план, вся стратегия этих растратчиков коренятся в глубоком убеждении, что бухгалтерия — одно жульничество, и что путем запутывания счетов или подкупа счетовода можно все сделать. Или, исходя из таких же предпосылок, другие люди, этого же стратегически мыслящего типа, считают себя великолепными знатоками коммерческой отчетности и учения о доказательствах на суде. С самого начала службы и работы собирают они доказательства неточности, халатности, неправильности, порочности работы складов, возчиков, кладовщиков, счетоводов, бухгалтеров, ревизоров. Зная, или инстинктивно чувствуя, что лучшим способом защиты является нападение, они при первой же тревоге, при первом намеке на точный «опасный» учет, не говоря уже об инструкторской ревизии, вооружаются припасенными бумагами, расписками, заметками, целым ворохом доказательств и угрожают судом и расправой. При достаточной дозе наглости и некоторой уголовной опытности, эти люди могут сначала даже иметь успех. Сразу со всех сторон видно столько упущений, что на первый взгляд создается впечатление, будто все кругом виноваты, только один он, несправедливо обвиняемый, несчастная жертва. Даже после вынесения приговора, после утверждения приговора во второй инстанции, после рассмотрения в порядке прокурорского надзора, все равно такой человек не успокаивается. Он слишком убежден в своем знании и умении, чтобы поверить, что он ошибся или просчитался, чтобы его можно было уловить на преступлении. У некоторых даже развивается нечто в роде бредовой системы, при чем трудно разобрать, где человек сознательно говорит неправду, а где он и сам себе поверил.

В одном из процессов подобный герой кооперативной лавки, который умудрился иметь двой­ные ключи к выручке и к складу, т. е. обеспечил себе доступ к товару и к деньгам в то время, когда основные ключи и вместе с ними вся ответственность ложилась на другое лицо, этот самый хитроумный человек, у которого в лавке был обнаружен «чужой», неизвестного происхождения товар, которым он торговал на свой счет, т. е. в свой доход на оборотные средства кооператива, так поставил свою защиту на суде, что речь шла совсем не об этих двой­ных ключах и не об его «самостоятельных» операциях, а о провинностях конторы и бухгалтерии перед ним, жертвой халатности и невнимания ответственных руководителей кооперативного дела. Все инкриминируемые ему недостачи образовались лишь потому, что не были достаточно учтены утруски, усушки и провесы, товар посылался с неточностями до одного фунта на 20–30 пудов; на необходимости отпускать дешевый товар, в дорогих пакетах он потерял сотни руб­лей и т. п. — посыпался целый град, хлынул поток жалоб и претензий, совершенно отодвигающий в тень неприглядную правду жульничества.

Мотивация преступлений, совершаемых последней из изучаемых в этой работе групп растратчиков, мотивация растрат в центральных органах кооперации или в гострестах и иных государственных учреждениях в общем и целом содержит в себе те же элементы, те же переживания, о которых уже говорилось выше. Новым является элемент власти. Чем больше денег в руках у человека, чем большему он распорядитель, тем сильнее соблазн, тем ощутительнее искушения и тем пьянее хмель власти. Количество переходит в качество, но не всегда сознание ответственности растет пропорционально полномочиям, слишком часто наблюдается как раз обратное.

Самый умный и сильный человек имеет обыкновенно какое-­нибудь слабое место, быв поражен в это место, теряет силу и ум. То есть, другими словами, каждый человек может быть поставлен, приведен обстоятельствами жизни в положение относительной недостаточности, относительной дезориентированности. Легенды о Самсоне с остриженными волосами повторяются очень часто на протяжении человеческой истории, слабым местом очень многих и многих мужчин является женщина. Вопрос о половой зависимости, как мотивация преступления, широко разработан в криминологической литературе и здесь нет оснований в него углубляться: он найдет себе место в других трудах Института. Здесь же важно отметить, что мотивация растраты ради женщины, из увлечения женщиной, одинакова, идет ли речь о «Ксюше, закликалке сада “Приволье”, что на Воробьевых горах», соблазнившей заведующего Моссельпромовской пекарней, или о парижской кокотке или о бывшей княгине, из-за которых поплатились и жизнью, и честью люди более высокого калибра. Среди этих дел интересно отметить одну своеобразную черту, которая характерна не столько для мотивации растрат, сколько для типа половых зависимостей, ведущих к хозяйственным преступлениям. Никогда не встречается, чтобы поводом к растрате являлась половая связь типа постоянного сожительства или зарегистрированного брака — таковые связи, если толкнут на растрату, то лишь по типу жадности первоначального накопления и об этом говорилось уже в предыдущем. Ответственный работник, политически зрелый человек, часто с партийным стажем, не ловится в эти сети. У него нет жадности накопления, так как по самой своей классовой сущности он лишен этих переживаний. Появившиеся после нэпа все рассказы о мещанском уюте и канарейках быть может и имеют смысл, но только не для мотивации растрат в госучреждениях. Распорядители кредитов по огромным сметам гострестов или управлений достаточно обеспечены, чтобы не прибегать к преступлениям для удовлетворения нужд семьи, даже, если приходится путем алиментов заботиться не об одной только семье. Роковым является внезапный, буйный хмель, внезапные женские связи, никогда не ведущие ни к рождению детей, ни к искам на алименты, какой-то дикий кутеж и разгул, переживаемый самим растратчиком, как роковое несчастье, вихрь, уносящий работу и сознание долгих лет. Часто, когда миновал первый кратковременный порыв, сознание непоправимости, ужас перед пропастью, обнаруженной в самом себе, желание не думать, забыть то, что натворено, гонит по тому же пути. В этих случаях рулетка, азартные игры, взятки и т. п. быстро нанизываются на первое неожиданное преступление. Иногда вплоть до шпионажа или участия в экономической контрреволюции. Быть может, здесь можно найти некоторую аналогию с переживаниями того выдвиженца, трагическая судьба которого в виде смерти в состоянии алкогольного помешательства была описана выше. Внезапная острая заманчивость незнакомого и как бы запретного наслаждения, затем особая терпкая сила чувственных впечатлений, их исключительная сосредоточенность для неискушенного в любовных утехах, когда он впервые в зрелом возрасте попадает в руки квалифицированных жриц любви. К этому надо еще прибавить — совершенно исключительное по своей интенсивности чувство освобождения, разрыва со всем пережитым, которое переживает человек, внезапно поступающий вопреки всему тому, что до сих пор определяло его жизнь и деятельность. Таковы сложные и загадочные переживания внезапных и необъяснимых растратчиков из среды безукоризненных, никогда не судившихся людей, занимавших ответственные посты по хозяйственной линии, еще одна страница из главы об амбивалентности, противоречивости человеческих эмотивных переживаний. Среди больших дел, среди обвиняемых по большим громким процессам, намечаются, конечно, точно также различные группы по мотивации преступного деяния, как намечались они и среди рыцарей кооперативного прилавка, и среди месткомовских и жил. тов. дельцов. Здесь также есть обвиняемые, на мышление и деятельность которых вой­на наложила неизгладимый отпечаток, точно также есть спецы, убежденные в своей безнаказанности, забронированности специальными знаниями и умениями, и есть, наконец, и они, те, самые интересные и опасные из растратчиков, люди стратегического мышления, действующие с заранее обдуманным намерением хищения. Кроме того, в этих делах еще ярче и выпуклее выступает антураж, окружение, среда, все эти сваты и посредники, приживальщики и сводни, подстрекатели, укрыватели и пособники, которые создают обстановку житейского болота, являются носителями соблазнов н искушений, вьются всюду, где пахнет деньгами, в надежде утечки и утруски, как воробьи за телегой, нагруженной овсом или просом, а на суде изображают они из себя что-то вроде вещего и зловещего хора греческой трагедии.

Для того, чтобы уловить подоплеку, механику психических переживаний растратчика из героев фронта, человека, вернувшегося после долгой, честной, самоотверженной работы, подвергавшегося многим опасностям, ранениям и неврозам, лучше всего начать с небольшого гражданского дела, разбиравшегося в участковом Нарсуде. Некая воинская часть, в качестве истца, ищет с ответчика, бывшего краскома большой кавалерийской единицы, ныне занимающего ответственный хозяйственный пост, шесть верховых лошадей или стоимость таковых. Ответчик не только не признает иска, но никак не может понять оснований иска. Он сам своими трудами «из ничего» создал не только шесть этих лошадей, но и всю ту кавалерийскую часть, над которой он начальствовал. Часть эта под его начальством избороздила сотни верст и много, много раз менялся и конский и людской состав. «Почему они ищут у меня шесть, а не двадцать шесть коней», — с искренним изумлением вопрошает ответчик. В боевой страде, в пылу атак и стычек, столько лошадей было отбито и убито, столько потеряно и найдено, что он им и счет потерял. Много лошадей раздал он беднейшему крестьянству, отходя из местностей, где население было разорено вой­ной, дарил коней в награду особенно отличившимся в бою, дарил в торжественной обстановке, считая это своим правом, и теперь у него есть лошади, на которых он вернулся домой, но он их лично отбил в схватке. Интенданты времени царских сенаторских ревизий создали афоризм, выражающий законы попадания снарядов вражеской артиллерии: первый снаряд попадает в казначейство (денежный ящик), а второй в архив и отчетности. Конечно, герой красных фронтов никогда не додумается до столь циничного выражения закономерности вражеских попаданий, но возможности подобной закономерности он, где-то в глубине сознания, готов допустить. Ведь, все эти лошади, наверное, были бы перебиты или загнаны и изувечены, если бы он их не уберег. Это одна сторона дела, одна сторона той жизненной обстановки, той деятельности, которая формирует мышление, наполняет содержанием сознание. Другая — это привычка к власти. Трудно себе представить, какое количество людей и нужд облепит подобного прямолинейного и отважного человека, когда он станет во главе учреждения в качестве распорядителя кредитов. К его несчастью росчерк пера влечет за собой гораздо более роковые последствия, чем удар сабли или даже разрыв снаряда. Здесь уже выступает психология относительной дезориентированности, о которой подробно говорилось выше. Но в настоящем случае, это состояние дезориентированности осложняется двумя грозными обстоятельствами. Первое — это военная привычка быстро принимать решения. Он привык, он должен решить; самое страшное, нестерпимое — это состояние нерешительности. Поэтому, удовлетворившись как бы поверхностной разведкой, внешней ориентировкой, он быстро решает и дает распоряжения, принимает на себя ответственность и запутывает себя гораздо более, чем предполагал. Потому что, увидав ошибку, из ложного самолюбия, едва ли найдет в себе мужество ее признать, вернуть распоряжение, чего иногда и невозможно сделать, а попробует его исправить, т. е. начнет отыгрываться, что по логике вещей всегда ведет к проигрышу. Второе — это действительные сложности обстановки, вполне реальная трудность найтись в переплетающихся взаимодействиях и соотношениях центрального хозяйственного аппарата. В кооперативной лавке высшая мудрость не превышает все же кунстстюков с контрольной лентой механической кассы или искусственно создаваемой путаницы накладных, здесь же в центральных аппаратах вплетается сложная игра ценностями, безусловно спекулятивного типа, примешиваются всевозможные способы вуалирования бюджета и баланса и замысловатые тайны портфеля векселей. Неподготовленному человеку довольно трудно быстро разобраться во всех этих сложных комбинациях и трагедия опасливого недоверия, сменяемого необоснованной зрящей доверчивостью, еще усугубляет растерянность и противоречивость внутренних интимных переживаний в то время, когда фронтовая выдержка и привычка к решительности не дает осознать внутренней глубины непродуманности действий, необоснованности решений. Подобное состояние неминуемо влечет или к нервному истощению, или к алкоголизму, особенно у контуженных (травматиков) или к тому и другому вместе. Такова одна из фигур действующих лиц большого дела не только по обвинению в растрате, но и по другим статьям главы о хозяйственных преступлениях; мотивация здесь одинакова. Но инициативная роль принадлежит, конечно, другому. Тот, кто направляет интригу растраты или иного способа перевести суммы государства из большого центрального учреждения в свой карман, конечно, ориентируется превосходно во всех колебаниях рынка, тайных спекулятивных маневрах и методах ведения учетов и расчетов. Антрепренер — лицо стратегического мышления и большого волевого размаха, даже, если в последний момент и ускользнет за пределы досягаемости, спасая свою личную жизнь и похищенные ценности, так что не поддается персональному обследованию, тем не менее оставляет в деле такие яркие, неоспоримые следы и отпечатки, что личность его, в ее интимной мотивации вырисовывается во весь рост. Мало того, побег с похищенным, при чем оставляются близкие люди — и по семейным связям, и по ответственности по делу, часто даже поручители, которые платятся собственной свободой — только дополняет и оттеняет облик интернационального экономического хищника. Здесь выступает в игре мотивов хищения жадность, та же жадность, как и в мотивах, описанных в начале работы, но эта жадность уже совсем другого периода капиталистического развития. Поскольку наивная примитивная жадность, предшествующая скупости в процессе капиталистического развития, может заключать в себе даже творческие черты, — не даром же созданы ст. 38 УК и ст. 271 ГПК, как бы признающие государственно-­социальный смысл за некоим наименьшим благосостоянием, хотя бы и приобретенным сомнительным путем, — постольку жадность, описываемая здесь, принадлежит, так сказать, империалистическому периоду капиталистического развития, несет в себе одно лишь разрушение и разложение. Носитель этой классовой подоплеки неминуемо хищник — все равно несет ли он с собой торговые предприятия или биржевые операции, или концессионные договоры. Особенными, отличительными признаками деятельности подобных «господ» является лишь им одним свой­ственная способность распространять вокруг себя, как бы заражая, бредовое настроение. Достаточно изучить внимательно такие исторические события, как афера Ло, в предреволюционном Париже, дело Панамы, дела банковских крахов, начиная с первого русского Ссудного (барон Струсберг) и кончая западноевропейскими (банк di Roma, Dresdenër В., и т. д.), а затем сравнить их с процессами Гукона и плеяды «Рыбаков» и иных современных в роде Рязторга и т. п., чтобы бросилось в глаза это совершенно особенное свой­ство дельцов создавать бредовые, иллюзорные настроения. Воздушные замки романтики ничто в сравнении с фиктивными ценностями биржи или дутыми ценами спекуляции. Поражает примитивность операционной основы всех этих операций и их стереотипная первоначальная удача, с неминуемым конечным крахом. Схема в общем такова: под некий товар — 5000 пуд. подсолнечного масла, которого никто не видал, которое удостоверено «бумагой» — выдаются векселя — снова бумага — и начинается своеобразный балет обмена бумагами, какая-то «китайская цепь», кадрили из фигуры «большого кольца», в которой все берут друг друга за руки, а в сущности никто ни за кого не держится… Масло, если даже допустить, что оно существует, не стало ценнее от того, что его владелец переменился двадцать раз или от того, что оно дважды проехало от Вологды до Керчи или от Алтая до Днепра. Нидерландские тюльпанные луковицы, точно так же, как и вологодское масло, точно так же, как кимберлеевские алмазы, луизианские земли или амурские рыбные ловли — все это ведет к ажиотажу, растратам и спекуляции только тогда, когда приобрели нужные для хищнического империалистического капитала бредовые иллюзорные свой­ства. Что может быть проще и невиннее грубых мешков, трех тысяч штук мешков по семь гривен штука, но некий гражданин, обладатель этих мешков, продал их Моссельпрому, получил за них деньги, но мешков не сдал, а получил их обратно, так как заключил одновременно с Моссельпромом договор о поставке муки, которою надлежало наполнить вышеупомянутые мешки. Почему Моссельпрому, которому, надо думать, нужна мука, понадобилось у того, кто обещает в будущем муку, покупать в настоящем пустые мешки, чтобы, не получив их, вернуть ему обратно, может быть ясно лишь для людей, привыкших к кривой логике иллюзорного мира так называемых торговых операций.

Таким образом, в больших хозяйственных делах и процессах на первом плане стоят две фигуры: первая, это «обойденный» ответственный работник, трагическая судьба которого была очерчена выше, со всей мучительностью амбивалентных эмоций, это, во-вторых, всегда старающийся остаться за кулисами, но извлекаемый рукою суда и следствия и доступный для изучения в Лефортовском изоляторе «маг и волшебник» — представитель враждебного класса мышления, антрепренер и режиссер трагикомедий бредовых иллюзий рынка в биржевом смысле, стратег, действующий с заранее обдуманным намерением. Очень поучительно изучение этих господ, после вынесения приговора и утверждения его, когда остыл пыл борьбы и можно толковать в порядке воспоминаний, восстановления картины прошлого. Тогда-то и развертывается вся бредовая система мышления, подобно своему собрату по психике из низовой кооперации, никогда не признается такой человек в своей вине, в своем хищничестве. Подобно бессмертному Ло будет он твердить о своей невиновности, о том, что он пал жертвой глубокого невежества и злобного завистливого пристрастия. Приводя на память цифры, факты и выкладки, или подтверждая их уже ненужными документами, будет он указывать, что он «оживил торговлю и промышленность», что лишь благодаря ему «пошла в Москву рыба» (проц. «Рыбаков»), «расцвели» Рязанские и Тамбовские и т. п. низовые лавки и т. д. Быть может, не без влияния судебных процессов, где обвиняемый воспринимает лишь речи своих защитников и показания благоприятных свидетелей, развивается у него целая бредовая система; иллюзорный мир спекуляции и даже шантажа представляется ему единственно реальным миром действительности. Вокруг этих двух центральных действующих лиц группируются обычно «спецы»; в противовес низовой кооперации, где специальные знания не претендуют на «незаменимость», в громких больших процессах каждый спец невероятно величав и «незаменим». В этой «незаменимости» тоже коренится достаточное количество бредовых воззрений коммерческого мира, столь цепких и живучих лишь потому, что до сих пор еще громадная масса земледельческого населения страны не хочет отказаться от жгучих наслаждений рыночного торга, удесятеряющихся на «черной бирже», самое название, наименование каковой указывает на ее сродство в мозгу обывателя с чем-то колдовским и магическим, ирреальным в смысле возможности чудес… Единственно в самом деле незаменимые в стране Советов знание и умение — это умение произрастить хлеб и рожать детей, но эти специалисты судятся не по 113 ст. УК. Помимо «спецов», встречается обязательно вечно-­деятельный и расторопный «агент для поручений», молодой человек, который был уже подробно описан выше. Мотивация его действий и поступков, конечно, в большом, громком процессе та же, что, в процессе низовой кооперации, но некоторые его черты, уже отмеченные выше, приобретают особое значение. Именно, склонность к хвастовству, хлестаковщине или фантастическая лживость при хорошо подвешенном языке, делают подобного молодого человека совершенно «незаменимым» для «наведения тумана», а говоря ученым языком — создания бредовой иллюзорной обстановки, своеобразной массовой заразительной одержимости, атмосфера которой так ясно ощущается при изучении крупных процессов по хозяйственным преступлениям. И, наконец, «спецы». Те представители высококвалифицированной дооктябрьской интеллигенции, обсуждение судьбы которой вызывало даже лекции и диспуты и появление которых на скамье подсудимых возбуждало у одних злорадство, у других глубокую скорбь. Здесь мотивация преступления очень сложна и может быть понята двояко. С одной стороны, ressentiment — это острое ощущение затаенной обиды, незабываемой никогда. Многие, особенно спецы по торгово-­промышленной части, считающие до сих пор капиталистический строй периода империализма высшей мудростью государственного благосостояния, заинтересованные в нем, связанные с ним и классовыми и личными интересами, органически не могут отказаться от самих себя, даже желая работать лояльно, они роковым образом поддаются на всякий соблазн со стороны предприимчивых и оборотистых антрепренеров. Здесь опять играют роль старые знакомства и связи с искусителем по уже упомянутому образцу низовой кооперации — та же схема «дооктябрьской» дружбы, деловых связей «мирного времени» — «хороший» человек, свой капитал имел, сам-то людям заработать давал. Кроме чувства старой обиды — ressentiment — выдвигается еще и другое переживание неудовлетворенности: неподвижность спец-ставки. Поощрение инициативы состоит единственно в том, чтобы открыть человеку перспективу безграничного дохода. В этом одна из самых действительных побудительных причин, почему человек так охотно отдается в обман всевозможных афер и мошенничеств; какую бы высокую спец-ставку ни получал спец, — он всегда остается в убеждении, что вознаграждается пропорционально меньше, чем он приносит прибыли и доходу предприятию и государству. Человеку свой­ственно обманываться — mûndûs vult decipi, — а тем более самообманываться. Достоевский неоднократно повторял, что «человек не только живет, но и самосочиняется». Неоднократно в оправдание приходится слышать: «я взял себе 20 тысяч сверх положенного мне жалованья, но я принес государству 100 тысяч сверх средней доходности предприятия». Это до известной степени та же логика, о которой говорилось по поводу шести верховых лошадей. Вся заманчивость частной, не контролируемой государством спекулятивной торговли, начиная с толкучки и кончая мировой биржей, коренится именно в этой принципиальной неограниченности личного дохода, который каждый для себя понимает как безграничное его именно обогащение, иллюзорно воспринимая принципиальную, маловероятную, возможность как безусловную уверенность в безграничной ценности его личных талантов на мировом рынке. Если бы Наркомтруд создал для этих спецов подвижную скалу особой спец-ставки для «незаменимых», причем размер вознаграждения прогрессивно бы поднимался параллельно приносимому государству доходу, по типу ставок прогрессивно-­подоходного налога, отпало бы одно весьма веское основание для соблазна и соучастия в хозяйственных преступлениях.

Таким образом, пришла к концу эта горькая работа, которой приоткрывается еще одна страничка для суждения о своеобразной логике ассоциальных человеческих поступков, изученных и понятых по мере сил, на чисто жизненных примерах, путем клинического наблюдения.

А.Е. Петрова

Индивидуально-­социальные факторы растраты

(Психологический очерк)

Одно древнее изречение гласит: «Когда сотворено было железо, трепет страха прошел по деревьям. Но железо сказало: “Не давайте рукоятки для топора — и не одно из вас повреждено не будет”».

Если бы общество осознало иносказательную мысль, лежащую в основе этого изречения, оно поняло бы, что нужно бояться не преступности и преступника, подрывающего его устои, а прежде всего тех социальных условий, которые служат рукояткой для топорища, символизирующего собою индивидуума. Целая серия правонарушителей, изученных нами, в частности убийц, получала такую рукоятку, с помощью которой наносила удар обществу, от него же самого, когда оно само санкционировало ношение оружия у таких лиц. Совершенно так же целый ряд мошенничеств обусловлен тем, что преступник-­мошенник находит не менее преступную волю в обществе, поддерживающую его мошенничество (например, при желании поживиться заведомо крадеными бриллиантами, получают взамен их простое стекло). В факторе растраты общество без достаточно зоркого глаза вверяет свои деньги лицам, часто вполне бескорыстным, но неустойчивым, внушаемым, излишне доверчивым, теоретичным, оторванным от реальности и т. д.

Всякое правонарушение есть продукт организации воспитания — индивидуального фактора, с одной стороны, и социальных отношений — с другой41.

Выделить слитный момент индивидуально-­социального фактора растраты — вот задача нашей работы. Эта задача всякой психологической работы в методологическом изучении преступника и преступности вообще. Ясно, что такая задача в своем законченном виде непосильна для первых шагов психологической работы Государственного Института по изучению преступности и преступника.

Во-первых, нам пришлось не только изучать растратчиков, но и предварительно выработать методику психологического исследования преступника вообще. Мы не закрываем глаз на те временные трудности, которые связаны с этим и в свое время отмечены Ашаффенбургом: «Написать психологию преступника мы пока не в состоянии. Главным образом, потому, что материал, из которого мы заимствуем отдельные черты воспроизведения целого портрета, отличается чрезмерной пестротой. Всякая попытка извлечь из этого материала основные свой­ства разбивается о трудности, с которыми мы сталкиваемся при желании найти точные определения этих свой­ств, и вместе с тем грозит опасностью поспешного обобщения слишком исключительных фактов». «Черты грубейшей жестокости уравновешиваются сантиментальными наклонностями другого; поразительная лживость одного находится в резком противоречии с откровенной наивностью другого, и что еще удивительней, часто в одном и том же индивидууме мы встречаем соединение самых противоречивых свой­ств».

Все сказанное здесь относительно преступника вообще может быть отнесено и к более частным группировкам: в данном случае к растратчикам. Таким образом, трудность нашей задачи выделения психологически слитного момента — индивидуально-­социального фактора растраты — заключается в отсутствии в криминальной психологии прочных установок по типу нозологических единиц психиатрии и по типу социологических группировок.

Между тем, индивидуальные факторы правонарушения не всегда могут быть сведены к паталогическим; совершенно так же одни социальные факторы не исчерпывают этиологию правонарушений. Вот почему и по мнению Ашаффенбурга «лучшей группировкой преступников по различным категориям была бы группировка с психологической точки зрения, если бы только она вообще была возможна» (ib. 158)42.

Итак, необходимо выделяется самочинная роль психологии в изучении преступности и преступника. Психологический путь есть путь тонкого разреза между двумя отчетливо очерченными дисциплинами: психиатрии и социологии, — сливающийся с той и другой, однако, самостоятельный в своем обособленном виде. Психолог прежде всего должен изучать личность преступника, как таковую, не ставя себе задачей определять ее, как преступную, так как последнее всегда является итогом двух слагаемых: индивидуального фактора (самого по себе никогда не преступного, как одно Н2 без О не составляет еще воды) и социального фактора.

Выделение индивидуального фактора тесно связано с работой по психологической классификации личностей вообще. Такая работа также является одной из основных задач психологической работы Института. Разумеется, «всякая группировка всегда до известной степени искусственна: богатство и разнообразие природы не укладываются в рамки схематических определений». Всякая классификация «должна быть и не может быть ничем иным, как только руководящей нитью, позволяющей нам ориентироваться среди пестрого разнообразия явлений» (Ашаффенбург, ib. 158).

Вот те общие, схематично взятые моменты нашей общей методологии психического изучения личности43, которые, несмотря на всю их теоретичность, необходимо здесь предпослать для уяснения нашей работы над растратчиками.

Если разобраться во всем многообразии отдельных индивидуальностей аналитически-­синтетическим путем, как это принято в естественнонаучных классификациях, и представить себе, что каким-­нибудь способом удалось классифицировать все возможные дифференциальные различия людей, то такая классификация показала бы, что все типические особенности людей находятся в определенных отношениях друг к другу более близкого и более отдаленного родства, образуя в совокупности систему с характерным внутренним соотношением членов. Именно, такую связную классификацию мы имеем, например, в схеме цветовых ощущений. Мы хотим, чтобы психологический эксперимент, переломляющий индивидуальности на типические особенности по типичности их психических реакций, при исследовании целого ряда лиц дал бы нам некоторое подобие такого полного замкнутого спектра. А так как в естественном порядке сложных психических реакций мы замечаем несколько отдельных групп, то мы думаем, что согласно таким признакам (по реакциям) возможно построить психологическую классификацию личностей по указанному образцу, именно гаммы цветовых ощущений. В самом характере перехода одного типа к другому можно представить себе такое же взаимоотношение, как и в цветовой гамме. Все такие различия мы считаем конституциональными.

Опытным путем мы убедились далее, что все многообразие отдельных личностей прежде всего (помимо конституциональных особенностей) распадается по их психическим реакциям соответственно культурному уровню развития: на примитивы и непримитивы44. Примитив (при своей норме) указывает на самую низшую ступень культуры. Но этот культурный уровень можно представить себе повышающимся непрерывно; точной грани, где достигается момент собственно культуры, так же не существует, как не существует ее при переходе от индивидуальной нормы к нозологическим единицам или переходе в цветовых ощущениях. Примитив способен иметь уклон во все конституциональные различия, особенно резко выраженные на культурном фоне.

Вот наглядная схема таких конституциональных различий или индивидуальных особенностей личностей, замкнутых в один непрерывный ряд, где каждый член наиболее родственен с ближе лежащими к нему.

Признаки, по которым их можно определять, описаны в нашей классификации, причем подобно тому, как в гамме цветовых ощущений мы имеем основные и промежуточные цвета, так и в нашей классификации выделяются по яркости их признаков три основных типа: 1) конкретно-­эмоциональный, 2) аффективно-­абстрактный и 3) интеллектуально-­волевой. Все остальные оказываются промежуточными.

Биохимическую основу такая схема получает в своей корреляции с психиатрическими данными, с которыми она находится в тесной связи, и которая, в свою очередь, коррелирует с данными биохимическими и антропологическими (строение тела, внутренняя секреция).

При нашей многолетней совместной работе с психиатрами установились и те наиболее бесспорные соотношения, какие существуют между единицами нашей психологической классификации и единицам и психиатрическими, — по диагнозам профессоров: П.Б. Ганнушкина (Психиатрическая Клиника 1 МГУ), М.О. Гуревича (Школа-­Санатория Наркомздрава) Е.К. Краснушкина (Научный Кабинет по изучению личности правонарушителя и правонарушения при Мосздраве). Здесь мы приводим самое общее соотношение между психическими конституциями по нашей психологической формулировке и психиатрическими диагностиками (см. стр. 217).

При конкретном применении нашей психологической классификации к изученной нами группе растратчиков, мы установили, что почти все члены ее оказались здесь представленными в том или другом количестве, с теми или иными изменениями (патологическими) и в той или иной социальной ситуации, наиболее опасной именно для данного типа в момент, предшествовавший растрате45.

Соотношения психических конституций и психиатрических диагностик

I.

а) Конкретно-­эмоциональный тип (основной)

По конкретности и реальности своих реакций такая психическая конституция, даже на культурном фоне, близко стоит к выделенному нами, по признакам бедности культуры, примитиву, но отличается от него бóльшим богатством и бóльшею гибкостью представлений и эмоций. Под эмоцией мы понимаем сложное чувство, реакцию организма, которая возникает из субъективной оценки воспринятых впечатлений и связана с тем, что нравится или не нравится. При конкретно-­эмоциональной реакции эмоция господствует над интеллектуально-­волевым моментом, разумно контролирующим действие. Конкретно-­эмоциональная конституция (при ее норме) вполне соответствует нормальным циклотимическим темпераментам Кречмера, особенно по своей социальной установке: такой тип «реалистичен и легко приспособляется к окружающему». Среди личностей этой категории «асоциальные качества довольно редки» (Кречмер).

Тем не менее мы встречаем среди наших растратчиков представителей и данного типа.

Это группа лиц от 30 до 53 лет. Непримитивы или лишь с некоторою примитивностью. Все они служащие. Партийные и беспартийные. Образования среднего. Уровень развития средний, с небольшими вариациями. Общие условия растраты: первый момент, — деньги или растрачены на мелкие нужды семьи или утеряны; второй момент, — стремление вернуть потерю игрой. Привычка играть и пить во всех данных случаях привита средой и сама по себе не существенна. Общие индивидуальные особенности: синтоничность (способность приспособляться к среде), внушаемость, неустойчивость, эмоциональный размах. Патопсихических особенностей не отмечено. Социально-­правовые понятия полноценны, но поступки не согласованы с ними.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: все лица этой категории легко приспособляются к среде, в данном случае — кутящей. Такая приспособляемость (синтоничность) должна быть здесь отнесена на долю конституции, а не примитивности, которой она обычно присуща, так как все эти лица не-примитивны. Всем им присуща внушаемость, также чисто конституциональная. В этой внушаемости как слабость, так и сила данного типа, всецело сливающегося со средой как дурной, так и хорошей, вне связи с которой он не может быть рассматриваем, как преступник. Полноценные по своим социально-­правовым понятиям лица данной категории осуществляют своим поведением старинный тезис Овидия: «Вижу лучшее и одобряю, но делаю худшее». В этом выражается свой­ственная им неустойчивость и преобладание эмоционального момента над интеллектуально-­волевым, как главная особенность данного типа.

2) Социальные факторы: во всех данных случаях поводы для растраты объективно незначительны и самими правонарушителями оцениваются, как таковые. При полноценности их личных общественно-­правовых понятий, они могли бы честно выполнять возложенные на них функции при поддержке стойкой устойчивой среды и при регулярном контроле, парализующем соблазн временно воспользоваться вверенными им деньгами на свои нужды. Между тем, неустойчивая психика их встречает как раз обратное этому. Кутящая среда поощряет их на антисоциальные поступки, затягивая, как тина, в попойки, игру, кутеж. Неустойчивый субъект катится по наклонной плоскости, причем день ареста и приговора часто оказывается самым счастливым днем в этой «бесшабашной» жизни: «Успокоился, что выяснилось, сколько сидеть. Мог уснуть, а до этого все думал: надо идти донести, — не спал» … «Попал в такую среду» (часто театральную, или жизнь около азартных впечатлений, например, при службе на бегах и т. п.) — «сломал голову в этой пьяной среде: вставал и прямо за вино. Тюрьма (Ивановский Исправдом) меня отучила от этого: встаю и пью кофий». Вот типичные психологические переживания лиц данной конституции.

Ясно, что даже исправительно-­трудовой дом, если он на высоте гигиенической и культурно-­просветительной задачи, способен отрезвить данный тип, лишь только он уйдет из-под власти, опутывающей его своими крепкими щупальцами кутящей, угарной среды. Но здесь возникает вопрос, продлится ли это отрезвление и за стенами исправдома, если правонарушитель вернется в прежнюю обстановку? Кроме того, среда, окружающая его в исправдоме, при наличии в ней искушенного в повторных преступлениях элемента, может оказать еще худшее влияние на его неустойчивую психику, и из случайного преступника он может стать преступником по профессии.

б) Конкретно-­аффективный тип (промежуточный)

Этот тип по своим признакам очень близок к предыдущему, но отличается от него чрезмерною чувствительностью, чрезмерною ранимостью, — эффективностью, субъективно преломляющей многие факты действительности. Под аффектом, в чисто психологическом смысле46, мы понимаем эмоцию, достигающую особого напряжения, при котором впечатления воспринимаются не только с тою оценкою, что они нравятся или не нравятся субъекту, но при котором субъективно подбирается и прямо перерабатывается течение представлений сообразно с тем основным впечатлением, которое господствует в сознании.

Все лица данного типа (в возрасте от 28 до 38 лет), как примитивы, так и непримитивы, оказались крестьянами и служащими. Беспартийные. Образование низшее и среднее. Уровень развития средний и выше среднего. Общие условия растраты: первый момент, — длительное аффективное состояние под влиянием переживаний личного и семейного характера. Частая переоценка действительных фактов под влиянием излишней чувствительности и ранимости; второй момент, — кутеж, чтобы рассеяться. Сами ищут общества, в котором можно было бы забыться. Алкоголь не основное. Общие индивидуальные особенности: повышенная чувствительность (эффективность, в психологическом понимании этого термина). Патопсихических особенностей не отмечено. Социально-­правовые понятия полноценны. Отношение к своему правонарушению: признают себя виновными, однако, post factum. В момент растраты, под влиянием излишней чувствительности, сознание было направлено только на личные переживания, растрата в первое время отчетливо не сознавалась.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: длительное аффективное состояние, повышенная чувствительность, ранимость, при которой переоцениваются самые факты, потрясающие личность. Такая чувствительность выводит из гармонического состояния, обостряет элементы неустойчивости, лишь в некоторой степени присущие данному типу. Самое правонарушение совершается незаметно для личности, поглощенной всецело своими обостренными переживаниями (ревность, боязнь за здоровье сильно заболевшего члена семьи и т. п.), особенно если помимо потрясения и горя личность, кроме того, переутомлена чрезмерной умственной или физической работой. Все лица данной категории в момент правонарушения оказывались истощенными, печальными, рассеянными, неспособными в нужную минуту собраться с мыслями, — словом, подавленными. Именно в таком состоянии чувствительность еще более обостряется: каждый пустяк поражает, все то, что не производило никакого впечатления в момент гармонического состояния психики, то, что оставляло по себе лишь слабое воспоминание (например, вино), — в момент обостренной чувствительности может развиваться, расти, и тогда вполне понятна та временная неустойчивость, в какую впадает такая личность при потрясении (кутеж, чтобы забыться и т. п.). Разумеется, личность, «пришедшая в себя» post factum, осознает свою вину перед обществом, но общество уже лишает ее своего доверия, еще больнее потрясая ее.

2) Социальные факторы: что касается социологического момента, то сюда прежде всего приходится отнести те внешние потрясения, которые заостряют чувствительность, конституционально и без того ранимого субъекта. На долю таких потрясений чаще всего приходится отнести вполне обоснованную ревность, вызванную ситуацией, данной из вне, или болезнь кого-либо из членов семьи: не было бы измены, ухода жены и т. п., — чувствительность не повышалась бы до таких болезненных пределов; совершенно так же боязнь за здоровье близких людей обостряет эффективность, и без того присущую данному типу. Лицам этого типа надлежит быть скорее артистами, художниками и т. п., чем бухгалтерами и кассирами, несмотря на всю их безукоризненную честность. Между тем, общество вынуждает своих членов заниматься той или иной профессией, не считаясь с их наклонностями.

Пребывание в заключении еще более ранит такого рода психику. «Клеймо» преступника парализует их волю и толкает к еще бóльшей неустойчивости.

II.

в) Аффективно-­абстрактный тип (основной)

Данный тип представляет собою широкую группу лиц, перемещающихся в направлении или повышенной чувствительности, эффективности, или в направлении к абстрактности, оторванности от действительности, аффективной холодности (перемещение в направлении от гиперэстетического к анэстетическому полюсу шизоидной группы, по Кречмеру). Лица этого типа склонны к абстракциям, отдаленным от реальности и основанным на аффективном переломлении действительных фактов. Абстракция такого рода — это упрощения данных чувственного опыта, а так как они основаны на аффективном переломлении действительности, то и вызывают несоответствующую реакцию на раздражение внешней жизни. Этот тип, как мы говорили, соответствует шизоидному типу Кречмера, который определяется им по его социальной установке, как тип, живущий в самом себе («аутизм» Блейлера), с расплывчатым восприятием действительности (неприспособляющийся к среде). Все это заставляет Кречмера характеризовать лиц данного типа «антисоциальными в банальном смысле слова, часто переходящими в криминальную антиобщественность».

Первый вариант на фоне данного типа (акцент на абстрактности)

Специальное изучение нами группы растратчиков аффективно-­абстрактного типа, примитивов, с акцентуацией на моменте абстракции, т. е. оторванности от действительности, показало нам, что все лица данного типа (а их особенно много, и группа их особенно поучительна) впали в «криминальную антиобщественность» только благодаря обществу, снабдившему их функциями, мало подходящими для лиц данной конституции, и перегрузившему их работой. Это все теоретики, по преимуществу. Общество хотело сделать из них практиков, но для этого недостаточно одной только честности, — необходима конкретная ориентация в действительности.

В данной группе растратчиков (аффективно-­абстрактного типа с акцентом на абстрактности) (от 21 до 45 лет) мы встречаем исключительно примитивов. Преимущественно рабочих. Все они партийные, — большею частью ответственные работники. Образование низшее, но уровень развития средний или выше среднего. Общие условия растраты: во всех данных случаях растрата вменялась или за недосмотр за подчиненными, нарушавшими доверие этих лиц, нереальных по своей конституции, — или за украденные у них деньги, после того, как их одурманивали в какой-­нибудь пивной, кабачке и т. п., куда они попадали с деньгами, доверяясь лицам, просившим их составить им компанию. Собственно, растраты на себя нигде не было. Было подчеркнутое бескорыстие. Индивидуальные особенности данного типа вполне гармонируют с общими условиями их растраты: все данные лица отличаются нереальностью, отвлеченностью, эмоциональной индифферентностью (холодностью). Патопсихических особенностей не отмечено. Социально-­правовые понятия чаще парадоксальны; поступки согласованы с ними. Отмечается примитивный эгоцентризм. Отношение к своему правонарушению: виновными себя не признают, так как всегда идейно относились к общественному достоянию, и всегда были бескорыстны. Наказание, особенно в виде исключения из партии, которой были всегда преданы, волнует, оскорбляет и часто озлобляет лиц данной категории.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: все лица данной категории являются отвлеченными теоретиками, нереальность которых, кроме того, осложнена примитивной доверчивостью, мешающей им относиться критически к реальным ситуациям, в частности, к действиям своих подчиненных.

2) Социальные факторы: общественная ошибка в назначении на ответственные должности лиц, вполне бескорыстных, но неподходящих к такого рода обязанностям по своим конституциональным особенностям. Перегрузка их работой. Все лица данной категории вполне полноценны при несении функций, связанных только с их личной ответственностью, и остаются полноценными членами общества, несмотря на вмененное им правонарушение. А между тем, их наказуют особенно строго, например, выключая из партии. Ясно, что такое наказание кажется им незаслуженным (поскольку это бескорыстные теоретики), вызывает сомнение в правильности оценки их поведения, парализует их волю и охлаждает их в тех начинаниях, которые могли бы быть общественно полезны.

Второй вариант на фоне того же типа (акцент на эффективности)

Несколько иной характер носит растрата лиц того же аффективно-­абстрактного типа, с акцентом на аффективности. Это все то же лица примитивные или с некоторой примитивностью (от 23 до 39 лет). Рабочие и служащие. Половина из них партийные. Общие условия растраты: несомненно, бóльшая личная заинтересованность в растраченных деньгах, чем у лиц того же типа с акцентом на абстрактности. В этой группе мы всюду встречаем хотя бы частичную трату на семейные нужды. Общие индивидуальные особенности: все лица данной категории по своей нереальности близки к предыдущей группе растратчиков, но их акцентуированная аффективность создает иную ситуацию для растраты: здесь проявляется больше чувствительности (аффективное отношение к семье, к краже у них казенных денег). Однако в отличие от лиц конкретно-­аффективных, они не ищут рассеяния во вне, как выхода из аффективного состояния, но всецело поглощены тем, как бы им уладить создавшееся положение, что по их нереальности им не удается, и они еще более запутываются. Патопсихических особенностей не отмечено. Социально-­правовые понятия эгоцентричны и субъективно преломляются.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: нереальность. Повышенная аффективность, обостряющая неумение выйти из временно создавшегося неудачного положения.

2) Социальные факторы: тяжелые материальные условия или похищение у них казенных денег. Бесконтрольные деньги на руках как раз в момент повышенной эффективности, когда данные лица хватаются за них, как за первый возможный временный выход из положения.

Все лица этой группы считают наложенное на них наказание слишком строгим, хотя виновными себя признают; однако, находят смягчающие вину обстоятельства: именно временное аффективное состояние (под влиянием нужды, переутомления, потрясений). Объективность их и без того эгоцентрических социально-­правовых понятий еще более понижается в связи с их заключением в исправдома и личной самооценкой, как правонарушителей. Наказание заключением не исправляет их, а только озлобляет: «Теперь уже все равно».

Третий вариант на фоне того же типа (психически неполноценные)

Есть еще группа лиц этого же типа психически неполноценная. Здесь-то более, чем в каких-либо других случаях, общество само повинно в том, что доверяет этим лицам какие-либо ценности.

Исследованные нами лица этой группы (от 23 до 36 лет) — все примитивы. Крестьяне или мелкие служащие. Беспартийные. Ответственных ролей не несли. Образование низшее. Уровень развития ниже среднего. Общие условия правонарушения: все растрачивали под чужим влиянием на мелкие личные нужды, пьянство и т. п., не сознавая, что совершают правонарушение. Общие индивидуальные особенности: здесь нереальность, свой­ственная данному типу, обостряется интеллектуальной неполноценностью и эмоциональной тупостью (отсутствием способности вообразить себе результаты какого-либо действия). Патопсихические особенности: дементность, склонность к алкоголизму (иногда контузия). Социально-­правовые понятия: недоразвиты. Лишь post factum признают себя виновными.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: нереальность (свой­ственная их конституции); неполноценность интеллекта, обостряющая эту нереальность, и хотя правонарушения их связаны с их личной заинтересованностью (например, деньги пропиты), но всегда наряду с индивидуальным фактором мы видим и социальный: влияние, толчок извне, из среды, состоящей из более ловких, более реальных субъектов, которые и делают их орудием для использования растраченных денег в пользу этих вдохновителей, остающихся общественно ненаказуемыми.

Разумеется, заключение в исправдомах не сделает эту категорию неполноценных правонарушителей более полноценными.

Четвертый вариант на фоне того же типа (патологические непримитивы)

Совсем своеобразную группу представляют собой изученные нами растратчики того же аффективно-­абстрактного типа не-примитивы.

Это лица в возрасте от 23 до 32 лет. Служащие. Некоторые из них партийные. Особенно интересно отметить, что все они с высшим образованием, причем уровень развития у всех выше среднего. Здесь приходится начать с того, чтобы подчеркнуть следующие патопсихические особенности данных личностей: дисгармоничность психики и наклонность к патологической лживости. Вполне понятно, что общие условия растраты при таких особенностях психики испытуемых не могут быть точно расследованы нами, даже при добросовестной сверке их показаний с протоколами их дел47 потому что из сухих данных протокола, разумеется, можно менее всего почерпнуть указаний относительно индивидуальных, психологически обоснованных, факторов растраты. При психологическом исследовании данных личностей оказывается, что по общим своим индивидуальным особенностям, главным образом, по своей нереальности, все они относятся к типу аффективно-­абстрактному. Но здесь бросается в глаза их неодаренность, которая особенно дисгармонирует с общим, сравнительно высоким, уровнем их развития. Свой­ственное данному типу теоретическое творчество им не удается. Отсюда — стремление уйти в реальную жизнь, которое, при их конституциональной нереальности, ведет лишь к авантюризму. Можно заключить, что общие условия их растрат по замыслу скорее напоминают мошенничество, чем чистую растрату. Здесь как раз тот пункт, где преступление, как растрата, сливается с преступлением, характеризуемым, как мошенничество, и часто нелегко установить точную грань, где кончается одно и начинается другое. Здесь часто встречаются групповые преступления, причем лица данной категории несут главенствующую роль. Социально-­правовые понятия этих лиц насквозь парадоксальны и вместе с тем недоразвиты. Отношение к своему правонарушению: все они не признают себя, виновными в растрате (утверждая, что деньги у них украдены и т. п.).

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: нереальность, химерические построения, склонность к авантюризму.

2) Социальные факторы: временная переоценка таких лиц обществом в силу их уменья импонировать своим образованием, знаниями и т. п. Общество как бы само своей волей участвует в их авантюризме, санкционируя за ними те функции, которые при ближайшем исследовании таких личностей явно оказываются непосильными для них, легко вводящих в обман своим внешне блестящим обликом и разочаровывающих при ближайшем знакомстве своей пустотой, неодаренностью и антиобщественностью.

Лица этой категории больше подлежат ведению психиатра, чем чьему-либо другому, — в частности, исправдомов, которые, разумеется, не способны излечить их и сделать когда-либо пригодными членами общества. Такие лица, подобно инвалидам, подлежат пожизненному надзору за ними общества.

г) Импульсивно аффективно-­абстрактный тип

Здесь на том же аффективно-­абстрактном фоне присоединяется еще один момент, именно, импульсивность. Импульс есть движение, вызываемое эмоцией и направленное на окружающую среду. Это уже действие, а не только аффективное переживание субъективно построенных представлений. Импульсивные действия имеют своею целью, субъектом часто не сознаваемою, устранить то, что причиняет страдание или сохранить то, что доставляет наслаждение. Отсюда наиболее часты правонарушения (особенно убийства), совершаемые лицами именно с импульсивными элементами психики на любом конституциональном фоне: абстрактном или конкретном.

В изученной нами группе лиц импульсивно-­аффективно-абстрак­тного типа мы выделяем две категории: лиц, с акцентом на абстрактности, или с акцентом на аффективности и импульсивности.

Первый вариант на фоне данного типа (акцент на абстрактности)

Первая группа растратчиков импульсивно-­аффективно-абстрак­тного типа с акцентом на абстрактности по характеру своих правонарушений мало чем отличается от лиц чисто аффективно-­абстрактных.

Это все примитивы (от 26 до 34 лет). Рабочие. Ответственные партийные работники. Образование низшее. Уровень развития средний. Общие условия растраты те же, что и у первой группы растратчиков, чисто аффективно-­абстрактного типа: или недосмотр за подчиненными, или ограбление в пивной после одурманивания. Общие индивидуальные особенности: здесь, кроме отвлеченности и нереальности, и эмоциональной индифферентности, мы встречаем резко выраженную импульсивность. Люди этого склада действуют быстрее, чем думают, что ставит их в еще более невыгодное положение при несении своих обязанностей. Патопсихические особенности: ассоциативные и вообще мыслительные процессы характеризуются вязкостью, делающей этих лиц еще менее пригодными для контроля над подчиненными, чем лиц аффективно-­абстрактных, не импульсивных. Социально-­правовые понятия полноценны. В отношении к своему правонарушению виновными себя не считают, признавая лишь недосмотр за подчиненными и свою излишнюю доверчивость.

Этиология правонарушения

Она уже знакома из изложенного выше: 1) индивидуальным фактором здесь является нереальность, отвлеченность, осложненная примитивною доверчивостью и импульсивностью. 2) Социальные факторы: несоответствие должности и индивидуальных особенностей психики.

Пребывание в исправительно-­трудовых домах не изменит их индивидуальных особенностей и не научит большей реальности.

Второй вариант на фоне того же типа (Акцент на эффективности и импульсивности)

Несколько отличается по своему характеру растрата лиц аффективно-­абстрактного типа с акцентом на импульсивности (и аффективности).

Все лица этой категории (от 28 до 29 лет) не-примитивы, или лишь с некоторою примитивностью. Служащие. Партийные и беспартийные. Образования как низшего, так и высшего. Уровень развития средний и выше среднего. Общие условия растраты. Первый момент, — длительное аффективное состояние под влиянием потрясений, предшествовавших растрате (иногда осложненных новыми потрясениями); затем, второй момент, влекущий за собою растрату, основанный на импульсивности, толкающей найти выход из этого состояния в азартных переживаниях. Индивидуальные особенности: нереальность, повышенная эффективность и импульсивность. Патопсихические особенности: всюду встречаем алкогольную наследственность. Социально-­правовые понятия полноценны, но не согласованы с действиями («вижу лучшее и одобряю, но делаю худшее»). Отношение к своему правонарушению: признают себя виновными, но оправдывают свое правонарушение аффективным состоянием, которое необходимо было как-либо изжить: момент, граничащий с временным патологическим состоянием.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: отрыв от действительности в силу особенностей конституции. Длительное аффективное состояние до момента растраты: импульсивность, дающая выход в азартных играх.

2) Социальные факторы: самые потрясения даны извне. Общественная санкция азарта (казино, бега), Отсутствие регулярного контроля. Вверенные им деньги у них на руках, в момент пограничный с патологическим состоянием.

III.

ж) Интеллектуально-­волевой тип (основной)

В числе изученных нами растратчиков различных конституций мы имеем также представителя интеллектуально-­волевой группы (с уклоном в импульсивно-­аффективно-абстрактный тип).

Вполне понятен переход от предыдущего к этому последнему основному типу. В жизни человека волевые акты проявляются или спорадически, в виде отдельных обособленных импульсов, или же в виде целого ряда связанных между собою и направляемых к одной общей цели волевых усилий. Под чисто волевым усилием (в отличие от бесконтрольной импульсивности) мы понимаем действие, контролируемое интеллектом. При интеллектуально-­волевой установке интеллект и воля господствуют над эмоцией.

На фоне этого типа нам удалось встретить только одного растратчика, однако, с уклоном в импульсивно-­аффективно-абстрактный тип, в возрасте 61 года, примитива, служившего ответственным продавцом. Образование низшее. Уровень развития выше среднего. Условия растраты: поехал покупать товар. Захватил деньги организации и часть своих. Эти деньги вырезали у него на базаре. Из самолюбия не заявил о пропаже и почти всю сумму пополнил. Осталось доложить незначительную часть. Попробовал счастья на бегах, — проиграл. Брал еще деньги из организации: в первый раз на это было трудно решиться, а потом пошло легко. Проиграл значительную сумму. Индивидуальные особенности: мышление и восприятие с интеллектуально-­волевой установкой. Самобытность мысли. Не внушаем. Эмоциональная сфера гармонична. Социально-­правовые понятия полноценны, однако, отчетливо осознанная возможность борьбы между принципом и соблазном. Патопсихические особенности: старческая упадочность, выражающаяся в некоторой неустойчивости и бóльшей необдуманности действий (импульсивности), чем это свой­ственно данному типу вообще. Отношение к своему правонарушению: сам недоумевает, как случилась растрата. Раньше постоянно имел на руках доверенные ему большие деньги и ничего не случалось. Объясняет некоторым сдвигом психики, переоценкой всех прежних ценностей: «вино молодое влито в мехи старые», — и тем, что не нашелся, как с честью выйти из положения.

Этиология правонарушения

1) Индивидуальные факторы: старческая неустойчивость, несвой­ственная конституции. Возрастная смена доминанты: уклон в импульсивно-­аффективно-абстрактный тип. Больное самолюбие на почве сознания собственной возрастной упадочности. Несколько искаженное, под влиянием возраста, понимание новых условий действительности.

2) Социальные факторы: новые условия действительности, непосильные для правильного осознания личностью в упадочном состоянии. Неосознанность обществом старческой упадочности ответственного перед ними лица. Санкция обществом азартных учреждений (бега) и т. п.

Разумеется, исправдом его не омолодит и не восстановит прежней работоспособности. Между тем общество должно было бы давно позаботиться о своем престарелом работнике, в продолжение многих лет честно исполнявшем ряд возложенных на него обязанностей.

а) Конкретно-­импульсивный тип (промежуточный)

Уже на предыдущем примере мы указали на некоторую близость спорадических актов, которые проявляются в виде отдельных обособленных импульсов, к актам целого ряда связанных между собою и направленных к одной общей цели волевых усилий. От импульсивно-­аффективно-абстрактного типа мы перешли к типу интеллектуально-­волевому: но импульсивность может проявляться не только на абстрактном, но и на конкретном фоне.

В изученной нами группе растратчиков конкретно-­импуль­сивного типа мы имеем (в возрасте от 35 до 39 лет) лиц примитивных и с некоторой примитивностью, с низшим образованием, с уровнем развития ниже среднего. Все они крестьяне и служащие (мелкие). Беспартийные. Общие условия растраты: деньги растрачены на вино. Общие индивидуальные особенности: некоторая эмоциональная и интеллектуальная тупость. Повышенная импульсивность. Патопсихические особенности: алкоголизм. Социально-­правовые понятия недоразвиты. Отношение к собственному правонарушению: виновными себя признают.

Этиология правонарушения.

1) Индивидуальные факторы: недоразвитые социально-­правовые понятия. Импульсивная тяга к вину, иногда обостренная потрясениями.

2) Социальные факторы: деньги, при отсутствии достаточного контроля, вверены лицам — алкоголикам. Потрясения, увеличивающие стремление забыться в вине. Пребывание в исправдомах временно действует на данных лиц отрезвляюще.

к) Импульсивно-­конкретно-аффективный тип (промежуточный)

Само собою разумеется, как мы уже говорили, ни один тип не существует в совершенно чистом виде. Всякий чистый тип больше теоретическая фикция, чем действительность: элементы всех типических особенностей присущи каждому в той или иной пропорции. Это обстоятельство и обусловливает собою генетическое взаимоотношение типов, их взаимное бóльшее или меньшее понимание (смотря по степени признаков родства между ними48, и, наконец, что очень важно отметить, ту конституциональную предопределенность, которая лежит в основе любой динамической смены конституциональной доминанты, а также бóльшую или меньшую широту диапазона (более широкое или менее широкое родство одного типа с другими).

Последний тип, на котором мы здесь останавливаемся — импуль­сивно-­конкретно-аффективный, отличается именно бóльшей широтой диапазона, чем все другие очерченные здесь типы.

Эта группа может быть особенно поучительна в отношении к явлению растраты. Классический тип такого растратчика представлен Достоевским в его Дмитрии Карамазове.

В изученной нами группе растратчиков этого типа (от 22 до 34 лет) мы встречаем или непримитивов, или лиц только с некоторою примитивностью. Все они служащие. Чаще беспартийные. Образование среднее и домашнее. Уровень развития не выше среднего. Общие условия растраты: первый момент, — наличие аффективного переживания (болезнь жены, ревность, развод, кража у испытуемого денег, ему не принадлежащих), и отсюда второй момент — обусловливающий собою растрату, — импульсивная реакция на первый момент, сдвиг по линии наименьшего сопротивления (кутеж, игра и т. п.).

Этот последний момент вполне диктуется всеми индивидуальными особенностями данной психики, всегда синтоничной среде, всегда страстной, увлекающейся, всегда размашистой, ранимой (аффективной), и в то же время импульсивной, быстро, без раздумья реагирующей и потому часто неустойчивой. Патопсихические особенности: алкоголь, в связи с чем некоторая пониженность памяти вообще, за счет обостренности аффективной памяти. Социально-­правовые понятия полноценны. В отношении к своему правонарушению почти всегда виновными себя признают. Большею частью мучаются и каются («вижу лучшее и одобряю, но делаю худшее»).

Этиология правонарушения

Этиология правонарушения лиц данного типа ясна более, чем какая-либо другая:

1) Индивидуальные факторы: размашистость натуры, аффективная ранимость, неустойчивость в принципах и страстность, как корень всех действий. Страсть, это эмоция, ставшая привычной вследствие частого повторения (например, страсть к вину, к женщине и т. д.), эмоция более скрытая, более постоянная, наклонность, доведенная до крайности. Если эмоция форма острая, то страсть, это форма хроническая, стойкая. Сила и продолжительность, вот ее признаки. Страсть господствует в сознании, занимает весь его центр, подавляет все остальное, пропускает только те впечатления, которые находятся в непосредственном отношении к основному переживанию. Лицам в таком состоянии недоступна последовательная смена удовольствий, страданий и желаний, в умеренной форме, — которая обычна в наших повседневных буднях жизни. Таким образом, страсть в порядке чувствований является тем, же чем idée-fixe или навязчивое состояние в порядке сознания и становится явлением психического автоматизма у нормального человека. Это граница между здоровьем и психическим заболеванием; здесь уничтожается самолюбие, человек влечется против своей воли, например, к вину, к игре и т. п. Эта наклонность к вину, к женщине и т. д. еще сильнее овладевает человеком в момент потрясений, усталости, переутомления, ослабленности психики.

2) Социальные факторы: внешние потрясения (уход жены, кража вверенных денег и т. д.). Влияние хищнической среды, жаждущей поживы за чужой счет и соблазняющей правонарушителей на кутеж, игру и т. д.

В данном случае самым ценным исправляющим средством было бы отвлечение внимания от нездоровых эмоций в сторону, так называемых в психологии, высших чувств (интеллектуальных, социальных, эстетических и т. п.). Между тем общество само действует развращающе на такого рода психику, санкционируя кинематограф с его возбуждающими впечатлениями, продажу вина и азарт. Не само ли оно создает, таким образом, как и во всех других случаях, ту рукоятку, без которой топор не мог бы ему повредить?

Если теперь перегруппировать изученных нами растратчиков с точки зрения опасности, грозящей правопорядку, то для этой цели лучше всего воспользоваться группировкой, предлагаемой Ашаффенбургом, так как здесь мы имеем наибольшее совпадение с нашими выводами. Вот эта группировка: 1) преступники по небрежности; 2) преступники под влиянием аффекта; 3) случайные преступники; 4) умышленные преступники; 5) преступники-­рецидивисты; 6) привычные преступники; 7) профессиональные преступники.

Для растратчиков мы выделяем отсюда только четыре психологически интересные в данном случае группировки: 1) преступники по небрежности; 2) преступники под влиянием аффекта; 3) случайные преступники и 4) умышленные преступники49.

Эти четыре категории вполне исчерпывают все группы изученных нами растратчиков.

I. Наибольшая группа растратчиков — это растратчики по небрежности, т. е. те, которые в процессе исследования выделялись нами по типу психической конституции, как аффективно-­абстрактные примитивы (с акцентом на абстрактности). По Ашаффенбургу, «преступники по небрежности — это те, которые вступают в конфликт с уголовным законом вследствие свой­ственной иным людям беспечности и неосторожности» здесь — нереальности). «О намерении сознательно причинить ущерб интересам общества и права здесь не может быть, конечно, речи» (ib. 160).

II. К преступникам под влиянием аффекта мы относим вторую большую категорию растратчиков: именно импульсивно-­конкретно-аффективных (и вообще всех растратчиков с элементами подчеркнутой аффективности при наличии импульсивности или без нее). Здесь также, по Ашаффенбургу, нет сознательного намерения причинить ущерб интересам общества и права. «Страстное возбуждение в минуту аффекта лишает их способности логически мыслить и непроизвольно и слепо увлекает за собою. Преступление вызвано только аффектом, аффект же сам по себе психологически понятен и извинителен» (ib. 160)50.

III. Наконец, к случайным растратчикам мы отнесли бы тех, которые обобщены нами в тип конкретно-­эмоциональный, отчасти близкий предыдущей группе, но отличающийся от нее большею гармоничностью эмоций, не переходящих в аффект. И Ашаффенбург сближает эту группу с преступниками под влиянием аффекта, причем от первых, и по Ашаффенбургу, «они отличаются меньшею силою возбуждения чувств» (ib. 161). Сюда же Ашаффенбург относит преступления, «совершенные под влиянием алкогольного эксцесса, в которых аффект должен быть рассматриваем, как момент второстепенного значения». По нашей классификации сюда вполне подходит группа растратчиков конкретно-­импульсивного типа, однако, во всей этой группе мы отмечаем наличие хронического алкоголизма, что заставляет нас характеризовать данных лиц патологическими. Совершенно так же мы квалифицируем патологическими и группу растратчиков аффективно-­абстрактного типа — дементных.

Далее, вместе с Ашаффенбургом, мы можем заключить по поводу приведенных выше групп правонарушителей: «Всем упомянутым до сих пор столкновениям с правовыми нормами обще то свой­ство, что они обязаны своим возникновением более случаю, несчастному стечению обстоятельств; они только различные формы того преступления, которое международный союз уголовного права называет «преступление под влиянием минуты». Но при более детальном подразделении, ясно одно, что среди виновников этой категории преступлений встречаются люди вполне достойные уважения, отделенные глубокой пропастью от воров–грабителей».

IV. «Совершенно иначе», — говорит Ашаффенбург, — «следует смотреть на преступления предумышленные, предполагающие наличность спокойно обдумывать планы: здесь заранее принятое намерение выполняется без всякой торопливости. Однако «в единичных случаях границы эти сглаживаются». «Преступление, совершенное под длительным влиянием аффекта, приближается иногда к предумышленному преступлению, когда, по чисто внешним обстоятельствам, немедленная реакция — оказалась невозможной». «Психологическое значение преступления, совершенного непосредственно под действием аффекта, и преступления, выполненного после происшедшего замедления, несмотря на внутреннее родство между ними, конечно, различно». «Гораздо опаснее для безопасности законного порядка преступления, выполняемые с планомерным расчетом на все те выгоды, которые обеспечиваются успехом дела. Опасность возрастает, когда преступник умеет приспособить внешние обстоятельства к своим целям и для совершения преступления вступает в союз с сообщниками» (ib. 161–162).

К этой последней категории по нашей классификации относятся растраты, совершенные лицами, выделенными нами в четвертую вариацию аффективно-­абстрактного типа (патологические не-примитивы), где растрата граничит с мошенничеством. Однако и эту группу мы рассматриваем, как патологическую и потому нуждающуюся в особой медико-­психологической оценкой их действий51. Тем более, что их склонность к авантюризму, как мы уже отмечали, обычно основана на аффективном отношении к собственной бездарности, абстрактно ясно сознаваемой.

Все сказанное приводит нас к выводу, что общественное дело в борьбе с растратами заключается не в отмерке того или иного количества лет заключения в связи только с внешними фактами правонарушения, но и в строгом всестороннем, не только судебном и врачебном (психиатрическом), но и социологическом и, главным образом, психологическом анализе, — во всесторонней экспертизе растратчиков. — Психологически вполне ясно, что при растрате, как и при всех других правонарушениях, часто легко натолкнуться на ситуацию, где «факторы» врут. (Вспомним «факты» дела Дмитрия Карамазова.) Только всесторонняя экспертиза каждого отдельного случая способна указать на правильный путь к наказанию, сообразно не только с внешними фактами правонарушения, но также с целесообразным учетом типа психической конституции, которая служит индивидуальным фактором растраты в соотношении с известной социальной ситуацией и является единственным ключом к правильной оценке личности растратчика.

Соотношение характера растрат с типами психических конституций растратчиков52

Ведь кара имеет своей задачей не отсечение каждого отдельного правонарушителя от общества, а, наоборот, целесообразное воздействие на него в целях бóльшей социабильности. Вот почему очень часто усиление меры наказания за растрату может оказаться обратным той цели, которую преследуют, именно, — оздоровление общества.

Мы еще раз подчеркиваем необходимость тонкой дифференциации каждого отдельного случая растраты, — таков основной вывод из всей проделанной нами работы. Необходимо выяснить, какую полезность можно извлечь из каждого отдельного члена общества, и при какой ситуации, — и только в такой ситуации и развертывать его дальнейшую деятельность, сообразуя наказание с наибольшею целесообразностью.

Наш психологический очерк о растратчиках имел своею целью лишь наметить общие контуры, по которым должна вестись психологическая работа над правонарушителями. Недостаток места и времени лишает нас возможности полнее развить и углубить те пункты в явлениях растраты, которые психологически нам кажутся наиболее существенными; тем более, что по необходимости нам пришлось предпослать этой первой психологической работе Института наши методологические соображения, без которых был бы неясен весь тот большой труд, который проделан под нашим руководством нашими сотрудниками-­учениками: Е.Д. Шрейдер, В.Н. Чертковым, Н.Н. Поповой, Т.И. Куприяновой, В.С. Ежовой, А.М. Аникиной, помогавшими нам, как в собирании, так и в обработке данного материала, за что мы им приносим глубокую благодарность.

А.Н. Трайнин

Некоторые итоги

В условиях революционного строительства отдельные вопросы иногда приобретают важность и остроту «боевых» задач, требующих быстрого и энергичного разрешения. В сфере уголовного правосудия такого рода боевые кампании также не раз проводились. Таковы борьба со взяточничеством в 1922–1923 г., борьба с самогоном в 1922 г. и, наконец, борьба с растратами, начатая в 1925 г.

К сожалению, до сих пор еще не учтен опыт этих кампаний. Впервые Государственный Институт по изучению преступности, осуществляя свою основную задачу — приближения научного исследование к запросам практики — произвел большую работу по выявлению социального и личного облика растратчиков, социальных и личных источников растраты. Эта работа, выполненная коллективными усилиями многих лиц, дает ценный материал для некоторых не лишенных практического значения выводов.

Впервые лозунг о необходимости срочной и энергичной борьбы с растратами был дан циркуляром НКЮ от 4 июня 1925 г. указав, что «за последнее время значительно усилились растраты государственных денежных средств», что растраты эти «подрывают финансовую базу государства и дискредитируют в глазах широких трудящихся масс авторитет государственных органов», Народный Комиссариат Юстиции предлагал «обратить строжайшее внимание на преступления означенной категории, усилить репрессию и принять действительные меры к наискорейшему продвижению этих дел»…

Всего через 18 дней, 22 июня того же 1925 г., НКЮ был издан второй циркуляр, который еще в большей мере подчеркивал необходимость усиленной борьбы с растратами. «Массовые растраты, указывал циркуляр, как крупные, так и мелкие, приняли эпидемический характер. Из государственных, главным образом, хозяйственных органов, растрата перебросилась в большом масштабе в органы общественные». Народный Комиссариат Юстиции поэтому «пришел к убеждению о необходимости повести планомерную кампанию по борьбе с этим становящимся все более опасным видом преступности». «В целях более действительной борьбы с растратами и для установления единообразной (практики по всей территории РСФСР», НКЮ устанавливал широкое понятие должностной растраты, рекомендовал при избрании меры пресечения иметь в виду социальную опасность растраты, предписывал проводить дела о растратах ускоренным темпом и т. д.

Бесспорно, НКЮ и прежде всего Прокуратура, призванная с особой тщательностью следить за колебаниями преступности в Республике, имели все основания настойчиво звать к энергичной борьбе с растратами. Достаточно отметить, что по данным прокурора НКЮ, Тагера, не менее 60% всех растрат падают на сельские местности53. При этом, как видно из материалов, приводимых председателем московского губернского суда, Стельмаховичем54, наибольшее число сельских растрат падает на сельскую кооперацию — 29,8%. Согласно данным Государственного Института эта цифра еще выше: почти половина (49,5%) всех сельских растрат падает на кооперацию. По авторитетному свидетельству т. Курского, имеются целые «губернии, где нет ни одного кооператива, не пострадавшего от растрат»55.

Естественно, пассивно наблюдать эти явления и в особенности этот процесс разложения изнутри ценного элемента социалистического строительства в деревне — сельской кооперации, органы юстиции не могли. Но как в широкой периферии, как на местах был воспринят и осуществлен призыв к противорастратной кампании?

Материалы, собранные Государственным Институтом, относятся к осужденным в 1925 г. Следовательно, значительная часть материалов охватывает период, непосредственно последовавший за июньскими циркулярами НКЮ. Каковы по этим материалам первые итоги начавшейся борьбы с растратами?

Прежде всего останавливает внимание социальный состав осужденных за растраты. Как указывает Родин, «в массе растратчики представляют собой совершенно нормальную группу» советских работников. Свыше 40% растратчиков ранее служили в Красной армии. Среди растратчиков почти нет лиц, прежде судившихся за какие бы то ни было преступления. Более 1/3 осужденных за растраты еще за 6 лет до растраты были служащими, 1/3 — рабочими. Среди очень значительной группы растратчиков (растратчиков, занимавших должности председателей, членов, секретарей и уполномоченных разных организаций) рабочие играют самую большую роль. Среди сельских растратчиков — почти 3/4 крестьяне, из которых многие деревни и не покидали, а 13,2% — рабочие.

Таким образом, кадры, откуда вербовались растратчики, в огромной своей части принадлежат к тем социальным группам, которые уже в силу своего классового положения являются опорой рабоче-­крестьянской власти. Если, не ограничиваясь общим социальным обликом, ближе всмотреться в черты и особенности отдельных растратчиков, — а данные Государственного Института и для этой цели дают достаточный материал — то своеобразие массы преступников, осужденных за растраты, выступит еще более рельефно.

По наблюдениям лиц, ведших по тюрьмам непосредственный опрос растратчиков, последние резко выделяются на фоне основного ядра тюремного населения, так называемой «шпаны». Обследователям растратчиков бросались в глаза их грамотность, более культурный язык и обращение, какая-то необычайная порядочливость и чистоплотность в одежде и почти всеобщее доверие к обследователю (статья Укше).

По отдельным «громким» процессам, всегда привлекающим широкое общественное внимание, порой может создаться впечатление, что эта средняя трудовая масса, мало отличающаяся от остальных групп советских работников, соскользнула на преступный путь, увлекшись картами, казино, бегами и т. п. Бесспорно, среди растратчиков есть люди, которые государственные и общественные суммы имели время и возможность донести лишь до игорного стола. И было бы весьма поучительно сопоставить суммы, растраченные в казино, с доходами, оттуда поступающими. Но это все же — единичные случаи. Они бросаются в глаза, но они не типичны. Средний, будничный, массовый растратчик, как и средний, массовый советский работник, — совсем иной. Он не несется на лихаче на бега или в казино. Он часто обременен большой семьей и немало усилий тратит на то, чтобы покрыть свой нормальный бюджет.

Действительно, по данным произведенного Государственным Институтом обследования, из всех растратчиков лишь 6,6% были причастны к азартным играм; из них посещали казино 2,7%, игорные дома — 0,9%, игорные притоны — 1%, тотализатор — 0,4% (Статья Гедеонова). С другой стороны, данные, рисующие материальную обеспеченность лиц, осужденных за растрату, весьма красноречивы. Оказывается, что более ½ всех растратчиков городских имели на каждого члена семьи в месяц до 20 руб.; при этом почти ¼ из них (22%), «по-видимому, буквально голодали, так как имели на каждого члена семьи лишь до 10 руб. в месяц» (Статья Укше).

Разумеется, и трудовой состав и материальная необеспеченность ни в какой степени не могут служить основанием, исключающим ответственность за растрату. Более того, если растраты грозят стать ощутимым препятствием на пути к социалистическому строительству, то, быть может, тем более должны избегать растраты и, следовательно, отвечать за растрату слои, идейно и социально связанные с этим строительством, — трудовые слои. Равным образом, серый малозаметный характер большинства растрат — десятки или сотни руб­лей, растраченных по глухим провинциальным ячейкам — не ослабляет значение этого зла, а, напротив, придает ему особую социальную опасность; именно в качестве будничного бытового явления растраты могут стать факторами, затрудняющими работу государственного и общественного аппарата. В этом отношении — в отношении важности энергичной борьбы с растратами — исследование, произведенное Государственным Институтом по изучению преступности, таким образом, лишь подтвердило верность данного еще в июне 1925 года НКЮ лозунга. Но тем более заслуживают внимание некоторые особенности прошедшей кампании, особенности, которые не представляются случайными.

Кажется, бесспорным, что чем большим злом являются растраты, и чем соответственно острее становится уголовная реакция, — тем большая осторожность необходима в повседневной судебной практике. И, конечно, эта осторожность должна повышаться еще и еще там, где острие уголовной репрессии — в силу своеобразного социального подбора осужденных — обращено фактически в сторону трудящихся.

Объективность требует признать, что необходимые грани в проведении антирастратной кампании на местах не всегда соблюдались. Энергичное указание центра — начать кампанию по борьбе с растратами — в некоторых случаях, как это ни странно, видимо, было понято так, что тщательность исполнения циркуляров измеряется количеством возбужденных дел. В повседневной судебной практике антирастратный порыв нашел конкретное выражение прежде всего в игнорировании грани, существующей между растратой, как умышленным корыстным удержанием вверенного имущества (см. ст. Пионтковского) и соседними понятиями фактической недостачи имущества и служебной халатности: в условиях боевой кампании эти детали кое-где считались, видимо, второстепенными. Спустя ½ года после издания июньских циркуляров НКЮ поэтому в новом специальном циркуляре «о мероприятиях по борьбе с растратами» от 1 февраля 1926 года был вынужден отметить, «совершенно недопустимое расширение понятия растраты и присвоения» и подчеркнуть, что «один лишь факт недостачи при неустановленности корысти нельзя отождествлять с растратой и присвоением». Очень скоро и Уголовная Кассационная Коллегия Верховного Суда, куда стала поступать обильная судебная жатва с июньских циркулярных посевов, в инструктивном письме от 10 февраля 1926 года писала: «несомненно, что губсуды во многих случаях применения ст. 113 УК, перегибая палку, увлекаясь проведением кампании по борьбе с растратами и присвоениями, допускают неправильности». В числе этих неправильностей УКК в частности установила: «суды нередко по делам, связанным с недостачей имущества, ограничиваются установлением факта недостачи и без достаточного исследования причин, вызвавших недостачу, выносят обвинительные приговоры по ст. 113 УК в отношении лиц, в ведении которых находилось недостающее имущество».

Параллельно с расширением понятия растраты стала судебная практика искусственно расширять и круг растратчиков. Еще циркуляр НКЮ от 22 июня, выдвигая широкое понятие должностного лица, предлагал привлекать по ст. 113, а не по 185 — «коммивояжеров, сборщиков членских взносов, инкассаторов подписной платы, агентов по сбору страховых премий и т. д. в этом роде». Судебная же практика сложилась так, словно растраты ценностей, вверенных частными лицами — редчайшее в природе явление. Так, по данным Государственного Института из общего числа 2273 лиц, осужденных за растраты, лишь 21 человек, т. е. менее 1% были осуждены за недолжностную растрату по 185 статье. Вместе с тем наряду с действительными виновниками растрат стали усиленно привлекаться лица, лишь отдаленно прикосновенные к совершенному преступлению. Так и циркуляр НКЮ от 1 февраля 1926 года отмечал «мало, а иногда и ничем необоснованное расширение круга лиц, ответственных в уголовном порядке за растрату или присвоение, имевшее место в данной хозяйственной организации».

Менее заметной для центра, но по существу весьма важной была и общекарательная тенденция, установившаяся по делам о растратах: здесь все вопросы связаны с существом дела и они, естественно, труднее поддаются кассационной или ревизионной поверке. Но при обозрении материалов, собранных ныне Государственным Институтом, нельзя и тут не отметить некоторых существенных особенностей. И снова вопрос не в единичных приговорах, показательных по обстановке судебного процесса, тяжести содеянного или высоте определенной меры социальной защиты: напротив, заслуживает внимания общая средняя линия, которую избрала судебная практика в отношении растратчиков.

80% всех растратчиков были осуждены на сроки выше года, при этом более 14% на срок от 3–5 лет, более 10% — на срок от 5–8 лет (статья Куфаева).

Таким образом, по всем направлениям — и в сторону расширения понятия растраты, и в сторону расширения круга растратчиков, и в сторону повышения репрессии — по всем направлениям широко распространилась, как река в половодье, борьба с растратами. При таких условиях неудивительно, что уже через полгода после издания июньских циркуляров сам Наркомюст был вынужден принять меры к тому, чтобы ввести в закономерное русло антирастратную стихию (Циркуляр Наркомюста от 1 февраля 1926 года). Между тем, еще циркуляр Наркомюста от 22 июня предписывал: «При заявках о растрате обязательно выявлять, насколько способствовали ее совершению организационные недочеты в постановке работы данного учреждения или предприятия, обращая внимание в первую очередь на работу ревизионных комиссий». Сами растратчики в ответ на анкетные вопросы почти единодушно указывают на дефекты отчетности и слабости ревизии, как на условия, облегчавшие совершение растрат.

Вся эта бытовая, реальная сторона дела о растратах, все эти житейские корни растрат часто оставались в тени. Усвоив из указаний центра по преимуществу одну мысль — усиление репрессий — места всю энергию сосредоточили на суровых приговорах. Такое положение неизбежно осложняло работу суда.

Ни в одной стране суд не является в такой мере общественным институтом, как в Советской России, ибо нигде он в такой мере не близок и не связан с широкими слоями грудящихся, как в советской республике. Западному суду — аппарату по применению уголовных репрессий, — советская юстиция противопоставляет суд, как один из органов социалистического строительства, суд, всесторонним выявлением дефектов системы и лиц помогающий тресту, кооперативу, завкому выполнять их хозяйственные и общественные функции. Оттого, как порой ни бывает остра уголовная реакция, советский суд не может и не должен сводить своей работы или концентрировать свою работу на одной карательной функции. В этом уклоне перед ним открывается опасность недооценки многих иных моментов хозяйственной обстановки. С полным основанием инструктивное письмо Верховного Суда указывало: «Если же суды, произвольно расширяя понятие растраты и присвоения, начнут применять суровые меры репрессий к преступлениям, не имеющим ничего общего с присвоениями, а иногда и к таким действиям привлеченных к делу лиц, которые вовсе не заключают состава преступления, то это может повредить не только борьбе с растратами, но и в стремлении упорядочить постановку дела в наших хозяйственных органах. Суровая мера репрессии, применяемая не там, где это необходимо, и не к тому, к кому следует, создает обстановку нервности, неуверенности в работе наших хозяйственных органов, что, в конечном счете, обязательно приводит к вредным для работы результатам».

Естественно, сам суд должен был в первую очередь ощутить эти «вредные для работы результаты». На местах в некоторых случаях складывалось впечатление, что из всей массы преступлений — одни растраты требуют энергичной борьбы. Тогда вместе с передвижением дел, уступивших место процессам о растратах, могло начаться и передвижение судейского внимания и, может быть, передвижение уголовной репрессии. В такой атмосфере повышенные приговоры по делам о растратах могли идти рядом с пониженной ответственностью за взяточничество, халатное отношение к службе или другие преступления. Словом, равновесие судебной работы могло оказаться под угрозой.

Таким образом, циркуляры Наркомюста, своевременно и с полным основанием звавшие к энергичной борьбе с растратами, на местах были восприняты острее и шире, чем предполагали их авторы. Словно тяжесть, брошенная с высоты, призыв из центра, пока достиг места назначения, в своей силе неимоверно вырос. При авторитете центра и чуткости мест это явление, однако, не было случайным. Необходимо признать, что в приложении к уголовному правосудию принципы боевых кампаний требуют значительных уточнений.

Можно не сомневаться, что уже ближайший период даст картину значительного снижения растрат. Но там, где в законы статистики врывается действие механического роста дел вследствие отнесения к растратам дел о недостаче имущества, халатном отношении к служебным обязанностям и т. п., — там это падение цифр вряд ли может служить достаточным свидетельством успешно проведенной кампании.

Должностные растраты

Их уголовное преследование

Н.Н. Полянский

Москва: Правовая защита, 1926. – 42 с.

Должностные растраты56

I.

Не прекращаются жалобы на обилие должностных растрат. В судах рост дел о растратах таков, что, по словам одного из работников прокуратуры, С. Тагера, он «окончательно выбил из седла все наши судебные и подсобные для них органы»57.

Так, по данным, полученным в результате обследования дел о растратах в народных судах Москвы и Московской губернии, в то время, как за весь 1924 г. в нарсуды г. Москвы поступило 73 дела о растратах, что составит 37 дел в полугодие, за первое полугодие 1925 г. их поступило 391, т. е. в 11 раз больше; соответственные цифры для Московского уезда 25 и 245, т. е. число дел о растратах увеличилось в 20 раз58.

Из того же материала мы почерпнем сведения о % отношении числа растрат, приходящихся на разные виды учреждений и предприятий, к общему числу растрат: так, оказывается, что самый большой % выпадает на долю кооперативных организаций, именно 29,8%; растраты в государственных учреждениях и организациях составляют 24,9%, в уездных, волостных и сельских советах — 14,3%59.

Об очень большом числе растрат, совершаемых в кооперативных организациях, свидетельствуют и данные, сообщаемые Народным Комиссаром Юстиции. По его словам, «есть уезды и даже губернии, где нет ни одного кооператива, не пострадавшего от растрат»60. По данным, доставленным из 32 губернии за первое полугодие 1925 г., на кооперацию приходится 8.703 дела о растратах, на сумму, по заявкам кооперации, около 7 миллионов руб­лей, причем по этим делам было привлечено 11.526 человек, т. е. число лиц, которое могло бы составить население далеко не самого маленького города РСФСР61.

Не менее выразительны цифры, говорящие об отношении сумм растраченных денег к товарооборотам и, в особенности, к паевым капиталам кооперации. Правда, по данным, сообщенным представителем Центросоюза в заседании Центрального Кооперативного Совета, посвященном мерам борьбы с растратами, общая сумма хищений (значит, не только растрат), определяется в размере 0,35% к общему кооперативному товарообороту62, но местами эта цифра значительно вырастает; так, в № 233 «Кооперативного Пути» за 1925 год Э-ский, утверждая, что несколько месяцев тому назад «волна растрат и недостач грозила затопить ленинградские кооперативы», сообщает, что, хотя в большинстве из них была установлена норма на недостачи в 1½% к обороту, но «в каждом кооперативе усушки, утруски и просто воровство превышали эту норму», достигнув в одном из кооперативов 5% к обороту. Особенно же удручающее впечатление производят сопоставления сумм растрат с паевыми средствами кооперации. Обследование, произведенное Севзапсоюзом по Сев.-Зап. Области, выявило за время с октября 1924 г. по 1 марта 1925 г. по 15 райсоюзам и трем ЦРК общую сумму растрат и хищений в 175.392 руб., тогда как паевой капитал всех райсоюзов и низовой сети составлял на 1 марта 1925 г. 349,831 р.63 Или еще красноречивый пример: в Сарапульском округе Уралобласти, по неполным данным, в 36 потребительских кооперативах установлено растрат на 19.271 р., что составляет по 535 р. на каждое потребительское общество, тогда как паевой капитал равняется в среднем только 457 р. на кооператив64.

Конечно, только плохим утешением является часто повторяющееся утверждение, что увеличение числа дел о растратах не целиком должно быть отнесено на счет роста самих растрат и частью объясняется более строгим наблюдением со стороны ревизионных комиссий, энергичной кампанией, поведенной против растрат со стороны органов уголовного преследования, и передачей судебным органам дел о растратах, уже преданных было забвению65.

Где же причина столь значительного количества растрат в кооперации? Можно подумать, что кооперация представляет собою особо «питательный бульон» для микроба растраты, или что кооператор — «homo cooperans» — представляет собою один из видов «преступного типа» с преимущественною наклонностью к растратам и присвоениям. Недаром, как сообщает корреспондент «Кооперативного Пути», в Ефремовском районе (Тульская губ.), камеры «предварилки» в шутку принято называть «кооперативными»: до того они переполнены кооперативными работниками66.

Однако, зная, что факторы, если не всякого преступления, то бесспорно всех преступлений, приобретших массовый характер, лежат преимущественно вне личных особенностей тех, кто их совершает, и должны быть отыскиваемы в условиях социального порядка, мы не можем сомневаться, что и в этом случае причины массового характера растрат надо искать вне самой кооперативной среды, в условиях организации и работы кооперации.

Совершенно правильно, конечно, Правление Центросоюза в своем циркуляре всем кооперативным потребительным организациям от 22 августа 1925 г. за № 21/7.371 находит, что злоупотребления в кооперации порождаются организационными недостатками кооперативной работы. Таких недостатков Правление Центросоюза насчитывает ровно десять: 1) плохая постановка счетоводства и особенно учета товаров, находящихся у подотчетных лиц, 2) отсутствие установленных соглашением между правлением и ответственными приказчиками определенных норм скидок по естественным тратам товаров при их хранении и продаже, 3) редкие проверки товаров, 4) произвольный отпуск товаров в кредит приказчиками и членами правления, 5) недостаточное наблюдение за точностью весов и разница в весе при взвешивании товаров на весах оптовой и розничной торговли и транспортных учреждений, 6) недостаточное вознаграждение во многих местах работников прилавка, 7) неопределенность круга обязанностей и прав ответственных приказчиков и заведывающих магазинами, 8) отрыв членов правлений от рядовых работников прилавка, 9) недостаточное обслуживание кооперативной сети инструкторами, 10) отсутствие кооперативно-­воспитательной работы среди работников прилавка. Думается, что среди этих причин едва ли не большинство только облегчают совершение растрат, но не объясняют, почему в кооперативную среду в большом количестве проникают лица, так легко поддающиеся соблазну растраты.

Мы полагаем, что среди большого числа причин, объясняющих это явление, должны быть особенно выдвинуты две: 1) непредоставление в весьма частых случаях лицу, заведующему предприятием, права самому подбирать сотрудников, 2) отсутствие (опять-таки не всегда, но в частых случаях) между членами кооператива и его руководящими органами той связи, при которой первые чувствовали бы себя настоящими хозяевами предприятий кооператива, а вторые сознавали бы свою прямую перед членами кооперативной организации ответственность.

В отношении первой из этих причин весьма показательно слушавшееся в Москве дело бывшего заведующего кооперативом Московского Коммунального Хозяйства № 6, привлеченного к ответственности за обнаруженную при учете товара в магазине недостачу на 3,366 р., и весьма поучителен приговор уголовного суда по этому делу. Обвиняемому удалось доказать, что ни один из 21 служащего, которые были в его ведении и за которых он несоответственность, не был приглашен на службу им самим. Суд вынес оправдательный приговор67.

О случайном, не по признаку испытанности, подборе сотрудников кооперации, как о причине большого числа растрат, говорят и цифры, приведенные в брошюре А. Стельмаховича, устанавливающие, что свыше 54% растрат производится в первый же год службы, и что наибольшее число растрат приходится на лиц со стажем менее 6 месяцев.

Не может быть никакого сомнения в очень большом значении и второго указанного нами явления. Для устранения или сокращения злоупотреблений в кооперативной работе чрезвычайно важно, чтобы, с одной стороны, она протекала в атмосфере бдительного взаимного контроля всех ее участников, а, с другой, была проникнута тем воодушевлением, которое дается сознанием солидарного участия в общем деле и сопутствующим ему сознанием солидарной ответственности за результаты общей работы. Разумеется, то и другое или невозможно, или ослабляется, если участники кооперации не чувствуют себя ее самостоятельными строителями, и если все еще не очень хорошо оснащенная кооперативная ладья не просто следует тому направлению, которое намечается руководящими ею органами власти, но подвергается как бы толчкам извне, нисколько не способствующим ее устойчивости. Только отношением к работе правлений кооперативов, как к чужой работе, можно объяснить то безразличие, которое члены кооперативной организации так часто проявляли к результатам выборов. Отсюда та «засоренность» состава руководящих органов кооперации, которую констатировало Экономическое Управление Наркомвнуторга на основании проработанных им материалов, и то обилие имущественных злоупотреблений, которое падает именно на членов правлений: из 272 расследованных случаев злоупотреблений по сельско-­хозяйственной кооперации 222 падает на членов правлений68.

Познать причины недуга — значит, если только он не органический недуг, найти верный путь к его исцелению. Этот путь уже намечен директивами XIV конференции РКП(б) «Свобода выборов, — говорил на этой конференции Председатель Совета Народных Комиссаров А.И. Рыков, — в кооперативные органы управления, полная ответственность и подотчетность выборных органов перед избирателями, точнейшее соблюдение уставов, замена методов администрирования, командования, нажима, — развитием и усилением общественной работы, — вот основные пути к изживанию недостатков кооперативного строительства69. В полном соответствии с этим положением была формулирована и резолюция конференции70, и ему же отвечает циркуляр ЦК РКП(б) о перевыборах в низовой кооперативной сети, в котором требованию устранения бесхозяйственности и злоупотребления в кооперации предшествует требование особого внимания со стороны партийных органов к обеспечению «действительной свободы выборов»71. Последовательное проведение этого требования, при большей самостоятельности заведующих предприятиями в выборе сотрудников, вместе с другими мероприятиями более частного характера, вытекающими из приведенного выше циркуляра Центросоюза, должно несомненно привести — не к совершенному, конечно, искоренению, но к значительному сокращению числа имущественных злоупотреблений в кооперации72.

Но меры предупредительного порядка действуют не сразу, и пока совершенно неизбежным представляется бороться с ростом растрат «по линии» (как теперь принято говорить) усиленного уголовного преследования их, хотя нельзя закрывать глаза, что это — линия наименьшего сопротивления, т. е. идущая в направлении наиболее легком и доступном, но вовсе не обеспечивающем наилучшие результаты.

Борьба с растратами возведена циркуляром НКЮ от 22 июня 1925 г. № 121 на степень «ударной задачи».

Нельзя, однако, упускать из виду, что с точки зрения рациональной уголовной политики не столь важно усиление уголовной репрессии за растраты, как их неуклонное преследование.

II.

В нашу задачу вовсе не входит дать исчерпывающий догматический анализ всех тех статей закона, которые могут иметь применение в делах о растратах. Мы поставили себе целью ответить на вопросы, которые действительно на практике в этого рода делах возникают73.

А. Субъект должностной растраты

1) Служащие каких организации несут ответственность за растрату по ст. 113 УК, т. е., как за должностную растрату?

Поставленный вопрос заслуживает рассмотрения, так как с полной категоричностью его не разрешает и циркуляр НКЮ от 22 июня 1925 г., № 121. Правда, циркуляр этот, посвященный «мероприятиям по борьбе с растратами» в государственный и общественных учреждениях, называет только 113 ст. УК, но он нигде не поясняет, должностные лица всяких ли общественных учреждений (а ведь, наверно можно сказать, что не всяких) приравниваются им к должностным лицам гос. учреждений, а если не всяких, то каких.

Тенденцию к расширению круга лиц, ответственных за «должностные преступления», обнаруживают, подобно русскому, и западно-­европейские законодательства. Так, если действующее германское законодательство субъектом должностного преступления считает, по общему правилу, только чиновника, «Beamte» т. е., лицо, находящееся на постоянной или хотя бы временной государственной службе, то, по проекту германского уголовного кодекса 1925 г., должностное преступление может быть совершено всяким лицом, выполняющим публично-­правовую функцию (присяжные заседатели, адвокаты и т. п.): не только «Beamte», но всякий «Amtsträger» — субъект должностного преступления74. Эта тенденция к расширению круга лиц, ответственных за должностные преступления, находится в полном соответствии с постепенным изменением государственного аппарата, его объема и его состава; она корреспондирует тенденции к все более широкому — по мере того, как государственная функция сближается с общественною работою — вовлечению в государственный аппарат лиц, не являющихся должностными лицами по профессии. Совершенно естественно, что наше законодательство, которое в этом направлении пошло дальше западноевропейских законодательств, придало понятию должностного лица такой объем, какого оно не имеет ни в одном другом европейском законодательстве.

Примечание к 105 ст. Уг. Код. приравнивает, в отношении ответственности, к служащим в государственном учреждении или предприятии служащих «в организации или объединении, имеющем по закону определенные права, обязанности и полномочия в осуществлении хозяйственных, просветительных и других общегосударственных задач». Однако, если сам закон уже широко раздвинул рамки понятия должностного лица, то, по крайней мере, эти рамки должны быть пределом, которого не должна бы переходить судебная практика, придерживаясь притом принятого правила толкования уголовных законов, согласно которому при возможности двоякого их толкования ограничительного и расширительного — предпочтение должно отдаваться первому (in dubio mitius! in dubio pro reo!)75. Придерживаясь этого начала, проф. А. Трайнин в своем курсе уголовного права, подчеркивая, что примечание к ст. 105 говорит об организациях, осуществляющих «общегосударственные задачи», а не об организациях, действующих в общегосударственных интересах, приходит к выводу, что «закон, очевидно, имеет в виду организации, коим власть передает особым актом некоторые полномочия (“организации, имеющие по закону определенные права и обязанности”), как бы передоверяет определенную публично-­правовую функцию, возлагает осуществление конкретного государственного задания»76.

Если признать, что примечание к ст. 105 УК приравнивает к государственным учреждениям всякую организацию, действующую в государственных интересах, то пришлось бы, пожалуй, при таком расширении смысла примечания к ст. 105 УК зайти в определении круга лиц, отвечающих по статьям Уг. Код. о должностных преступлениях, слишком далеко77. Стоит только вспомнить, что, как указывал председатель судебного отделения Верх. Суда А.А. Сольц в своем докладе на XIV Всесоюзной конференции РКП(б), интересам государственной власти, строящей социализм, соответствует в известной, конечно, мере даже работа кулаков и нэпманов: «помимо своей воли, они своей работой в условиях нэпа помогают нам, так сказать, пройти переходный период подготовки к социализму»78.

Даже такое толкование, согласно которому выполняющим государственную задачу должно быть признано всякое предприятие, пользующееся для своей работы государственными средствами, — толкование, мотивированное тем соображением, что, раз организация получает для своей работы средства государства, то, значит, власть считает работу данной организации соответствующей государственным задачам, — даже такое толкование уже расширяло бы смысл примечания к ст. 105 дальше необходимых пределов. Если пленум Верховного Суда в постановлении от 1 октября 1923 г. по делу «Хлебопродукта» признал, что даже в области гражданского оборота «акционерные общества, независимо от того, носят ли они смешанный характер, т. е. участвует ли в них частный капитал, или же они фактически состоят исключительно из госорганов в качестве акционеров, но, согласно утверждаемых СТО уставов их, допускается вступление в них частных капиталистов, — не являются государственными предприятиями, и следовательно, к ним подлежат применению все законоположения, регулирующие деятельность частно-­правовых организаций, как в области участия в обороте, так и при судебном разрешении возникающих споров»79, то с еще меньшим основанием можно приравнивать ту или другую организацию к государственной в отношении ответственности служащих в ней лиц — только по признаку участия в ее капиталах государственных средств.

Если государственная власть наделяет центр сельскохозяйственной кооперации полномочием производить, на ряду с государственными органами, заготовку хлеба для вывоза за границу, то тем самым она подымает центральную сельскохозяйственную кооперативную организацию до уровня, на котором она занимает место рядом с государственными органами, вместе с ними принимая участие в осуществлении хозяйственной общегосударственной задачи; ответственность служащих в такой центральной кооперативной организации за их имущественные злоупотребления, как за должностные преступления, прямо вытекает из прим. к 105 ст. УК. Но мало ли таких кооперативных организаций чисто-­местного значения, которые, входя в систему большой кооперативной сети, тоже делают работу, отвечающую государственным интересам, но которым никто не ставит, и которые сами перед собою не ставят никаких иных задач, кроме задачи поднятия благосостояния их членов. Если несколько сапожников-­кустарей объединились в кооператив только потому, что они убедились, что, действуя дружно, они могут дешевле закупить нужные им заготовки и дороже продавать на местном рынке выделываемые ими сапоги, а, может быть, кроме того и ради налоговых льгот, то не будет ли большой натяжкой сказать, что такой кооператив, раз возникнув, уже должен считаться наделенным «определенными полномочиями» в осуществлении общегосударственных задач»80? Однако судебная практика, признав с известным для того основанием, что члены жилищных товариществ отвечают за растраты по 113 ст. УК81, затем распространила это начало (изредка делая из него все же исключения) на служащих всех кооперативных организаций.

2. Отвечают ли коммивояжеры предприятия государственного или приравниваемого к государственному, в силу примечания к 105 ст. УК, за произведенную ими растрату имущества предприятия, как за должностную?

Коммивояжеры, как это подтверждается разъяснениями по налоговому ведомству, могут быть служащими и не служащими предприятия; так, циркуляр НКФ СССР от 20/VIII-1924 г. № 1138 различает коммивояжеров, «совершающих торговые операции от имени и по поручению своего хозяина», и таких, торговая деятельность которых «направлена на обслуживание не одного, а нескольких предприятий»; первых циркуляр относит к служащим предприятия, вторых приравнивает к комиссионерам.

Строго говоря, только коммивояжеры первой категории должны бы отвечать за растрату имущества учреждения или предприятия, как за должностную работу. Однако циркуляр НКЮ от 22 июня 1925 г. предлагает «в числе должностных лиц, привлекаемых в случае совершения растраты, считать не только лиц, занимающих постоянные или временные должности с точно установленной ставкой содержания, но и тех, кто, исполняя трудовые поручения государственных и общественных учреждений, предприятий и организаций, получает за свою работу в форме комиссионной оплаты, процентных отчислений и т. п., например, коммивояжеров…»

3. Если учреждение или предприятие принадлежит к числу тех, о которых говорит примечание к 105 ст. УК, то отвечают ли работающие в них члены артели за совершенную ими растрату, как за должностную растрату?

Решение вопроса зависит от того, являются ли члены артели, работающие в учреждении или предприятии, их служащими или нет. Согласно закона 15 декабря 1924 г. («Собр. Узакон.», 1925 г. № 1, ст. 9), трудовая артель может быть привлекаема к работам или в порядке трудового договора, или в порядке подряда (ст. 16 и 17); в последнем случае члены артели не становятся служащими предприятия, в котором они привлечены к работам; в первом они таковыми являются в силу ст. 33 Код. Законов о Труде РСФСР, согласно которой «при заключении договора82 с артелью для нанимателя возникают по отношению к каждому лицу, входящему в состав артели и выполняющему у нанимателя обусловленную работу, те же обязанности и права, как если бы он заключил договор с ним лично.

То же самое относится и к артелям ответственного труда. Не вызывает сомнения, что с артелью ответственного труда может быть заключен договор подряда, но верно также и то, что и артель ответственного труда может быть привлекаема к работам в учреждении или предприятии в порядке трудового договора, как это следует: а) из статьи 30-й Код. Зак. о Труде, которая, допуская заключение трудовых договоров с артелями, не делает между ними различия, б) из постановления НКТ и ВЦСПС от 19 февраля 1923 года, которое, устанавливая порядок найма работников высшей квалификации», в числе последних называет (п. 22) артельщиков ответственного труда по особо перечисленным категориям83.

4. Отвечают ли выборные должностные лица за должностную растрату, если растрата совершена в период времени между выборами, на которых должностное лицо, учинившее затем растрату, не было переизбрано, и фактическою сдачею им дел?

Вопрос разрешается определением Угол. Кас. Кол. Верх. Суда 1924 г. № 21377, коим было признано, что решающим моментом в отношении ответственности за должностные преступления является момент фактической сдачи дел должностным лицом84.

5. Несут ли ответственность частные лица, участвовавшие в должностной растрате в качестве подстрекателей или пособников, применительно к 113 или к 185 ст. УК?

Теоретически вопрос этот, являющийся частным по отношению к вопросу об ответственности частных лиц за соучастие в должностных преступлениях, представляется в высшей степени спорным. Здесь едва ли было бы уместно входить в подобное рассмотрение вызываемых им разногласий85. De lege ferenda было бы в высшей степени желательно, чтобы вопрос об ответственности частных лиц за соучастие в должностных преступлениях или еще более общий вопрос о влиянии обстоятельств или отношении, усиливающих или уменьшающих ответственность одних соучастников на ответственность других, получил прямой ответ в самом законе. Спорность вопроса заставляет идти по этому пути (т. е. по пути законодательного его разрешения) и некоторые, законодательства и новейшие западноевропейские проекты уголовных кодексов86.

Наша судебная практика не подвергает сомнению, что соучастие частного лица в должностном преступлении влечет для соучастника ответственность за должностное преступление. Взгляд судебной практики мог бы быть оправдан (не для всех, однако, случаев) тем соображением, что подстрекатель к должностному преступлению или пособник в его совершении, будучи частным лицом, посягает, однако, через посредство должностного лица на те самые блага, которым законодатель дает особую охрану (напр., государственные имущественные ценности) и при тех самых объективных условиях, которые, по мнению законодателя, требуют особой реакции на преступление (напр., при условии нахождения государственного имущества в ведении особо уполномоченного лица); такой подстрекатель или пособник представляет, если он действовал умышленно, не менее «серьезную угрозу общественному порядку» (ст. 7 УК), чем непосредственный исполнитель преступления — должностное лицо; наказание, следовательно, частного лица, участвовавшего в преступлении должностного лица, наравне с последним не будет противоречить требованию ст. 15 УК, чтобы мера наказания каждому из соучастников определялась, как степенью участия, так, и «степенью опасности преступника и совершенного им преступления»87.

Б. Объект должностной растраты

6. Является ли должностной растратой растрата служащим в учреждении или предприятии, предусмотренных прим. к 105 ст. УК, имущества, не принадлежащего этому учреждению или предприятию, но только переданного ему (напр., в качестве залога)?

Такая растрата является должностной при условии, что имущество поступило в ведение должностного лица «в силу его служебного положения» (ст. 113 УК). Только это условие, в отношении объекта преступления, и требуется статьей 113, которая, напротив, вовсе не требует, чтобы имущество составляло собственность учреждения или предприятия, предусмотренных примечанием к 105 ст.

В. Преступное действие в должностной растрате

7. С какого момента растрата может считаться установленной?

Вопрос поставлен потому, что на практике вовсе нередки случаи привлечения к уголовной ответственности за растрату только ввиду обнаружения недостачи товара или денег у ответственного за целость их лица.

Растрата — израсходование присвоенных ценностей, а присвоение, согласно ст. 185 УК, есть самовольное удержание вверенного имущества с корыстной целью88; пока это действие, т. е. обращение имущества в свою пользу, не установлено, до тех пор нет ни растраты, ни покушения на растрату, которое вообще невозможно (см. опред. Уг. Кас. Кол. 1925 г. по делам №№ 26178 и 22574 в Со. Опред. Уг. Кас. Кол. за 1925 г., вып. 1, стр. 48, 50).

Правильно, конечно, пишет Юридический Отдел Центросоюза в письме Тверскому Центральному Рабочему Кооперативу от 8/Х-1925 г. за № 3328: «Не всякая недостача денег, товаров или другого кооперативного имущества может быть признана растратой».

«Это, — как пишет М. Челышев в статье “Борьба судебных органов с растратами”, конечно, азбука», но, как указывает тот же автор, «практика, однако, знает случаи осуждения руководителей хозяйственных организаций по ст. 113 УК только на том основании, что ревизия обнаружила значительную утечку оборотных средств, причем эта утечка явилась результатом неумелого хозяйствования, либо вследствие недостаточности оборотных средств учреждения» («Раб. Суд.», 1925 г., № 49–50).

8. Какое значение для квалификации преступления растраты может иметь пополнение растраты до возбуждения уголовного преследования?

С точки зрения действующего права пополнение растраты, раз она имела место, лишено значения для ее квалификации. Как кража не перестает быть кражей, несмотря на немедленное, по требованию, возвращение украденного, так растрата не перестает быть растратою несмотря на пополнение ее. Издержание или потребление вверенных имущественных ценностей составляют (проявляя обращение имущества в свою собственность) и заканчивают преступление растраты89; последующее пополнение ее, устраняя вред преступления и свидетельствуя о меньшей опасности личности обвиняемого, чем можно было бы без этого предполагать, способно оказать влияние лишь на наказание.

9. Совершает ли правление хозяйственной организации преступление растраты отчуждением или залогом, в интересах организации, имущества, вверенного организации под сохранную расписку, выданную законно уполномоченным доверенным лицом правления?

Не составляет — ввиду отсутствия в действиях правления хозяйственной организации того момента, который образует «преступное действие в растрате», и которым является обращение имущества виновным в свою пользу. Образ действий правления в данном случае может быть при известных условиях (см. в особенности вопрос 15) квалифицирован, как преступление злоупотребления властью, предусмотренное ст. 105 УК.

10. В чем заключается разница в составе преступлений: квалифицированной должностной растраты, предусмотренной 2 ч. 113 ст., с одной стороны, и квалифицированного хищения, предусмотренного ст. 180а, с другой?

Хотя санкция 2 ч. ст. 113 совпадает с санкцией ст. 180а (от 3 лет лишения свободы до расстрела), поставленный вопрос имеет, как увидим ниже, вовсе не только академическое значение.

Хотя законодатель в отступление от усвоенного им приема не определяет, что такое хищение, о котором говорит ст. 180а, но из того места, которое занимает ст. 180а между статьями о краже и о грабеже — мы вправе заключить, что хищение — то же, что похищение, т. е. противозаконное изъятие имущества из чужого обладания, и обращение его в свою пользу, но только — по смыслу, который имеет это выражение и в общежитейским обиходе, — учиненное неоднократно90, не непременно систематически; систематичность — только одно из условий, которое альтернативно, рядом с другими, называется, как условие, квалифицирующее хищение из государственных и общественных хранилищ. Поэтому, т. е. потому, что хищение не есть присвоение, а не только потому, что присвоение особо указано в ст. 113, ст. 180а вообще неприменима к случаям должностной растраты91.

Практически же переход от ст. 180а УК к ст. 113, 2 ч. бывает важен для защиты в процессе потому, что возможные условия квалификации должностной растраты (предусмотренные альтернативно: или–или) по второй ч. 113 ст. не совпадают с условиями квалификации хищения из государственных и общественных хранилищ по ст. 180а. Из этих условий одно — именно свой­ство объекта преступления — определено в ст. 113 ч. 2 шире, чем в ст. 180а: в то время, как последняя говорит об «особо крупных размерах похищенного», первая — об «особо важных государственных ценностях»92. Зато другое условие — свой­ство субъекта преступления — в ст. 113 ч. 2 определено уже, чем в ст. 180а: вторая квалифицирует хищение, если оно совершено «ответственным должностным лицом», первая квалифицирует должностную растрату, если она совершена «должностным лицом, облеченным особыми полномочиями»93. Согласно же указаниям, преподанным в «Докладе о работе УКК Верхсуда РСФСР», «ответственное положение должностного лица не то же, что его особые полномочия». Применение 2 ч. 113 ст. по признаку «особых полномочий» должностного лица, учинившего растрату разъясняется в названном докладе, — «возможно только при наличии двух условий: ответственного положения должностного лица и совершения присвоения в силу особых полномочий этого ответственного лица, причем под особыми полномочиями следует понимать такие полномочия в области распоряжения деньгами или имуществом, которые, как общее правило, принадлежат главе учреждения или предприятия или их заместителям»94. Наконец, что касается признака систематичности, квалифицирующей хищение по ст. 180а, то этот признак вовсе не превращает растраты из преступления, наказуемого по 1 ч. 113 ст., в преступление, наказуемое по 2 ч. 113 ст. УК. — Отсюда следует, что, если подсудимому, обвиняемому в хищении из государственных хранилищ, предъявлено обвинение по ст. 180а на том основании, что хищение имело систематический характер, или, что обвиняемый является «ответственным должностным лицом», хотя и не «облеченным особыми полномочиями», и если защите удастся доказать, что в действительности имела место лишь растрата, а не «хищение», то защита, несмотря на систематичность растрат, или несмотря на учинение их ответственным, но не облеченным особыми полномочиями, должностным лицом, будет иметь достаточное основание настаивать на применении к обвиняемому 113 ст. УК, и притом первой ее части.

Г. Растрата и симуляция похищения

11. Как должна квалифицироваться растрата, соединенная с симуляцией похищения с целью сокрытия растраты.

Угол. Кас. Кол. Верхсуда в определ. по делу № 29338 за 1924 г. дала разъяснение, из которого в «Сборнике определений Уг. Кас. Кол. Верх. Суда РСФСР за 1924 г.» извлечен такой тезис (стр. 52): «Симуляция ограбления с целью скрыть произведенную растрату не составляет самостоятельного преступления, а есть лишь укрывательство совершенной растраты и должна квалифицироваться по ст. 113 УК»95. Тезис этот несколько спорен для тех случаев, когда растратчик в письменной форме (в рапорте, в отношении) сообщил о произведенном у него будто бы похищении ценностей; если считать, что документами являются всякого рода акты, исходящие от должностного лица и даже всякого рода деловая переписка между должностными лицами96, то в предположенном случае должно будет признать наличность растраты, осложненной служебным подлогом (ст. 116 УК), под которым, в частности, разумеется внесение должностным лицом в официальные документы заведомо ложных сведений»; напротив, разъяснение Уг. Кас. Кол. верно и для предположенного случая, если встать на ту точку зрения, что сообщение должностного лица о похищении у него ценностей не имеет доказательственного значения, и потому и не составляет документа. Однако такая точка зрения едва ли правильна, так как и сообщению должностного лица о произведенном у него похищении принадлежащих учреждению или предприятию ценностей нельзя отказать в доказательственном значении, поскольку каждому сообщению, делаемому должностным лицом по службе, сопутствует презумпция достоверности.

В том случае, когда причиною недостачи ценностей было действительное похищение их у того, кому они были вверены, может возникнуть вопрос об ответственности последнего по ст. 108 УК97.

Д. Ответственность, в связи с растратами в учреждении или предприятии, лиц, не участвовавших в растрате

12. Обязана ли администрация учреждения или предприятия, предусмотренных в прим. к 105 ст. УК, доводить до сведения органов уголовного преследования о каждом случае обнаруженной ею растраты?

Прежде всего, нет ли в недоведении администрацией учреждения до сведения органов угол. преследования о совершенном подчиненным ей служащим преступлении наказуемого недоносительства? Вопрос разрешается легко и притом отрицательно, так как Угол. Кодекс карает не всякое вообще недонесение, а только недонесение о преступлениях государственных и то не всех (ст. 89 УК).

Но, если в недоведении администрацией учреждения о растрате до сведения органов уголовного преследования нет наказуемого недоносительства, то нет ли в этом наказуемого укрывательства? Постановка вопроса подсказывается циркуляром Верх. Трибунала от 28 сент. 1922 г. № 148 («Еж. Сов. Юст.», № 37–38). В этом циркуляре Верх. Трибунал ВЦИК обращал внимание судебных учреждений, что последние, «квалифицируя деяния некоторых из соучастников, как недонесение, оставляют их без всякого наказания, между тем, как действия этих лиц имеют все признаки укрывательства преступления». Поэтому, Верх. Трибунал предлагал: «ввиду чрезвычайной близости по своим признакам недонесения и укрывательства преступления в каждом 4 отдельном случае тщательно исследовать этот вопрос, и, в случае признания недонесения имеющим характер укрывательства, карать по ст. 15 и 16 Угол. Кодекса». Циркуляр оказал свое влияние на суды, и скоро «палка была перегнута в другую сторону»: укрывательство стало усматриваться нередко со стороны привлеченного и в тех случаях, когда обвиняемым не было предпринято ничего для сокрытия преступника, или следов преступления, и когда его можно было упрекнуть только в том, что им ничего также не было предпринято и для раскрытия преступления перед судебно-­следственными властями. С этой точки зрения нетрудно было бы заключить о наличности укрывательства и в действиях администрации учреждения, не сообщившей органам уголовного преследования об обнаруженной ею в учреждении растрате.

Однако такое заключение явно неправильно даже и при самом широком толковании понятия укрывательства по ст. 16 УК98.

Поэтому Уг. Кас. Кол. Верх. Суда уже пришлось давать разъяснения, предостерегающие судебные учреждения от назначения наказания за укрывательство там, где в действительности наказуемого укрывательства нет99.

Конец колебаниям практики в этом отношении должен был быть положен инструктивным письмом Верх. Суда РСФСР, № 2, где Верх. Суд, подчеркивая, что граница между недоносительством и укрывательством «в некоторых случаях уловима крайне трудно», разъясняет: «укрыватель должен умышленно что-либо сделать для сокрытия преступника или следов преступления от органов государства, выполняющих публично правовую функцию»… Укрывательство предполагает известную активность со стороны укрывателя по отношению к совершенному преступлению; недоносительство же характеризуется пассивным отношением лиц к преступлению»100.

Но, если в несообщении администрацией учреждения органам уголовного преследования об обнаруженной в учреждении растрате нет ни наказуемого недоносительства, ни наказуемого укрывательства, то нет ли в нем признаков преступления или дисциплинарного проступка бездействия власти, предусмотренного ст. 107 УК?

Бездействие власти, согласно аутентическому определению законодателя, есть «невыполнение должностным лицом действий, которые оно по обязанности своей должно было выполнять». Следовательно, для того, чтобы ответить на поставленный вопрос надо прежде всего решить, обязаны ли ответственные лица государственного учреждения или предприятия, или кооперативной организации сообщать органам уголовного преследования о каждом случае обнаруженных ими присвоения или растраты?

За отсутствием в нашем законодательстве части, которая соответствовала бы уставу о службе гражданской, обязанности должностных лиц в государственных учреждениях и предприятиях или определяются сепаратными требованиями того или другого закона, или приказами высшей власти, или выводятся из общего духа законодательства или из соображений о взаимоотношении органов подчиненного и верховного управления и об обязательности для первых не только прямых указаний вторых — указаний, даваемых ad hoc, но и их общих заданий и директив.

Обязанность администрации государственных учреждений или предприятий доводить до сведения милиции, прокурора или следователя об обнаруженной в учреждении или предприятии растрате нигде в законе не выражена, и тем не менее трудно сомневаться в существовании для них, как государственных органов, такой обязанности.

Если Народный Комиссар Юстиции и Прокурор Республики предписывает судам и прокуратуре «все дела по 113 ст., независимо от суммы совершенной, растраты, доводить до суда» (п. 4 цирк. 1925 г. № 121), то не ясно ли, что за этим требованием Прокурора Республики — блюстителя законности — скрывается повелительное желание центральной власти, чтобы ни одна должностная растрата не осталась без уголовного преследования, что было бы невозможно без обязанности администрации учреждений и предприятий доводить о всех случаях должностных растрат до сведения органов уголовного преследования101. Если далее, в циркуляре ЦК РКП(б) о перевыборах в низовой кооперативной сети предлагается всем партийным органам (п. 4 цирк.) принимать меры к «обязательному привлечению» лиц, виновных в хищениях и растратах, к ответственности «в советском и партийном порядке», то не должны ли руководящие органы государственных учреждений и предприятий заключить, что эта обязательность в первую очередь существует для них. Так именно полагает и Комиссар Юстиции, который в статье, напечатанной в «Правде» (№ 265 от 20 ноября 1925 г.) подчеркивает недопустимость ликвидации дел о растратах «домашним способом, влекущим дальнейшую запутанность в деле».

Несколько иначе обстоит дело в отношении кооперативных организаций. Они — не органы государства; обязанность их администрации доводить для сведения органов уголовного преступления о случаях растраты не может быть юридически обоснована. И тем не менее при существующем взаимоотношении кооперации и государственной власти, которое характеризуется, как сотрудничество, трудно сомневаться в существовании такой обязанности, хотя бы она и не была обязанностью юридического порядка.

Такой же вывод сделан и руководящими кооперативными органами. Правление Центросоюза в своем циркуляре от 22 авг. 1925 г. пишет (п. 27): «Ни один случай хищения, растраты или недостачи сверх нормы, явившейся результатом преступных действий отдельных лиц, не должен оставаться скрытым от следственной власти, независимо от размера, материального ущерба, причиненного кооперативу, и независимо от того, пополнена растрата виновным лицом или не пополнена»102. С своей стороны Центральный Кооперативный Совет в заседании своего пленума принял резолюцию о «непременном привлечении к ответственности во всех случаях хищений» (разумея под последними и растраты103.

Да и с точки зрения рациональной уголовной политики, как уже сказано, не так важно усиление уголовной репрессии за растраты, как неуклонное их преследование: по воззрению, высказанному еще Беккарию и нашедшему отражение в наказе Екатерины II, устрашительность наказания заключается не в том впечатлении, которое оно производит своею суровостью, а в сознании его неизбежности104.

В тех исключительных случаях, когда, по мнению администрации учреждения или предприятия, уголовное преследование служащего было бы нецелесообразно, она может, при сообщении прокуратуре о совершенном преступлении, изложить свои по этому предмету соображения, в расчете на право прокурора, а затем и суда прекратить дело в порядке ст. 4-а УПК, хотя пользоваться этим правом в отношении дел о растратах циркуляр НКЮ № 121 предоставляет «только в самых исключительных случаях»105.

Какова же санкция обязанности руководящих органов государственных учреждений и предприятий направлять к подлежащим органам уголовного преследования дела о растратах?

Поскольку вопрос ставится в отношении заведующих государственных учреждений, он не вызывает сомнений: невыполнение указанной обязанности должно влечь за собою для них ответственность по ст. 107 УК — в совершенно исключительных случаях по 1-й ее части, как преступление, по общему же правилу по 2-й части, как дисциплинарный проступок.

Сложнее вопрос о дисциплинарной ответственности администрации государственных предприятий (в отношении их уголовной ответственности, он, ввиду примеч. к ст. 105, решается так же, как и в отношении уголовной ответственности администрации государственных учреждений): остающийся до настоящего времени основным законом о дисциплинарной ответственности декрет ВЦИК от 27 янв. 1921 г. — о дисциплинарных взысканиях за нарушение служебной дисциплины в советских учреждениях — ничего не говорит об ответственности служащих в предприятиях, хотя бы и государственных. Однако нельзя сомневаться, что дисциплинарная ответственность за проступки, предусмотренные главою II особ. ч. Угол. Код. («Должностные преступления») распространяется и на них. Такое заключение прямо вытекает из примеч. к ст. 105 УК, согласно коему «под должностными лицами разумеются лица, занимающие постоянные или временные должности в каком-либо государственном (советском) учреждении или предприятии». Следовательно, вся II глава УК с ее постановлениями, как об уголовной, так и о дисциплинарной ответственности за служебные преступления и проступки одинаково распространяется на служащих и в гос. учреждениях, и в государственных предприятиях. Кроме того, Положение о дисциплинарных судах от 7 июля 1923 г. («С.У.» 1923 г. № 54), устанавливая дисциплинарные суды «в целях борьбы со служебными упущениями, проступками и неправильными действиями лиц, занимающих ответственные должности в государственных органах», относит к ведению дисциплинарных судов, в частности, «дела о служебных упущениях и проступках директоров и членов правления трестов, а также отдельных предприятий, подведомственных губернским советам народного хозяйства» (ст. 3 п. «в»).

Таким образом, в отношении членов правлений предприятий, названных в ст. 3 п. «в» «Положения о дисциплинарных судах», когда дела об их проступках передаются на рассмотрение дисциплинарных судов106, разрешается достаточно определенно. Что касается тех же членов правлений в случае допущения ими маловажных провинностей, и остальных служащих государственных предприятий — независимо от характера дисциплинарного проступка, то в отношении их можно лишь из декрета от 27 января 1921 г. о дисциплинарных взысканиях за нарушение служебной дисциплины извлечь общую мысль законодателя: органу, ответственному за данную отрасль государственной деятельности и потому определяющему личный состав учреждения или предприятия, ее осуществляющего, принадлежит и право дисциплинарного воздействия на личный состав работников вверенного ему учреждения или предприятия107.

Декрет ВЦИК от 27 января 1921 г. о дисциплинарных взысканиях за нарушение служебной дисциплины в советских учреждениях ранее восполнялся Положением о дисциплинарных товарищеских судах (СУ 1921 г., № 23–21 от 8 апр. 1921 г.), в котором содержался перечень проступков, подлежавших ведению дисциплинарного товарищеского суда (ст. 8) и примерных видов наказаний, налагаемых им (ст. 9). Положение о дисциплинарных товарищеских судах, с введением в действие Кодекса Законов о Труде, утратило силу, как видно из особого перечня постановлений, изданных до введения в действие Кодекса Законов о Труде и сохранивших или утративших силу при введении его в действие (СУ 1923 г. № 21–35, ст. 376, прил. 2). С введением в действие Код. Законов о Труде ответственность «трудящихся и администрации» за нарушение их «общих и специальных обязанностей» должна ближайшим образом регламентироваться «правилами внутреннего распорядка», о которых говорит VI глава Кодекса Зак. о Труде. Примерные правила внутреннего распорядка, согласно ст. 53 Код. Зак. о Труде, изданы Нар. Ком. Труда только в 1924 г. (раздел III расчетной книжки образца, утвержд. НКТ СССР 25 февр. 1924 г.). В силу § 39 этих правил, «на виновных в нарушении правил внутреннего распорядка налагаются дисциплинарные взыскания в особо установленном порядке». Самые дисциплинарные взыскания должны были быть предусмотрены в особой табели взысканий, которая, однако, до сих пор не издана, так как в отношении ее еще не достигнуто требуемое ст. 53 Код. Зак. о Труде соглашение с Высшим Советом Народного Хозяйства. Согласно ст. 54 Код. Зак. о Труде, «правила внутреннего распорядка для отдельных государственных, общественных и частных учреждений и предприятий разрабатываются по соглашению между администрацией предприятия и местными отделениями соответствующих профсоюзов и утверждаются инспектором труда», причем согласно ст. 4 «Положения о расценочно-­конфликтных комиссиях», утвержд. НКТ 3 ноября 1922 г., разработка проекта правил внутреннего распорядка относится к функциям РКК. Из рассмотрения отдельных законно утвержденных «Правил внутреннего распорядка» (см., напр., правила внутр. распорядка в лечебно-­санитарных или в лечебно-­ветеринарных учреждениях, утвержд. Нар. Ком. Труда РСФСР 31/VII-1923 г. за № 335/797 или утвержденные Народным Комиссариатом Труда СССР 13 мая 1925 г., за № 148/354 правила внутреннего распорядка для предприятий электро- и металло-­промышленности с приложенною к ним «табелью взысканий»108 видно, что ими предусматриваются дисциплинарные взыскания, налагаемые или администрациею данного учреждения, или заводоуправления109.

13. Может ли привлечение кого-либо из служащих в кооперативной организации к ответственности за растрату иметь своим последствием привлечение к ответственности по ст. 107 или 108 Уг. Код. инструктора, производившего ревизию в кооперативной организации?

Вопрос, конечно, предполагает не тот случай, когда производивший ревизию инструктор обнаружил растрату и довел о ней до сведения правления кооперативной организации, но 1) или тот, когда инструктор не обнаружил растраты, имевшей место в кооперативе, или 2) тот, когда инструктор, обнаружив растрату, не довел о ней до сведения правления кооператива или ревизионной комиссии, или 3) тот, когда инструктор, обнаружив растрату или растраты, довел о них до сведения подлежащих органов, но затем при производстве дознания или следствия были обнаружены еще другие растраты.

В случае, когда инструктор, производивший ревизию кооператива, не обнаружил имевших в нем место растрат, конечно, может быть поводом для привлечения его к ответственности за «халатное отношение к службе», если растраты не были обнаружены инструктором вследствие невнимательного, небрежного или явно недобросовестного отношения к своим обязанностям, но при этом надо иметь в виду все сказанное об условиях уголовной ответственности кооперативных работников при обсуждении 1-го и 15-го вопросов.

Случай, когда инструктор, обнаружив растрату, не довел о ней до сведения правления кооператива или ревизионной комиссии, может влечь уголовную ответственность инструктора при условиях, обсужденных по 15 вопросу. При отсутствии этих условий речь может идти о дисциплинарной ответственности, которая в отношении кооперативных работников (за исключением домовых работников жилищных товариществ110) нигде и никак не урегулированы.

На вопрос об ответственности инструктора, обнаружившего растрату или растраты и доведшего о них до сведения подлежащих органов, которые затем раскрыли еще другие растраты, не замеченные инструктором, — на этот вопрос верно, на наш взгляд, ответил Юридический Отдел Центросоюза в письме Сухиническому союзу Калужской губернии: «На институт инструкторов потребительской (как и всякой. — Н.П.) кооперации закон не возлагает обязанностей органов дознания или следствия, а потому требовать от инструктора исчерпывающего расследования должностного преступления нельзя. Указываемый вами циркуляр НКЮ № 121 никакого отношения к данному случаю не имеет: он рекомендует привлекать за халатность (ст. 108 Уг. Код.) тех лиц, — главным образом, членов правлений и ревизионных комиссий, благодаря невнимательному и небрежному отношению к делу которых облегчается возможность растрат. Такое указание НКЮ мотивируется тем, что организационные недочеты в постановке работы данного кооператива “способствовали совершению растрат”. И вот за то, что такие недочеты своевременно устранены не были, и привлекаются к ответственности люди, которые должны были своевременно эти недочеты устранить. Инструктор же, производящий ревизию кооператива и обнаруживший при этой ревизии указания на преступления, обязан лишь принять меры к тому, чтобы об обнаруженном преступлении было доведено до сведения следственной или прокурорской власти, но “производить расследование” он не только не обязан, но и не вправе»111.

14. Может ли обнаружение растрат в учреждении или предприятии влечь за собою ответственность для администрации учреждения или предприятия по 108 ст. Уг. Код.?

Конечно, может. Если, допустим, у членов правления треста или кооператива, говоря житейским языком, «из-под носу тащут», то налицо, очевидно, будет невнимательное, небрежное или явно недобросовестное отношение к возложенным по службе обязанностям, наказуемое то как преступление, то как дисциплинарный проступок (об условиях ответственности см. соображения по вопросам 1-у и 15-му).

15. Может ли привлечение к уголовной ответственности по ст. 108 УК членов правления организации в связи с обнаруженными в организации растратами повлечь за собою уголовную ответственность по той же статье УК и членов ревизионной комиссии на том основании, что последняя редко собиралась?

С самого начала надо признать невозможным привлечение членов ревизионной комиссии к ответственности за соучастие в преступлении членов правления, предусмотренном ст. 108 УК — даже при предположении, что более частые ревизии способствовали бы более внимательному, бережному и добросовестному отношению членов правления к их обязанностям112, ибо сочувствие, по статье 16, может выразиться только или в непосредственном участии в выполнении преступного действия, чего, очевидно, в предполагаемом случае нет, так как самый круг обязанностей членов правления и ревизионной комиссии различен, — или в склонении к преступлению, или в содействии выполнению его советами, указаниями, устранением препятствий, сокрытием преступника или следов преступления, т. е. целым рядом положительных действий, тогда как в предполагаемом казусе речь идет только о бездействии или малодеятельности ревизионной комиссии.

Следовательно, предметом вопроса может быть только самостоятельная уголовная ответственность членов ревизионной комиссии по ст. 108 с последствиями по 1 ч. 105 ст. Мы полагаем, что такая ответственность членов ревизионной комиссии, в связи с привлечением к ответственности по 108 ст. УК членов Правления возможна, но в случаях совершенно исключительных.

Для установления такой ответственности нужно прежде всего, чтобы на ревизионной комиссии лежала обязанность собираться чаще, чем она действительно собиралась. Между тем установить это нелегко, даже в том случае, когда согласно уставу организации или по инструкции, принятой для ревизионной комиссии, последняя должна производить ревизию «по мере надобности». Можно ли утверждать, что ревизионная комиссия не произвела ревизии, несмотря на имевшуюся в том надобность, если последняя ревизия не обнаружила никаких тревожных симптомов в деятельности правления организации, и после этого в нее не поступало сведении о каких-либо злоупотреблениях, имевших место в работе организации.

Не менее трудно установить и другие условия уголовной ответственности членов ревизионной комиссии за последствия, вызванные халатным отношением к службе членов правления кооператива. Последствиями этими (они перечислены в ст. 105 УК113), могут быть: 1) явное нарушение правильной работы учреждения или предприятия; 2) материальный ущерб учреждению или предприятию; 3) нарушение общественного порядка или охраненных законом прав и интересов отдельных граждан. Если члены правления кооператива привлечены к ответственности за халатное отношение к службе, то это значит, что уголовно-­судебная власть констатировала наличность одного из трех перечисленных последствий их небрежности или недобросовестности, но для того, чтобы за эти последствия отвечали не только члены правления, но и члены ревизионной комиссии, нужно установить, что они (последствия) были косвенно вызваны бездеятельностью членов ревизионной комиссии; другими словами, нужно установить, что бездеятельность ревизионной комиссии была причиною не только несвоевременного обнаружения халатного отношения членов правления к своей службе, но и обусловила это отношение.

Но и это еще не все. Согласно внесшему большую четкость в вопрос об условиях ответственности за должностные преступления инструктивному письму Верх. Суда РСФСР № 2 («Еж. Сов. Юст.» 1925 г. № 31) для наличности должностного преступления помимо всего указанного, требуется, чтобы налицо были или: 1) систематическое совершение служебных проступков, или, 2) корыстная или точная заинтересованность в совершении служебных проступков, или, 3) наличие особо тяжких последствий служебных проступков, или, 4) возможность наступления таких последствий, когда эта возможность сознавалась должностными лицами, совершающими служебный проступок.

Из этих четырех условий первое может иметь место только в том случае, если, по инструкции, ревизионная комиссия должна была собираться через определенные промежутки времени и систематически не выполняла этой обязанности. Второе условие вообще в поставленном на разрешение казусе не предполагается. Третье условие, как уже сказано, предполагает наличность доказанной причинной связи между наступившими для кооператива последствиями и не только халатным отношением к службе членов правления, но и членов ревизионной комиссии. Наконец, четвертое условие предполагает, что тяжкие последствия халатного отношения членов правления к своей службе не только могли наступить, но что члены ревизионной комиссии предвидели возможность таких последствий в результате невыполнения ими в надлежащее время лежащих на них обязанностей.

Е. Процессуальные вопросы в делах о растратах114

16. Какой орган принимает меры к обеспечению гражданского иска в уголовном процессе в порядке ст. 121 УПК по делам о растратах, о коих не производится предварительное следствие?

Вопрос возникает вследствие того, что, согласно новой редакции ст. 108 УГ1К (Собр. Узак. 1925 г. № 55), производство предварительного следствия обязательно по делам о растратах, предусмотренных 2 ч. 113 ст. УК, но не обязательно по делам о растратах, предусмотренных 1 ч. 113 ст. УК. Между тем, ст. 121 УПК предоставляет только следователю «принять меры обеспечения гражданского иска, если (он) признает, что непринятие этих мер может лишить гражданского истца возможности получить возмещение понесенных вреда и убытков».

Вопрос разрешается циркуляром НКЮ и НКВД 1925 г. № 225, согласно коему всем учреждениям милиции и уголовного розыска вменяется в обязанность все дела, по коим возможно предъявление гражданского иска, исполнять требования ст. 114–121-а УПК, причем в тех случаях, когда по обстоятельствам дела предъявленный гражданский иск представляется основательным и в то же время имеются причины, предполагать, что имущество подозреваемого может быть сокрыто, ведущий дознание обязан по ходатайству потерпевшего или по собственной инициативе, принять меры к обеспечению могущего быть присужденным судом иска; постановление об обеспечении иска в каждом отдельном случае обязательно должно быть представлено на утверждение следователю того участка, в районе которого находится орган дознания, если дело должно быть направлено в порядке 3 п. 105 ст. УПК, или в Нар. Суд, если оно направляется в порядке 2 п. 105 ст. УПК»115.

17. Какой орган решает, подлежит ли должностное лицо, обвиняемое в должностной растрате, отстранению от должности на время следствия по делу о растрате, по которому предварительное следствие не производится?

Вопрос возникает по той же причине, что и предыдущий: ст. 142 возлагает на следователя обязанность решать поставленный вопрос, а между тем по делам о растратах, предусмотренных 1 ч. 113 ст., предварительное следствие, по общему правилу, не производится. На практике, поэтому, бывало, что и орган дознания, и следователь одинаково затруднялись отстранить должностное лицо, несомненно, виновное в растрате; первый — на том основании, что право отстранения обвиняемого от должности предоставлено только следователю, второй — на том основании (неправильном, конечно), что, в силу 3 п. 105 ст. УК, компетенция следователя по делам, по коим предварительное следствие не производится, ограничивается составлением постановления о предании суду116.

Московская Губ. Прокуратура от 19 авг. 1925 г. № 32 «всем уполномоченным Губ. Суда, помощникам Губ. Прокурора, народным судьям и народным следователям города Москвы и Московской губернии» разъяснила, что «в случае привлечения какого-либо должностного лица по делу о должностном преступлении, не требующем предварительного следствия, вопрос о необходимости отстранения привлеченного от должности должен быть, на основании ст. 112 УПК, разрешен наблюдающим следователем, о чем следователю надлежит инструктировать органы дознания своего участка»117.

18. Имеет ли право уголовный суд не принять отказа потерпевшего от заявленного иска?

В отношении гражданского иска в гражданском процессе вопрос разрешается ст. 2 и 12 Гр. Проц. Кодекса. По ст. 2, «принятие отказа стороны от принадлежащих ей прав и судебной их защиты зависит от суда», а по ст. 12 «от суда зависит признать необходимым участие прокурора; в последнем случае участие прокурора является обязательным». — Следовательно, иск может оставаться элементом и двигателем процесса, несмотря на отказ от него гражданского истца; в таком случае поддержание иска возлагается на прокурора, который становится стороною в судебном процессе по вопросам, возбужденным иском (без стороны, поддерживающей иск, нельзя представить себе и самого иска в формальном смысле слова).

Не вытекает ли, однако, если не из прямого текста закона, то из духа его, из намерения законодателя необходимость ограничения возможных случаев непринятия судом отказа в иске только случаями, когда на стороне истца можно предположить несознательное отношение к своим правам и беспомощность в их защите? Так как нельзя заподозрить руководителей государственных или приравненных к ним учреждений или предприятий в том, что они не отдают себе отчета в правах учреждения или предприятия, или что они не умеют их отстаивать, или не располагают средствами для их отстаивания, то не следует ли признать за ними права решающего отказа от иска, т. е. такого отказа, который обязательно сопровождался бы устранением иска из производства118? Однако предположение о том, что законодатель имеет в виду постановлениями статей 2 и 12 Гр. Пр. Код. прийти на помощь только слабейшей стороне, не подтверждается справкой с докладом по проекту Гр. Пр. Код., а именно из доклада мы узнаем, что окончательная редакция была придана ст. 2 по инициативе Сов. Нар. Ком. ввиду того, что «в нашей обстановке легко может случиться, что заинтересованная сторона, имеющая право требовать, по соображениям зависимости или иным, не будет предъявлять своего требования. Если, однако, охрана интересов трудящихся масс или охрана интересов рабоче-­крестьянского правительства диктует это, то в таком случае не только частное лицо может возбудить иск, но дело может быть поставлено прокурором, как представителем государственной власти, точно так же как закон разрешает ему вступать в дело в любой его стадии»119.

Нам представляется правильным и соответствующим духу нашего законодательства взгляд, высказанный в комментарии к Граждан. Проц. Кодексу, изданном Юр. Изд. НКЮ УССР (1925 год), а именно, что прокурор может взять на себя поддержание иска не в интересах слабейшей стороны только, но и тогда, когда «госучреждение или госпредприятие по соображениям личного характера или местных, узких интересов данного учреждения или предприятия не пожелает в защиту своих нарушенных прав и интересов предъявить в суде иск» (стр. 8). Так как интересы потерпевшего от преступления заслуживают в уголовном процессе не меньшего к себе внимания со стороны государственной власти, то положения Гр. Проц. Код. о гражданском иске должны считаться применимыми и к гражданскому иску в уголовном суде, поскольку только они прямо не противоречат постановлениям Угол. Проц. Код.

Поэтому, нам представляется, что уголовный суд, как и гражданский, может не принять отказа, от гражданского иска и, в случае заявления потерпевшим такого отказа, предложить поддержание иска прокурору120.

Отказ от иска нужно отличать от заявления потерпевшего о желании перенести гражданский иск в гражданский суд. Такое заявление обязывает уголовный суд прекратить производство по гражданскому иску (правило: electa una via non datur recursus ad alteram, судя по тексту ст. 10 ГПК, к нашему праву не применимо). Если бы затем потерпевший изменил своему намерению предъявить иск в гражданском суде, иск все-таки может быть предъявлен прокурором, «если, по его мнению, этого требует охраны интересов государства или трудящихся масс» (ст. 2 ГПК).

19. Имеет ли следователь право обеспечить, в порядке ст. 121 УПК, гражданский иск, несмотря на заявление потерпевшего от преступления, что гражданский иск им предъявлен не будет?

Утвердительный ответ на этот вопрос вытекает из только что сказанного. Согласно ст. 121 ч. 2, следователь вправе принять меры обеспечения непредъявленного иска при наличности двух условий, а именно: а) если потерпевшему причинены вред и убытки, и б) если «есть основания ожидать предъявления гражданского иска» — все равно в каком суде, в уголовном или в гражданском, а мы только что видели, что в гражданском суде иск может быть заявлен и по инициативе прокурора — независимо от желания потерпевшего (ст. 2 ГПК).

20. В случае оспаривания обвиняемым самого факта растраты, устанавливаемого путем сложного расчета, не должно ли исследованию дела в порядке уголовном предшествовать рассмотрение дела в порядке гражданского производства.

Полагаем, что в основу решения вопроса с точки зрения действующего права должны быть положены следующие черты нашего Уг. Пр. Код.: а) Угол. Проц. Код., не знающий института гражданской преюдициальности, т. е. не предусматривающий предварительного рассмотрения гражданским судом вопросов гражданского права, возникающих в уголовном деле, однако, не возбраняет нигде постановки перед гражданским судом преюдициальных вопросов; б) ст. 12 УПК устанавливает обязательность для уголовного суда решений гражданского суда в отношении вопроса, имело ли место событие или деяние; в) ст. 329 УПК предоставляет уголовному суду, по признании права потерпевшего на удовлетворение иска, передать определение размеров удовлетворение иска гражданскому суду «в случае необходимости произвести подробный расчет по гражданскому иску или необходимости собрать в отношении последнего дополнительные сведения».

Последнее положение дает право заключить, что гражданский суд, с точки зрения законодателя, более соответствует задаче правильного разрешения вопроса о размере, в котором гражданский иск подлежит удовлетворению.

Если законодатель считает целесообразною в особо затруднительных случаях передачу гражданскому суду вопроса о размере удовлетворения гражданского иска, то насколько же более целесообразною (в зависимости от степени важности вопроса) может быть передача гражданскому суду вопроса о самом факте причинения ущерба, когда заключение об этом факте может быть лишь результатом сложного расчета (расчет может быть сложным не только вследствие сложности математических вычислений, но и вследствие трудности решения вопроса, что обвиняемый обратил в свою пользу по праву и на что он права не имел). Так как законодатель допускает применение по аналогии норм с материально-­правовым содержанием, при том даже норм уголовного права, устанавливающих для подпадающих под них более или менее тяжкие последствия, то не может быть сомнения в допустимости применения по аналогии таких чисто технических норм, которые, как ст. 329 УПК, имеют целью обеспечить разрешение возникающих в деле вопросов наиболее компетентным органам.

Поэтому, принимая во внимание, что: а) в отдельных случаях должностной растраты предварительное установление гражданским судом самого факта обращения обвиняемым в свою пользу не принадлежащих ему ценностей может быть не менее целесообразно, чем определение гражданским, а не уголовным судом размеров удовлетворения иска, б) что в законе нет препятствий к такому именно (т. е. в гражданский суд) направлению вопроса, были ли действительно обвиняемым обращены в свою пользу не принадлежащие ему ценности, и в) что закон обеспечивает решению гражданского суда по этому вопросу обязательную силу для уголовного суда, — следует заключить, что в отдельных случаях возбужденное уголовное дело о растрате может быть приостанавливаемо до предварительного разрешения гражданским судом вопроса, точно ли были обвиняемым обращены в свою пользу не принадлежащие ему ценности, и даже что неиспользование следственными органами или судом этой возможности, если это было причиною неполного исследования дела, может повлечь за собою отмену приговора в кассационном порядке на основании 1 п. 413 ст. УПК.

Мысль о том, что преюдициальное производство нисколько не противоречит нашему Уг. Пр. Код., находит себе лишнее подтверждение в том, что проект Уг. Кодекса вводит институт обязательной гражданской преюдиции по делам о злонамеренном неисполнении обязательств и договоров со стороны контрагентов казны и по делам о нарушении нанимателем заключенных им с профессиональным союзом коллективных договоров или тарифных соглашений, не предполагая при этом каких-либо изменений в Угол. Проц. Кодексе121.

21. По всякому ли делу о должностной растрате, при необходимости произвести подробный расчет по гражданскому иску, может иметь применение ст. 329 УПК?

Уже из предыдущего изложения видно, что не по всякому, так как в некоторых случаях может представиться более целесообразным рассмотрение гражданского иска в порядке гражданского судопроизводства не по постановлению приговора, а до рассмотрения дела уголовным судом, когда только путем сложных расчетов можно установить, были ли обвиняемым обращены в свою пользу какие-либо не принадлежащие ему ценности.

С другой стороны, если уголовный суд не воспользовался возможностью перенести на гражданский суд задачу предварительного решения указанного вопроса, то он уже не может уклониться от «подробных расчетов», от результатов которых зависит исход дела.

Наконец, уголовный суд не может уклониться от «подробного расчета» по гражданскому иску и тогда, когда, признав подсудимого виновным в должностной растрате, суд должен решить, под какую часть 113 ст. Уг. Код. растрата подпадает в зависимости от размеров растраченной суммы, если только путем «подробных расчетов» можно установить, была ли растрата.

III.

Юридический Отдел Центросоюза возбудил вопрос о желательности дополнения статьи 113 УК ст. 113а следующего содержания: «Присвоение или растрата должностным лицом денег, ценностей или иного имущества, находящихся в его ведении в силу его служебного положения, в случае добровольного возмещения должностным лицом причиненного его деянием ущерба учреждению122, карается принудительными работами или лишением свободы на срок до шести месяцев, с увольнением от должности». Это дает нам повод обсудить вопрос о значении для наказуемости присвоения или растраты добровольной реституции присвоенного или растраченного или возмещения причиненного ущерба123.

Вопрос не представляется новым ни в литературе, ни в законодательной практике.

В литературе вопрос о влиянии на наказание добровольной реституции или возмещения ущерба ставится не в отношении только присвоения, а применительно к имущественным преступлениям вообще, при чем подчеркивается, что вопрос этот имеет значение самостоятельное от вопроса о влиянии на наказание так наз. «деятельного раскаяния», так как законодатель, по практическим соображениям, может придать добровольной реституции или возмещению ущерба значение обстоятельства, освобождающего от наказания или смягчающего наказание, вовсе не во внимание к проявленному виновным раскаянию, которого может и не быть, а исключительно в расчете на большее ограждение этим путем имущественных интересов потерпевших. Считаясь именно с этими интересами, большинство криминалистов склонно придавать добровольной реституции значение фактора, оказывающего влияние на наказание за имущественные преступления124.

Разногласия вызывает вопрос, какое значение должны иметь добровольная реституция или возмещение ущерба? Только немногие криминалисты приписывают добровольной реституции или возмещению ущерба «дискриминирующий эффект», т. е. считают, что эти обстоятельства освобождают виновного от наказания, полагая, во-1-х, что цели исправления виновного гораздо более способствует обещание освобождения его от наказания за совершенные похищение или присвоение, чем наказание его и, во-2-х, что при условии непосредственного по обнаружении преступления устранения причиненного ущерба нет надобности в наказании, как в средстве, вносящем успокоение в общество. Знаменитый итальянский криминалист Пессина считает, что одного смягчения наказания при условии полного удовлетворения виновным потерпевшего недостаточно при тех преступлениях, которые представляются чисто имущественными без всякой примеси посторонних элементов, т. е. без примеси элементов преступлений против личности или общественного порядка.

Напротив, большинство криминалистов не признает за добровольной реституцией или возмещением ущерба значения обстоятельств, способных устранить наказание, предусмотренное за имущественное преступление, главным образом, по следующим соображениям: имущественное преступление причиняет вред не только частный, но и общественный; установление безнаказанности имущественных преступлений при указанных обстоятельствах имело бы своим последствием то, что покушение на преступление было бы поставлено в худшие условия, чем оконченное преступление; и, наконец, введение в законодательство принципа, что наказание за имущественное преступление не применяется, если потерпевший получил ценность, которой он было лишился, должно иметь своим логическим последствием признание такого же значения за отказом потерпевшего от преследования и перевод таких имущественных преступлений, как присвоение или кража, в разряд преследуемых в частном порядке.

Пульна, подробно останавливающийся на этом вопросе в итальянской «Энциклопедии уголовного права», как последовательный криминалист-­антрополог, ставит решение его применительно к каждому случаю в зависимость от «класса», к которому должен быть отнесен данный преступник с точки зрения научной классификации преступников: добровольная реституция или возмещение ущерба могут освободить виновника имущественного преступления от наказания, если он не принадлежит к категории «temibili» — общественно опасных.

Мы, с своей стороны, думаем, что совершенное освобождение от наказания растратчика в случае пополнения растраты (мы здесь говорим о растратах, а не об имущественных преступлениях вообще, потому что именно растраты составляют здесь предмет нашего ближайшего интереса) имело бы своим последствием большой соблазн для лиц, имеющих в своем распоряжении чужие ценности, использовать эти ценности на свои нужды в надежде, что наказания за это использование можно будет избежать путем возмещения растраченного даже после обнаружения растраты.

Возвращение растраченного, как условие превращения растраты в «привилегированное преступление», было известно нашему дореволюционному праву. Ст. 354 Улож. о Нак. смягчала наказание за должностную растрату, если обвиняемый «действительно возвратил все похищенное». Более точно определяла условия привилегирования растраты ст. 574 Угол. Улож. 1903 г., которая постановляла: «Если виновный до провозглашения приговора, резолюции или решения о виновности добровольно возвратит присвоенное или иным способом удовлетворит потерпевшего, то виновный наказывается…» Гораздо менее рациональным, с точки зрения уголовной политики, было и никакого подражания не заслуживает постановление ст. 1681 ч. 2 Улож. о Нак. об условиях привилегирования простой растраты; такими условиями были легкомыслие, как причина учинения растраты, и обязательство виновного добровольно возместить растрату. Мысль законодателя и в этом случае была та же: он хотел создать для обвиняемого стимул принять меры к возмещению ущерба, но пока от обвиняемого требовалось не действительное возмещение ущерба, а только обязательство вознаградить потерпевшего, цель законодательства, разумеется, не достигалась: ведь, так часто это обязательство для обвиняемого ничего не стоит, а потерпевшему не приносит никакой пользы.

Аналогичные постановления существуют и в некоторых западно-­европейских законодательствах125, при чем они смягчение наказания в случае возмещения ущерба или относят к отдельным преступлениям, или, как норвежское126, ко всем вообще преступлениям.

IV.

В заключение не можем не высказать убеждения, что энергия уголовной репрессии в борьбе с растратами не должна отвлекать внимания от организационных и хозяйственных мероприятий, направленных на предупреждение и частью обнаружение растрат. В особенности — ввиду указанного обилия растрат в кооперации — нужно помнить, что тот ущерб, который причиняют кооперации имущественные злоупотребления работающих в ней лиц, при всей важности сопровождающих его материальных последствий, далеко уступает по своему значению тому подрыву доверия к кооперации, который вызывается недобросовестностью кооператоров. Сколько бы ни предполагалось невольного преувеличения в тех впечатлениях от поездки с агропоездом им. Ленина, которыми делится на страницах «Правды» А. Мясников, все же читатель-­кооператор с болью в сердце прочтет его рассказ о том, что «на участке Сольцы–Идрица не было ни одной остановки, на которой не делалось бы заявлений о растратах, хищениях и злоупотреблениях в кооперативах, особенно в потребительских», и что когда заходила речь о вступлении крестьян в кооперативы, они встречали такого рода агитацию ироническими улыбками, а затем отвечали: «Как же мы будем вступать в кооперацию, коли там крадут»127. Поэтому, с большим основанием Правление Сельскосоюза в своем циркуляре правлениям и ревизионным комиссиям с.-х. кооперации от 13 октября 1925 г., рекомендуя ряд практических мер для противодействия хищениям в кооперации, с такою настойчивостью призывает руководителей союзов к дружной и упорной работе, исправленной на укрепление доверия тех народных масс, которым кооперация призвана служить.

Заканчивая нашу работу, мы от души хотели бы, чтобы ко времени ее выхода в свет она оказалась запоздалой, и чтобы оправдалось впечатление одного из авторов, писавших о растратах, как о «больном месте» кооперации128, что растраты в кооперации уже поддаются действию того общего закона, по которому всякая «эпидемия», достигнув известной высоты, постепенно затем падает.

Расследование дел о растратах и подлогах

Практическое пособие для следователей и юридических курсов

П. Тарасов-Родионов, М. Ласкин

Под общей редакцией Б.С. Ошеровича , Г.М. Рогинского; Государственный институт уголовной политики при Прокуратуре Союза ССР и НКЮ РСФСР. Государственное изд-во Советское Законодательство. М.: 15-я тип. треста «Полиграфкнига», 1935. 80 с.

I. Задачи органов расследования

Исторические решения XVII партийного съезда поставили перед органами суда и прокуратуры исключительные по своему значению, ответственнейшие задачи, которые требуют немедленной перестройки работы органов юстиции и в первую очередь органов расследования.

Первое всесоюзное совещание судебно-­прокурорских работников на основе директив XVII съезда партии и указаний т. Сталина наметило пути этой, перестройки и широкую программу действий, требующую упорной большевистской борьбы за победу второго пятилетнего плана. Четко определив основное содержание работы органов юстиции, совещание в своих резолюциях указало, что «решающим условием выполнения этих задач является повышение качества всей работы и перестройка всех звеньев судебно-­прокурорской системы в соответствии с уровнем поставленных перед ними политических задач».

Усиление классовой борьбы вызвало новые формы ожесточенного сопротивления последних остатков классовых врагов пролетариата, действующих методом «тихой сапы» и стремящихся подорвать основу советского хозяйства — общественную, социалистическую собственность.

«Главное в “деятельности” этих бывших людей, — говорил т. Сталин на январском пленуме ЦК и ЦКК 1933 г., — состоит в том, что они организуют массовое воровство и хищение государственного имущества, кооперативного имущества, колхозной собственности. Воровство и хищение на фабриках и заводах, воровство и хищение железнодорожных грузов, воровство и хищение в складах и торговых предприятиях, особенно воровство и хищение в совхозах и колхозах, — такова основная форма «деятельности» этих бывших людей. Они чуют как бы классовым инстинктом, что основой советского хозяйства является общественная собственность, что именно эту основу надо расшатать, чтобы напакостить советской власти, и они действительно стараются расшатать общественную собственность путем организации массового воровства и хищения…»

«…Из этого исходило наше советское правительство, когда оно издало недавно закон об охране общественной собственности. Этот закон есть основа революционной законности в настоящий момент»129.

Поэтому охрана общественной собственности от посягательств со стороны классового врага и его агентуры, со стороны разложившихся и неустойчивых элементов, борьба с расхищением социалистической собственности с максимальным привлечением к ней широкой общественности является первейшей обязанностью стоящих на страже революционной законности органов суда и прокуратуры.

Однако эффективность этой борьбы с хищениями социалистической собственности, с растратами, являющимися одним из видов этих хищений, требует от всех органов суда и прокуратуры, в том числе и от органов расследования, усиления революционной бдительности и высокого качества работы.

Четкие директивы по вопросу о борьбе c растратами и хищениями в торговом аппарате были даны еще в резолюции пленума ЦК ВКП(б) от 29 сентября 1932 г.

Растраты, так же как и хищения социалистической собственности, имеют место не только в торговом аппарате, но и в колхозах, совхозах, на предприятиях, в государственных и общественных организациях. И везде этот вид преступлений, направленный против основ советского хозяйства, требует решительной борьбы и полного искоренения.

Для успешной борьбы с расхищением социалистической собственности, с растратами и иными методами антисоветской деятельности необходимо твердое и последовательное соблюдение советских законов и умелое разоблачение мошеннических махинаций классового врага.

Наши органы расследования должны преодолеть все трудности и выполнить возложенную на них партией и правительством задачу.

Выполнение поставленных перед органами суда и прокуратуры задач, правильность направления острия карательной политики может иметь место при условии высокого качества предварительного расследования, в большинстве случаев решающего исход судебного рассмотрения дела.

Тов. Акулов в своем докладе на Всесоюзном совещании судебно-­прокурорских работников говорил, что «мы должны усвоить и крепко усвоить, что правильно проведенное предварительное расследование и высокое качество следственного материала являются решающим условием и качества работы суда… (подчеркнуто нами. — Авторы). Следователи являются не менее важным звеном, чем суд и прокуратура, потому что следователь на 75% определяет судебный приговор».

Требование повысить свой политический, теоретический и технический уровень относится ко всем работникам органов суда и прокуратуры и прежде всего к следователям, которые должны не только поднять общетеоретический уровень своего развития, но и овладеть методологией и техникой своего дела.

Необходимость своевременно и решительно подавлять всякую вылазку классового врага, своевременно разоблачать и беспощадно наносить удар вредителям, расхитителям социалистической собственности, растратчикам и разгильдяям ставит перед органами расследования основной задачей борьбу за качество, борьбу за полное изжитие брака в своей работе. Разрешение этих задач требует от всех работников расследования упорной работы по повышению квалификации, по изучению методики расследования, процессуальных норм, а также и по полному овладению техникой расследования.

Нарушения же не только элементарных правил методики и техники расследования, но и процессуальных норм, к сожалению, еще слишком часто встречаются. Немало ярких примеров таких нарушений приводилось и в докладе т. Вышинского на Всесоюзном совещании судебно-­прокурорских работников.

Всесоюзное совещание работников суда и прокуратуры наметило ряд мер, направленных к повышению качества подготовки и переподготовки следователей.

В общей системе этих мер не последнее место занимает разработка методологических указаний. Методологические указания не могут быть огульно обобщаемы по самым разнообразным видам преступлений.

Несомненно, можно привести ряд методических указаний общего характера, применение которых является обязательным при ведении расследования по любому делу. Однако в то же время расследование каждого отдельного вида преступлений имеет и свои специфические особенности, не применимые при расследовании иных видов преступлений.

«Мы должны сказать, — отметил в своем докладе на Всесоюзном совещании работников суда и прокуратуры т. Вышинский, — что сами методы расследования несомненно будут меняться в зависимости от характера дел, в зависимости от роли и типа этих дел, в зависимости от прочности нашей связи с общественностью, насколько мы прочно опираемся на эту общественность и используем эту связь».

Вот поэтому-то наиболее правильным является изучение методики и техники расследования отдельных видов преступлений и в первую очередь основных особо опасных преступлений — о расхищении социалистической собственности и о растратах.

Детальное изучение методики и техники расследования по отдельным видам преступлений, обеспечив правильное ведение расследования, быстрые темпы, изжитие брака в следственной работе, позволит в тоже время более эффективно, более метко направлять удар репрессии.

«Качественно полноценное проведение расследования является решающим условием правильности судебной политики и высокого качества работы суда» (из резолюции Первого всесоюзного совещания судебно-­прокурорских работников).

Нередкие случаи низкого качества расследования по делам о хищениях социалистической собственности и о растратах, — что вызывает обычно направление судом или прокурором таких дел на доследование, — объясняются не только низкой квалификацией части наших следственных работников, но также и тем, что некоторые следственные работники не изучают и не учитывают новых приемов классового врага, не проявляют должной бдительности и в результате всего этого являются беспомощными в деле раскрытия растрат и хищений.

Известны случаи, особенно по делам, связанным с торговым аппаратом, когда крупные растраты-­хищения скрываются за беспричинными недостачами, и органы расследования, не сумев вскрыть растраты и разоблачить расхитителей социалистической собственности, в лучшем случае ограничиваются привлечением ряда лиц за халатность, в худшем же прекращают дела, объясняя недостачу «объективными» причинами.

Необходимо себе уяснить, что сейчас уже редко можно встретить случаи открытой растраты, бывшие довольно частым явлением в 1924–28 гг., когда кассир или иное лицо, в силу своего служебного положения имевшие на руках государственные или кооперативные денежные суммы, присваивали их и растрачивали. Теперь растратчики и расхитители социалистической собственности прибегают к применению различного рода ухищрений, что требует от органов, производящих расследование, применения новых методов расследования, правильного использования технических приемов расследования и планового построения расследования по каждому отдельному виду преступлений.

Систематически повышать свою квалификацию, проявить максимум бдительности, упорно драться за высокое качество расследования является первейшей обязанностью каждого следователя.

II. Растраты и подлоги по действующему материальному праву

1. Значение правильной квалификации

Одним из основных условий правильного направления удара, наиболее результативного применения мер репрессии является правильная квалификация преступлений в стадии расследования.

Встречающиеся нередко на практике грубейшие ошибки в этой области объясняются, с одной стороны, недооценкой общественной опасности данного преступления, или же серьезными упущениями в отношении методики и техники расследования. С другой стороны, эти ошибки говорят о недостаточном знакомстве многих работников органов расследования с нашим уголовным правом и действующим Уголовным кодексом или же, что еще хуже, о пренебрежительном отношении к Уголовному кодексу и законам вообще.

Приведем пример имевшей место на практике неправильной квалификации.

На одном из рынков Москвы по подозрению в спекуляции был задержан некий Карпушин, продававший новую обувь, причем в момент задержания у него было отобрано 6 пар мужской и женской обуви разных размеров. При первом же допросе в отделении милиции Карпушин показал, что эту обувь он похитил в Иваньковском магазине сельпо, где он работал продавцом. Дальнейшим расследованием на месте свидетельскими показаниями было выявлено, что Карпушин за время работы несколько раз на 1–2 дня уезжал в Москву под предлогом необходимости закупить для магазина товары, причем из Москвы в большинстве случаев ничего не привозил. Произведенной в стадии расследования ревизией магазина была обнаружена недостача товаров на общую сумму 1352 руб. При обыске на квартире Карпушина был обнаружен целый ряд товаров, продававшихся в магазине.

При последующих допросах Карпушин сознался, что за время двухмесячной работы в магазине сельпо он неоднократно присваивал находившиеся в его ведении товары, кои в большинстве случаев продавал на рынке в Москве.

Производивший расследование пом. уполномоченного уголовного розыска, очевидно механически подойдя к данному вопросу, квалифицировал действия Карпушина по ч. 1 ст. 116 УК и направил дело к прокурору, который, в свою очередь, «заштамповал» его своей визой и передал в нарсуд. Народный судья, не ознакомившись с делом, назначил его к слушанию. На судебном же следствии выяснилось, что Карпушин уже имеет три судимости по аналогичным делам, что в данном случае имеет место растрата дефицитных товаров, выделенных для снабжения села, связанная в то же время с перепродажей этих товаров на рынке со спекулятивными целями, т. е. что все это является, по существу расхищением социалистической собственности.

Выявив на судебном следствии явную неправильность квалификации, а также существеннейший дефект расследования, заключавшийся в том, что классовое существо дела Карпушина осталось невыявленным, суд вынужден был дело слушанием отложить, направив его для доследования и переквалификации по закону 7 августа 1932 г.

Таким образом отложение дела и связанная с этим волокита, обесценивающая как значимость самого дела, так и реальность борьбы с расхитителями социалистической собственности, явились следствием неполноты расследования, а отсюда и неправильной квалификации инкриминированных Карпушину действий, допущенных пом. уполномоченного уголовного розыска и вовремя не исправленных прокурором, механически утвердившим обвинительное заключение.

В чем же в данном приведенном нами случае заключалась неправильность квалификации и результатом чего она явилась?

Здесь не случайная ошибка отдельного работника органов расследования, даже не механическое следование за показаниями обвиняемого, сознавшегося в растрате, именно в растрате.

На основе данного примера можно говорить о непонимании некоторыми работниками органов расследования нашей уголовной политики, о недооценке значения решительной борьбы за охрану социалистической собственности, беспощадной борьбы с ее расхитителями.

Ранее довольно часто имели место серьезные ошибки, заключавшиеся в квалификации растрат по п. «г» ст. 162 УК, предусматривающей применение мер наказания более легких по сравнению со ст. 116 УК.

В настоящее время нередко встречаются ошибки, заключающиеся как в неверной квалификации по ст. 116 УК случаев расхищения социалистической собственности, так и в квалификации по ст. 120 УК случаев корыстных, сопряженных с подлогами служебных злоупотреблений. Кроме того, имеет место целый ряд других, менее значительных ошибок.

Все это говорит об отсутствии вдумчивости и о недостаточном знакомстве с действующим Уголовным кодексом и соответствующими постановлениями правительства. Последствием этого неизбежно является дефективность работы органов расследования.

Не менее недопустим перегиб в квалификации и в другую сторону.

Как показывает практика, имеют место случаи привлечения к ответственности по ст. 116 УК или даже по закону 7/VIII-1932 г. продавцов и заведующих магазинами, особенно низовых звеньев кооперации, лишь при наличии одного только факта недостачи по магазину. Эти дела народными судами или возвращаются на доследование, или получают иную квалификацию, т. е. как в том, так и в другом случае это говорит о неудовлетворительной работе органов расследования.

Не менее опасна и вредна практика механического подхода при квалификации дел о недостачах в магазинах по ст. 111 УК. Встречающиеся на практике подобные случаи неверной квалификации объясняются беспомощностью очень многих работников органов расследования, недостаточной их квалификацией, вследствие чего они зачастую не могут выявить скрывающейся за недостачей растраты, расхищения общественной собственности, или же наконец боязнью трудностей и устремлением по линии наименьшего сопротивления.

Наконец нередки случаи квалификации злоупотреблений должностного лица своим служебным положением не только по ст. 109 УК, но одновременно и по ст. 116 УК.

В большинстве случаев это говорит о том, что работник милиции или следователь, производившие расследование, не сумели вскрыть действительно имевших место событий и, дабы не совершить ошибки, они, стремясь застраховать себя «на всякий случай», квалифицируют одно и то же преступление сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса: «суд-де разберет и выберет нужную статью».

В некоторых же случаях и суды, не исправляя недочетов органов расследования, подходя чисто механически, повторяют в своем приговоре неправильную квалификацию одного инкриминируемого подсудимым деяния сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса.

Эти ошибки, непосредственно упираясь в слабое усвоение методики и техники расследования, указывают также на недооценку со стороны некоторых работников органов расследования значения правильной квалификации преступления, на незнание или непонимание действующего Уголовного кодекса и наконец на отсутствие вдумчивого, серьезного подхода к вопросам квалификации.

«Конечно, без чутья, — говорит т. Вышинский в своем докладе на Всесоюзном совещании судебно-­прокурорских работников, — лучше и правильнее сказать, без классового подхода, без четкого социалистического правосознания — выполнять высокоответственные обязанности советского судьи или советского прокурора нельзя. Но кроме чутья необходимо еще одно качество, и не менее важное, это — знание и правильное понимание наших законов. А этого-то зачастую и нет. Знать законы некоторые товарищи считают для себя необязательным и излишним, чем-то в роде “буржуазного предрассудка” … По таким настроениям нужно решительно ударить. Нужно добиться немедленного устранения таких настроений. Нашим товарищам нужно пересмотреть свой умственный багаж, перетряхнуть свой “верхний этаж”, хорошенько разобраться в этом вопросе, продумать этот вопрос».

Все эти указания т. Вышинского в равной степени относятся конечно и к следователям.

2. Растрата как одна из форм хищения социалистической собственности

На местах у практических работников несомненно возникнут вопросы, в каких случаях те или иные действия, связанные с присвоением и растратой, должны квалифицироваться по ст. 116 УК или по закону 7 августа 1932 г. Здесь конечно на все встречающиеся на практике случаи точного разграничения указать не представляется возможным, как правило, присвоения или растраты особо важных государственных или общественных ценностей, квалифицированные по ч. 2 ст. 116 УК, должны иметь своим последствием применение закона 7 августа 1932 г.

Что же касается всех остальных видов присвоений и растрат, то при разрешении вопроса о последствиях за них по закону 7 августа 1932 г. или по ст. 116 УК должны быть учтены следующие обстоятельства: 1) классовая принадлежность, социальное лицо обвиняемого; 2) объект хищения или растраты; 3) размер похищенного и значение его для данного учреждения или предприятия; 4) мотивы совершения хищения или растраты; 5) методы, степень осложненности; 6) обстановка хищения; 7) общественно-­политическая значимость данного случая лишь при наличии тщательного анализа материалов каждого дела с учетом всех приведенных моментов, может быть правильно разрешен вопрос квалификации.

Здесь еще раз надо отметить, что если к классовым врагам закон 7 августа надлежит применять со всей строгостью, то не исключается применение репрессии по закону 7 августа и к трудящимся.

Работникам органов расследования при ведении расследования и при разрешении вопроса о квалификации надлежит проявить максимум революционной бдительности и ни в коем случае не смазывать общественно-­политического значения дел.

В то же время обязанностью каждого работника органов расследования, особенно следователей прокуратуры, является, на примере каждого проходящего через него дела о растратах-­хищениях социалистической собственности, мобилизовать внимание рабочих и колхозных масс на решительную и беспощадную борьбу за охрану социалистической собственности, на борьбу с ее расхитителями.

Всесоюзное совещание судебно-­прокурорских работников в своих решениях прямо указало:

«Учитывая общественно-­политическое значение каждого из процессов, проводимых по преступлениям, связанным с нарушением закона 7 августа 1932 г., обязать органы прокуратуры при проведении этих процессов всякий раз обращать внимание на организацию вокруг них общественного мнения и использовать их для укрепления социалистического правосознания».

Между тем до настоящего времени органы расследования не только не уяснили себе этой своей первейшей обязанности и, как результат этого, не выполняют ее, но многие из работников органов расследования явно недооценивают важности лежащих на них задач по охране социалистической собственности.

В своем громадном большинстве подобного рода дела в стадии расследования крайне затягиваются, в отношении растратчиков-­расхитителей не принимается быстрых и решительных мер, наконец качество расследования стоит на низкой ступени. Отметив низкое качество следствия по делам, квалифицированным по закону 7 августа 1932 г., Всесоюзное совещание указало, что причиной этого в большинстве случаев является — отсутствие необходимого надзора и руководства со стороны органов прокуратуры.

Учитывая особое общественно-­политическое значение дел о растратах, носящих характер хищений социалистической собственности, расследование по этого рода делам должно вестись, как правило, следователями, причем прокурор обязан осуществлять повседневное руководство и контроль за ходом расследования. Это требование нашло отражение и в решениях Всесоюзного совещания судебно-­прокурорских работников, где было признано необходимым: «…сосредоточить, как правило, производство расследования по делам 7 августа исключительно в руках народных следователей».

Также следует отметить довольно часто встречающийся на практике дефект квалификации, заключающийся в том, что, признав в отдельном конкретном случае наличие растраты как одной из форм хищения социалистической собственности, лицо, производящее расследование, вполне правильно считает необходимым квалифицировать данное дело по закону 7 августа 1932 г., но при этом не может «расстаться» с квалификацией по ст. 116 УК и находит выход в указании в конце резолютивного пункта обвинительного заключения: «т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. 116 УК, в соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР 7 августа 1932 г.».

Вполне понятно, что упоминание в подобных случаях ст. 116 УК совершенно излишне. Наконец, при разрешении вопроса о квалификации тех или иных растрат или хищений необходимо избегать имевших место в практике, отмеченных Всесоюзным совещанием работников суда и прокуратуры крупнейших ошибок и неуклонно выполнять следующие указания Всесоюзного совещания:

«Не допускать квалификации по закону 7 августа дел о мелких, незначительных кражах, применяя по этим делам ст. 162 УК и соответствующие статьи УК союзных республик.

Не допускать расширительного толкования закона 7 августа путем распространения его на такие преступления, которые по своим признакам относятся к другим разделам УК (должностные преступления, хозяйственные и т. д.).

Руководя расследованием дел по закону 7 августа, а также утверждая следственные материалы и обвинительные заключения для направления их в суд, особо обращать внимание на полноту расследования с точки зрения выявления главных виновников (организаторов, подстрекателей), не ограничиваясь привлечением к ответственности лиц — второстепенных участников преступлений».

Все это требует от органов расследования особо серьезного отношения к каждому своему действию при расследовании того или иного дела и не в меньшей степени к разрешению вопроса о квалификации.

Не надо забывать того, что правильное применение закона 7 августа может быть обеспечено в значительной мере лишь при условии высокого качества расследования по этого рода делам.

3. Разновидность квалификации растрат

Считаем необходимым несколько остановиться на анализе ст. 116 УК, по которой должны квалифицироваться присвоения и растраты, не имеющие своим последствием применения закона 7 августа.

В ряду должностных преступлений растрата и присвоение занимают особое место, на что указывает и то обстоятельство, что по ст. 116 УК подлежат привлечению не только должностные лица по толкованию примечания к ст. 109 УК, но и лица, хотя и не являющиеся должностными, но исполняющие какие-либо обязанности по поручению государственного или общественного учреждения.

Это указание ст. 116 УК является чрезвычайно важным и уяснение его устранит имеющиеся в практике ошибки, исключит возможность привлечения по ст. 168 УК в случаях растраты или присвоения государственных, или общественных денег, ценностей или иного имущества.

Различие между общественно-­опасными действиями, предусмотренными ст. 116 и 168 УК, заключается по существу лишь в объекте преступления, т. е. в случае растраты или присвоения государственных, или общественных ценностей виновные подлежат привлечению по ст. 166 УК, за исключением, конечно, случаев, подпадающих под действие закона 7 августа, в случаях же растраты или присвоения частных ценностей или имущества, хотя бы и должностными лицами, — по ст. 168 УК.

Упоминание в ст. 116 УК присвоения и растраты является лишь уточнением, поскольку и в том, и в другом случае надлежит понимать изъятие в свою пользу вверенных данному лицу, в силу его служебного положения или исполнения обязанностей, государственных или общественных денег, ценностей или имущества.

Таким образом следующим основным признаком ст. 116 УК является наличие корысти, причем, однако, эта корысть должна толковаться расширительно, т. е. применение ст. 116 будет не только в том случае, когда данное лицо растратило деньги лично на себя или на удовлетворение своих личных потребностей, но также на своих родственников, знакомых или иных лиц.

Отсюда следует, что при отсутствии корысти не может иметь место привлечение по ст. 116 УК.

Например, если какое-либо должностное лицо, имея на руках для определенной цели государственные или общественные деньги, истратит их на другие цели, преследуя при этом с его точки зрения служебный интерес, то, хотя бы эти действия и причинили государственному или общественному учреждению большие убытки, в подобных случаях не может иметь место квалификация по ст. 116 УК, так как отсутствует корысть. В этом случае будет иметь место ст. 109 или 110 УК в зависимости от обстоятельства дела.

Отсутствие ясного, отчетливого представления по всем этим вопросам и приводит на практике к ошибкам квалификации.

Следует еще остановиться на кажущейся схожести присвоения и растраты с кражей, совершенной должностным лицом, довольно часто вызывавшей ранее на практике неправильную квалификацию.

В настоящее время при квалификации случаев хищений общественной собственности, будь то в форме кражи или в форме растраты, по закону 7 августа 1932 г., возможность совершения ошибок значительно сократилась.

В чем же заключается различие между кражей, совершенной должностным лицом, и растратой?

В том и другом случае мы имеем дело с хищениями, в том и в другом случае обязательна корысть.

Различие между этими видами преступлений заключается в том, что при растрате и присвоении должностное лицо имеет в своем ведении деньги, ценности или иное имущество в силу своего служебного положения или исполнения обязанностей, и должностное лицо эти деньги, ценность или иное имущество употребляет на свои нужды или же обращает в свою собственность; при краже же должностное лицо в своем распоряжении денег, ценностей или иного имущества не имеет, оно только имеет или особый доступ к ним или охраняет их, и эти деньги, ценности или иное имущество добывает, похищает.

Здесь еще раз надо подчеркнуть, что это различие в квалификации применимо лишь в случаях, не подпадающих под действие закона 7 августа 1932 г.

4. Подлоги по действующему УК

Служебные подлоги по действующему Уголовному кодексу предусмотрены ст. 120 УК.

На практике подлоги довольно часто имеют место как средство сокрытия других, более тяжких преступлений, в связи с чем об ослаблении борьбы с этого вида общественно-­опасными действиями не может быть и речи.

Между тем частые ошибки как в квалификации, так и особенно в методике и технике расследования этого вида преступлений, нередких попутчиков растрат и присвоений, не могут способствовать своевременности их вскрытия, полноте расследования и реальности борьбы с растратами.

Для квалификации служебного подлога, т. е. подлога, совершенного должностным лицом, по ч. 1 ст. 120 УК, так же как и для квалификации растраты по ст. 116 УК, требуется наличие основного, существеннейшего признака, корысти, но если при отсутствии корысти не может быть растраты и нет ст. 116 УК, то подлог возможен и при отсутствии корысти, причем в том случае он должен квалифицироваться ч. 2 ст. 120 УК.

Сам подлог по смыслу ч. 1 ст. 120 УК может заключаться не только во внесении должностным лицом в официальный документ заведомо ложных сведений, подделок, подчисток или пометок задним числом, но и в составлении и выдаче заведомо ложных документов или внесении в книги заведомо ложных записей.

Таким образам подлог может быть двух видов:

1. Когда в документ внесены заведомо ложные сведения. В этом случае состав преступления будет заключаться в неправильном содержании документа.

2. Когда сам документ подложен, т. е. составлен заведомо ложно, подделан. В этом случае состав преступления будет заключаться в факте составления данного документа.

Во всяком случае служебный подлог по ст. 120 УК предусматривает не только подделки и подчистки, или и то и другое вместе, как это обычно понимается под словом подлог, но и составление фиктивных, т. е. не соответствующих действительности документов, например, выдача в корыстных целях заведомо ложной официальной справки о падеже лошади.

Во всех случаях для квалификации подлога по ст. 120 УК необходимо доказать наличие умысла, а для квалификации по ч. 1 ст. 120 УК — помимо того еще и корысти, причем так же, как и по растратам и присвоениям, корысть подлежит расширенному толкованию, т. е. не только в случаях личного обогащения, но и в случаях личной заинтересованности.

Квалификация подлога по закону 7 августа 1932 г. может иметь место лишь в тех случаях, когда подлог и совершаемое при его посредстве присвоение являются по существу не чем иным, как особой формой хищения социалистической собственности.

Следует еще отметить часто встречающуюся на практике совершенно излишнюю квалификацию растраты, сопровождаемой для ее сокрытия подлогами, не только по ст. 116 УК или по закону 7 августа, но еще и по ст. 120 УК.

Это конечно является совершенно излишним, поскольку ст. 116 УК, а тем более закон 7 августа 1932 г. полностью по своей санкции поглощают ст. 120 УК и поскольку подлог в этих случаях является не основным преступлением, а лишь средством сокрытия следов присвоения — растраты-­хищения, так же, как например, симуляция кражи, которую мы никогда отдельно не квалифицируем.

В подобных случаях и симуляция кражи и подлоги являются отягчающими моментами присвоения — растраты-­хищения и квалифицироваться особыми статьями УК не должны.

Наиболее распространенными способами сокрытия растрат являются подлоги и так называемые недостачи. Если «недостачи» обычно являются средством сокрытия растраты в торговом аппарате, то подлоги как средство сокрытия растрат-­хищений социалистической собственности можно встретить в самых разнообразных звеньях государственного аппарата и общественных организаций.

Следует еще указать, что нередко, особенно в низовой торгово-­кооперативной сети, средством сокрытия растраты является симуляция кражи. Помимо того судебной практике известны случаи сокрытия растрат посредством симуляции ограблений и даже путем совершения убийства. Наконец обнаружение в магазинах излишков является показателем или безобразного, хаотического состояния бухгалтерской отчетности или же наличия сокрытия злоупотреблений, а иногда и крупных растрат.

Все это требует от работников органов расследования особой бдительности и неуклонного повышения своей квалификации, так как лишь при соблюдении этих условий может быть разоблачен растратчик, а нередко и классовый враг.

Вдумчивое отношение к работе, правильная квалификация преступления значительно повысят качество расследования, но для поднятия его на должную высоту необходимо еще изучение методики и освоение техники расследования, тем более, что хищения, растраты и подлоги крайне разнообразны как по методам их совершения и сокрытия, так и по объектам и по характеру организаций и предприятий, где они могут быть совершены.

«К сожалению, — говорил т. Вышинский на Всесоюзном совещании, — не все умеют у нас думать. Между тем думать — это важнейшее условие особенно нашей работы. Каждый из нас обязан научиться думать, иначе нельзя вести работы, чрезвычайно сложной, имеющей дело с весьма запутанными явлениями. Чтобы вести работу судьи или прокурора, нужно обладать большой и серьезной подготовкой, нужно обладать большой умственной культурой.

Нужно преодолеть недостаток этой культуры. Нужно преодолеть недооценку роли советского права в деле социалистического строительства, нужно понять и усвоить громадную организующую творческую роль советского права как определенного метода пролетарской диктатуры, как определенной формы организации общественных отношений, как орудия борьбы рабочего класса за новые общественные отношения, за социализм».

III. Общие методические указания по расследованию дел о растратах и подлогах

Мы говорили уже, что растраты и подлоги часто являются не чем иным, как разновидностью хищений социалистической собственности, что закон об охране социалистической собственности является основой революционной законности и «обязанность строжайшего его проведения в жизнь является первейшим долгом каждого коммуниста, каждого рабочего и колхозника»130. Все это указывает на первейшую обязанность работников следствия проявить максимальную революционную бдительность, добиться высокого качества расследования, и основной удар направить против лиц, посягавших на социалистическую собственность, против врагов народа.

1. Своевременность и темпы расследования

Сила и результативность этого удара так же, как и эффективность работы органов расследования, зависят главным образом от максимальной революционной бдительности, темпов и качества расследования.

Темпы расследования играют существеннейшую роль не только в достижении большей результативности работы органов советской юстиции вообще, но также тесно связаны и с качеством, и с полнотой расследования, поскольку целый ряд доказательств, не закрепленных своевременно, впоследствии теряет свою силу и уже никак не может быть восполнен.

Это общее правило, относящееся к расследованию по любому делу, особенно четко должно соблюдаться по делам о хищениях, растратах и подлогах, так как ослабление темпов расследования по этого рода делам означает не что иное, как ослабление борьбы с расхитителями социалистической собственности.

Но в то же время недопустимо, конечно, заботиться исключительно о темпах расследования в ущерб его качеству.

Примером ослабления темпов, приведших к смазыванию реальности борьбы с расхитителями социалистической собственности и вместе с тем форсированных темпов за счет качества расследования, является следующее дело.

В Петелинское РУМ поступило сообщение Потапьевского сельпо о пропаже трех центнеров проса со склада № 3 Потапьевско-­Хохловского отделения сельпо. Из приобщенных к отношению документов было видно, что кража этого проса исключается, что в данном случае имело место присвоение со стороны заведующего складом. Несмотря на это, материал, присланный сельпо, пролежал в РУМ без движения около трех месяцев, после чего был передан участковому инспектору для расследования.

Уже этот интервал в три месяца между моментом обнаружения хищения и началом расследования обрекал последнее, если не на неудачу, то, во всяком случае, на серьезные трудности и требовал от работника расследования особой тщательности при выявлении лиц, причастных к хищению, и при добывании и закреплении доказательств. Участковый инспектор, не учтя всего этого и стремясь, очевидно, наверстать упущенное время, — приступив к расследованию и допрашивая в день не более как по одному человеку, — все же через пять дней уже составил обвинительное заключение по обвинению зав. складом Валькова по ст. 116 УК.

Естественно темпы расследования пошли за счет качества, и результаты этого не замедлили сказаться: народный суд, рассмотрев дело, оправдал Валькова.

Оправдание в данном случае явилось исключительно результатом допущенной Петелинским РУМ безобразнейшей волокиты и крайне недоброкачественного расследования, произведенного, правда, в короткий срок (5 дней), но черепашьими темпами (по 1 допросу в день).

На недостатках самой техники расследования по этому делу мы остановимся ниже в соответствующих разделах.

Не менее разителен другой случай по тому же Петелинскому району:

В Петелинское РУМ от райземотдела поступил материал по Вяжновскому колхозу «Дружба» о растрате денежных сумм и о расхищении имущества, произведенных председателем правления Чугуновым и председателем ревизионной комиссии Грошевым. Материал был передан участковому инспектору, но к расследованию приступлено не было. Через две недели райземотдел прислал в РУМ дополнительный материал, чуть ли не с подтверждениями со стороны Чугунова и Грошева о произведенной ими растрате. Этот материал был передан тому же учинспектору, однако к расследованию было приступлено только по истечении почти двух месяцев со дня возбуждения дела.

Конечно, и в этом случае волокита отрицательно отразилась на качестве и полноте расследования, так как многих нужных обстоятельств уже не представилось возможным установить.

Нельзя упускать из виду, что даже показания свидетелей, данные о событии, имевшем место несколько месяцев назад, не могут быть полноценными из-за отсутствия точности, которая довольно часто играет решающее значение при расследовании; другого же вида важнейшие доказательства, например, осмотры при несвоевременном начале расследования, вообще в большинстве случаев теряют свое значение, так как не могут воспроизвести обстановку и тем более те или иные следы, бывшие в свое время в данном осматриваемом месте.

Оба приведенных примера говорят об отсутствии революционной бдительности и никудышных методах борьбы с расхитителями социалистической собственности со стороны не только некоторых работников милиции, но и прокуратуры, которая обязана осуществлять контроль за расследованием, производимым органами милиции, и нести ответственность за качество и темпы расследования.

Не следует забывать, что один из основных дефектов расследования — его чрезвычайная длительность — влечет за собой потерю актуальности дела.

Эти обстоятельства нашли отражение и в последнем циркулярном письме Прокуратуры Союза ССР о качестве расследования («За соц. законность». № 9. 1934 г.).

2. План расследования

О необходимости и обязательности составления плана расследования писалось много, так как это правило относится ко всякому расследованию. Однако практика показывает, что это серьезнейшее требование до настоящего времени за редким исключением не выполняется.

Ни в коей мере плановость расследования не должна конечно ослаблять темпов, наоборот она должна способствовать как ускорению, так и улучшению качества расследования.

Что такое по существу плановость расследования?

Плановость расследования — это предварительная наметка действий по расследованию определенного дела, но наметка, обоснованная на тщательном изучении и анализе имеющихся материалов, на предварительном обдумывании каждого необходимого следственного действия с точки зрения как объема, цели, так и очередности.

План расследования требует от работников следствия вдумчивого отношения к своей работе и должен способствовать в конечном итоге ускорению темпов расследования и повышению его качества, так как только при составлении плана могут быть добыты и своевременно закреплены важнейшие по делу доказательства, избегнуты ненужные следственные действия, и в то же время достигнута наибольшая полнота расследования.

Лишь при плановости расследования можно избежать загромождения дела массой по существу совершенно не нужных или во всяком случае излишних материалов, которые часто на практике механически приобщаются к делам и затрудняют суд, затемняя простейшее дело.

Лишь при плановости можно достигнуть наименьшего количества промахов, недочетов расследования, обеспечив в то же время полноту отдельных следственных действий.

Как же составлять план расследования и каким он должен быть?

Этот вопрос встает перед многими работниками расследования, не находя определенного, четкого ответа. Мало сказано по этому вопросу и в имеющихся пособиях.

План расследования по всем делам о растратах и подлогах должен быть разработан подробно и независимо от объема дела. Помимо того план расследования должен быть зафиксирован в письменном виде.

Это вызывается, с одной стороны, особым значением этого рода дел, требующих для успешности борьбы безусловного повышения качества расследования, с другой стороны, значительной перегруженностью работников расследования делами. При отсутствии письменного плана и при наличии в производстве ряда дел работник расследования, будь он хоть «семи пядей во лбу», не будучи в состоянии удержать в уме всех необходимых, подлежащих выяснению по каждому делу, вопросов, неизбежно сделает ряд ошибок, упущений, влекущих недоброкачественность следственного материала.

В письменном плане должно быть не только перечисление следственных действий, подлежащих проведению, но и конкретное, — и это главное, — указание на то, что этими следственными действиями должно быть достигнуто и на что должно быть обращено особое внимание.

Таким образом в плане расследования прежде всего должен быть точно очерчен круг вопросов, подлежащих выяснению. Помимо того план расследования должен содержать в себе указание на следственные действия, производство которых необходимо для расследования намеченных вопросов.

Для большей наглядности техники составления плана приведем следующий пример:

В июле районный прокурор получил сообщение о том, что председатель рабкоопа растратил более 1000 руб. и для сокрытия растраты при соучастии бухгалтера И. сделал фиктивные записи по бухгалтерской отчетности о будто имевшей место уплате недостающей суммы полгода назад, в январе инвалидному дому. Райпрокурор передал эти сведения в РУМ для расследования и привлечения виновных к ответственности. Одновременно с этим в РУМ поступило анонимное заявление с указанием на расхищение дефицитных товаров из рабкоопа и на причастность к этому хищению бывшего пом. директора леспромхоза Т.

При правильной постановке дела, на основе этого материала следовало бы наметить примерно следующий план расследования:

1. Установить наличие датированной январем записи об уплате инвалидному дому 1000 руб. и документальные основания этой записи, для чего осмотреть книги бухгалтерии и отчетные документы правления рабкоопа.

2. Выявить следующие вопросы:

а) о торговых взаимоотношениях инвалидного дома с рабкоопом;

б) о прохождении денежных расчетов и о состоянии их на январь и в настоящее время;

в) выплачивались ли рабкоопом инвалидному дому в январе какие-либо суммы,

для чего допросить бухгалтера инвалидного дома.

3. Выявить следующие вопросы:

а) состояние и движение подотчетных сумм, числящиеся за председателем правления П.;

б) остаток подотчетных сумм у П. на 1 января и 1 февраля 1934 г.;

в) основания для проводки по книгам бухгалтерии записи об уплате в январе инвалидному дому 1000 руб. и способ уплаты этих денег, для чего допросить бухгалтера рабкоопа.

4. Выявить недостачи денежных сумм у подотчетных лиц, правильность и соответствие действительности записей по бухгалтерской отчетности, правильность использования по назначению получавшихся рабкоопом дефицитных товаров, для чего назначить ревизию финансовой отчетности и торговой деятельности рабкоопа.

Вот круг основных вопросов и следственных действий, который нужно было наметить, приступая к расследованию по данному материалу.

Сведения же о хищениях, сообщенные в анонимном заявлении, требовали предварительной проверки и негласной разработки.

В действительности же, пом. уполномоченного ОРО, которому было передано дело, не проанализировав весь имевшийся материал, приступил к расследованию без всякого плана. Он допросил в качестве свидетелей:

1. Не имеющих никакого отношения к рабкоопу граждан Е. и К. по вопросам о посещениях б. помощником директора Т. квартиры свидетеля К. и о расхищениях Т. продуктов из магазина рабкоопа.

2. Зав. отделением магазина лесрабкоопа по вопросу об отпуске из магазина б. пом. директора Т. без ордера двух мешков муки.

Ни один из этих допросов конечно не дал никаких существенных для дела материалов, изобличавших б. пом. директора леспромхоза Т. в хищении или должностных злоупотреблениях.

Одновременно с этим пом. уполномоченного поручил участковому инспектору допросить бухгалтера инвалидного дома, более или менее правильно наметив круг подлежащих выяснению вопросов:

1. За что инвалидный дом предъявляет требование рабкоопу.

2. Какие торговые операции производит колония с рабкоопом.

3. Какие товары отпускает колония рабкоопу.

4. Уплачена ли имеющаяся задолженность за рабкоопом и имеется ли таковая в настоящее время.

5. Причина неуплаты, какие мотивы со стороны лесрабкоопа.

6. В каком положении в настоящее время вопрос об уплате задолженности.

Показаниями бухгалтера инвалидного дома было установлено, что на январь задолженность за рабкоопом выражалась в 1238 руб., каковые были уплачены лишь в мае, т. е. этими показаниями полностью подтвердились первоначальные материалы. Однако несмотря на это, пом. уполномоченного в дальнейшем без какой-либо системы продолжал допросы случайных свидетелей.

Был допрошен продавец магазина Ч. опять-таки по вопросу нелегального отпуска товаров помощнику директора T.

Почти через месяц был допрошен бухгалтер рабкоопа И., однако, выяснив из его показаний об отпуске рабкоопом муки посторонним предприятиям и о взаимоотношениях рабкоопа с рядом организаций, производивший допрос совершенно не коснулся вопроса о прохождении и состоянии расчетов рабкоопа с инвалидным домом, а также о проводке по книгам бухгалтерии рабкоопа январем уплаты инвалидному дому 1238 руб., каковые в действительности были выплачены лишь в мае.

Это существеннейшее упущение явилось исключительно следствием отсутствия плана.

Допросив еще двух, ничего не давших в своих показаниях, случайных, первых попавшихся свидетелей, заканчивавший расследование участковый инспектор через полтора месяца после начала расследования (темпы!), по существу, ничего не сделав, направил весь материал расследования начальнику РУМ со своим рапортом, в котором указал, что предварительные материалы не подтвердились.

При подобном «методе» расследования конечно никогда не могут подтвердиться, никакие предварительные материалы.

Корень же этого дефекта расследования кроется в основном исключительно в бесплановости, которая обычно ведет к производству целого ряда ненужных следственных действий и к неправильному направлению всего следствия.

Следует указать, что ни в какой степени конечно план расследования не может оставаться чем-то незыблемым, неизменяемым.

Наоборот, по мере ведения расследования, выявления отдельных моментов, выполнения намеченных по плану первоначальных следственных действий, план должен дополняться новыми возникающими в ходе расследования и подлежащими выяснению вопросами и наметкой необходимых для этого следственных действий.

В то же время не исключена возможность и того, что по мере хода расследования ряд первоначально намеченных по плану следственных действий отпадет, так как вопросы, для выяснения которых они были намечены, окажутся в процессе хода расследования в достаточной степени выясненными.

Вполне целесообразным можно признать указание в плане и дат, когда подлежат выполнению намеченные следственные действия.

При соблюдении этого условия план, следовательно, должен содержать в себе:

1) перечень вопросов и обстоятельств, подлежащих выяснению;

2) перечень следственных действий, которые должны быть проведены для выяснения каждого вопроса;

3) даты намеченного выполнения каждого из внесенных в план следственных действий.

Надо предупредить работников органов расследования, что составление хорошего плана расследования — дело довольно трудное.

Прежде чем составить план расследования, следует тщательно изучить и проанализировать все имеющиеся материалы. Лишь на основе этого может быть составлен полный план расследования, предусматривающий выяснение всех необходимых вопросов, и правильное определение следственных действий.

Следует иметь в виду, что при составлении плана расследования, можно впасть в две крайности: с одной стороны, с целью наибольшей полноты дела можно крайне осложнить расследование внесением в план вопросов, выяснение которых не имеет существенного значения для дела, с другой стороны, нередки случаи пропуска в плане важнейших вопросов.

Наличие такого недостаточно продуманного плана, конечно, не может принести никакой пользы, так как ведение расследования по такому плану мало чем будет отличаться от беспланового расследования.

Одним из наилучших методов повышения квалификации следственных работников и учебы по составлению плана расследования являются практикуемые на местах — по предложению Прокуратуры Союза ССР и разработанные Институтом уголовной политики — следственные упражнения131.

Проведение этих следственных упражнений заключается в последовательной даче заданий, состоящих из определенного круга материалов, с предложением разработать на основе этих материалов план расследования. Последующий анализ ошибок, допущенных участниками занятия по первому заданию, и дача обоснованного правильного решения с доведением таким образом до конца расследования определенного дела несомненно является лучшим методом занятий, приучающих следственных работников при составлении плана расследования тщательно анализировать материалы, логически мыслите и избегать возможных ошибок. Этот метод учебы получил справедливое одобрение и на Всесоюзном совещании работников суда и прокуратуры.

Составление плана расследования конечно потребует затраты времени. Однако эта кажущаяся потеря времени должна дать в процессе ведения расследования большую экономию, значительно сократив сроки расследования, не говоря уже о повышении качества расследования.

Хорошо составленный план расследования дает более правильную ориентировку лицу, производящему расследование, способствует всесторонности и полноте расследования, исключает возможность производства лишних следственных действий, отнимающих время и загромождающих дело ненужными материалами.

3. Пределы расследования

Плановость расследования способствует также более правильному установлению пределов расследования, круга необходимых следственных действий и минимума необходимых доказательств.

Определение пределов расследования, так же как и темпы и плановость, является элементарным правилом при расследовании любой категории дел, но соблюдение этого правила является особо необходимым по делам о хозяйственных и должностных преступлениях, а в числе последних следовательно по делам о растратах и подлогах.

Так же, как и плановость, правильное определение пределов расследования способствует, с одной стороны, ускорению темпов, с другой стороны, обеспечивает качество расследования, освобождая дела от множества второстепенных, нередко не имеющих никакой ценности мелочей, которые часто на практике засоряют следственное производство, отвлекая внимание от основного.

«…Надо организовать материал, чтобы из-за мелочей не уходило из поля зрения главное, чтобы мелочи не выпячивались, а в иных случаях вовсе отметались в сторону.

Крупнейшая методическая ошибка — неуменье сосредоточить внимание на действительно основных, решающих вопросах, неуменье мобилизовать необходимый доказательственный материал, неуменье отделить в этом материале главнейшее от второстепенного, и построить структуру обвинения так, чтобы сила удара по основной линии не ослаблялась линиями пересечения, идущими от второстепенных точек отправления.

Ленинское правило — уметь ухватиться за главное звено, чтобы быть в состоянии вытащить всю цепь, — имеет исключительное значение в области правильной организации расследования».

Это директивное указание Прокуратуры РСФСР, сделанное в методическом письме № 1 по вопросу расследования должностных и хозяйственных преступлений в области капитального строительства, целиком относится и к делам, связанным с растратами и подлогами. От лица, производящего расследование, требуется определение пределов не только в части установления круга подлежащих расследованию эпизодов и отдельных моментов, но и в части круга лиц, подлежащих привлечению к уголовной ответственности. По делам о растратах и подлогах это последнее относится главным образом к разрешению вопроса о привлечении так называемых попустителей, т. е. лиц, в результате халатности которых могли иметь место растраты и подлоги.

Наконец не менее важным является правильное определение пределов расследования и в части установления минимума необходимых доказательств.

Этот вопрос должен быть разрешен в зависимости от обстоятельств каждого конкретного дела.

При определении пределов расследования не следует упускать одну из существеннейших задач органов расследования — проведение мер профилактического порядка.

На обязанности работников суда и прокуратуры, в том числе и следственных работников, лежит не только раскрытие того или иного преступления и выявление всех виновных. Это конечно надо сделать, но этого мало. Не менее серьезной обязанностью органов расследования является выявление причин, в результате которых имели место растраты, хищения и принятие конкретных мер к устранению этих причин.

Эта профилактическая работа является неотъемлемой частью работы следователей и игнорирование ее следует считать серьезным дефектом работы следователя.

Устанавливая в процессе расследования, что данная растрата или хищение могли иметь место в результате тех или иных причин (например неправильная документация, плохое структурное построение данной организации, неверная постановка учета и отчетности и т. д.), следователь еще в процессе расследования дела должен через соответствующие организации и должностных лиц принять меры к немедленному устранению причин, сделавших возможным совершение растраты или хищения.

Особенно это должно иметь место по делам о растратах и хищениях, носивших систематический характер.

Большую помощь, следовательно, в этом может оказать экспертиза.

Естественно, что вся эта работа должна быть предусмотрена в плане расследования.

Лишь при условии обязательного принятия мер профилактического порядка по каждому расследуемому делу о растратах, хищениях следователь сможет обеспечить действительную борьбу за охрану социалистической собственности.

4. Обязательность изучения учреждения и вопрос о привлечении попустителей

Если мы, говоря о плане расследования, предъявляем требование не размениваться на мелочи, не тонуть в море незначительных эпизодов, а сосредоточить весь удар, все внимание на самых главных моментах преступной деятельности, то, с другой стороны, совершенно недопустимо отмахиваться от изучения системы работы учреждения или предприятия, где совершено преступление.

Это необходимо потому, что мы должны, во-первых, выявить причины, способствовавшие преступлению и облегчившие его выполнение, а во-вторых, установить, какое влияние оказало данное преступление на хозяйственную деятельность учреждения и как оно отразилось на его работе в дальнейшем.

Вне этого нельзя ни правильно оценить степень социальной опасности, ни наметить пути как к ликвидации последствий преступления в данной организации, так и к предотвращению возникновения подобных преступлений в других путем своевременной сигнализации соответствующим организациям о выявленных следствием общих недочетах.

К сожалению, несмотря на бесспорность данного положения, мы очень часто встречаемся с такими делами, которые расследуются, что называется, «вне времени и пространства».

Вот почему президиум ЦКК ВКП(б) и коллегия НКРКИ СССР постановлением своим еще 25 марта 1932 г. отметили, что судебно-­следственные органы «недостаточно сигнализируют партийным, профессиональным и хозорганизациям о выявленных ими при рассмотрении дел недочетах в работе государственных и хозорганизаций…» и признали «особо важным в настоящий момент развернутого социалистического строительства, чтобы судьи, следователи и прокуроры суммировали опыт своей работы и своевременно сигнализировали партии и советской власти о замеченных ими общих недочетах государственных и хозяйственных организаций».

Таким образом от этого изучения зависит профилактическая работа следователя.

Есть еще одна причина, в силу которой необходимо провести исчерпывающий анализ системы работы, если не всего учреждения, то его части, где было совершено преступление. Она заключается в том, чтобы на основе этого изучения иметь возможность установить попустителей и прямых соучастников данного преступления.

Очень характерно в этом отношении дело некоего Боброва.

Обстоятельства дела таковы:

Гр. Бобров в течение ряда лет работал в качестве старшего бухгалтера крупного треста и путем подлогов совершил крупную растрату (около 50 тыс. руб.). Бобров при выписке чеков ставил одну сумму, а в самих чеках другую, большую по сравнению с суммой, проставленной в корешке. Получаемая разница присваивалась. Кроме того, Бобровым в подтверждение получения денег по чекам выписывались фиктивные мемориальные ордера.

Следствие вначале пошло по правильному пути и с удивительной настойчивостью и энергией стремилось выяснить все моменты, которые давали возможность установить оперативную близость в работе того или иного сотрудника бухгалтерии к Боброву.

С несомненной очевидностью с первых шагов следствия было установлено, что Бобров не мог один проводить свои преступные операции, что в данном случае у него несомненно были участники из числа как некоторых начальников, так и ближайших помощников.

Об этом свидетельствовала чековая книжка, которая являлась лучшим доказательством всех преступных действий, кстати сказать, довольно грубых, почему следователь и пришел прямо к выводу, что разительное несоответствие цифр в корешке чека с суммой, проставленной в самом чеке, не могло быть не замечено при мало-мальски внимательном просмотре чека при подписи его распорядителем кредита.

Поэтому такая смелость в выполнении подлога могла быть не только вследствие уверенности в халатном отношении к своим обязанностям некоторых ответственных работников, но и вследствие соучастия кого-нибудь из них в дележе присвоенных сумм.

Идя таким путем, следователь выяснил, что только в редких случаях чеки подписывались самим Бобровым, а в большинстве своем, или главным бухгалтером Ивановым, или его заместителем Мироновым.

Обвиняемый Бобров с самого начала сознался в совершенном преступлении, но категорически заявил и остался тверд в своих показаниях до самого конца следствия, что никто из работников аппарата не причастен к его растратам и подлогам.

Следователь, несмотря на эти объяснения Боброва, продолжал идти по правильному пути — выявления всех соучастников преступления.

B этом направлении было установлено, что главный бухгалтер Иванов имел тесную связь с Бобровым, что он вел широкий не по средствам образ жизни.

Все это привело к выводу, что Иванов не только знал и скрывал преступления Боброва, но и являлся ближайшим его соучастником.

После этих совершенно правильных выводов, давших следователю богатый материал и приблизивших его к полному раскрытию дела, следователь круто изменил направление расследования и, не закончив изучения системы работы треста, прекратил дело в отношении лиц, ранее привлеченных в качестве соучастников.

Все первоначальные догадки следователя блестяще оправдались в дальнейшем, в поданном самим растратчиком Бобровым накануне суда заявлении, где он не только подробно сознался в совершенном преступлении, но и выдал своих соучастников.

Если мы говорим о тщательном следствии с целью выявления соучастников и попустителей, то это не значит, что рекомендуется широкое привлечение всех, кто был близок к деятельности преступника.

Мы не должны закрывать глаза на то, что органы расследования склонны расширять круг привлеченных за счет «попустителей» и обыкновенных, порой очень ценных, свидетелей сажать на скамью подсудимых. Показательно в этом отношении дело главного бухгалтера крупного треста Жарикова, растратившего 107 тыс. руб.

Следователь после долгого ведения следствия привлек помимо непосредственных растратчиков еще и 6 человек «попустителей», причем четырем из них было предъявлено обвинение в том, что «они, работая в одной комнате с Жариковым имели полную возможность близко наблюдать его повседневную работу и не делали этого».

Совершенно очевидно, что в результате такого огульного привлечения «попустителей», ничего кроме трепки ни в чем неповинных людей, лишней траты следователем своего времени, затяжки расследования не было.

Какие же правила нужно усвоить следователю при установлении круга попустителей?

Общих рецептов, точных указаний, применимых во всех случаях, дать конечно нельзя.

Само собой, понятно, что там, где преступление совершалось не систематически, ценность и сумма растраченного невелика, говорить о попустительствах навряд ли будет возможно.

Все же можно сказать, что там, где вследствие плохой постановки учета и контроля, расхлябанности ревизионного аппарата, создавалась облегченная обстановка для преступления, там и надлежит привлекать за попустительство персонально виновных в создании условий, облегчивших совершение преступления.

В упомянутом выше деле по обвинению Боброва следователь, установив круг причастных к преступной деятельности обвиняемого лиц, точно выявил обязанности каждого из них, и с несомненной ясностью стало очевидным, что само преступление — растрата с подлогами — стало возможно лишь потому, что заместитель главного бухгалтера Семенов относился крайне небрежно к выписке чеков, надлежащим образом не просматривал и не проверял движения по кассе денежных сумм, а также невнимательно просматривал составленные Бобровым мемориальные ордера, из коих многие оказались подложными.

Одновременно было выявлено, что распорядитель кредитов Окунев, не читая, подписывал чеки, по корешкам коих значились суммы меньшие, нежели в самих чеках, а также чеки на суммы, большие, чем того требовало платежное документальное основание.

Далее следствие выявило, что Окунев же учинял доверительные, без указания фамилий получателей, надписи на получавшихся денежных почтовых повестках, в результате чего оказалось совершенно невозможным выявить лиц, получивших и присвоивших эти суммы, кои в большинстве не были сданы в кассу треста.

Таким образом путем изучения работы данного треста следователь, выявив явное попустительство со стороны Семенова и Окунева, вполне правильно привлек их к уголовной ответственности по обвинению в халатности.

Нередко на практике встречаются случаи, когда материалы, вскрывающие в той или иной организации или учреждении наличие растраты, расхищения, передаются органам расследования с большим опозданием, спустя значительное время после обнаружения. Вполне естественно, что в этих случаях крайне затрудняется работа органов расследования. Одновременно это говорит о преступном отношении со стороны некоторых работников хозяйственных и торговых организаций к вопросам охраны социалистической собственности.

Обычно акты ревизий или иные материалы, устанавливающие растрату, расхищение социалистической собственности в той или иной организации, попадают в правление или соответствующее объединение и там застревают в ожидании «решительных» и «своевременных» мероприятий, кончающихся нередко лишь увольнением растратчиков или же оставлением их на той же работе с условием постепенного погашения из зарплаты суммы растраты.

Мы знаем много случаев, когда растратчики благодаря подобным «методам» борьбы за охрану социалистической собственности не только успевали скрыться, но даже устроиться на другое «тепленькое местечко» и там вновь совершить растрату.

В Москве имел место случай, когда злостный растратчик при помощи подложных документов, кстати сказать, выполненных крайне грубо, с печатью, приложенной пятачком, в течение довольно длительного времени систематически поступал в различные учреждения на должность кассира; проработав несколько дней, захватывал приличную сумму денег и скрывался, чтобы… под другой фамилией, по новому подложному документу поступить в другое учреждение, через несколько дней и там совершить присвоение и… перейти в следующее учреждение.

Это все говорит о том, что никакая серьезная борьба с растратами и расхищением социалистической собственности немыслима без мероприятий профилактического характера. В связи с этим на органы расследования ложится обязанность изучать постановку работы данного учреждения и выявить не только растратчиков и расхитителей, но и лиц, преступно относящихся к охране социалистической собственности, а также и обстановку, и условия, облегчающие совершение преступлений.

Неоценимую услугу в части изучения работы учреждения может оказать привлечение к участию в расследовании общественности данного учреждения.

При разрешении вопроса о привлечении к уголовной ответственности попустителей нельзя забывать циркуляр Прокуратуры Союза ССР от 9 августа 1934 г., обязывающий органы прокуратуры на местах при расследовании и рассмотрении дел о хищениях и растратах, обязательно проверять выполнение контрольно-­ревизионными комиссиями предприятий, кооперации установленного президиумом Центросоюза обязательного минимума ревизионных действий контрольно-­ревизионных комиссий по проверке работы предприятий кооперации.

Учитывая, что обеспечение выполнения контрольно-­ревизионными комиссиями этого минимума имеет большое значение для успешности борьбы с хищениями и растратами, Прокуратура Союза ССР указала, что работники контрольно-­ревизионных комиссий, невыполняющие этих своих функций, должны привлекаться к уголовной ответственности за халатное отношение к возложенным на них обязанностям («За соц. законность». № 9. 1934 г. С. 56).

5. Недопустимость предвзятости расследования

Недопустимость при расследовании предвзятости, искусственного создания обвинения также является одним из элементарных правил расследования любого дела и в равной степени относится к делам о хищениях, растратах и подлогах.

В методическом письме № 1 Прокуратуры РСФСР по этому вопросу были даны четкие директивные указания:

«Предвзятость установки при возбуждении дела предопределяет предвзятость и односторонность всего дальнейшего расследования. Следователь принимает к делу все, что подтверждает его версию, и отбрасывает все, что противоречит обвинению, опровергает его.

Конечно, совершенно естественно и необходимо создание при начале расследования определенной версии, ибо без этого условия, как и при отсутствии плана, расследование вести невозможно, но наличие предварительной версии должно связываться с необходимостью самого критического отношения к попадающим в поле зрения органов расследования материалам, и, следовательно, с критическим отношением к самой этой версии, пока фактически и исчерпывающе не подтверждена полная ее достоверность.

Отсюда недопустима предвзятость, односторонность, тенденциозность ведения расследования. Нельзя отметать в сторону обстоятельства, способные поколебать структуру первоначальной версии».

Это серьезнейшее методическое указание надо помнить при расследовании любого дела.

Критическое отношение к собираемым по делу доказательствам, к выдвинутой в начале расследования версии, умение своевременно перестроиться, выдвинуть и расследовать новую версию является обязательным требованием и при расследовании дел о растратах и подлогах, так как несоблюдение этого может привести в лучшем случае к удару впустую, в худшем же случае к нанесению удара не по назначению, т. е. к уже явно вредным последствиям.

Примером такого увлечения первоначальной версией, чуть было не приведшего к оставлению в стороне расхитителя государственных средств и к привлечению по делу не имеющего никакого отношения к расхищению активного сельского работника, является дело по обвинению Егорова.

Десятник строительного отдела райисполкома Егоров заявил сначала председателю колхоза с. Почеп, а затем и учинспектору РУМ о хищении у него из занимаемой им при сельсовете комнаты 660 руб., принадлежавших строительному отделу РИКа и находившихся у него для расчетов с рабочими по постройке школ.

По заявлению Егорова, указанные деньги у него были зашиты в подушку, лежащей на кровати в его комнате, причем, уезжая по делам службы в город, он, Егоров, забил гвоздями дверь в свою комнату, когда же, вернувшись на следующий день 26 октября в село и переночевав у заведующего магазином сельпо Алисова, он утром пошел к себе на квартиру, то обнаружил один из пробоев у двери сельсовета сломанным, бумаги в помещении сельсовета разбросанными, дверь в занимаемую им комнату открытою, подушки распоротыми, хранившиеся же в подушке деньги оказались похищенными.

При первом же допросе Егоров заявил, что подозрение в краже денег он имеет на председателя сельсовета Маслова, которому он как-то в товарищеской беседе сказал о том, что хранит казенные деньги зашитыми в подушке в своей комнате, что об этом более никто не знал.

Таким путем, получив уже готовую, выдвинутую Егоровым версию и, не отнесясь к ней критически, производивший расследование участковый инспектор повел расследование в плоскости собирания доказательств именно кражи и совершенной именно Масловым, при этом учинспектор проявил некоторую тенденциозность.

Произведя осмотр помещения сельсовета, откуда по заявлению Егорова была совершена кража денег, учинспектор составил следующий протокол осмотра, на котором, как носящем тенденциозный характер, следует особо остановиться.

Акт осмотра

Я, учинспектор 7-го уч. милиции района С., в присутствии секретаря сельсовета Ч. и пред. колхоза «Трудовик» К. составили настоящий акт осмотра дома сельсовета, в котором расположена канцелярия сельсовета и квартира десятника по постройке школ Егорова. При осмотре было установлено: входная калитка была не заперта, дверь заперта и замок висит на одной пробоине в запертом виде, другая пробоина из гвоздя была раздвинута посредством тупого орудия, на что у двери был обнаружен бараний зуб, и дверь несколько наковырена, имеются расщелины. В доме, слева у двери, находилась комната десятника Егорова, дверь комнаты была открыта, будучи заколочена на гвозди, есть следы расколотой части двери и один гвоздь вытащен.

В комнате слева кровать, на которой находились две подушки, матраца не было, подушки были разорваны и перья рассыпаны по кровати. Справа, как входишь в дверь, стоит печь, дверь канцелярии сельсовета была также открыта, и справа имеется шкаф с разными бумагами, каковые были все разбросаны по полу и часть находилась на столе, который стоит вдоль избы, имеющиеся два ящика у стола были открыты. У имеющегося шкафа, стоящего у галанки, нижний ящик был также открыт. Венский стул стоял в переднем углу, а другой у входа в канцелярию.

Преступниками было похищено: у Егорова в подушке денег в сумме шестьсот шестьдесят руб­лей (660 руб.) и у пред. сельсовета займа 4-го завершающего года пятилетки на сумму 650 руб., марок госпошлины, которые пред. сельсовета привез 24/X из города, на сумму 195 руб. книга текущих счетов, две вкладные книжки сберкассы, продуктовых карточек 3 штуки, акций Трактороцентра на сумму 50 руб. 5 штук и машинное обязательство на 40 руб.

Осмотром установлено, что преступники были взрослые и не один (подчеркнуто нами. — Авторы).

Подозрение со стороны десятника Егорова падает на пред. сельсовета Маслова ввиду того, что последний ранее знал, что деньги Егорова зашиты в подушке.

Мы умышленно привели полностью протокол осмотра, допустив исправление лишь некоторых грамматических ошибок и стремясь придать изложению протокола более понятный характер, но не изменяя существа зафиксированных фактов, чтобы показать, как с самого начала, приняв версию, выдвинутую Егоровым и слепо ища доказательств для подтверждения этой версии, учинспектор уже при составлении протокола осмотра допустил некоторую тенденциозность, искусственное создание доказательств.

Если прямое утверждение протокола осмотра о похищении у Егорова 660 руб. и у председателя сельсовета ряда ценных бумаг можно объяснить неумелым составлением протокола осмотра, то особое подчеркивание того обстоятельства, что согласно данных осмотра, правда без указания каких именно, «преступники были взрослые и не один», является не чем иным, как искусственным подтверждением первоначально выдвинутой версии о краже, так как никаких данных, указывающих на то, что все обнаруженное при осмотре было проделано не одним лицом, а несколькими лицами, т. е. исключающих совершение всего одним лицом, в протоколе осмотра не зафиксировано. Дальнейшее же расследование выявило, что все обнаруженное при осмотре было совершено как раз одним лицом.

Не останавливаясь в настоящем разделе на всех дефектах приведенного протокола осмотра, — так как на этом мы остановимся в специальном разделе «Осмотры и симуляция кражи», — надо подчеркнуть недопустимость внесения в протокол осмотра «отсебятины» или умозаключений лица, производящего осмотр, точно так же, как недопустимо перечисление похищенного без указания, по чьему заявлению или со слов кого именно это дается.

Протокол осмотра, имеющий большую доказательственную силу, должен беспристрастно, как в зеркале, отражать лишь все обнаруженное на месте осмотра, всевозможные же объяснения тех или иных моментов, например, перечисление похищенного, принадлежность тех или иных обнаруженных предметов, должны быть особо оговорены с обязательным указанием, от кого исходят эти объяснения.

В данном же, разбираемом нами примере, учинспектор допустил прямые ошибки, которые могли быть истолкованы судом не как ошибки, а как доказательства определенных моментов, допустив в то же время тенденциозность, искусственное создание доказательств для подтверждения выдвинутой им версии.

В дальнейшем расследование по делу Егорова велось по той же версии — похищения денег председателем сельсовета Масловым.

Допросом Маслова было установлено, что 26 октября в помещении сельсовета происходило собрание, и так как горелка у бывшей в сельсовете лампы испортилась, то Маслов, зная, что дверь комнаты Егорова не запирается, а заколачивается гвоздями, толкнул дверь в комнату Егорова, и вой­дя, взял бывшую там другую лампу, после чего закрыл дверь.

По окончании совещания Маслов по его показаниям вышел из сельсовета со своим товарищем Кузнецовым, в сельсовете же остался переписывать протокол секретарь Челышев.

По дороге домой Маслов с Кузнецовым зашли в школу к учительнице, куда вскоре пришел и Челышев, после чего они разошлись по домам, и с 10 часов вечера до утра Маслов, по его показаниям, из дому никуда не выходил, утром же ушел в город.

Из показаний допрошенных в качестве свидетелей брата Маслова и его матери было установлено, что 26 октября Маслов Петр домой ночевать не приходил, допросом же матери Кузнецова было выявлено, что и Кузнецов, уйдя из дому вечером 26 октября, вернулся лишь 27 октября утром и сейчас же уехал в город делать себе покупки.

Уже из сопоставления этих показаний производивший расследование учинспектор усмотрел прямое подтверждение выдвинутой им версии о совершении хищения Масловым, тем более, что и указание протокола осмотра о совершении кражи «не одним лицом» находило подтверждение в том, что с Масловым всю ночь на 27 октября находился Кузнецов.

Учинспектор, дабы проследить шаг за шагом действия Маслова, допросил конечно и секретаря Челышева и учительницу, но их допросы ничего существенного не дали, зато показаниями свидетеля агента и письмоносца Степанова было выявлено, что у Маслова в сельсовете все время хранился чемодан, которого при осмотре 27 октября обнаружено не было.

Дополнительно допрошенный Маслов изменил свои первоначальные показания, указав, что всю ночь на 27 октября он прогулял с Кузнецовым и знакомыми девушками в соседней деревне.

Допрошенный же Кузнецов показал, что, когда 26 октября он пришел в сельсовет, где происходило совещание, то там огонь уже не горел и он, Кузнецов, сам зажег висячую лампу, комната же Егорова была в то время закрыта и туда никто не входил, что, уходя из сельсовета, Маслов захватил с собой чемоданчик, который оставил затем в доме Кузнецова, куда он заходил поужинать и где выпил пол-литра вина, после чего пошли в соседнюю деревню гулять с живущими там девушками.

Из допроса девушек, с которыми прогуляли всю ночь Маслов и Кузнецов, также был выявлен ряд противоречий.

Все эти противоречия в показаниях Маслова, Кузнецова и других, фигурирование выпивки, перенесение из сельсовета чемодана, наконец экстренный уход утром 27 октября, не спавши, в город за покупками при наличии зафиксированных в протоколе осмотра данных уже явились серьезными косвенными уликами против Маслова и Кузнецова. Однако все это явилось результатом исключительно тенденциозности и предвзятости, допущенной при ведении расследования учинспектором, стремившимся собирать доказательства лишь по принятой им выдвинутой Егоровым версии.

Такое тенденциозное расследование привело к производству у председателя сельсовета Маслова обыска, ничего конечно не давшего, к потере времени и сил и к совершенно ненужному допросу более десятка лиц. Дальнейшее ведение расследования в этом же направлении безусловно привело бы к преданию суду по косвенным уликам совершенно не причастных к делу Маслова и Кузнецова, т. е. к дискредитации вполне честных работников и оставлению в стороне расхитителя государственной собственности растратчика Егорова.

Приводящая обычно к отрицательным явлениям передача ведения расследования от одного лица к другому, в данном случае сыграла положительную роль, создав перелом и направив дальнейшее расследование по правильному пути. Этому способствовало конечно и то, что при допросе, принявшим к своему производству дело следователем, Маслов указал как на систематическое пьянство Егорова, так и на неблагополучие у него в расчетах с рабочими, высказав при этом подозрение, что в данном случае имела место растрата с последующей симуляцией кражи.

При первом же серьезном допросе о расходовании имевшегося у него аванса Егоров сознался в растрате и последующей (с целью сокрытия растраты) симуляции кражи с похищением для этого из сельсовета ценных бумаг.

Приведенное дело Егорова является примером того, к каким отрицательным результатам может привести тенденциозность, предвзятость расследования, отсутствие революционной бдительности и ведение расследования по указанному заявителем и выгодному для него пути.

Это явилось основными ошибками по данному делу. Между тем при отсутствии предвзятости, при одновременном ведении расследования с самого начала в разных направлениях, т. е. при одновременной проверке хотя бы двух версий — расследование не потребовало бы допроса большого количества совершенно ненужных лиц, не вынудило бы к подбору косвенных улик, а лишь своевременно пресекло бы дальнейшее растранжирование Егоровым государственных средств.

Однако к сожалению описанные ошибки нередко встречаются; практика знает не мало случаев прекращений дел о кражах за необнаружением виновных, в то время как в действительности имела место не кража, а растрата, расхищение социалистической собственности с последующей симуляцией кражи, прекращение же явилось лишь результатом предвзятости расследования или слепого следования лица, ведшего расследование по пути, указанному ему заявителем, нередко самим растратчиком.

6. Классовая бдительность

О необходимости классовой бдительности, умению разоблачить врага нас неоднократно учили Ленин и товарищ Сталин.

Остатки умирающих классов, бывшие люди, разбросавшись по всему Советскому Союзу, маскируются и пролезают на фабрики и заводы, проникают в предприятия и учреждения, а в особенности в колхозы и совхозы.

Вот почему при расследовании любого уголовного дела, а в особенности дел о растратах и хищениях общественной собственности, первейшей необходимостью является выявление социального лица обвиняемых. Для нас совсем не безразлично, совершил ли растрату классовый враг или трудящийся человек. В достаточной степени выявленная социальная физиономия обвиняемого дает правильную ориентировку и перспективу всего дела.

Методы выявления социального лица обвиняемых не столь просты, как это кажется на первый взгляд.

К сожалению, приходится отметить, что наши органы расследования до сих пор недостаточно усвоили себе, что классовая оценка объекта преступления не может быть произведена правильно вне классовой оценки субъекта преступления, а для этого необходимо знать, с кем мы имеем дело.

С другой стороны, недостаточно усвоен и метод выявления классовой принадлежности обвиняемого.

Мы уже указывали выше, что антисоветские элементы научились маскироваться так, что их подчас бывает трудно разоблачить. Это тем более обязывает нас критически относиться ко всякого рода справкам, представляемым самими обвиняемыми, удостоверяющими их социальную принадлежность. Особенно это необходимо иметь в виду по делам о растратах в сельских местностях. Ограничиться одними подобного рода справками — это значит фактически не выявить социального лица обвиняемого.

Можно было бы привести целый ряд случаев, когда сельсоветы в короткий промежуток времени выдавали справки, противоречащие одна другой.

Совершенно очевидно, что если следователь располагает двумя справками, в одной из которых гр. П. значится середняком, а в другой тот же П. значится кулаком, то проверить действительную социальную физиономию гр. П. необходимо каким-то иным путем. Лучшим способом является допрос свидетелей-­активистов села, которые могут охарактеризовать его хозяйство как в прошлом, так и в настоящем.

По делу о хищении хлебопродуктов из Нижне-­Мальцевского и Лесного-­Конобеевского ссыпных пунктов Шацкого района в отношении ряда обвиняемых были представлены справки из сельсоветов о том, что хозяйство этих обвиняемых является середняцким. Когда же следователь опросил целый ряд свидетелей, то было установлено, что хозяйства этих обвиняемых в действительности являются кулацкими.

Именно этот фактор сыграл решающую роль в определении классового существа преступных действий по этому делу, квалифицированных по закону 7 августа 1932 г.

При допросе свидетелей необходимо конечно исключать таких, которые в силу каких-либо личных интересов могут неправильно охарактеризовать обвиняемого и тем самым ввести в заблуждение органы расследования.

Свидетель есть лицо, призванное сообщить органу расследования полученные им путем личного восприятия сведения об относящихся к делу обстоятельствах или о личности обвиняемого.

Отсюда вовсе не следует, что при расследовании надо пренебрегать документальными данными, свидетельствующими о социальном положении обвиняемого.

Мы лишь предостерегаем от принятия «на веру» объяснений обвиняемого в этой части и рекомендуем комбинированными способами выявлять классовое лицо обвиняемого.

По делу Кобякова, обвиняемого в крупной растрате, следователь с самого начала занялся подробным исследованием личности обвиняемого, и ему таким образом удалось установить его дворянское происхождение, службу в белой армии и пр. На первый же взгляд казалось, что Кобяков не может быть отнесен к разряду «чуждых», тем более, что в продолжении нескольких лет он даже состоял в комсомоле.

Немалую пользу в смысле выявления личности обвиняемого может сыграть тщательный осмотр личных документов, изъятых или обнаруженных при обыске. Какой-либо завалявшийся документ может иногда выдать обвиняемого с головой.

Характерно в этом отношении дело о растрате завмагазином сельпо Чуркиным около 3000 руб. Следователь, установив растрату, совершенно не выявил социального лица обвиняемого. Когда следствие уже приближалось к концу, к следователю поступило заявление, что у Чуркина в сарае зарыты валютные ценности. Был произведен обыск, которым помимо золотых монет царского образца был обнаружен спрятанным в той же жестяной коробке целый ворох документов. Разобрав эти документы, следователь среди них нашел и такие, которые свидетельствовали, что Чуркин — сын священника, служил офицером в колчаковской армии и в 1923 г. высылался органами ОГПУ.

Как видно из приведенного примера, социальное лицо и классовая принадлежность Чуркина были вскрыты совершенно случайно. Между тем, если бы следователь в процессе следствия занялся бы выявлением социального лица Чуркина, то, несомненно, установил бы его вне зависимости от «счастливой» случайности. На помощь следователю в выявлении социального положения обвиняемого всегда может прийти общественность, при помощи которой нередко удается вскрыть доподлинное классовое лицо обвиняемых.

Наконец выявление социального лица обвиняемых имеет огромное значение и для суда при определении меры уголовного наказания. Ясно, что личность обвиняемого, его классовая физиономия не может быть вне поля зрения суда.

«Классовый враг, посягая на колхозную, совхозную собственность пытается подорвать основы социалистического строя… И наша рука не дрогнет, чтобы уничтожить расхитителей общественной собственности» (Л. Каганович).

Эти слова т. Кагановича целиком относятся к органам расследования и суда, когда им приходится иметь дело с классовым врагом по делам о растратах и хищениях общественной собственности.

Если мы говорим о необходимости выявления социального лица обвиняемых, то нельзя отметить необходимости выявления иногда и социального лица свидетелей. Тов. Строгович в одной из своих работ совершенно справедливо указывает, что «показания свидетеля всегда носят на себе печать влияния его классовых симпатий или антипатий, классовой идеологии, навыков той социальной среды, к которой свидетель принадлежит. Свидетель не абстрактная личность, а живой человек, принадлежащий к определенному классу, и именно классовая среда формирует его психологию».

Несомненно, что с точки зрения оценки показаний свидетеля, как доказательств в деле, имеют значение его взаимоотношения с обвиняемым, заинтересованность в исходе дела и т. д.

По делам о растратах и расхищении социалистической собственности свидетели, особенно со стороны обвиняемых, могут оказаться представителями той же чуждой социальной прослойки и вместо выявления преступления могут затемнять таковое.

В некоторых случаях может оказаться, что свидетель в классовых интересах будет возводить обвинение на людей ни в чем неповинных.

Ограничиваться одним лишь предупреждением свидетелей об ответственности по ст. 95 УК и тем самым отмахнуться от необходимости проверки социального положения свидетеля, если от показания этого свидетеля в значительной степени зависит оценка доказательств по делу, ни в коем случае нельзя.

Метод выявления классовой принадлежности свидетелей вряд ли может чем-либо существенным отличаться от метода выявления социального лица обвиняемых.

Если по делам о растратах и хищениях в сельском секторе, хотя не всегда с достаточной полнотой, но все же органами расследования обычно выявляется личность обвиняемых, то значительно хуже обстоит дело в части аналогичных дел по городскому сектору.

Правда, в этих случаях выявление классовой принадлежности обвиняемых, связанное с необходимостью посылки запросов или отдельных требований, может иногда несколько затянуть расследование. Однако пренебрегать выявлением личности обвиняемых из-за боязни потерять темпы ни в коем случае нельзя. Если следователь с самого начала следствия предпримет все необходимые меры к быстрейшему выявлению личности обвиняемых, то тем самым он сможет, не нарушая темпов, добиться полноты расследования и нередко разоблачить классового врага.

Следователь должен уяснить, что выявление социального лица обвиняемых, а иногда и свидетелей является первейшей задачей при расследовании дел о растратах-­хищениях.

Там, где требуется установление социального лица обвиняемого, надо применить все способы к достижению цели (свидетельские показания, запросы на места, на родину, изъятие и изучение документов, наконец обыск с целью обнаружения документов и пр.).

7. Привлечение общественности

Серьезным требованием, способствующим и ускорению темпов, и повышению качества расследования, является привлечение общественности к участию в расследовании.

В то же время привлечение общественности к расследованию имеет и большое политическое значение, мобилизуя внимание, активность и классовую бдительность широких трудящихся масс на дело охраны социалистической собственности, разоблачения преступных действий замаскировавшегося классового врага и т. д.

В связи с этим особо серьезное значение приобретает привлечение общественности по делам о хищениях, растратах и подлогах, являющихся нередко новым методом скрытой подрывной работы классового врага. По этого рода делам, являющимся одной из форм расхищения социалистической собственности, привлечение общественности к расследованию надо признать безусловно обязательным.

Мы в настоящей работе не будем останавливаться на роли общественности в лице групп содействия прокуратуре, бригадмила как сигнализаторов о тех или иных прорывах или прямых преступлениях; этот вопрос, являющийся вполне самостоятельным и обязывающим органы расследования озаботиться организацией общественности, в достаточной степени нашел освещение в решениях Всесоюзного совещания работников суда и прокуратуры.

Здесь мы считаем нужным остановиться лишь на основных, выдвинутых жизнью и получивших на местах самую разнообразную практику, формах и методах привлечения общественности, которые до настоящего времени все еще не нашли должного распространения.

В свое время сторонники замкнутого кабинетного метода расследования выдвигали, казалось бы, серьезнейшее возражение против привлечения общественности — это невозможность сочетания привлечения общественности с обеспечением тайны расследования.

Подобным настроениям уже давно дали решительный отпор указанием, что практически вполне мыслимо и осуществимо сочетание тайны расследования с методом вовлечения широкой общественности что сама по себе тайна расследования в большинстве случаев необходима в масштабе гораздо меньшем и более ограниченном, чем обычно себе представляют, что наконец остаются широкие пределы, в которых участие и контроль советской общественности помимо своего большого политического значения могут только повысить успешность и результативность расследования.

Однако несмотря на целый ряд прямых директив Прокуратуры РСФСР и Союза ССР о привлечении общественности к участию в расследовании, на местах в этой области до сих пор сделано очень мало.

Президиум ЦКК ВКП(б) и коллегия НКРКИ СССР в своем постановлении еще от 25/III-1932 г. по докладу т. Сольца о проведенных им обследованиях судебных и следственно-­прокурорских органов в ряде районов РСФСР, БССР и УССР специально отметили недостаточность уделения со стороны органов юстиции внимания вовлечению в свою работу общественного актива.

«Новые формы работы (соцсовместительство, группы содействия прокуратуре на предприятиях, шефство и т. п.) и методы социалистического труда (соцсоревнование, ударничество, общественный буксир и т. п.) развернуты недостаточно», — констатировали в своем постановлении ЦКК ВКП(б) и коллегия НКРКИ СССР.

Однако и это указание ЦКК НКРКИ и директивы партии и правительства об охране социалистической собственности не создали до настоящего времени должного перелома в вопросе привлечения общественности к расследованию.

В основном такое пассивное отношение органов расследования к привлечению общественности объясняется недооценкой значения и пользы для дела привлечения общественности к расследованию, боязнью новизны и нерешительностью, недостаточным обменом опытом, недостаточной популяризацией форм и методов привлечения общественности.

Основными формами привлечения общественности к расследованию являются: 1) соцсовместительство, 2) группы содействия и 3) непосредственное участие в расследовании широкой общественности.

Все эти формы привлечения общественности к участию в расследовании большей частью применимы и при расследовании дел о хищениях, растратах и подлогах.

Одной из основных, получивших наиболее широкое распространение форм привлечения общественности к расследованию является соцсовместительство.

В практике мест встречаются самые разнообразные методы использования этой формы привлечения общественности, однако использование тех или иных методов надо всегда ставить в зависимость от квалификации, способностей соцсовместителя, а также и от степени загруженности его по своей основной производственной работе. Надо учитывать при этом и результаты повседневной учебы и руководства работой соцсовместителей.

В зависимости от всего этого соцсовместителям могут поручаться не только отдельные следственные действия, но и передача им полных расследований несложных дел о растратах и подлогах, особенно связанных с производством, с рабочим снабжением, с колхозным и совхозным строительством, при условии конечно в этих случаях непосредственного руководства ходом расследования со стороны следователя, являющегося ответственным за результаты расследования наравне с соцсовместителем.

Правильный подбор дел и надлежащее руководство со стороны следователей — вот основные предпосылки наибольшей эффективности участия соцсовместителей в расследовании.

Передавая соцсовместителю материал для расследования, следователь обязан совместно с соцсовместителем составить письменный план расследования, с подробным перечислением подлежащих выяснению вопросов, а также и следственных действий, при помощи которых это может быть достигнуто.

В процессе расследования следователь должен периодически, совместно с соцсовместителем анализировать собранные по делу доказательства, каждый раз детально знакомясь со всеми собранными по делу материалами и помогая в составлении плана и в определении пределов дальнейшего расследования.

По окончании расследования на обязанности следователя лежит оказание помощи соцсовместителю в составлении обвинительного заключения.

При таком положении, систематически повышая квалификацию соцсовместителей, передавая им свой опыт и знания в области методики и техники расследования, следователи, привлекая рабочих-­производственников к участию в расследовании, используя их житейский кругозор и производственный опыт, в то же время готовят новые кадры.

На практике же нередки случаи, когда работники расследования недооценивают всего этого, не руководят работой соцсовместителей, совершенно не оказывают им практической помощи, предоставляя соцсовместителей при расследовании дел самим себе.

Эти ненормальные явления, приводящие лишь к отрицательным результатам, конечно, должны быть немедленно изжиты.

На оформлении соцсовместителями проводящихся ими расследований мы особенно останавливаться не будем, поскольку соцсовместитель, являясь по существу заместителем следователя, обязан конечно при ведении расследований соблюдать установленные нормы процесса и формы, стремясь в то же время, не ограничиваясь «кабинетным» расследованием, переключаться на иные формы привлечения к расследованию общественности по делам, где это возможно и нужно в интересах дела.

Наконец, еще одним из методов привлечения соцсовместителей к расследованию является совместное с ними составление плана расследования и по делам, находящимся в производстве самого следователя.

Безусловно, как общее правило, соцсовместителей надлежит постепенно втягивать в работу по расследованию, привлекая их вначале к совместному составлению плана расследования, к совместному допросу, и иным, производимым самим следователем, следственным действиям, поручая им затем уже самостоятельно выполнение отдельных, несложных следственных действий, и лишь при наличии достаточной подготовки, поручая им отдельные самостоятельные расследования по несложным делам.

Положительный результат дает привлечение общественности к расследованию по делам о присвоениях и растратах в коопбюро, орсах, а также в правлениях колхозов и в форме групп содействия, а также в форме участия широких масс производственного и колхозного актива.

Тесная связь органов расследования с производственным, совхозным и колхозным активом особенно важна именно при расследовании дел о присвоениях, растратах и иного рода хищениях социалистической собственности.

В результате умелой связи с общественностью и правильных методов привлечения ее к участию в расследовании лицо, производящее расследование, может получить гораздо более ценные материалы и доказательства, нежели путем собирания всевозможных справок и документов или же кабинетными допросами отдельных свидетелей.

Методы привлечения к участию в расследовании групп содействия прокуратуре, так же как и активистов-­общественников, разнообразны. Прежде всего здесь могут и должны быть использованы методы, применяемые на практике при привлечении к расследованию общественности в форме соцсовместительства, т. е. привлечение отдельных членов групп содействия к совместному составлению плана расследования, к совместному допросу и иным производимым самим следователем следственным действиям, или поручение отдельным членам группы содействия самостоятельного выполнения отдельных следственных действий или же наконец полного ведения расследования по простейшим, несложным делам.

Здесь следует заострить внимание работников расследования на безусловной недопустимости привлечения к расследованию членов групп содействия или активистов-­общественников в той или иной степени причастных к расследуемому делу или же по личным мотивам заинтересованных в том или ином исходе дела.

Однако опасение привлечь к участию в расследовании лиц, заинтересованных в том или ином исходе дела, ни в коей степени не должны отрицательно отражаться на привлечении общественности к расследованию. Нужна лишь осмотрительность и большая бдительность со стороны работников органов расследования.

Более квалифицированным и дающим большую эффективность методом привлечения групп содействия и активистов-­общественников к расследованию является так называемое бригадное расследование.

На бригадном методе расследования, как дающем высокое качество расследования при минимальных сроках, следует остановиться подробнее, тем более, что этот метод привлечения общественности к расследованию не только возможен, но и желателен, особенно при расследовании ряда дел о присвоениях и растратах в кооперации, орсах, ЗРК, совхозах и колхозах.

Применение бригадного расследования требует от следователя большого внимания, подготовки и систематического руководства, в противном случае метод бригадного расследовании может дать отрицательный результат, не оказав никакой помощи расследованию дела.

В чем же заключается бригадный метод расследования, какой предварительной подготовки и последующего руководства он требует, наконец какими должны быть формы документального оформления бригадного расследования, поскольку все же процесс расследования связан определенными формами, — вот основные и существеннейшие вопросы, встающие перед работниками мест.

Детальное разрешение всех этих сомнений бесспорно должно сдвинуть с точки замерзания вопросы привлечения общественности к участию в расследовании вообще и практического применения бригадного расследования в частности.

Бригадный метод расследования заключается в том, что лицо, производящее расследование, — отдельные или целый ряд отдельных обстоятельств по делу — выясняет не лично сам, а при помощи одной или нескольких бригад, создаваемых им из числа членов групп содействия или же из числа общественников-­активистов.

На практике бригадный метод применяется к самым разнообразным случаям. По делу Аксенова, обвиняемого в растрате по магазину ЗРК шахтоуправления, где была обнаружена недостача в сумме 1200 руб., следователь довольно удачно использовал метод бригадного расследования для выявления, на какие товары падает в основном недостача. Была создана из пяти человек общественников-­активистов горняков и работников бухгалтерии шахтоуправления бригада, которая по документам-­ведомостям снятия остатков, накладным и трансфертам, по которым товар поступал в магазин, а также по расходным документам, ордерам и талонам в довольно короткий срок выявила, что вся сумма недостачи падает исключительно на часть нормированных продуктов: сахар, пшеничную муку, постное масло и хозяйственное мыло в кусках, причем в отношении этих продуктов недостача составляла от 10 до 20 процентов. Этой успешности работы бригады в данном случае способствовало то, что «недостача» произошла за сравнительно короткий срок. Помимо того, следственная бригада путем бесед с рабочими и служащими магазина, оформленных впоследствии следователем официальными допросами, выявила шесть фиктивных расходных документов на сахар и мыло.

В описанном случае результаты расследования были зафиксированы в подробном акте проверки документов, подписанном всем составом бригады и в «объяснениях» допрошенных лиц, адресованных следственной бригаде, причем в большинстве из этих «объяснений» оказались указанными и все необходимые анкетные данные допрашиваемых лиц, однако как указаний на предупреждение допрашиваемых об ответственности за дачу ложных показаний, так и указаний на то, кто производил допрос, равно как и подписей допрашивавших, на «объяснениях» не было.

По другому делу, по обвинению председателя правления ЗРК при крупном совхозе Самусева, следователь, располагая к моменту начала расследования подробным актом обследования, произведенного бригадой РКИ, сразу произвел допрос Самусева по всем пунктам акта обследования, в котором был зафиксирован целый ряд конкретных фактов присвоения как товаров, так и денежных сумм. Самусев в своих показаниях, записанных чрезвычайно подробно, категорически опроверг все выдвинутые против него обвинения, сославшись при этом в подтверждение правильности данных им показаний на целый ряд документов.

Следователь вполне правильно тут же создал из членов имевшейся в совхозе группы содействия прокуратуре бригаду из семи человек, использовав ее для детальной проверки по документам правильности объяснения Самусева.

Работа бригады дала наилучшие результаты: не только была документально доказана неосновательность и даже явная ложность большинства из объяснений Самусева, но одновременно было выявлено несколько составленных Самусевым фиктивных оправдательных документов.

Свою работу бригада оформила подписанным всем составом бригады, а также лицами, дававшими бригаде те или иные сведения, актом, к которому были приложены важнейшие изъятые из отчетности бухгалтерии ЗРК документы.

Однако успешность, большая результативность работы следственной бригады в обоих приведенных случаях объясняется конечно в основном наличием со стороны следователей тщательной, предварительной подготовки и последующего руководства.

Не менее удачно был применен метод бригадного расследования следователем г. Москвы по делу по обвинению работников коопбюро завода «Красный блок» в растрате.

Приступив к расследованию этого дела, следователь организовал из состава группы содействия прокуратуре при заводе «Красный блок» бригаду, поручив ей выявить, какая сумма целевых авансов, собранная и нереализованная председателем коопбюро завода, не была возвращена рабочим.

Порученную ей работу бригада произвела не только путем проверки документов, оформив это специальным актом, но и путем допроса целого ряда рабочих.

Подобная работа бригады с точно ограниченными заданиями при наличии предварительной подготовки и постоянного руководства со стороны работников органов расследования дала исключительно положительные результаты в части быстрого и более полного выявления суммы растраты.

Предварительная подготовка заключается не только в умелом, продуманном со стороны следователя подборе вопросов или целых эпизодов, расследование которых успешно может быть проведено бригадным методом, но и в тщательной, детальной разработке как всех вопросов и моментов, подлежащих выяснению, так и всех возможных путей, при помощи которых бригада сможет осуществить поставленную перед ней задачу.

Конечно вся эта предварительная разработка или рабочая программа (план) должна быть составлена следователем в письменном виде, обсуждена, а нередко и пополнена на совещании следователя с бригадой, после чего лишь передана бригаде для проведения работы.

По мере хода работы следователь должен держать непрерывную связь с бригадой, давая в случае надобности советы и указания о дальнейшей работе, а по более сложным заданиям периодически созывая специальные совещания всей бригады для обсуждения как результатов проделанной работы, так и дальнейшего направления и объема работы. Без основных условий — подготовка и систематическое руководство — применение бригадного метода расследования может дать не положительные, а отрицательные результаты.

Оформление расследования, производимого бригадами, бесспорно, должно укладываться в нормы, предусмотренные УПК, однако те или иные погрешности или отклонения чисто формального характера, не влияющие на существо, на достоверность, доказательственность материалов, ни в какой степени, конечно, не могут служить основанием для признания материала бригады недоброкачественным, и, следовательно, не подлежащим приобщению к делу. Такой вывод был бы ошибочен и являлся бы не чем иным, как слепым следованием букве закона.

Некоторые же более или менее серьезные промахи в оформлении бригадного расследования, которые на практике встречаются лишь в результате недостаточной подготовки бригадного расследования и отсутствия руководства им со стороны следователя, должны конечно восполняться или при помощи той же бригады или непосредственно следователем в зависимости от сложности и важности требуемых дополнительных данных.

Во всяком случае отдельные шероховатости в оформлении подобного бригадного расследования легко на практике в дальнейшем могут быть устранены.

Надо лишь усвоить, что при применении метода бригадного расследования ответственным за все дело является единолично следователь. Применение этого метода не может и не должно вызывать обезличку в расследовании.

Третья форма привлечения общественности к расследованию — участие в расследовании широкой производственной и колхозной общественности помимо метода бригадного расследования довольно успешно используется на практике методом так называемого открытого следствия, т. е. расследования, производящегося следователем не кабинетным путем, а открыто, публично, на собрании, и не только в присутствии, но и при непосредственном участии и помощи общественности. Такой метод является по существу одним из лучших, наиболее эффективным и нередко может с успехом применяться при ведении расследования по делам о хищениях-­растратах в орсах, ЗРК, совхозах и колхозах.

Открытое следствие по делам о растратах, являясь одним из методов мобилизации внимания общественности на борьбу за сохранность и неприкосновенность социалистической собственности — имеет большое воспитательное значение, не говоря уже о громадной пользе его применения в части повышения качества и ускорения темпов расследования.

Так же как и бригадный метод расследования, метод открытого следствия требует от следователя еще более серьезной, самой тщательной предварительной подготовки, без чего открытое расследование может дать лишь отрицательный результат.

Следователь обязан предварительно тщательно обдумать подлежащие выяснению вопросы и точно ограничить круг следственных действий, подлежащих проведению на открытом следствии.

Детальная подготовка необходима не только из опасения повредить результатам расследования, но и чтобы открытое следствие, с одной стороны, не превратилось бы в обычное собрание общественности под председательством следователя, с другой стороны, — не подменило бы суд.

Безусловно следует избегать применения методов открытого следствия по эпизодам, зиждящимся исключительно на уликовом материале показаний, когда преждевременное разглашение отдельных показаний может отрицательно повлиять на ход дальнейшего расследования.

По этим соображениям от следователя требуется сугубая осторожность при назначении открытого следствия, однако требование соблюдения осторожности, тщательной, предварительной подготовки и продуманности всех вопросов при назначении открытого следствия ни в коей мере не должны останавливать работников органов расследования на местах от применения метода открытого следствия.

При соблюдении необходимой осторожности, продуманности и подготовки, правильно и в нужных случаях проведенное открытое следствие, являющееся лучшим способом мобилизации внимания общественности на борьбу за сохранность и неприкосновенность социалистической собственности, имеет большое воспитательное значение и в то же время повышает качество, ускоряет темпы расследования, гарантируя в то же время большую полноту.

До настоящего времени метод открытого следствия по делам о растратах практикуется довольно редко, но, несмотря на это, имеются неединичные примеры хорошо организованного, правильно проведенного открытого следствия.

Таким удачным примером правильно и уместно проведенного открытого расследования являются дело по обвинению работников коопбюро завода «Клейтук» в Москве.

В районную прокуратуру поступил материал ревизионной комиссии, свидетельствовавший о наличии в коопбюро растраты денежных сумм и корыстных злоупотреблений с ордерами на промтовары.

Приступая к расследованию, после допроса ряда свидетелей и содержавшихся в порядке ст. 145 УПК под стражей подозреваемых — председателя коопбюро Беликова и его секретаря Сизова, следователь выявил, что для выяснения состояния денежных расчетов коопуполномоченных с Беликовым, дабы таким путем выявить действительную сумму растраты, необходимо произвести допрос в качестве свидетелей целого ряда коопуполномоченных, так как достаточного документального оформления состояния расчетов в делах коопбюро не оказалось.

Помимо того, для выявления размера злоупотреблений Беликова и Сизова встретилась необходимость произвести проверку поступления в коопбюро и распределения ордеров на промтовары.

При этих условиях следователь в интересах быстроты и полноты расследования вполне правильно переключился на путь широкого привлечения общественности к участию в расследовании, применив при этом метод открытого следствия, которое предварительно было тщательно подготовлено, т. е. был точно ограничен круг подлежащих выяснению вопросов и вызываемых для допроса лиц.

Открытое следствие было организовано в клубе завода «Клейтук» по окончании работы дневной смены и привлекло 145 рабочих завода.

Сделав вступительное слово о значении, задачах и порядке ведения открытого следствия, следователь допросил заранее вызванных — одного из подозреваемых и восемь свидетелей, причем после допроса как подозреваемого, так и каждого из свидетелей, следователь давал возможность желающим из присутствовавших рабочих задавать вопросы допрашиваемым, а также выступить со своими сообщениями или поправками по поводу данных допрашиваемыми лицами показаний.

Эти дополнительные вопросы, а затем и выступления отдельных товарищей из присутствовавших рабочих, выявив ряд новых моментов и уточнив ранее известные в отношении главного обвиняемого — Беликова, бесспорно способствовали полноте расследования, не говоря уже о том, что мобилизовали внимание общественности на вопросах рабочего снабжения.

Надо отметить, что все открытое следствие заняло всего лишь 3½ час.

Помимо проведения открытого следствия, следователь организовал из членов группы содействия прокуратуре рабочие бригады, поручив им выяснение ряда вопросов.

В результате правильного и достаточного руководства со стороны следователя, предоставления бригаде возможности беспрепятственно ознакомиться с нужными документами, а также произвести допрос главного обвиняемого, что бесспорно способствовало большей продуктивности работы бригады, — бригадой был выявлен ценный материал.

Некоторым затруднением для следователя явилось оформление открытого следствия, но и в этом случае следователь довольно удачно остановился на форме единого протокола открытого расследования, в котором было указано место и время производства следственных действий, количество присутствовавших рабочих, перечислены лица, вызывавшиеся для допроса. Помимо этого, в протоколе было отмечено сделанное следователем вступительное слово о целях и значении открытого следствия, оглашение акта ревизионной комиссии, а также показаний присутствовавшего главного обвиняемого Беликова. Далее в этом же протоколе последовательно были записаны показания каждого из допрашиваемых, правда без анкетных данных, наиболее ценные вопросы, задававшиеся присутствовавшими на открытом следствии рабочими, и ответы на них допрашиваемых, а также отдельные наиболее важные, пополняющие материалы дела — выступления рабочих.

Явившийся отражением хода открытого следствия протокол был подписан следователем. Результаты же работы следственной бригады были оформлены подробным актом, подписанным всем составом бригады.

Здесь как недочет оформления открытого следствия надо отметить отсутствие последующего передопроса важнейших свидетелей следователем с соблюдением норм процесса, так как следует признать, что сам по себе протокол открытого следствия, подписываемый обычно следователем и секретарем, не может иметь полной доказательственной силы.

От работников органов расследования требуется умение в каждом отдельном случае применить соответствующий метод привлечения общественности к участию в расследовании.

Кабинетный метод расследования в большинстве случаев приводит к неполноте, не говоря уже о затяжке расследования.

Примером явно неудовлетворительного качества расследования в результате игнорирования общественности является дело по обвинению председателя правления колхоза «Движение» Чугунова и председателя ревизионной комиссии того же колхоза Горюнова в растрате.

Произведенной райземотделом ревизией деятельности правления колхоза «Движение» была выявлена совершенная Чугуновым совместно с Горюновым растрата около 1000 руб. из сумм, вырученных от реализации урожая, a также наличие в отчетности правления колхоза ряда подложных оправдательных документов. В стадии расследования были получены данные, указывающие на присвоение Горюновым помимо денежных сумм так же еще части колхозного инвентаря, как-то: гужей, уздечки, сбруи, однако как эти обстоятельства, так и подложность, фиктивность ряда оправдательных документов расследованием остались не выявлены, само же расследование по этому делу велось около трех месяцев.

Между тем привлечение общественности — колхозного актива к участию в расследовании по данному делу способствовало бы полноте расследования и могло бы исключить имевшие место недостатки и упущения, приведшие к смазыванию значения данного дела и слишком мягкому приговору (условное осуждение), впоследствии, правда, опротестованному.

Применение же по данному и аналогичным делам о растратах в колхозах — метода открытого следствия с производством допроса на собрании колхозников-­активистов — могло бы вскрыть все хищения, производимые Горюновым и Чугуновым, на которые у следователя имелись лишь указания, оставшиеся не проверенными, ничем не подтвержденными и не явившиеся в связи с этим предметом судебного разбирательства.

Для проверки же и выявления фиктивности оправдательных документов, а также проверки отдельных обстоятельств можно конечно привлекать отдельных проверенных членов групп содействия прокуратуре, но бесспорно значительно лучше и вернее проводить это бригадным методом расследования, с предоставлением бригаде права не только навести в нужных организациях справки, сличить или предъявить подозрительные документы, но и получить необходимые объяснения свидетелей.

Такое широкое привлечение общественности к участию в расследовании дел о растратах и подлогах должно не только значительно повысить качество расследования, но и мобилизовать внимание производственных, совхозных рабочих и массы колхозников на борьбу за охрану социалистической собственности. Ценные указания в этом направлении были даны т. Вышинским на Всесоюзном совещании работников суда и прокуратуры.

Выполнение всех этих основных методических указаний наряду с овладением техникой расследования является залогом повышения качества, ускорения темпов расследования, а необходимость последнего диктуется особой важностью решительной борьбы с растратами, подлогами и хищениями социалистической собственности.

IV. Методика и техника доказательности

Не ограничиваясь упомянутыми выше общими методическими указаниями, мы считаем необходимым проанализировать основные вопросы методики и техники собирания доказательств при расследовании дел о хищениях, растратах и подлогах.

Одним из основных условий успешности борьбы с растратами, хищениями и подлогами, помимо ускорения темпов, повышения качества расследования является установление более гибких и маневренных форм для изобличения виновных.

Это последнее условие в настоящий момент приобретает особое значение, способствуя в то же время и ускорению темпов, и повышению качества расследования.

1. Определенный круг необходимых доказательств

Если рассматривать наиболее типичные дела о растратах и подлогах, то довольно легко очертить круг необходимых доказательств, которые требуются для установления факта расследуемого преступления. По делам о растратах минимальными, требуемыми доказательствами являются:

1. Материалы ревизии или бухгалтерской экспертизы с приобщением минимума необходимых документов, устанавливающие как самый факт, размеры, время, так и способ совершения растраты.

2. Показания обвиняемого и свидетелей, устанавливающие как обстоятельства совершения присвоения и растраты, так и лиц, непосредственно совершивших растрату, соучастников и попустителей, а также социальную физиономию обвиняемых и их образ жизни.

В простейших делах о растратах вполне достаточным будет наличие акта ревизии, объяснений обвиняемых и одного-двух свидетелей, с достаточной полнотой освещающих все вышеприведенные вопросы.

По более же сложным делам, особенно связанным с симуляцией, кражи или с подлогами, конечно, будет далеко недостаточно приведенного минимума доказательств; здесь потребуются еще и протоколы осмотра, и подлинные документы, и, наконец, экспертиза.

Если по делам, неосложненным иными преступными действиями — растратам — основным, необходимейшим доказательством являются материалы ревизии или бухгалтерская экспертиза с приложением требуемого обстоятельствами дела минимума документов, то по делам о растратах, сопровождаемым подлогом, как обязательные доказательства подлога требуются подлинные документы, явившиеся объектом преступления, и экспертиза.

2. Экспертиза и подлинные документы в системе доказательств подлогов

Как правило, все крупные «растратные» дела не встречаются, так сказать, в изолированном виде; их зачастую сопровождает подлог, совершаемый с целью скрыть растрату.

Мы не будем рассматривать здесь подлог отдельно от растраты. укажем лишь, что главную, доминирующую роль во всех делах, где встречаются подложные документы, основную роль в системе доказательств играет экспертиза документов. Без нее дело о подлоге становится беспредметным, бездоказательным и должно быть обречено на прекращение.

Поэтому от следователя требуется обеспечить для исследуемого документа такую экспертизу, которая не возбуждала бы никакого сомнения.

Здесь с полной откровенностью нужно сказать, что до сих пор многие работники органов расследования, в том числе и следователи нередко дают документы для производства экспертизы недостаточно компетентным в этих вопросах лицам.

Можно привести много фактов из практики, когда экспертиза документов оказывалась явно несостоятельной и грозила увести и следователя, и суд на ложный путь.

В Москве и других крупных промышленных и научных центрах в настоящее время кажется странным и невозможным обходиться в сложных случаях подлогов без помощи научной экспертизы, между тем на периферии в число «сведующих» лиц по определению подлога подписей «зачислены» все учителя рисования. Некоторые из них порой с «ученым видом знатока» разбираются с большим апломбом в начертаниях отдельных букв и слов, после чего дают ни на чем не обоснованное, зачастую прямо противоположное действительности заключение.

Здесь не лишне привести случай, имевший место в одном из больших промышленных городов по делу граждан К. и Ф., обвинявшихся в составлении подложного документа (расписка за овес), с целью получения 1000 руб.

Все обвинение строилось на том, что почерк К. был похож на почерк, коим был написан якобы подложный документ, а почерк Ф. совпадал с подписями, имевшимися на этом же документе. К такому выводу пришел сам следователь и повел за собой «эксперта», в качестве которого был приглашен заведующий художественной школой.

Обвиняемые категорически отрицали свою вину и указывали, что овес был действительно куплен ими у двух крестьян, что расписка писалась продавцами, причем последние видимо назвались ложными именами и указали неправильным адрес, в силу чего вся последующая проверка ссылок обвиняемых была безрезультатна.

На суде при разборе данного дела фигурировали уже два эксперта, причем вторым являлся учитель рисования.

Оба эксперта дали совершенно «исчерпывающее» и единодушное заключение о факте подлога расписки, причем указали, что расписка писалась обвиняемыми левой рукой.

На основе этого заключения экспертизы суд приговорил обвиняемых к лишению свободы, но до вступления приговора в законную силу в качестве меры пресечения обвиняемым оставил подписку о невыезде. Это и спасло осужденных, так как одному из них (агенту) удалось в базарный день на площади разыскать одного из крестьян, который продал им овес.

Крестьянин не стал отказываться, указав также и второго продавца.

Проведенная в связи с этим новая экспертиза (впрочем, тоже учителями рисования, но уже другими), также с «несомненной точностью» установила, что расписка писалась крестьянами, но уже не левой рукой, а правой.

Надо отметить, что за последнее время все чаще и чаще, работники органов расследования периферии вполне правильно стали прибегать к научной постановке экспертизы документов.

Было бы ошибкой, конечно, утверждать, что такая экспертиза совершенно безгрешна.

Многим известно дело гр. Борисова, обвиняемого в подлоге чека, когда подпись на чеке лучшими экспертами Москвы была признана как учиненная самим Борисовым. На суде при повторной экспертизе, произведенной теми же экспертами, было установлено, что подпись на чеке тождественна с почерком… защитника обвиняемых, который вместо обвиняемого дал образец подписи во время судебного заседания.

В одном из нарсудов г. Москвы слушалось дело заведующей продовольственной палаткой Муравьевой по обвинению в растрате товаров.

Обстоятельства дела таковы:

При проверке в управлении палатками очередного отчета заведующей палаткой Муравьевой о получении ею товаров с базы было обнаружено расхождение с данными базы об отпуске товаров Муравьевой. Путем сличения накладных базы, представленных Муравьевой при отчете, с дубликатами накладных, хранившихся на базе, — среди последних был обнаружен дубликат накладной на отпуск Муравьевой большого количества товаров, причем среди накладных, представленных Муравьевой при отчете, подлинника этой накладной не оказалось.

Надо сказать, что по установленному порядку при каждом отпуске товара на базе выписывалась накладная в двух экземплярах, причем получивший товар заведующий палаткой расписывался в получении товара на обоих экземплярах накладных, и помимо этого ставил также на двух накладных свой штамп с указанием номера палатки, после чего один экземпляр накладной вместе с товаром получался заведующим палаткой и впоследствии представлялся при отчете, второй же экземпляр с распиской и штампом получавшего товар заведующего палаткой оставался в делах базы.

При предъявлении обнаруженного на базе дубликата накладной Муравьевой, последняя заявила, что указанных в дубликате накладной товаров она не получала, что подпись на дубликате от ее имени подложна.

Штамп палатки на дубликате накладной оказался мало разборчивым.

Дело было передано органам расследования, где вполне естественно прежде всего встал вопрос, является ли подложной подпись Муравьевой на оспариваемом ею документе.

По этому вопросу экспертиза, произведенная с фотосъемками документов, пришла к выводу, что подпись и штамп на спорном экземпляре дубликата накладной, несомненно, принадлежат Муравьевой. В силу этого дело было передано в суд и Муравьева была осуждена.

Кассколлегия облсуда, куда поступило дело по жалобе обвиняемой, приговор отменила и направила дело на новое рассмотрение с назначением повторной экспертизы.

Повторная, производившаяся другим экспертом, графическая экспертиза установила, что первое исследование почерков было поставлено с такой небрежностью, что в результате путаницы в фотоснимках, которыми руководствовалась первая экспертиза, сравнивали подлинную подпись и штамп с настоящей подписью обвиняемой, на никем не оспариваемом дубликате накладной.

В связи с этим вполне естественно, что научная экспертиза не нашла никаких расхождений в начертании и характере исследуемых подписей, дав заключение о принадлежности подписи на исследуемом по фотоснимку дубликате накладной Муравьевой, что вполне соответствовало действительности, однако, фотоснимок-то оказался сделан не со спорного дубликата накладной.

Этот случай конечно является исключением, но он сигнализирует о том, что работник органов расследования, получив данные экспертизы, не удосужился проверить и критически отнестись к ним, он был, видимо, «загипнотизирован» хорошо выполненными фотоснимками.

Для гарантии наименьших ошибок при графической экспертизе надо добиться такого положения, чтобы все низовые работники расследования в сомнительных случаях направляли документы для экспертизы в научно-­исследовательские кабинеты.

Конечно, прежде чем направлять документ на экспертизу, работник расследования в целях обеспечения более правильного разрешения вопроса экспертизой обязан сам выполнить ряд следственных действий, собрать необходимые для экспертизы материалы и наконец должным образом сохранить являющийся вещественным по делу доказательством, подлежащий исследованию сомнительный документ.

Прежде всего подлежащий исследованию подозрительный документ должен быть соответственно осмотрен с составлением протокола осмотра и приобщен к делу в качестве вещественного доказательства.

Само обращение с подозрительным документом должно быть крайне бережное. Его нельзя складывать или, что еще хуже, вшивать в дело.

Подозрительный документ надлежит хранить в пакете, причем если подложный документ нужно опечатать, то его следует тщательно завернуть или выбрать конверт из такого материала, который бы исключал возможность прожжения документа или его тление и изменение цвета от сургучной печати.

Документ обязательно должен быть вложен в пакет во всю величину документа, причем при подшивке пакета к делу надо проследить, чтобы при этом нитки не прошли бы через документ. На практике довольно часто требования эти не соблюдаются.

По одному делу подложной подписи на железнодорожной накладной, вещественное доказательство — накладная была вшита в дело среди других бумаг без конверта, как обычный лист дела, причем он был пронумерован наряду со всеми страницами, а так как дело переходило неоднократно от одного органа расследования к другому и перешивалось, то нумерация листов изменялась и эти перемены отражались на вещественном доказательстве: к моменту окончания дела накладная оказалась вся исчерчена в различных направлениях цифрами, написанными чернилами и химическим карандашом различных цветов.

Характерно, что даже сомнительная подпись оказалась зачеркнута цифрой, указывающей номер листа дела.

Таким образом вещественное доказательство оказалось опороченным, и экспертиза не смогла определить, принадлежит ли подпись заподозренному или нет. В силу этих причин дело пошло на прекращение.

Что же требуется от работников органов расследования при приобщении каждого сомнительного документа к делу?

Как мы уже указали, требуется надлежащий осмотр документа с составлением соответствующего протокола осмотра.

На первый взгляд требование кажется простым и легко выполнимым, в действительности же выполнение его на практике сводится к формальному заполнению бланка, где обычно указывается, когда и кто составил протокол осмотра, самое же существенное упускается и не находит отражения в протоколе осмотра.

Ярким образчиком подобного отношения к осмотру вещественных доказательств — документов — является нижеприведенный протокол осмотра подложных документов:

Протокол

Нарследователь … р-на произвел осмотр представленной ревкомиссией жакта № 231 расписки в получении за закупленный песок и глину и установил: расписка писана от руки на белой бумаге, имеет текст: «расписка получена мною с жакта № 231 за привоз 10 возов глины и 10 возов песку 600 руб. (шестьсот). Шапошников. Материал принял (подпись неразборчива)». Имеется печать жакта. О чем и составлен настоящий протокол.

Нарследователь (подпись).

Нечего и говорить, что такой осмотр никуда не годится. Его «достоинство» заключается лишь в краткости и скорости составления.

В протоколе, не говоря уже о том, что осмотр был произведен без понятых, отсутствует самое главное: описание внешнего вида документа, его индивидуальные характерные особенности и приметы. Содержание, если оно коротко, изложить надо дословно, если текст велик, то помещается только его сущность.

Все действия с документом, которые могу т быть допущены при осмотре (соединение разорванных частей, осмотр на свет, через лупу и т. п.), обязательно должны получать отражение в протоколе осмотра.

Здесь необходимо указать, что наклейка поврежденного документа на бумагу, склеивание разорванных частей, совершенно недопустимы. Для того чтобы восстановить разорванный на части документ, лучше всего поместить документ между стеклами.

При осмотре необходимо помимо того изучить слог изложения, грамматическую правильность написания исследуемого документа с обязательным отражением этого в протоколе.

При исследовании внешнего вида документа надо обращать внимание на размер, целость, бумагу, поправки в тексте, подчистки, травления.

Никаких «домашних» исследовательских действий вроде разглаживания утюгом смятых листов допускать нельзя. Единственно, что нужно применить — это осмотр при помощи лупы. При исследовании лупой нужно обращать внимание на края документа, на наличие возможной вдавленности от карандаша, если вначале текст был написан карандашом, а затем обведен чернилами и другие особенности, незаметные при осмотре без лупы.

Мы не будем здесь касаться вопроса производства сложных экспертиз. Наша задача сводится к тому, чтобы дать понятие об исследовании подлогов, а главное оказать помощь практическим работникам в вопросах подготовительных действий при назначении графической экспертизы и сохранения вещественных доказательств.

Готовясь к экспертизе почерка, надо обеспечить экспертам возможность иметь для сличения качественно годный материал.

Здесь нужно отметить, что одних писанных подозреваемыми под диктовку образцов почерков для экспертизы безусловно недостаточно. Работник расследования обязан собрать писанные подозреваемым в различное время различные тексты, например, их частные письма, официальные заявления и т. п. Поэтому никогда не нужно забывать, что по делам о растратах и подлогах при производстве обыска надлежит отбирать для надежности экспертизы образцы писем подозреваемых.

Если почему-либо органу расследования не представится возможным произвести такое изъятие писем, писанных свободным почерком, в крайнем случае образцы почерка подозреваемых могут быть добыты путем предложения подозреваемым написать несколько фраз под диктовку. В таких случаях следует заранее составить текст диктанта с таким расчетом, чтобы в нем повторялись слова (в разбивку), имеющиеся и подложном тексте.

При этом надлежит выбирать для диктанта такие встречающиеся в тексте исследуемого сомнительного или подложного документа слова, которые имели бы характерные особенности, например, грамматические ошибки и пр. Диктант должен быть составлен, чтобы не дать возможности подозреваемому сознательно менять свой почерк.

На полученных таким путем образцах надлежит сделать пометки, при каких обстоятельствах они брались (диктовка, списывание, каким карандашом, в каком положении и т. п.).

Наконец еще одной обязанностью работника органов расследования при назначении графической экспертизы является точное сформулирование путем постановки вполне конкретных вопросов, задач, которые ставятся на разрешение экспертизы.

Неуверенность в хорошем качестве экспертизы обязывает производящего расследование отнестись с большой осторожностью к ее выводам, ясно представлять себе дальнейшие шаги в зависимости от результатов экспертизы.

Мы уже приводили выше примеры неудачных экспертиз, когда категоричность выводов экспертов разбивалась о представленные обвиняемыми доказательства. Эти примеры с достаточной ясностью указывают на то, что ни одну экспертизу следователь не должен принимать на веру, как нечто неоспоримое и непогрешимое. Следователь должен уметь критически относиться к экспертизе.

В чем же должна заключаться эта критика?

Нельзя конечно необоснованно опорачивать выводы сведущих людей без достаточных к тому оснований. Здесь нужно не забывать, что, как правило, на следователе в случае несогласия с экспертизой лежит обязанность выразить свое мнение, опорочить выводы экспертов и совершенно четко и ясно представить себе, почему именно эта экспертиза не может быть принята как доказательство.

Здесь не мешает привести дело агента треста Мясопродукта Трусова, представившего при отчете несколько подложных актов на будто бы павший в пути сопровождаемый им скот. Всего таких актов было предъявлено на сумму 2500 руб. Так как скот, по словам Трусова, падал при больших переходах вдали от селения, то заверять падеж сельсоветы не всегда смогли, и поэтому акты составлялись им самим с участием погонщиков. Эти последние менялись в пути (он их нанимал только до определенных пунктов), и поэтому проверить их подписи не представлялось возможным. Расписки их в получении зарплаты на первый взгляд сходились с подписями на актах. Трусовым было представлено также несколько таких актов на павший скот, заверенных сельсоветом; при ближайшем ознакомлении с этими актами следователь обратил внимание на то обстоятельство, что в этих актах не было ни одной подписи погонщиков скота, и все эти акты писались на бумаге разных форматов и сортов, в то время как все сомнительные акты, составленные в пути, были написаны на бумаге одного качества и формата и одним и тем же карандашом. Трусов довольно правдоподобно объяснял это тем, что для составления актов в пути он вырывал из своего блокнота листки и тут же их заполнял. В местах же остановок он обращался в сельсоветы и там акты писались на бумаге сельсоветов.

Экспертизе для сличения подписей на актах были представлены сданные Трусовым ведомости на выдачу зарплаты погонщикам с расписками последних в получении денег, а также образцы подписей самого Трусова.

Экспертиза, производившаяся двумя сведущими лицами по исследовании документов, пришла к выводу, что расписки погонщиков в ведомостях на выдачу зарплаты вполне совпадают с подписями этих же погонщиков под актами, что же касается почерка самого Трусова, то по заключению экспертизы, он ничего общего не имеет с подписями погонщиков в актах.

Таким образом экспертиза отвергла подозрение о совершении подлога подписей самим Трусовым.

После этого следователь, критически отнесясь к заключению экспертизы, произвел тщательный осмотр блокнота агента и обратил внимание на то обстоятельство, что внешний его вид был очень чист, не носил следов долгого пребывания в кармане, трепки от частого с ним обращения. Это заставило следователя усомниться в разновременности составления актов, и c целью обнаружения дополнительных документов он произвел в квартире Трусова обыск.

Результаты получились самые неожиданные: в столе было обнаружено несколько расписок погонщиков в получении зарплаты от агента, причем все на имя тех же, фамилии которых фигурировали под актами.

Получив такие данные, следователь назначил повторную графическую экспертизу.

Повторная экспертиза пришла к выводу, что расписки лиц, найденные в столе, не совпадают ни в какой степени с теми подписями, которые имелись на расписках, представленных ранее агентом Трусовым, хотя даты и суммы уплаченного были тождественны, что акты подписаны измененным почерком самим Трусовым.

Допрошенный после этого Трусов сознался в совершении подлогов и указал, что подлинные расписки погонщиков скота были изъяты и заменены подложными, что часть скота он продал в пути, боясь, что он не вынесет дороги, а деньги присвоил, что по возвращении он c целью сокрытия расхищения скота составил фиктивные акты, учинив на них подложные подписи погонщиков, и, дабы это не было вскрыто, одновременно составил подложные фиктивные ведомости на выдачу погонщикам зарплаты.

Из приведенного примера с полной наглядностью видно, что следователь не плыл по течению, всецело положившись на экспертизу, но вполне правильно, критически отнесясь к заключению экспертизы, подверг тщательному анализу все материалы дела, не оставив без внимания такую на первый взгляд мелочь, как хорошо сохранившийся блокнот, который, как выяснилось впоследствии, был приобретен Трусовым специально для целей подлога.

Следователя не застал врасплох вывод экспертизы, и он вне зависимости от ее результатов предпринял другое следственное действие — обыск, фактически определивший исход дела.

Таким образом производство обыска по делам о подлогах, равно как и по делам о растратах, нередко является необходимым следственным действием.

Что же нужно искать и брать при обысках по делам как о подлогах, так и о растратах, сопровождаемых подлогами?

Здесь многое зависит от того, что собой представляет подложный документ. Если он представляет собой документ, имеющий все атрибуты обычного служебного документа этого рода (штамп, печать, форма и т. п.), то при обыске надо искать подобные же бланки (обычно похищаемые из учреждения).

Помимо того следует брать образцы найденных чернил, подушки для каучуковых штампов и печатей, краски для них. Рекомендуется обращать внимание на промокательную бумагу, на которой может сохраниться оттиск написанного, легко читаемый при помощи зеркала. Мы уже указывали выше, что вне зависимости от результатов обыска надо брать различные образцы почерка обвиняемого, по возможности отбирая такие, которые хронологически подходили бы к моменту составления подложного документа.

Если фальшивый документ не имеет трафаретной формы, а является простой распиской и т. п., писанным от руки, на случайном листе бумаги, то при обыске следует также обращать внимание на обрывки бумаг, подходящих по виду к той, на которой написан подложный текст.

Если документ писан карандашом, то образцы подходящих карандашей и карандашных записей должны быть отобраны для сличения.

3. Ревизионные материалы и бухгалтерские экспертизы как доказательства растрат

Огромное значение по делам о растратах имеют ревизионные акты.

Без них приступать к расследованию можно только в случаях наличия бесспорных доказательств совершения растрат.

Исключительное положение, которое занимают в следственных производствах ревизионные данные, заставляет органы расследования ставить их в разряд основных доказательств, а это обязывает, в свою очередь, ведущего расследование подвергать самому тщательному анализу выводы ревизионных актов.

К сожалению, значимость их для органов расследования зачастую мало осознается самими составителями, в особенности по делам о растратах в кооперации, возникающих на основе актов ревизий.

Какие главные дефекты мы имеем в данном случае?

Прежде всего неполнота акта. Ревизоры зачастую ограничиваются сверкой книжного остатка с наличием товара, кассы с бухгалтерскими записями и склонны очень формально подходить к этой работе. Этот формализм проглядывает прежде всего в том, что ревкомиссия обычно не входит в обсуждение и рассмотрение возражений проверяемого. Эти возражения, если и записываются, то не проверяются, хотя порой они бывают настолько убедительны, что обходить их невозможно.

Вот один из примеров: Заведующий транспортным отделом одного из райжилсоюзов г. Москвы Яшин был обревизован соответствующей комиссией, которая нашла, что Яшин не отчитался во взятых им 800 руб. на покупку сена. Напрасно Яшин требовал детальной проверки фактического наличия сена.

Ревкомиссия такой проверки не произвела, обосновав свои выводы на том, что бухгалтерия райжилсоюза отказалась принять в качестве оправдательных документов частные расписки крестьян, продававших свое сено Яшину. Бухгалтерия же по чисто формальным основаниям не проводила этих расписок, так как в некоторых из них отсутствовали адреса и даты. В результате Яшин был предан суду за растрату. Причем лицом, производившим расследование, объяснения Яшина также не были приняты во внимание.

Судебным следствием, однако, было установлено, что сено действительно было привезено и в таком именно количестве, и на такую сумму, которая указана в расписках, в силу чего Яшина суд оправдал.

Подобных примеров судебная практика знает не мало, почему мы считаем нужным на это обстоятельство обратить особое внимание.

Надо взять за правило, чтобы всякие возражения против ревизионного акта строго проверялись органом расследования, «отмахиваний» в этих случаях не может быть.

Каким же путем наиболее целесообразно производить эту проверку?

Прежде всего анализом представленных обвиняемым документов вне зависимости от того, приняла или отвергла их ревкомиссия. Анализ может выразиться не только в оценке их формы, но и в проверке, путем ряда следственных действий, например, допросов свидетелей. Если же обвиняемый, не возражая против данных актов, оспаривает лишь выводы ревизии, т. е. считает их не соответствующими обнаруженному, то следователь в простейших случаях или сам может произвести оценку акта или же назначить бухгалтерскую экспертизу.

Подходящим примером может служить дело заведующего магазином сельпо Рогова, обвинявшегося в растрате дефицитных товаров на сумму 2000 руб.

Акт ревкомиссии установил наличие разницы на указанную сумму между книжным и натурным остатком товара, вследствие чего материал ревизии был передан в органы расследования.

При допросе Рогов не признал наличия растраты, объяснив, что главная сумма недостачи падает на «коммерческий» сахарный песок, который был завезен в магазин в сырую погоду, слишком влажным, и в силу того, что с товаром не прибыли расценки, то в продажу сахар был пущен лишь спустя три недели, причем все это время сахар лежал в очень сухом помещении.

Следователь для проверки затребовал из райпо нормы убыли товаров и, убедившись путем свидетельских показаний и акта о влажности сахара в справедливости объяснения Рогова, установил, что образовавшаяся недостача и результате усушки при хранении влажного сахара-­песка в данном случае, исходя из количества завезенного сахара, не превышала нормы.

Тоже самое подтвердили вызванный инструктор райпотребсоюза. B результате этого дело было прекращено.

Многие следственные работники, к сожалению, нередко акты ревизии, особенно по делам о растратах и недостачах, расценивают как материалы экспертизы и кладут их в основу бесспорных доказательств по делу, не производя иногда никакой проверки правильности выводов по акту.

Необходимо усвоить, что ревизия — это не есть экспертиза и что к экспертизе иногда приходится прибегать именно потому, что сама ревизия внушает сомнение в правильности ее выводов, отраженных в соответствующем акте.

Далеко не всегда следователь даже при желании может самостоятельно производить оценку представленных актов в силу своей недостаточной компетенции в целом ряде хозяйственно-­административных и финансовых вопросов.

В этом случае и в тех случаях, когда сами акты вызывают сомнение в правильности сделанных ревизией выводов, необходимо обращение к сведущим лицам.

По вопросам установления недостач и размера растраченных сумм чаще всего приходится прибегать к бухгалтерской экспертизе. Она необходима во всех случаях серьезного оспаривания со стороны обвиняемого первоначальных выводов ревизии, неполноты ревизионных актов и явной их тенденциозности.

Отсюда вовсе не значит, что бухгалтерская экспертиза может быть назначена только по ходатайству обвиняемого. Если следователь из анализа материалов придет к указанному выше выводу, он сам обращается к экспертизе.

Чаще всего приходится обращаться к услугам экспертизы, когда нужно установить точную сумму недостачи денег или товаров. Однако не только недостача денег или товаров свидетельствует о наличии преступления. Излишки также являются показателем полного неблагополучия в том или ином учреждении. К экспертизе приходится прибегать и для того, чтобы расшифровать причины образовавшихся излишков и вскрыть подлинное преступление.

Излишки особенно возбуждают сомнение там, где отчетность до сих пор не товарная, а суммовая. Можно с уверенностью сказать, что там за излишками кроются несомненные недостачи.

Экспертизе надлежит установить, получились ли излишки в результате, скажем, переоценки товаров, ошибок бухгалтерии, неправильного применения норм убыли и т. д. Если будут исключены всевозможные причины, объясняющие не преступное появление излишков, то ответ надо ждать от экспертизы о наличии определенного преступления, а именно скрытой формы растраты или злоупотребления. Мы особенно подчеркиваем необходимость детального исследования причин излишков, так как ревизионные органы этому факту не придают должного значения и иногда признают за работником, у которого обнаружены излишки, право на самую лучшую аттестацию.

Говоря о случаях необходимости производства бухгалтерской экспертизы по делам, связанным с недостачами и излишками, не надо забывать, что экспертиза лишь устанавливает объективные факторы, а доказательство виновности того или иного лица лежит на органах расследования.

Как и при всякой экспертизе, выбору эксперта-­бухгалтера должно быть уделено большое внимание.

Если органы расследования в центре и крупных районах в этом отношении находятся в весьма благоприятных условиях, то на периферии положение значительно хуже: не только хороших бухгалтеров, но подчас даже приличных счетоводов нередко там найти крайне трудно, а вызов всякого рода инструкторов из районных объединений (райпотребсоюза, земотдела) связан с большими затруднениями, грозящими на месяц затянуть дело.

Поэтому работа следователя в таких случаях осложняется. Следователь обязан взять на себя самое детальное руководство производимой экспертизой.

Практика показала, что за редким исключением органы расследования считают, что с передачей дела на заключение эксперта вся тяжесть доказательств виновности обвиняемого ложится на эксперта, и потому вместо руководства экспертизой ставят себя в роль наблюдателя «со стороны», а в числе вопросов, поставленных на разрешение эксперта, иногда включают и такие, разрешение которых является обязанностью самого следователя, а впоследствии — суда. Например, по делу о недостаче в магазине Горта следователь предложил бухгалтеру-­эксперту, в числе других, дать заключение и на вопрос: «виновен ли гражданин Калачев в растрате, если да, то в какой сумме».

Нечего и говорить о всей бессмысленности данного вопроса, который заставил хорошего эксперта исполнять роль плохого судьи, разрешающего дело, не зная всего собранного материала.

В чем суть руководства экспертизой и каковы должны быть вопросы?

Передавая дело на экспертизу, следователь должен исходить из положения, что каковы бы ни были по квалификации эксперты, они допустят ошибку, если им дадут недоброкачественный материал. Поэтому на обязанности следователя лежит не только соответствующий подбор экспертов, что является очень важным обстоятельством, но и подготовка годного для экспертизы материала.

Касаясь вопроса выбора экспертов, следует указать, что лицо, привлекаемое в качестве эксперта, должно удовлетворять ряду требований. Экспертом может быть лицо не только вполне компетентное в вопросах, подлежащих при его помощи разрешению, но в то же время не возбуждающее сомнения в своей беспристрастности и добросовестности.

Мы, к сожалению, должны констатировать, что неудачный выбор экспертов, далеко нередкое явление. Вот один из фактов.

Один заведующий магазином сельпо обвинялся в растрате товаров и главным образом денег и мануфактуры.

Эту растрату завмаг не признавал, ссылаясь на произведенную в лавке кражу. Следствие пришло к выводу, что никакой кражи не было, а имела место симуляция кражи со взломом.

Были произведены обыски как у завмага, так и у его сожительницы, причем у последней в сундуке обнаружили кусок черного сатина, на первый взгляд по качеству похожий на тот, который по заявлению завмага в продажу не поступал, а почти полностью был украден из лавки. Таким образом в распоряжении следователя оказалось весьма существенное доказательство, ведущее к раскрытию истины, за которое он и «уцепился». Так как в магазине были еще куски подобного сатина, то следователь решил через эксперта произвести сличение найденного при обыске куска сатина с оставшимися в магазине.

Для производства экспертизы следователь пригласил вновь назначенного завмага, гр. Л., который на поставленный вопрос о тождественности кусков материи дал категорическое заключение о полной однородности их по качеству и способу выработки.

Сожительница арестованного завмага, однако, утверждала, что отобранный у нее сатин она приобрела около 12–15 лет назад в Туле.

Это объяснение еще более подкрепляло следователя в его выводах о виновности заподозренных.

На суде было установлено, что эксперт имел двухмесячный стаж продавца в другом магазине сельпо, в мануфактуре, как он сам выразился, разбирается «средне». Суд ввиду явного провала такой экспертизы вызвал в судебное заседание специалиста-­товароведа мануфактуриста, который очень быстро определил, что по своему качеству исследуемые куски ни в коей мере не могут быть признаны однородными.

Данный пример наглядно показывает всю необходимость внимательного подхода при выборе любого эксперта. В особенности нужна осторожность при выборе эксперта-­бухгалтера.

Постановка бухгалтерской отчетности на местах порой страдает большими недостатками. Разобраться в этом хаосе иногда бывает очень трудно.

Для этого нужен бухгалтерский работник. Если мы по местным условиям не сможем обеспечить проведения экспертизы квалифицированным бухгалтером-­экспертом, то, как уже указывалось, следователь не должен ослаблять своего наблюдения за ходом экспертизы. Это должно прежде всего выражаться в постановке ряда конкретных вопросов, которые подлежат выяснению через эксперта. Прежде чем поставить тот или иной вопрос перед экспертизой, производящий расследование должен установить, есть ли достаточно материала для исчерпывающего заключения экспертизы.

Надо сказать, что какой бы специалист-­бухгалтер не производил экспертизы, она качественно будет слаба, если следователь будет ставить вопросы «вообще», без детально очерченной программы действий эксперта, без точной формулировки того, что требуется установить по делу.

Мы не будем приводить печальных примеров «провала» дел вследствие плохо произведенной экспертизы. Мы отметим лишь то, что некоторые следователи, получив подробный акт экспертизы, не удосуживаются проверить, соответствует ли заключение обстоятельствам дела и дан ли исчерпывающий ответ на интересующий следователя вопрос.

По делу Куренкова эксперт в заключении пишет: «с несомненной точностью можно заключить, что недостача в 6000 руб. произошла в период заведывания Куренкова».

В этом же заключении можно в числе других фраз встретить такие: «переход оправдательных документов при смене заведующего производился, судя по всему, домашним образом» … «установить точно, какая сумма недостачи была выявлена после Соломатина (предшественника Куренкова) нельзя, так как снятие натурных остатков было произведено только спустя два месяца после передачи магазина Куренкову».

Такие неясные формулировки ведут к отложению дела на суде и направлению для дополнения следствия.

В каких же случаях бесспорно требуется повторность экспертизы?

По этому вопросу можно дать следующие указания: во-первых, когда обвиняемый представит возражения, опровергающие или колеблющие выводы экспертизы, при условии, конечно, если возражения эти не голословны, а подтверждаются документальными данными или свидетельскими показаниями; во-вторых, когда выводы экспертизы находятся в прямом противоречии с остальными доказательствами по делу; в-третьих, когда данные экспертизы не подтверждены документами, и, в-четвертых, когда экспертиза не полна, не точна, не дает ответа на поставленные ей вопросы, несмотря на имевшийся по делу материал.

4. Показания свидетелей и обвиняемых как доказательства растрат при недостачах и подлогах

Как мы выше указали, показания свидетелей занимают одно из первых мест в системе доказательств по делам как о растратах, так и подлогах.

В приведенных ранее примерах мы видели, что нередко показания свидетелей, в достаточной степени конечно проверенные, могут даже отвергнуть выводы графической экспертизы.

Не малую роль нередко играют и показания обвиняемых; так лишь после дополнительных показаний в цитированном нами деле Боброва расследование стало на верный путь изобличения всех соучастников совершения крупной растраты.

Однако необходимым условием большей доказательственной силы показаний как обвиняемых, так и свидетелей является обязательная их проверка и подтверждение другими видами доказательств или показаниями других лиц, а также правильная постановка допросов.

Какой круг вопросов нужно освещать путем свидетелей? С чего начинать расследование для большей успешности его ведения?

Наиболее правильным является начинать расследование с допроса лица, первым обнаружившего растрату или подлог.

По делам о подлогах надо точно установить, при каких обстоятельствах был обнаружен документ, с какой целью мог быть совершен подлог, т. е. с целью получения денег или имущества, или же с целью сокрытия совершенной растраты или иного преступления, наконец, кому мог быть выгоден данный подлог.

Выяснение всего этого сразу сузит тот круг лиц, среди которых надо искать заинтересованных в совершении подлога, тем более, что обнаруживший преступление почти всегда является лицом, хорошо знакомым с условиями работы данного учреждения. Например, по делам бухгалтеров Боброва и Жарикова, совершивших подлоги с целью сокрытия растрат, где подлоги были обнаружены при проверке документальной отчетности зав. финчастью, из допроса последнего было выявлено, кто мог совершить подлоги.

Последующие допросы свидетелей должны иметь целью выявить, когда, каким образом, при каких обстоятельствах, с какой целью и кем был использован подозрительный подложный документ.

Нужно отметить, что в большинстве случаев при систематических подлогах преступник не прибегает к разнообразным махинациям. У него обычно вырабатывается определенный «стандарт подлога», и действует он по раз навсегда усвоенной им системе. Это объясняется тем, что преступник совершает подлог тех документов, с которыми ему больше приходится иметь дело или которые проходят через его руки, минуя последующий контроль.

Исследуя это положение, надо усвоить одно тактическое правило: в случае обнаружения единичного подложного документа, необходимо произвести проверку однотипных документов, проходивших через руки определенных лиц.

Таким, например, образом были выявлены крупные растраты в Маслоцентре. В этом случае ревизия центральной бухгалтерии установила подлог в записях по одному из отделений Маслоцентра. В дальнейшем оказалось, что именно только по этому отделению бухгалтерские проводки содержат явно неверные данные.

Дело Боброва было раскрыто также путем обнаружения подлога в одном чеке. Проверка всех чеков, проходивших через обвиняемого, установила подлоги на значительную сумму.

Мы уже указали выше, что по делам о растратах и подлогах необходимо в первую очередь допросить лиц, обнаруживших преступление. Кроме вопросов, касающихся фактов обнаружения, определения круга лиц, имевших соприкосновение с ценностями или же документами, в которых обнаружен подлог, установления, для какой цели, могло быть совершено преступление и кому-то могло быть выгодно, необходимо уделить особое внимание допросу тех свидетелей, которые хорошо знают подозреваемого.

В этой части в первую очередь надо установить, что собою представляет подозреваемый, его политическую и общественную физиономию, а затем остановиться на выяснении обстоятельств его личной жизни, порой дающих богатый материал для установления, куда шли присвоенные деньги.

Образ жизни обвиняемого лучше всего установить путем опроса свидетелей — соседей обвиняемого по квартире. Эти свидетели лучше чем какие-либо другие могут сказать, живет ли обвиняемый по средствам, устраивает ли у себя пьянки и кутежи (постоянные спутники растрат), изменился ли его образ жизни и как давно.

Если следователю, по обстоятельствам дела, известно, с какого примерно времени обвиняемый стал производить растрату, то свидетелю — соседу по квартире обвиняемого он должен поставить вопрос, изменился ли образ жизни обвиняемого именно с этого времени.

Нужно предостеречь, однако, от излишнего увлечения: совершенно не следует без особой к тому надобности копаться в интимной жизни обвиняемого.

К показаниям свидетелей — соседей по квартире обвиняемого — следует относиться с достаточной критикой и не подпадать под влияние домашних склок.

Такое предупреждение необходимо сделать потому, что свидетельские показания «склочного» порядка могут соблазнить следователя с точки зрения «блестящего обвинительного» материала и он может стать на ложный путь и привести следствие к совершенно неправильным результатам.

В особенности подробно подлежит выяснению образ жизни подозреваемого в делах по так называемым «недостачам».

Надо сказать, что вообще свидетельские показания по этого рода разновидности растрат играют решающую роль.

Дело в том, что, если растрата соединена с подлогом, это значительно облегчает раскрытие преступления путем экспертизы, при скрытых же видах растрат — «недостачах», такого существенного доказательства в руках следователя не бывает.

Здесь мы обычно никогда не имеем сознания преступника, здесь обвиняемый все стремится подвести в крайнем случае под признаки ст. 111 УК (халатность), в связи с чем от следователя требуется особо тщательное расследование, особо внимательное отношение к допросу обвиняемого и свидетелей.

Мы указали, что выявление образа жизни обвиняемого, его широкий образ жизни часто дает богатый материал для предложений о незаконном источнике получения средств.

Если к этим данным прибавить анализ различных актов о снятии натурных остатков, ревизионных материалов, то нередко безошибочно можно бывает сделать вывод о наличии в данном случае не беспричинной «недостачи», а растраты.

Характерным примером в этом отношении может служить дело по обвинению заведующего магазином горпо Веткина.

Снятием натурных остатков перед уходом Веткина в отпуск по магазину была выявлена недостача за месяц в размере 412 руб.

На время отпуска Веткина замещал один из продавцов, который по возвращении Веткина из отпуска сдал последнему магазин по акту.

Через 1½ месяца в связи с учетом магазина ревизия обнаружила недостачу товаров на 640 руб., несмотря на это Веткин не был отстранен от должности и продолжал работать.

Наконец, спустя 2 месяца, в правление поступило заявление кассирши магазина, в котором указывалось, что у нее из кассы заведующий взял на какие-то закупки 200 руб., не оставив расписки и не представив в течение недели оправдательных документов.

В результате этого в магазине была произведена ревизия, выявившая не только факт присвоения Веткиным 200 руб., но и недостачу товаров на 1700 руб.

Дело было передано в органы расследования. С первых же шагов производивший расследование учинспектор повел дело безобразно. Начав с допроса обвиняемого, он все свое внимание сконцентрировал на объяснениях Веткина в части случая получения денег из кассы, между тем этот эпизод являлся лишь небольшим звеном в общей цепи растрат.

Допрос свидетелей также велся вокруг 200 руб., взятых из кассы. В таком же направлении дело велось около месяца, пока не было передано другому работнику. Кем и какие указания были даны этому работнику установить не представилось возможным, но по материалам дела видно, что следствие сразу круто изменило направление. Приобщенные еще раньше акты снятия натурных остатков подверглись анализу. По вопросам о недостачах были допрошены члены ревкомиссии.

Сопоставление дат по актам, выяснение сумм оборота и процентного соотношения к размеру недостач привели к разительным результатам. Было с несомненной ясностью установлено, что за период нескольких месяцев «недостача» в 1700 руб. ударила главным образом по так называемому «детскому снабжению», т. е. исчезли на указанную сумму, рис, манная крупа и т. п.

На этом ведущий расследование не остановился. Им были еще допрошены свидетели, давшие показания ранее о 200 руб., но на этот раз допрос велся в совершенно ином разрезе. Центром внимания оказалось теперь поведение завмага, его отношение к службе и т. п.

Все свидетели, начиная с кассирши и кончая учеником, показали, что не было дня, чтоб Веткин приходил трезвым, что деньги он взял, также будучи сильно пьян, и один из продавцов видел, как он пошел прямо в ресторан.

Попутно расследованием были выяснены и некоторые другие штрихи из личной жизни обвиняемого, говорившие за то, что получаемой зарплаты ему не могло хватить на широкий образ жизни, который он вел.

Свидетельские показания при правильной их постановке сыграли в данном случае решающую роль.

Еще следует несколько остановиться на допросах обвиняемых по делам о растратах в случаях так называемых «чистосердечных признаний». Закон требует выяснения всех обстоятельств дела и нельзя сводить роль следователя к роли стенографа, механически записывающего слова свидетелей и обвиняемых.

Несмотря на эту простую истину, мы видим, что в силу своего неумения или в силу непонимания своих обязанностей следователь очень часто механически фиксирует все, что ему говорится.

Эта ошибка особенно повторяется по делам, где обвиняемый сознается. Почему-то следователь в этих случаях считает возможным ограничиться кратким: «я признаю себя виновным» и кое-что добавляет о сумме, а иногда и о периоде, в который совершена растрата.

Вот дословное изложение одного протокола допроса обвиняемого по делу гр. Иевлева.

«Виновным себя в растрате 1600 руб. признаю и объясняю, что мною деньги истрачены на собственные нужды» … и все.

Никаких вопросов о том, когда началась растрата, система ее, как скрывалась от ревизий, каков был учет, и вообще о всем том, что должно пролить свет не только на личность обвиняемого, но и на работу учреждения. Если сейчас мы привели пример чересчур лаконичного допроса, то мы знаем очень много случаев совершенно излишних передопросов обвиняемых, которые не вызываются никакими обстоятельствами дела.

Показательно в этом отношении разобранное нами дело Жарикова. Жариков с первого же допроса признал себя виновным и указал всех своих соучастников, причем оговорил одного своего знакомого Титова, который будто бы не только знал о растрате, но даже под страхом доноса путем вымогательства получил у него 6000 руб.

Несмотря на все это, Жариков в период ведения расследования был допрошен 22 раза; дело тянулось 8 мес.

Здесь конечно сказалось то обстоятельство, что ведение следствия переходило из рук в руки, от одного следователя к другому и каждый раз новый следователь начинал расследование с допроса Жарикова.

Надо сказать, что в больших делах передопросы вполне естественны, так как по ходу следствия часто является необходимым осветить те или иные не известные ранее обстоятельства.

5. Осмотры как доказательства симуляции кражи

Довольно часто на практике встречаются случаи попыток сокрытия растрат путем симуляции краж и ограблений.

Подобные явления особо распространены в низовых звеньях кооперации, хотя изредка, особенно симуляции ограблений, сопровождают растраты и в системе городской кооперации.

Далее мы знаем случаи попытки сокрытия растраты путем совершения убийства одного из соучастников растраты, который по мнению расхитителей социалистической собственности являлся мало надежным, неустойчивым и мог разоблачить тщательно замаскированную путем подлогов крупную растрату, выдав при этом своих сообщников.

Все это требует от органов расследования максимальной бдительности во всех случаях возбуждения дел о кражах, о грабежах и в некоторых случаях об убийствах.

Но если убийство и даже симуляция грабежа как средство сокрытия растраты, расхищения социалистической собственности в последнее время встречаются довольно редко, то симуляция кражи является далеко не редким явлением, особенно в магазинах низовых звеньев потребительной кооперации.

Многие работники органов расследования при ведении предварительного следствия по подобного рода делам чувствуют себя беспомощными, в лучшем же случае — крайне неуверенно, расследование ведут «ощупью», в результате чего, не сумев собрать необходимых доказательств наличия симуляции кражи с целью сокрытия растраты, бывают вынуждены прекращать дела за «необнаружением виновных», давая тем самым растратчику, расхитителю общественной собственности возможность и в дальнейшем безнаказанно продолжать свою разрушительную работу.

Поэтому-то и считаем необходимым остановиться на технике расследования дел о растратах, сопровождавшихся симуляцией кражи.

Одним из решающих моментов для выявления симуляции кражи и вскрытия растраты по подобного рода делам является правильно и исчерпывающе произведенный осмотр места совершения кражи.

Осмотр места происшествия по разного рода делам имеет важнейшее значение, так как осмотром при правильном его производстве могут быть добыты ценнейшие, ничем впоследствии невосполнимые доказательства.

Особенно это относится к осмотрам места совершения кражи, так как в большинстве случаев тщательно произведенный осмотр при умелом изложении в протоколе осмотра является единственным веским доказательством наличия симуляции кражи и, следовательно, растраты.

Частые прекращения дел о кражах в низовой кооперации объясняются в основном не только тем, что орган расследования не смог выявить лиц, совершивших кражу, но и тем, что он не сумел доказать наличия симуляции и разоблачить в лице заявителя о краже растратчика, расхитителя общественной собственности. Это последнее является результатом поверхностно произведенного осмотра места происшествия и неумелого составления протокола осмотра, по причинам ли низкой квалификации, несерьезного отношения к производству осмотра или тенденциозности, слепого следования по пути, указанному заявителем.

Во всех этих случаях осмотр не достигает своей цели. Протокол осмотра становится чисто формальным документом и, что является самым главным, органом расследования этим безвозвратно упускается во многих случаях единственное возможное доказательство наличия симуляции кражи.

Протоколы осмотров являются одними из основных видов доказательств, предусмотренных нашим уголовным процессом. Поэтому от работников органов расследования требуется соблюдение особой осмотрительности, осторожности и тщательности при составлении протоколов осмотра, дабы в последних были зафиксированы все, факты, выявленные при осмотре.

Особое внимание составлению протоколов осмотра требуется еще и потому, что этот вид доказательств впоследствии не может быть уже пополнен или исправлен, поскольку в связи с изменением обстановки места кражи вторичный осмотр в большинстве случаев не может восполнить пробелов первого осмотра. Восстановление же отдельных моментов, оказавшихся почему-либо незафиксированными в протоколе осмотра путем свидетельских показаний, обычно не дает положительных результатов.

Характерным примером в атом отношении является дело по обвинению заведующего ссыпным пунктом Хохловского сельсовета Волкова в растрате.

Однажды Волков заявил председателю сельсовета об обнаружении им на ссыппункте № 3 кражи около 3 центнеров проса.

В тот же день сначала Волковым единолично, затем комиссией при участии председателя сельсовета было составлено два акта о краже, причем в акте, составленном Волковым, было указано:

«… Причины кражи неизвестны, поломок замка не было, а замок остался невредим. Вторая дверь была заложена, но не заперта замком…» В акте же комиссии оказалось зафиксировано:

«Выезжая на место положения, произвели проверку. При проверке проса около 3 центнеров не оказалось. Правая дверь склада закрыта, замок был в исправности, а левая дверь склада была закрыта только снаружи на задвижку, замка у левой двери не было совсем, но даже не был заложен крючок изнутри двери. Причины кражи неизвестны. Комиссия предлагает провести следствие до выяснению причин».

Конечно не один из этих приведенных в выдержках актов ни в коей степени не мог заменить протокола осмотра. В то же время из данных этих же актов возникало серьезнейшее подозрение Волкова в совершении растраты с последующим заявлением, с целью скрыть присвоение, о будто бы вскрытой им краже.

Однако несмотря на все это, расследовавший данное дело участковый инспектор РУМ не произвел осмотра места совершения кражи проса, решив впоследствии восполнить этот пробел допросом целого ряда свидетелей.

Пo делу было допрошено 3 свидетеля: председатель сельсовета, председатель сельпо и сторож складов № 1 и 2 ссыппункта сельсовета, причем все свидетели, высказав подозрение на совершение Волковым присвоения проса, обосновали это рядом фактов: 1) систематическим пьянством Волкова, 2) наличием у него растраты в прошлом, 3) наличием на том же складе № 3 большого количества ржи, которая оказалась не тронутой похитителями проса, и 4) наконец тем, что засек, где хранилось похищенное просо, оказался даже чисто подметен.

Однако эти показания не могли восполнить всего того, что подлежало выявлению и фиксации при производстве осмотра склада и составления в связи с этим протокола осмотра.

Вопросы о состоянии запоров склада в момент обнаружения кражи, о расположении на складе проса и ржи так и остались неразрешенными.

Не сделав осмотра склада, производящий расследование в то же время не попытался выявить при помощи других возможных доказательств наличие в данном случае симуляции кражи.

По делу осталось невыявленным, каким же путем могла быть совершена кража при наличии исправных запоров, когда и в каком количестве поступили на склад зерновые культуры, их движение и остаток на день заявления о краже, производилась ли когда проверка склада.

Также остался совершенно необследованным образ жизни Волкова.

Результатом всех этих дефектов расследования, неуменья собрать все возможные и необходимые доказательства явилось оправдание Волкова на суде.

Вопросам техники составления протокола осмотра вообще и по отдельным видам общественно опасных действий уделено не мало внимания в имеющейся литературе.

Элементарные правила производства осмотра: последовательность, немедленная фиксация всего выявляемого в том порядке, в каком это было обнаружено, наконец недопустимость внесения в протокол осмотра «отсебятины», своих и участвующих в осмотре лиц умозаключений, не говоря об обязательном присутствии при осмотре не менее двух понятых, всецело относятся и к осмотрам, направленным к выявлению симуляции кражи.

Учитывая особое значение протоколов осмотра по этого рода делам, а также имеющие место на практике серьезнейшие ошибки и недочеты, допускаемые органами расследования при составлении протоколов осмотра, мы считаем необходимым особо остановиться на ошибках, часто встречающихся на практике.

Приведенный нами выше протокол осмотра дома, в котором помещалась канцелярия сельсовета и квартира десятника Егорова, содержит в себе ряд часто встречающихся на практике недочетов.

К одному из первых недочетов следует отнести отсутствие плана, подвергавшегося осмотру помещения. Хотя бы элементарный, схематический план осматриваемого места, или помещения надо признать неотъемлемой частью, необходимым приложением к каждому протоколу осмотра.

План способствует лучшему пониманию нередко не вполне грамотно и понятно изложенного протокола осмотра, дает более ясное представление о действительном взаимном расположении отдельных предметов, помещений или строений, что нередко имеет по делу существеннейшее значение и что обычно не находит исчерпывающего отражения в протоколе осмотра.

На примере в данном рассматриваемом нами случае по протоколу осмотра совершенно не представляется возможным даже примерно представить себе расположение комнат в доме сельсовета.

«В доме, слева у двери находилась комната десятника Егорова, дверь комнаты была открыта, будучи заколочена на гвозди… Дверь канцелярии сельсовета была также открыта и справа имеется шкаф…»

Это описание совершенно не дает представления о расположении комнат в доме сельсовета и не позволяет уяснить, надо ли было проходить через помещение сельсовета, чтобы попасть в комнату, занимаемую Егоровым, что по делу являлось чрезвычайно важным. Между тем наличие плана расположения отдельных помещений в доме сельсовета вполне смогло бы компенсировать недочеты изложения протокола осмотра.

В части техники составления — протокол осмотра по данному делу изобилует всевозможными недочетами и неточностями.

Прежде всего надо отметить отсутствие последовательности и точности описания.

Зафиксированное в протоколе: «входная калитка была не заперта, дверь дома заперта, но замок висит на одной пробоине в запертом виде, другая пробоина из гвоздя была раздвинута посредством тупого орудия, на что y двери был обнаружен бараний зуб, и дверь несколько поковырена, имеются расщеплины» — сумбурно и противоречиво: с одной стороны, согласно протоколу осмотра дверь была заперта, с другой стороны, замок висел лишь на одной пробоине, а другая оказалась разогнутой; с одной стороны, пробоина была раздвинута посредством тупого орудия, с другой стороны, дверь оказалась поковырена и расщеплена, что не могло быть сделано тупым орудием.

В протоколе также не было отмечено, имелся ли у калитки запор, сколько входов имелось у дома и откуда — со двора или с улицы, у какой двери оказался разогнут пробой; в каком положении находились двери внутри дома — открыты или закрыты, состояние запоров, шкафов и стола сельсовета, местонахождение лампы, между тем точное описание всего этого имело большое значение для выявления симуляции кражи.

Далее в корне неправильна фиксация в протоколе осмотра похищенного в таком изложении:

«Преступниками было похищено: у Егорова в подушке денег в сумме 660 руб. и, пред. сельсовета — займа 4-го завершающего года пятилетки на сумму 650 руб., марок госпошлин…» и т. д.

В протоколе осмотра от имени производящих осмотр может излагаться лишь то, что они сами непосредственно видят, перечисление же похищенного в протоколе осмотра должно делаться со ссылкой на то лицо, с чьих слов определяется похищенное.

Например, в данном случае это могло быть изложено следующим образом:

«По заявлению Егорова у него оказалось похищено 660 руб., хранившихся зашитыми в подушке. По заявлению пред. сельсовета из помещения канцелярии сельсовета оказалось похищено: 1) 17 принадлежавших сельсовету облигаций займа 4-го завершающего года пятилетки на сумму руб. 650, хранившихся в запертом шкафу, 2) марок госпошлины на…» и т. д.

Далее совершенно недопустимо в протоколе осмотра ни на чем не обоснованные умозаключения, как, например:

«Осмотром установлено, что преступники были взрослые и не один», на чем мы уже останавливались выше.

Последовательное, подробное, беспристрастное описание всего обнаруженного при осмотре, отражение отдельных заявлений присутствующих при осмотре, — вот основное правило для составления протокола осмотра, вот что он должен в себе содержать.

Неотъемлемым же приложением протокола осмотра должен являться план объекта осмотра.

Характерным в смысле значения протокола осмотра как доказательства симуляции кражи, а также использования как доказательства симуляции — сопоставления данных о снятии остатков и объяснений обвиняемых и свидетелей, — является дело областного суда по обвинению Аносова и Федулова.

В районное управление милиции поступило сообщение о краже с проломом потолка из магазина Спасского сельпо.

Произведенным в тот же день осмотром магазина сельпо, зафиксированным в исчерпывающе составленном протоколе осмотра, почти с полной бесспорностью было доказано наличие в данном случае симуляции кражи.

Помимо подробного описания помещения магазина, расположения дверей, окон, прилавков, шкафов производивший осмотр уполномоченный уголовного розыска подробно описал пролом потолка, заключавшийся в том, что три доски потолка возле стены были сдвинуты с своего места, образовав отверстие на чердак.

В протоколе было отмечено, что все доски, горбыли потолка не прибиты гвоздями, а лишь замазаны сверху со стороны чердака глиной.

В то же время в протоколе были отмечены следующие существенные данные:

1. Отсутствие в магазине на полу, прилавке, полках и висевшем на стене шкафчике возле места пролома потолка каких-либо следов, хотя все это и пол, и прилавок, и полки, и шкафчик были покрыты густым слоем пыли, оставшимся нетронутым, а на улице в то время была сырая погода и грязь.

2. Наличие вдавления на одной из сдвинутых с места досок потолка изнутри магазина.

3. Наличие в углу магазина толстого шеста, диаметром соответствующего вдавлению на доске потолка.

4. Полный порядок в расположении всех товаров, бывших в магазине.

5. Наличие нетронутыми около 60 руб. в незапертом ящике кассы и куска мануфактуры, лежавшего на верхней полке, возле пролома потолка.

Здесь же в протоколе с указанием, что это пишется со слов заведующего магазином Федулова, было зафиксировано, что из магазина оказалось похищенным 2 куска мануфактуры, 6 шапок и 2150 руб., которые были спрятаны в ящике между пачками чая.

Помимо того в протоколе было отражено и то обстоятельство, что пачки чая в ящике в момент осмотра лежали в порядке, правильными рядами, лишь несколько пачек верхнего ряда было вынуто и положено в ящике же сверху.

Уже все это говорило за наличие в данном случае симуляции кражи, так как, не говоря о том, что вор прежде всего забрал бы из кассы оставшиеся там разменные деньги, что, оставив все в полном порядке, он не мог найти в ящике, между пачками чая, якобы спрятанные там деньги, никто не мог проникнуть в магазин через пролом в потолке, не оставив при этом следов на покрытых пылью прилавке, полках, шкафчике и полу.

Чтобы это получило какое-то отражение в протоколе осмотра — поскольку Федулов оспаривал общее мнение о невозможности проникнуть в магазин через отверстие в потолке и выбраться тем же путем, не оставив при этом следов на покрытых пылью прилавке, шкафчике и полу — уполномоченный ОРО предложил Федулову самому проделать это, и, получив согласие, подробно записал в этом же протоколе осмотра, что Федулов изъявил согласие продемонстрировать возможность проникнуть в магазин через отверстие в потолке и выбраться обратно, не оставив при этом следов, что Федулов предварительно разделся, пошел на чердак, и когда стал оттуда опускаться в магазин через отверстие в потолке, свалил лежавшие на висевшем на стене шкафчике коробки и упал на пол, оставив на полу следы.

Далее в протоколе было отмечено, что неудачный спуск Федулова в магазин произошел потому, что он, спускаясь, не мог прикасаться к шкафчику и полкам, чтобы не оставить на покрывшей их пыли следов; что после этого, окончательно убедившись в невозможности проникнуть в магазин через отверстие в потолке и выбраться этим же путем обратно, не оставив при этом никаких следов на покрывавшем все предметы в магазине слое пыли, Федулов отказался выбраться из магазина на чердак, через отверстие в потолке.

К протоколу осмотра уполномоченный ОРО приложил составленный на месте план магазина и дома, в котором он помещался, что явилось большой помощью для понимания изложенного в протоколе осмотра.

Этот протокол осмотра впоследствии на суде явился ценнейшим доказательством симуляции Федуловым кражи из магазина.

Подобных примеров можно привести много, однако большинство из них говорит о наличии существеннейших недостатков при составлении протоколов осмотра, являющихся нередко причиной большого процента прекращения такого рода дел.

Учитывая особую важность по делам о растратах, сопровождающихся симуляцией кражи, правильно организованного осмотра места «кражи» и наиболее полного изложения протокола осмотра, с целью возможного снижения процента нераскрытых растрат с последующей симуляцией кражи, следует установить, как правило, чтобы осмотры места подобных «краж» производились исключительно в достаточной степени квалифицированными и опытными работниками, до их же прибытия должны лишь приниматься меры к охране места обнаружения кражи, дабы туда до производства осмотра никто не допускался.

6. Сопоставление документальных данных как доказательство растраты при «недостачах» и симуляции кражи

Наибольшую трудность в части расследования и выявления растратчиков, расхитителей социалистической собственности, представляют дела о так называемых «недостачах».

При наличии безобразной, нередко хаотической постановки учета и отчетности, особенно в низовых звеньях кооперации, «недостачи» являлись лучшим средством сокрытия расхищения дефицитных товаров с целями спекуляции.

Многие из работников органов расследования, не имея достаточного опыта и квалификации, приступая к расследованию дел о недостачах, чувствуют себя беспомощными и в большинстве случаев, не сумев разоблачить растратчиков-­расхитителей, либо совершенно прекращают дело в уголовном порядке, либо привлекают кого-либо по обвинению в халатности.

Вполне понятно, и в том и в другом случае подобные действия ни в коем случае не являются борьбой за охрану социалистической собственности, наоборот, подобным «расследованием» нередко как бы предоставляется право растратчикам и в дальнейшем расхищать общественное добро.

В некоторых случаях следователи, интуитивно чувствуя наличие растраты, но не сумев изобличить растратчика, все же привлекают его в зависимости от обстоятельств дела по закону 7 августа 1932 г. или же по ст. 116 УК, причем обосновывают обвинение фактически лишь на голом факте суммарной недостачи. Конечно, это приводит в лучшем случае к возвращению дела на доследование, т. е. порождает волокиту, в худшем же случае — к провалу дела на суде.

Эти недостатки работы органов расследования упираются почти во всех случаях в незнание методики и техники расследования, в ведение следствия самотеком, без плана, в неиспользование наконец всех возможных доказательств.

Выше, говоря о методах привлечения общественности к участию в расследовании, мы привели несколько примеров, когда при помощи следственной бригады, путем тщательного анализа и сопоставления всех приходо-­расходных документов на дефицитные товары удавалось установить, что «недостача» имеет место за счет лишь некоторых, наиболее дефицитных товаров, при наличии других товаров, в большей степени подвергающихся «утрускам» и «усушкам». Этим же с бесспорностью устанавливалось, что в данном случае имеет место не беспричинная недостача, а самое настоящее расхищение дефицитных товаров.

Нередко при расследовании дел о «недостачах» встречается необходимость не только проанализировать приходо-­расходные документы, но и произвести одновременно сопоставление документальных данных о снятии остатков, в результате чего в большинстве случаев бывает возможно установить, за счет каких именно товаров произошла суммовая недостача, что довольно часто может служить одним из доказательств наличия в данном случае растраты-­расхищения.

Следует указать, что путем сопоставления учетно-­отчетных документальных данных могут быть добыты доказательства наличия растрат-­хищений не только в случаях «недостач», но иногда и в случаях симуляции кражи.

Так по приводимому нами в предыдущей главе делу по обвинению Аносова и Федулова в крупной растрате в сельпо, сопровождавшейся симуляцией кражи, следователь применил — как доказательство наличия в данном случае растраты с последующей симуляцией кражи — сопоставление документальных данных о снятии остатков, а также показаний обвиняемых и свидетелей по вопросу о торговой деятельности магазина.

Снятием остатков товаров, оставшихся в магазине после обнаружения кражи, была выявлена недостача в сумме 5899 руб., причем по объяснениям, сделанным Федуловым при допросе, вся недостача произошла в результате кражи и ее сумма падает — 2150 руб. на похищенные деньги, а остальные 3749 руб. — на похищенную мануфактуру и шапки.

При выявлении по документам — актам снятия остатков, накладным и учетам — оказалось, что, исключая остаток после обнаружения кражи, за время с 1 по 16 октября (дата обнаружения кражи), расход мануфактуры выразился всего в сумме 1464 руб., похищенные же шапки могли стоить не более 175 руб. Если за этот период времени мануфактура совершенно не продавалась, то стоимость похищенных товаров не могла превысить 1639 руб., т. е., следовательно, остальная сумма похищенного (5899–1639) 4260 руб., значительно большая против указанных Федуловым 2150 руб., падает на хищение денег, а не товаров.

В то же время следователь путем допроса ряда свидетелей выявил, что в период с 1 по 16 октября в связи с местным церковным праздником из магазина сельпо было продано большое количество мануфактуры, т. е., следовательно, на хищение товара могла быть отнесена еще меньшая сумма и соответственно увеличивалась сверх 4260 руб. — сумма, падающая на хищение денег.

Помимо этого, следователь, проверив прохождение за этот период времени других товаров по документам, выявил, что за время с 1 до 16 октября из магазина сельпо было распродано все бывшее там и поступившее за это время вино на общую сумму 4375 руб.

Показаниями свидетелей было установлено, что перед местным церковным праздником помимо вина магазин бойко торговал и другими товарами.

На основе этого следовало, что кассовая выручка магазина за время с 1 по 16 октября должна была выразиться в сумме не менее 5–6 тыс. руб., между тем по документальным данным и объяснениям Федулова за это время он из кассовой выручки сдал лишь 800 руб., т. е. в наличии у него должно было оставаться не менее 4–5 тыс. руб., а не 2150 руб., каковые по заявлению Федулова были похищены при краже из магазина.

Таким образом, внимательно относясь ко всем документальным данным, изучив и проанализировав их, следователь путем сопоставления документальных данных как в части движения товаров, так и в части состояния кассовой выручки, сумел доказать ложность заявления Федулова и несомненность наличия в данном случае присвоения и растраты крупных денежных сумм, с попыткой скрыть это путем симуляции кражи и заявления о краже денег и товаров.

Помимо указанных, следователь сумел собрать еще целый ряд косвенных доказательств, в достаточной степени изобличающих Федулова и Аносова в совершении крупной растраты.

Подобный метод сопоставления документальных данных и объяснений допрашиваемых по делу лиц является прекрасным доказательством как по аналогичным приведенному делам с симуляцией кражи, так и по делам о так называемых «недостачах».

Нужно отметить, что в настоящее время после введения в торговой системе не суммового, как это было раньше, а товарного учета, сопоставление документальных данных как доказательство наличия растраты, хищения, приобретает особое значение, особую доказательственную силу и должно широко применяться на практике.

Здесь следует еще указать, что при расследовании дел о «недостачах» собирание доказательств путем допроса свидетелей и тщательного изучения, анализа и сопоставления документальных данных, как правило, следует сочетать с одновременным проведением целого ряда розыскных действий.

При использовании всего этого, в настоящее время, после введения товарного учета, органы расследования смогут более реально вести борьбу за охрану социалистической собственности, разоблачая расхитителей, что неминуемо должно снизить количество случаев и сумму «недостач», являющихся бичом торгово-­кооперативной системы.

7. Отстранение от должности, меры пресечения, обеспечение возмещения ущерба и окончание следствия

При расследовании дел о растратах и подлогах безусловной обязанностью каждого работника органов расследования является обсудить вопрос об отстранении обвиняемых от должности, об избрании меры пресечения и принять срочные меры к обеспечению возмещения причиненного преступной деятельностью обвиняемого ущерба. Растраты и корыстные подлоги являются настолько социально-­опасными, что привлечение к уголовной ответственности за этого вида должностные преступления отдельных работников аппарата государственных, кооперативных, общественных организаций, как правило, должно сопровождаться немедленным отстранением обвиняемого от должности и пресечения таким путем возможности продолжать преступную деятельность.

Привлечение растратчиков в качестве обвиняемых должно иметь место немедленно по получении достаточных доказательств.

Если по делам о растратах и корыстных подлогах вопрос об отстранении от должности является бесспорным и подлежит, как правило, во всех случаях немедленному проведению в жизнь, то несколько иначе следует подходить при разрешении этого вопроса по делам о бескорыстных подлогах. Здесь в каждом отдельном случае вопрос должен быть разрешен в зависимости от степени опасности и серьезности последствий совершенных подлогов.

На практике мы имеем не мало случаев, когда следователь недооценивает серьезности вопроса об отстранении обвиняемых от должности и, не приняв в этом отношении своевременно быстрых и решительных мер, тем самым по существу способствует обвиняемым, если не прямо продолжать свою преступную деятельность, то во всяком случае принять меры к сокрытию следов преступления.

Вопрос об избрании меры пресечения является не менее серьезным.

Если для реальности борьбы с крупными и систематическими растратами, особенно носящими характер хищений, в качестве меры пресечения должно избираться содержание под стражей, то по делам о мелких, незначительных растратах и подлогах следует избирать меру пресечения, не связанную с лишением свободы, но гарантирующую явку обвиняемых к следствию и суду.

Еще в 1929 г. специальным циркуляром НКЮ было указано об излишности ничем, кроме формальных соображений, невызываемого составления специальных мотивированных постановлений в случаях избрания мерой пресечения подписки о невыезде или личного поручительства. Между тем до настоящего времени на местах нередко совершенно напрасно тратится и время, и бумага для составления подобных постановлений.

С другой стороны, многократные директивные указания НКЮ о соблюдении обязательных требований при составлении постановлений об избрании в качестве меры пресечения содержания под стражей далеко не везде и не полностью соблюдается, что вынудило Прокуратуру РСФСР в феврале 1933 г. издать специальный циркуляр об оформлении заключения под стражу.

Согласно этому циркуляру, который кстати сказать многие следственные работники систематически нарушают, в каждом постановлении о заключении под стражу должны быть указаны: 1) необходимые сведения о личности обвиняемого (возраст, классовая принадлежность, прежняя судимость), 2) краткое, но конкретное изложение существа обвинения и 3) мотивы, по которым, исходя из обстоятельств данного дела, применяется мера пресечения — содержание под стражей.

Для решительного проведения этих требований в жизнь Прокуратура РСФСР этим же циркуляром категорически запретила содержание под стражей подследственных заключенных по немотивированным постановлениям и предложила строго соблюдать порядок получения продлений истекших законных сроков содержания под стражей с уведомлением результатов соответствующим местам заключения.

Эти требования Прокуратуры РСФСР, а также позднейшие директивы по вопросу об избрании мерой пресечения содержания под стражей безусловно и точно должны выполняться органами расследования.

О недостаточной решительности органов расследования в вопросах отстранения от должности даже по делам о растратах-­хищениях говорит целый ряд дел.

Особо разительным примером в этом отношении является дело председателя Важновского колхоза Чугунова, обвиняемого в растрате.

При производстве инструктором райземотдела ревизии деятельности Важновского колхоза председатель колхоза Чугунов, будучи пьян, отказался предъявить инструктору для проверки наличие кассы. В последующем после выявления ревизией растраты Чугунов отказался предъявить инструктору оправдательные документы.

Несмотря на выявление растраты, факт систематического пьянства Чугунова, его вызывающее поведение и препятствование производству ревизии, уч. инспектор РУМ, к которому поступили все материалы ревизии, не проявил должной решительности и, приступив к расследованию, не отстранил Чугунова от должности, чем фактически оказал ему содействие в сокрытии действительных размеров растраты и иных имевших место злоупотреблений, поскольку Чугунов еще около месяца до переизбрания продолжал оставаться председателем колхоза и за это время уничтожил ряд изобличающих его документов.

Подобная нерешительность ни в коем случае, конечно, не может отвечать задачам борьбы за охрану общественной собственности.

От органов расследования требуется не только пресечение преступной деятельности, не только выявление ее размеров и лиц, принимавших в ней участие, но и обеспечение возмещения ущерба, явившегося результатом преступной деятельности.

Эту важнейшую задачу органы расследования обычно недооценивают, и если все же в большинстве случаев принимают меры к обеспечению возмещения ущерба, то делают это чисто по формальным соображениям и крайне поздно, всего чаще по окончании расследования, когда эта мера не может дать уже должного эффекта и достигнуть своей цели, поскольку обвиняемый или его родственник, зная о предстоящем наложении ареста на их имущество, предусмотрительно припрятывает где-либо наиболее ценное имущество, укрывая его таким путем от последующей описи и обращения на покрытие причиненного ущерба.

Несмотря на то, что в большинстве случаев меры к обеспечению возмещения причиненного преступной деятельностью обвиняемого имущественного ущерба принимаются с большим опозданием, органы расследования не проявляют при этом должного стремления к возможно полному обеспечению возмещения ущерба, к выявлению всего имущества, принадлежавшего обвиняемым и в стадии ведения дела или еще ранее припрятанного.

По делам о растратах и корыстных подлогах вопрос о своевременном и возможно полном обеспечении возмещения ущерба или исполнения приговора о конфискации (по делам, подпадающим под действие закона 7 августа 1932 г.) никогда не должен выпадать из поля зрения всех без исключения органов расследования.

В одной из директив (циркуляр № 35 от 21 февраля 1933 г.) Наркомюст специально заострил на этом вопросе внимание, предложив органам расследования во всех случаях возбуждения дел о растрате или хищении немедленно накладывать арест на имущество подозреваемого или обвиняемого независимо от заявления по делу гражданского иска.

В этом же циркуляре Наркомюст, констатировав увеличение растрат и хищений в системе потребительской кооперации как по числу случаев растрат и хищений, так и по сумме убытков, причиняемых кооперативным организациям, указав на необходимость более решительных со стороны судебно-­следственных органов мер, направленных к ускорению темпов разрешения дел о растратах и хищениях, повышению качества расследования и установлению более гибких и маневренных форм для изобличения виновных, предложил всем органам прокуратуры немедленно предоставить торгово-­кооперативной инспекции право органов расследования с тем, чтобы они при обследовании кооперативных организаций могли одновременно производить расследования в форме допросов свидетелей и подозреваемых.

Срок окончания расследования по этим материалам после передачи их в органы расследования Наркомюстом установлен не более 10 дней.

В соответствии с этой директивой на органы прокуратуры ложится серьезнейшая задача осуществлять систематическое руководство и контроль за деятельностью торгово-­кооперативной инспекции как органа расследования, добиваясь ускорения темпов и повышения качества расследования, дабы ни в коем случае не допускать в дальнейшем дублирования расследования.

Здесь еще следует подчеркнуть, что до настоящего времени многими следователями, не говоря уже о других органах расследования, игнорируются требования закона и директивные указания Прокуратуры СССР и Наркомюста об обязательном составлении постановлений о привлечении в качестве обвиняемых и предъявлении этих постановлений обвиняемым, а также об обязательном соблюдении ст. 206 УПК. Между тем нарушение этих требований является не чем иным, как нарушением гарантийной стороны процесса, нарушением прав обвиняемого давать объяснения, защищаться.

К сожалению, до настоящего времени являются нередкими случаи, когда в суд направляются дела о хищениях общественной собственности в форме растраты, правильно квалифицируемых по закону 7 августа 1932 г., без предъявления обвинения.

Подобные дефекты допускаются даже по делам, подсудным облсуду. Конечно, это приводит лишь к возвращению дел для доследования и к волоките, т. е. к ослаблению борьбы за охрану социалистической собственности.

Не менее серьезно нарушение ст. 206 УПК, так как если во многих случаях требования объявления обвиняемым об окончании следствия формально соблюдаются, то по подавляющему числу дел при этом не только не предъявляется для ознакомления все следственное производство, но даже не объясняется обвиняемым их право ознакомиться со всеми материалами дела и после этого дать свои объяснения и возбудить ходатайства.

Эти нарушения, лишая обвиняемого возможности защищаться в стадии расследования дела, вызывая нередко неполноту расследования, приводят к тому, что суд после объяснений обвиняемого и представления им документов обычно бывает вынужден откладывать дело и направлять его на доследование.

На серьезность и недопустимость этих дефектов следствия было указано в решениях Первого всесоюзного совещания работников суда и прокуратуры.

V. Схема расследования и выводы следствия

1. Схема расследования и важность концентрации материала

Бессистемность расследования, игнорирования плана, собирание материала ощупью, случайность получения доказательств, неуменье отличить главное от второстепенного на практике приводит к тому, что дело в лучшем случае без толку тянется месяцами, пухнет в объеме и теряет свое значение.

Между тем в настоящее время, когда четкость, ясность расследования должна идти нога в ногу с быстротой окончания, надо учиться дорожить временем: быстрота в следствии решает многое.

Мы пытаемся здесь очертить круг необходимых вопросов и примерную последовательность следственных действий отдельно по наиболее часто встречающимся на практике делам: 1) о растратах товаров и денег, 2) о растратах, прикрываемых «беспричинными недостачами», и наконец 3) о растратах, соединенных с подлогами. Орган расследования обязан, если обвиняемый обнаружен, прежде всего установить его служебное положение, социальное лицо, продолжительность работы, точный круг его обязанностей, с кем он соприкасался по работе, кто контролировал его деятельность.

Касаясь самого факта растраты, надо установить, когда, кем и как была обнаружена растрата, за какой период времени она была произведена, каким методом действовал обвиняемый для получения денег и ценностей и наконец размер растраты.

Какими видами доказательств следует обосновать обвинение в растрате вообще?

Бесспорно, прежде всего документами или экспертизой и свидетельскими показаниями.

Особенное значение приобретают свидетельские показания при «недостачах». Здесь работник органов расследования обязан выявить и допросить в качестве свидетелей таких лиц, которые хорошо знают жизнь и условия работы обвиняемого.

По делам о подлогах основное внимание должно быть сконцентрировано на подложном документе. Экспертиза является главным спутником дел о подлогах. Путем свидетельских показаний по делам о подлогах подлежит выяснению целый ряд вопросов: кто обнаружил подлог, при каких обстоятельствах, круг лиц, соприкасавшихся к документам, приблизительное время совершения подлога, кому может быть выгоден этот подлог, можно ли было обойтись без соучастников.

Строго установленной последовательности следственных действий, общей для расследования всех дел о растратах и подлогах, выработать и указать конечно нельзя. В каждом отдельном случае порядок производства отдельных следственных действий зависит от обстоятельств, особенности данного подлежащего расследованию подлога или растраты-­хищения.

Исходя из круга доказательств, необходимых по делам о растратах, подлога и хищениях, прикрываемых довольно часто «беспричинными недостачами», можно признать наиболее целесообразным в ряде случаев придерживаться нижеследующих трех примерных схем последовательности собирания доказательств по делам: 1) о ничем не осложненных растратах, 2) о растратах, скрываемых под видом «беспричинных недостач», 3) о подлогах.

По первой категории дел о ничем не осложненных растратах при наличии установленной личности обвиняемого наиболее целесообразно придерживаться след. порядка собирания доказательств:

1) получение документальных доказательств растрат, 2) получение объяснений обвиняемого, 3) допрос свидетелей, 4) проверка объяснений обвиняемого с назначением в случае надобности бухгалтерской экспертизы.

По делам о так называемых «недостачах» схема последовательности следственных действий должна быть несколько иной:

1) собирание документальных данных о недостаче, о предыдущих проверках и т. п. с параллельным анализом и сопоставлением этих документов;

2) допрос свидетелей о движении товаров, а также о поведении и личности подозреваемых;

3) допрос подозреваемых или обвиняемых и в случае надобности поверка их объяснений.

Наконец по делам о подлогах наиболее целесообразным является вести расследование, придерживаясь следующей схемы:

1) изъятие, осмотр и изучение документа;

2) допрос свидетелей по вопросам, изложенным выше в соответствующем разделе;

3) попутно собирание материалов для назначения экспертизы;

4) производство графической экспертизы;

5) допрос обвиняемого и в случае надобности проверка его объяснений.

Конечно приведенные схемы не являются исчерпывающими и вполне применимыми ко всем делам о растратах и подлогах, например, к делам о растратах с симуляцией кражи, по которым расследование должно быть начато с приема заявления о краже и производства осмотра места, где по указанию заявителя будто бы была совершена кража.

При наличии плана расследования вопрос о порядке производства следственных действий значительно облегчается.

Самое же главное, это конечно не засорять дела не имеющими большой ценности мелочами, уметь сосредоточить внимание на главном, полно подобрать и сконцентрировать доказательства и наконец правильно и наиболее целесообразно расположить материал.

Вопрос концентрации, расположения собранных предварительным следствием материалов является вопросом удобства пользования материалами дела.

Основная задача здесь заключается в том, чтобы суду было облегчено ознакомление с делом и использование им, что устранит излишние розыски нужных документов и не даст возможности важным обстоятельствам ускользнуть от внимания суда.

Наиболее целесообразным является располагать материал в небольших делах в хронологическом порядке его собирания, а в более сложных, крупных делах по отдельным эпизодам.

Такой порядок значительно облегчит работу прокуратуры и суда и будет способствовать наименьшему количеству возможных промахов и ошибок.

2. Техника составления обвинительного заключения

Обвинительное заключение является документом, завершающим все материалы расследования, всю работу, произведенную тем или иным работником расследования.

Обвинительное заключение является важнейшим актом подведения итогов всей проделанной работы, актом, в котором должен быть дан анализ всех собранных по делу доказательств.

На практике мы нередко встречаем обвинительные заключения, из которых даже нельзя бывает понять, в чем же, собственно говоря, обвиняются данные, привлеченные по делу в качестве обвиняемых лица.

Довольно часто работники органов милиции, особенно на периферии, заканчивая расследование, вместо обвинительных заключений составляют постановления, или же в лучшем случае, озаглавливая этот документ обвинительным заключением, далее пишут по трафарету:

«Я, участковый инспектор РУМ, Семенов, рассмотрев материалы по делу по обвинению гр. Скворцова в преступлении, предусмотренном ст. 116 УК, нашел следующее…»

Далее обычно следует несвязное и мало понятное изложение сущности дела, в большинстве случаев не только без какого-либо анализа собранных по делу доказательств, но даже и без ссылок на них.

Порою некоторые работники органов расследования, в том числе и следователи, при составлении обвинительного заключения впадают в другую крайность, и вместо требуемого краткого изложения сущности дела подробно излагают показания всех допрошенных по делу свидетелей, повторяя в результате этого одно и то же по несколько раз.

Некоторые же следователи очевидно с целью большей убедительности дословно цитируют в обвинительных заключениях показания отдельных свидетелей или обвиняемых, причем нередко такое обвинительное заключение фактически представляет собой не что иное, как своеобразную мозаику цитат из показаний допрошенных по делу лиц.

Но если все это является отрицательным моментом в составлении обвинительного заключения, то вполне естественно возникают вопросы: что же должно в себе заключать обвинительное заключение и как оно должно быть построено.

На первый вопрос довольно исчерпывающий ответ можно найти в содержании ст. 207 УПК и в директивных указаниях Прокуратуры Союза ССР.

В обвинительном заключении должна быть кратко и беспристрастно изложена сущность дела с приведением доказательств по делу, должны быть указаны подробные сведения о месте, времени, способах, мотивах совершения преступления, о личностях обвиняемых и потерпевших, а также должна быть приведена статья или статьи Уголовного кодекса, предусматривающие данное или данные преступления.

Отсюда надо сделать вывод, что составление вместо обвинительных заключений каких-либо постановлений является совершенно недопустимым, что содержание обвинительных заключений должно удовлетворять всем требованиям УПК, и что в обвинительном заключении должно быть указано по какому делу, т. е. по обвинению кого именно и в чем оно составлено.

В части же построения обвинительного заключения постоянного и точного рецепта для всех возможных дел конечно дать нельзя.

Все же, дабы несколько помочь практическим работникам, мы считаем нужным указать, на наиболее целесообразные структуры построения обвинительных заключений, особенно по делам о растратах, хищениях и подлогах.

Всего целесообразнее обвинительные заключения по делам о растратах, хищениях и подлогах начинать с условно нами называемой вступительной части, в которой очень кратко, буквально одной фразой, должна быть освещена вся история возникновения данного дела.

Во второй описательной части должно быть сжато изложено содержание дела, т. е. то, что было установлено в результате расследования, со ссылкой при этом на добытые доказательства и соответствующие листы дела.

После этого следует также очень сжат о изложить основные объяснения обвиняемых и по некоторым делам степень соответствия этих объяснений материалам дела.

Наконец последней частью обвинительного заключения является так называемая резолютивная часть, которая должна содержать в себе все необходимые сведения об обвиняемых, точную формулировку предъявленного обвинения и ссылку на соответствующую статью УК.

В конце каждого обвинительного заключения должно быть указано время и место его составления, какому суду подсудно данное дело, а также должна иметься подпись составителя с указанием его служебного положения.

По наиболее сложным делам, имеющим целый ряд отдельных эпизодов, описательную часть обвинительного заключения также целесообразно разбить на главы соответственно количеству эпизодов.

Наибольшие трудности встречаются у практических работников при составлении резолютивного пункта обвинительного заключения, чем следует объяснить то обстоятельство, что довольно часто, особенно работниками милиции, при составлении обвинительного заключения резолютивный пункт совершенно не пишется, что является конечно существеннейшим недочетом.

По одному делу о растрате в колхозе учинспектор милиции следующим образом средактировал резолютивный пункт:

«Чугунов и Горюнов обвиняются в том, что последние, находясь на должности правления Вяжневского колхоза, Чугунов пред. колхоза, Горюнов пред. ревкомиссии, уполномоченный по продаже хлеба, протоколов собраний не имеется, потому что порваны документы, произвели растрату государственных денег в сумме 757 р. 24 к., а именно: Чугунов 334 р. 50 к. и Горюнов 422 р. 74 к., что преступление последних предусмотрено ст. 116 ч. 1 УК».

Приведенный резолютивный пункт средактирован крайне неудовлетворительно, в нем совершенно непонятно указание на какие-то порванные документы и в то же время отсутствуют указания на место, время, способ и мотивы растраты, что является недопустимым.

Наконец следует указать на обязательность выполнения требований УПК и в части приложения к обвинительному заключению списка лиц, подлежащих вызову в судебное заседание, и справки, где должны быть указаны:

1) меры пресечения, избранные в отношении обвиняемых;

2) продолжительность содержания обвиняемых под стражей;

3) имеющиеся по делу вещественные доказательства;

4) выделенные дела;

5) производившиеся по делу экспертизы;

6) заявлен ли по делу гражданский иск и приняты ли меры к обеспечению возмещения обвиняемым причиненного им ущерба.

В дополнение к этим кратким указаниями по вопросу о технике составления обвинительных заключений мы считаем нужным как образчик полностью привести в приложении довольно удачно построенное обвинительное заключение по указанному нами выше типичному делу о растратах с симуляцией кражи и подлогами.

Данное дело велось в 1932 г., т. е. до издания закона 7 августа 1932 г.

Однако, несмотря на устарелость имевших место событий, мы все же считаем нужным привести обвинительное заключение именно по этому делу, являющемуся довольно сложным, типичным делом о хищениях и растратах в низовой торгово-­кооперативной сети.

Ценность данного примера заключается в хорошо, методически правильно и всесторонне проведенном следствии с использованием всех возможных доказательств.

В результате, несмотря на все попытки обвиняемых скрыть и всячески замаскировать производившиеся ими хищения (симуляция кражи, подлоги, беспричинные недостачи), следователь умело разоблачил их «воровские махинации», полностью раскрыв имевшие место хищения.

Это довольно удачно построенное обвинительное заключение при отдельных незначительных недостатках все же может служить образцом последовательного и правильного изложения всех собранных по делу доказательств.

Надо лишь указать, что в аналогичных случаях крупных систематических хищений, совершаемых в настоящее время, конечно должен применяться закон 7 августа 1932 г.

Приложение

Обвинительное заключение

По делу № 66–48 по обвинению гр. Анохина Дмитрия Филипповича по ч. 2 ст. 116 УК; Федулова Степана Петровича по ст. 17 и ч. 2 ст. 116 УК; Быстрова Алексея Сергеевича по ч. 1 ст. 116 УК.

В марте с. г. прокурору Милославского р-на поступило сообщение члена правления Спасского сельпо и заведующего Сергиевским магазином сельпо о присвоении председателем Спасского сельпо Анохиным вверенных ему кооперативных средств и о расхищении семенного фонда.

Произведенным в связи с этим расследованием сообщенные Быстровым факты подтвердились.

По материалам предварительного расследования установлено:

I.

16 октября с. г. в Милославское РУМ поступило сообщение о краже с проломом потолка из магазина Спасского сельпо в с. Сергиевском (т. I, л. д. 1).

Произведенным тогда же расследованием было установлено следующее:

Начиная с весны 1931 г., заведующим сергиевским магазином Спасского сельпо являлся Анохин. Вскоре в помощь ему в качестве продавца был принят Федулов.

С лета п. г. Анохин был назначен по совместительству на должность заведующего торговым отделом Спасского сельпо.

Неся как зав. магазином полную материальную ответственность за кассу и товары сергиевского магазина, Анохин бесконтрольно распоряжался кассовой выручкой магазина и настолько приблизил к себе своего помощника Федулова, что в случаях своего отъезда без какой-либо проверки и передачи оставлял магазин на Федулова, который самостоятельно производил прием поступавших в магазин товаров и продажу их, сдавая кассовые выручки в правление сельпо (т. I, л. д. 32, 33, т. II, л. д. 23).

14 октября п. г. Анохин выехал в очередную командировку для закупки товаров в г. Козлов. В тот же день, закрыв после обеда магазин, Федулов уехал на праздник к своим родственникам в селение Спасские Выселки (т. I, л. д. 25–7, 9, 6–7).

16 октября, вернувшись из Спасских Выселок, Федулов в присутствии председателя правления Спасского сельпо Быстрова, открыл магазин и тут же заявил о краже из магазина двух кусков мануфактуры, 6 шапок и 2150 руб. денег.

Со слов Федулова кассовая выручка в сумме 2150 руб. 14 октября п. г. была оставлена им в магазине, причем эти деньги он спрятал в ящик между пачек с фруктовым чаем (т. I, л. д. 20–21, 3 об 9).

Произведенным 16 октября п. г. осмотром помещения магазина было установлено наличие в данном случае симуляции кражи, на что указывал целый ряд обстоятельств: 1) невозможность посторонних лиц проникнуть в магазин через поднятые и сдвинутые доски потолка, не оставив при этом следов, тем более, что на улице в то время была сырая погода и грязь, а в магазине все было покрыто пылью, оставшейся нетронутой; 2) наличие вдавления на одной из досок потолка магазина; 3) обнаружение посторонними лицами спрятанных денег в то время, как в магазине ничего не оказалось разбросанным; 4) оставление в то же время нетронутыми денег, лежавших в кассе.

При осмотре, поскольку Федулов оспаривал общее мнение о невозможности проникнуть в магазин извне через отверстие в потолке, ему предложено было спуститься через отверстие в потолке в магазин и вылезть обратно, не оставив при этом следов. Однако, когда Федулов предварительно раздевшись, стал спускаться через отверстие в потолке, он свалил лежавшие на шкафчике коробки и упал на пол, так как не мог прикасаться к шкафу и полкам, чтобы не оставить следов. В силу очевидной невозможности вылезть из магазина, не оставив следов, Федулов отказался подняться из магазина на чердак (т. I, л. д. 2–4, 47).

Необходимо указать, что обычно, запирая магазин, Федулов всегда приглашал сторожа Опарина, который, осмотрев предварительно помещение магазина принимал запираемый при нем магазин под свою охрану; 14 же октября п. г. Федулов не вызвал Опарина для приема запоров магазина (т. I, л. д. 8).

Наконец помимо изложенного существенным моментом, указывающим на наличие в данном случае растраты с последующей симуляцией кражи, является несоответствие указаний Федулова о похищенном с действительностью. По объяснениям Федулова из магазина были похищены 2150 руб. наличных денег, накопившихся у него в результате того, что, начиная с октября м-ца, он кассовой выручки никуда не сдавал. Однако подсчет наличия мануфактуры на 1 октября, поступления ее за время с 1 по 14 октября и при сопоставлении … наличием на 16 октября указывает, что если даже за время с 1 по 14 октября мануфактура совершенно не продавалась, что противоречит свидетельским показаниям, то общая стоимость похищенной мануфактуры могла выразиться максимум в сумме 1464 руб., похищенные шапки могли стоить 175 руб., т. е. общая стоимость похищенного по показаниям Федулова товара могла выразиться самое большее в 1639 руб.

При наличии же выявленной при проверке магазина, объясняемой Федуловым как результат кражи, недостачи в сумме 5899 руб., следует прийти к выводу, что деньгами была похищена или присвоена значительно большая сумма, нежели указанная Федуловым 2150 руб.

Это же обстоятельство подтверждается тем, что согласно данным ревизии лишь за одно вино в период с 1 по 14 октября п. г. магазином было выручено 4375 руб., кроме того значительная сумма была выручена от продажи других товаров. Между тем по объяснениям Федулова из всей выручки за этот период времени им было сдано по ордеру лишь 800 руб., следовательно, в наличии должно было оставаться около 4000 руб., а не 2150 руб. (т. I, л. д. 10–15, 22–24, 65–69, 121–123, т. II, л. д. 66).

В стадии ведения расследования поступил ряд заявлений от жителей Милославского р-на о слишком широком, не по средствам, образе жизни Анохина и Федулова. Эти же обстоятельства нашли подтверждение и в целом ряде показаний допрошенных по делу свидетелей (т. I, л. д. 49–52, 92, 99, 40, 53, т. II, л. д. 30, 57, об. 58).

Анохин в своих объяснениях по делу заявил, что он не является и не мог являться ответственным за магазин, поскольку еще в июле по акту сдал магазин Федулову, оставшись на работе, лишь в качестве заведующего торговым отделом сельпо. В подтверждение своих показаний Анохин представил акт сдачи магазина от 13 июля 1931 г.

Впоследствии при допросе по делу о растрате по этому же магазину у Быстрова Анохин заявил, что до ноября месяца 1931 г. он, работая заведующим торговым отделом сельпо, в то же время являлся и заведующим сергиевским магазином.

Эти последние показания Анохина подтвердились как показаниями Быстрова, так и заключением производившейся по делу графической экспертизы, указавшей на наличие позднейших приписок рукой Анохина в представленном им акте сдачи магазина, представлявшем собою не что иное, как опись товаров, произведенную при очередной проверке магазина.

По показаниям Федулова, в конце августа или начале сентября п. г. он высылал Анохину по запросу последнего в Москву 200 руб., причем вернувшись Анохин не отчитывался в этой сумме, поскольку в то время он сам являлся заведующим, ответственным за товары и кассу.

Лишь впоследствии, в стадии дополнительного расследования было выявлено, что эта сумма Анохиным была растрачена на свои собственные нужды с последующим представлением фиктивных оправдательных документов (т. I, л. д. об., 32, 18, 19, т. II, л. д. 2, 67, 78, 80, 81).

Несмотря на наличие данных о симуляции кражи и о растрате Анохиным и Федуловым вверенных им кооперативных средств, в результате систематической дачи Анохиным и Федуловым взяток заканчивавшему расследование следователю Милославского р-на Титову, последний дело в отношении Анохина прекратил, Федулову же предъявил обвинение по ст. 111 УК, признав наличие кражи (т. I, л. д. 128–129).

Будучи в связи с этим освобожден из-под стражи, Анохин, пользуясь своим авторитетом, добился назначения его председателем правления сельпо и вновь привлек для работы в сельпо Федулова.

II.

2 марта с. г. в Милославское РУМ поступило заявление члена правления Спасского сельпо и заведующего сергиевским магазином Быстрова о присвоении Анохиным 500 руб. и сокрытии этого путем подделки расходного ордера, а также о расхищении им семенного фонда (т. II, л. д. 1).

Произведенным по этому эпизоду расследованием было установлено, что в январе и феврале с. г. Спасским сельпо дважды производились в Егорьевске закупки лык, для чего в Егорьевск посылались подводы, а как представители сельпо — Быстров и Федулов.

Денежные расчеты за покупаемые лыки производил Быстров, который брал для этого деньги как из кассы находившегося в его ведении сергиевского магазина, так и из других магазинов, а также от председателя правления сельпо Анохина.

17 января с. г., в первый раз выезжая за лыками в Егорьевск, Быстров получил от Анохина 902 руб., расписавшись при этом на выписанном Анохиным расходном ордере.

Одновременно для проводки по документам числившейся за сергиевским магазином задолженности правлению сельпо в сумме 62 руб., Анохин с согласия Быстрова выписал на эту сумму расходный ордер, на котором Быстров и расписался, не получив денег.

По заведенному порядку в Спасском сельпо расходные ордера выписывались лишь в двух экземплярах, из коих один оставался в книжке с ордерами, а другой передавался счетоводу для бухгалтерских проводок.

Как книжка с расходными ордерами, так и печать сельпо, прикладываемая к ордерам, хранились у председателя сельпо Анохина, который сам же и выписывал ордера (т. II, л. д. 6–9, 42–43, 45, 46, 69, 67, 62).

Воспользовавшись таким положением, Анохин после подписания Быстровым расходного ордера на 62 руб., совершил подлог, незаметно исправив на двух экземплярах ордера выданную сумму на 562 руб., покрыв таким путем на 500 руб. имевшуюся у него растрату.

Необходимо отметить, что, утверждая авансовые отчеты Быстрова о расходах по поездке за лыками, Анохин умолчал о невнесении Быстровым в отчет 62 руб., выписанных по расходному ордеру в погашение задолженности магазина, передав счетоводу сельпо этот ордер, значительное время спустя после утверждения отчетов Быстрова.

Производившаяся по делу графическая экспертиза пришла к заключению, что как слово «пятьсот», так и цифра «5» писаны на ордере и его копии Анохиным после подписания остального текста и не под копирку, что запись на втором экземпляре ордера производилась очень старательно с целью дать впечатление копии с ордера (т. II, л. д. 5, 52, 80, 10, 45, 46, 69, об. 62).

По показаниям Быстрова, помимо прямого присвоения находившихся в его ведении денежных сумм сельпо, Анохин совместно с Федуловым, выдав возчикам лык, обусловленный за перевозку, лык овес из амбара с семенным фондом сельсовета, удержали с возчиков стоимость овса по рыночным ценам. Кроме того, при вторичной поездке за лыками они послали с возчиками в Егорьевск … мешков ржи и 2 мешка овса, на которые в Егорьевске были обменены лучшие лыки, частично впоследствии расхищенные Федуловым и некоторыми возчиками.

Эти объяснения Быстрова нашли подтверждение в показаниях допрошенного в качестве свидетеля возчика Опарина и других (т. II, л. д. 7, 9,15, об. 3, 14, 18, 19, 39 об., 16, 17, 34).

При ревизии специальной комиссией подотчетных лиц Спасского сельпо за период: Анохина — с 20 декабря 1931 г. по 4 марта 1932 г., Быстрова — с 26 декабря 1931 г. по 4 марта 1932 г. было выявлено наличие недостачи у Анохина в сумме 564 р. 46 к. и у Быстрова — 1589 р. 87 к.

При последующих проверках и уточнениях расчетов недостача денежных сумм у Анохина увеличилась до 1907 р. 06 к. и у Быстрова до 1835 р. 92 к., причем было выявлено, что Анохин с целью сокрытия растраты представлял в бухгалтерию сельпо фиктивные, составляемые им самим документы, а также систематически задерживал на руках, не сдавая в банк, кассовые выручки магазинов сельпо.

29 февраля 1932 г., еще до выявления у Анохина растраты, правление Милославского райпотребсоюза, констатировав невыполнение Анохиным как председателем Спасского сельпо ряда решений райпотребсоюза, как-то: несдачу денег в банк, самовольные закупки товаров в Москве и др., постановило: Анохина с работы снять и передать дело следственным органам (т. II, л. д. 22–24, 47–49, 52, 66, 56, 63, 64, 65, 80, 81, 83, 84, 21).

Показаниями допрошенных в качестве свидетелей Жданова и Харламова установлено, что, будучи заведующим сергиевским магазином сельпо, Быстров систематически расхищал товары из вверенного ему магазина и в то же время часто пьянствовал (т. II, л. д. 27, 38, 57).

В связи с предъявленными Анохиным документами, указывающими на наличие у него нервного заболевания, Анохин в стадии расследования настоящего дела был подвергнут психиатрической экспертизе, которая пришла к выводу о полной вменяемости Анохина (т. II, л. д. 141, 142, 138, 184, 157, 190, 191, 112, т. II, л. д. 129–131, 147, 148).

Привлеченные в качестве обвиняемых Анохин, Федулов и Быстров показали:

Анохин, что недостача в магазине на 16 октября п. г. явилась результатом кражи, имевшей место в его отсутствие, что подлога ордера на 562 руб. он не совершал, что Федулову магазин он сдал в июле месяце, в то же время Анохин признал, что представленный им при отчете счет на 118 руб. был подложен (т. I, л. д. 20, 80, 84; т. II, л. д. 2, 3, 19, 67, 75–78; т. III, л. д. 20–23, 11).

Федулов, что недостача по магазину за период его работы произошла в результате кражи, а не растраты, что ему Анохиным магазин был передан в сентябре, дата е на имевшемся в деле акте является очевидно ошибкой (т. I, л. д. 3, 86–88; т. II, л. д. 39, 41, 67, 71; т. III, л. д. 37, 108).

Быстров, что недостача по магазину за время его там работы получилась в результате просчетов его жены, которую Анохин заставил торговать во время его поездок в Егорьевск за лыками. Однако Быстров признал, что он часто брал для себя небольшие суммы из кассовой выручки магазина, а также и различные товары, но обычно, при очередных получках зарплаты покрывал свою задолженность. Помимо того, Быстров показал, что после возобновления дела против Анохина и привлечения следователя Титова, когда его, Быстрова, вместе с Анохиным и Федуловым отправили из Милославского РУМ в Скопинский домзак, по дороге Анохин уговаривал его принять на себя растрату по магазину и отказаться от своих показаний на Титова, Федулова и его, Анохина, обещая за это заплатить (т. II, л. д. 2, 43, 69; т. III, л. д. 1–3, 104–106).

Эти показания Быстрова нашли свое подтверждение в показаниях, данных Федуловым при последующих допросах, когда он заявил, что и его Анохин склонял не давать против него, Анохина, показаний (т. II, л. д. 120–122).

На основании изложенного гр-не:

1. Анохин Дмитрий Филиппович, 30 лет, происходящий из гр. с. Сергиевского, Милославского р-на Московской обл., женат, имеет четырех детей, по профессии слесарь, имеет низшее образование, единоличник-­середняк, имеет дом, корову, овец, кандидат ВКП(б) с 1931 г., партбилет № 1170069 Спасской ячейки Милославского райкома, со слов ранее не судимый;

2. Федулов Степан Петрович, 38 лет, происходящий из гр. с. Сергиевского, Милославского р-на, Московской обл., имеет семерых детей, малограмотный, единоличник-­середняк, имеет дом, сарай, жеребенка, корову, овец, беспартийный, со слов не судимый;

3. Быстров Алексей Сергеевич, 29 лет, происходящий из гр. с. Сергиевского, Милославского р-на, Московской обл., беспартийный, женатый, имеет трех детей, грамотный, единоличник-­середняк, имеет дом, двор, лошадь, овец, корову, со слов ранее не судимый;

обвиняются:

1. Анохин в том, что, работая в Спасском сельпо в качестве заведующего сергиевским магазином, заведующего торговым отделом сельпо, а впоследствии председателем правления сельпо и являясь распорядителем кредитов сельпо, в период времени с начала 1931 г. по март 1932 г., систематически преследуя корыстные цели, расхищал вверенные ему в силу его служебного положения денежные суммы и товары, совершая в последующем с целью сокрытия производимой им растраты подлоги, составляя фиктивные документы и симулировав при посредстве своего помощника Федулова кражу из магазина сельпо. Всего как самостоятельно, так и при участии Федулова Анохиным было растрачено около 7000 руб., в результате чего оказалось подорвано финансовое состояние Спасского сельпо, приведшее к фактическому развалу его торговой деятельности.

Инкриминируемые Анохину общественно-­опасные действия предусмотрены ч. 2 ст. 116 УК.

2. Федулов, работая помощником заведующего Сергиевским магазином Спасского сельпо и являясь некоторое время фактически заведующим магазином, в период времени с лета до середины октября 1931 г., вой­дя в соглашение с Анохиным, систематически расхищал вверенные ему в силу его служебного положения денежные средства и товары и симулировал впоследствии, с целью сокрытия растраты, кражу из магазина, а также безучетной выдачей денег Анохину и расхищением зерна способствовал хищениям, совершаемым Анохиным.

Всего Федуловым совместно с Анохиным было растрачено около 7000 руб., что в корне подорвало финансовое состояние сельпо.

Инкриминируемые Федулову общественно-­опасные действия предусмотрены ст. 17, ч. 2 ст. 116 УК.

3. Быстров, состоя заведующим Сергиевским магазином Спасского сельпо, в период времени с конца декабря 1931 г. по 13 арта 1932 г., он систематически присваивал и расходовал на свои личные надобности вверенные ему в силу его служебного положения товары и денежные средства, растратив всего 1758 руб., т. е. в общественно-­опасных действиях, предусмотренных ч. 1, ст. 116 УК.

На основании ст. 25 и 29 УПК настоящее дело подлежит рассмотрению народного суда Милославского р-на Московской обл.

Обвинительное заключение составлено 5 мая 1932 г. в г. Москве.

Следователь (подпись)

Список лиц, подлежащих вызову в судзаседание

Обвиняемые:

1. Быстров Алексей Сергеевич, содержится под стражей в Скопинском д/з (т. I, л. д. 20, 21, 32, 33, 44, 5; т. II, л. д. 6–9, 42, 43, 69, 76, 126, 127, 131; т. III, л. д. 1–3, 104–106).

2. Федулов Степан Петрович — тоже (т. I, л. д. 30, 86–88; т. II, л. д. 39–41, 58, 71, 120–122, 131; т. III, л. д. 37, 108).

3. Анохин Дмитрий Филиппович — содержится под стражей в Институте психиатрической экспертизы (т. I, л. д. 26, 90–84; т. II, л. д. 2, 3, 16, 19, 67, 75–78, 82; т. III, л. д. 20–23, 111).

Гражданский истец:

Представитель Милославского райпотребсоюза — п. Милославский Московской обл.

Свидетели:

1. Опарин Иван Андреевич — с. Сергиевское, Милославского р-на (т. I, л. д. 8,48; т. II, л. д. 27–29, 69–70).

2. Жданов Дмитрий Васильевич — там же (т. I, л. д. 47; т. II, л. д. 34).

3. Евлашин Павел Васильевич — там же (т. I, л. д. 53).

4. Арешин Матвей Иванович — там же (т. II, л. д. 15, об. 36).

5. Жданов Василий Федорович — там же (т. II, л. д. 27, 38).

6. Солдатова Елена Петровна — там же (т. II, л. д. 16).

7. Малинина Надежда Дмитриевна — там же (т. II, л. д. 55, 57, об. 58).

8. Петрухин Михаил Сергеевич — там же (т. II, л. д. 14, 59).

9. Денисов Петр Васильевич — село Спасское, Милославского р-на (т. I, л. д. 65–69; т. II, л. д. 47, 49, 61, 62, 66; т. III, л. д. 35, 73, 98).

10. Баранов Козьма Андреевич — там же (т. III, л. д. 84, 36, 72).

11. Фокин Платон Алексеевич — с. Сергиевское, Милославского р-на (т. III, л. д. 4, 67, 68).

12. Марсаков Михаил Иванович — пос. Милославский (т. III, л. д. 42).

13. Сивцов Александр Петрович — там же (т. III, л. д. 43, 44).

14. Тарзюк Василий Иванович — с. Воскресенское Милославского р-на (т. III, л. д. 71).

15. Петрищев Михаил Иванович — пос. Милославский (т. III, л. д. 39, 56).

Следователь (подпись)

Справка:

1. Мерой пресечения для обвиняемых избрано содержание под стражей.

2. Обвиняемые содержались под стражей:

Анохин с 16/XI 1931 г. по 5/XII 1931 г. и с 4/III 1932 г.

Федулов с 16/X 1931 г. по 29/XII 1931 г. и с 19/III 1932 г.

Быстров с 16/III 1932 г.

3. Арест на имущество обвиняемых в обеспечение гражданского иска наложен (т. III, л. д. 12).

4. По делу производилась графическая экспертиза (т. II, л. д. 80).

5. Вещественные доказательства — документы хранятся при деле в двух опечатанных пакетах (т. II, л. д. 5 и 52).

6. Дело по обвинению Титова выделено в особое производство.

Следователь (подпись)

Опыт биосоциального обследования растратчиков в Ростове-на Дону132

М.А. Чалисов

Вопрос о растратах до сих пор продолжает оставаться в центре внимания как круга лиц, непосредственно стоящих на страже законности и правопорядка, так и широких слоев. населения. Вопрос этот сейчас несколько потерял свою «злободневность» в силу того, что на сцену появились другие правонарушения, на которые в «ударном» порядке нужно было направить главную тяжесть уголовной репрессии: хулиганство, поддерживаемое нарастающим распространением алкоголизма и т. д. Но не следует думать, что эпидемия растрат, пронесшаяся над Союзом Республик, резко пошла на убыль, и этот ряд преступлений сейчас занимает уже скромное место в ряду других правонарушений — растраты продолжаются и до сих пор представляют большую реальную опасность для дела социалистического строительства, особенно для низового кооперативного аппарата.

Статья 113 Уголовного Кодекса редакции 1922 г. гласит следующее: «Присвоение должностным лицом денег или ценностей, находящихся в его ведении в силу его служебного положения, карается лишением свободы на срок не ниже одного года с увольнением от должности.

Те же действия, совершенные должностными лицами, облеченными особыми полномочиями или присвоение особо важных государственных ценностей, караются наказанием, предусмотренным 2-й частью 106-й статьи (т. е. лишением свободы на срок не ниже трех лет, а при особо отягчающих обстоятельствах — высшей мерой наказания)».

Судебная практика, как будет видно ниже из приводимых циркуляров НКЮ, расширила круг понятия «растрата», равно как и наши репрессивные меры по отношению к растратчикам. Такое расширение, на местах часто понимаемое неправильно, приводит иногда к неверным результатам, и та же статья в редакции 1926 г. была несколько изменена. Ст. 116 (быв. 113): «Присвоение или растрата должностным лицом или лицом, исполняющим какие-либо обязанности по поручению государственного или общественного учреждения денег, ценностей или иного имущества, находящегося у него в силу его служебного положения или исполнения обязанностей — лишение свободы на срок до трех лет».

Присвоение или растрата, совершенные теми же лицами, но при наличии у них особых полномочий, а равно и присвоение особо важных государственных ценностей — лишение свободы со строгой изоляцией на срок не ниже двух лет, с повышением вплоть до расстрела с конфискацией всего имущества.

Первым признаком надвигающейся эпидемии растрат явился циркуляр Наркомюста от 4 июня 1925 г., в котором указывалось, что «за последнее время значительно усилились растраты государственных денежных средств» лицами, имеющими на руках авансовые и другие подотчетные суммы; циркуляром предписывалось «обратить строжайшее внимание на преступления означенной категории, усилить репрессию и принять действительные меры к наискорейшему продвижению этих дел».

Вслед за этим идет циркуляр, появившийся всего через 18 дней, от 22 июня 1925 г.; он отмечает уже наличность настоящей «эпидемии». Приведу из него некоторые выдержки: «Массовые растраты как крупные, так и мелкие, приняли эпидемический характер. Из государственных, главным образом хозяйственных органов, растрата перебросилась в большом масштабе в органы общественные: отделения профсоюзов, месткомы, фабзавкомы, кооперацию, вплоть до первичных деревенских кооперативов, издательств, отделений Авиахима, благотворительных обществ и т. д.» Приведенная выдержка достаточно красноречиво рисует ход растратной эпидемии, так что к этому ничего не остается добавить.

Дальше, циркуляр предлагает по отношению к делам о растратах принять все меры «вплоть до ликвидации дисциплинарным порядком». Кроме того, на местах с большим разнообразием определяется круг лиц, привлекаемых по ст. 113 У К.; существуют разные взгляды на возможность оставления растратчиков на службе до суда, на избрание той или иной меры пресечения и т. д.; поэтому предлагается «в числе должностных лиц, привлекаемых, в случае совершения растраты, считать не только лиц, занимающих постоянные или временные должности с точно установленной ставкой содержания, но и тех, кто, исполняя трудовые поручения государственных или общественных учреждений, предприятий и организаций, получает за свою работу вознаграждение в форме комиссионной оплаты, процентных отчислений и т. д.» Таким образом, этим циркуляром точно устанавливался круг лиц, подлежащих уголовной ответственности в порядке ст. 113 У К. Круг этот был несколько расширен, что на местах было понято, во многих случаях неверно, и циркуляр НКЮ от 2 февраля 1926 г. отмечает отходы при привлечениях по ст. 113, которыми палка была чересчур перегнута. Отходы эти следующие: 1) назначение суровых мер по мелким делам, не имеющим общественного значения, 2) совершенно недопустимое расширение понятий «растрата и присвоение»; должно всегда обращать внимание в подобных делах на наличие корысти и личной заинтересованности; 3) расширение круга лиц, ответственных за участие в растрате.

Таким образом, в число дел о растратах, включились и халатность по службе, и подлоги, и т. д. Все это несколько преувеличивало, искусственно, число растратных дел. Но понемногу линия поведения, принятая в отношении растратчиков, привела к желательным результатам, и ст. 113 перестала уже быть такой «людной» (по выражению самих правонарушителей), как это было в 1925–1926 г. С другой стороны, как упомянуто выше, несомненно, имеет место отвлечение в сторону других «ударных» вопросов.

Движение дел о растратах, начиная с IV квартала 1924 г. по IV кварт. 1925 г. дано в работе С.А. Голунского «Преступность в Сев.-Кав. Крае в 1925 г.», цифрами которой я и воспользуюсь.

За 1925 г. число дел о растратах (и тесно связанные с ними — о подлогах) увеличилось на 139%, причем по направлению с I по IV кварт. 1925 г. идет ясно выраженная тенденция к росту; рост этот продолжается и в 1926 г.; лишь в марте 1926 г. наступил некоторый перелом. На основании рассмотрения цифр т. Голунский делает следующие выводы: 1) средняя сумма растраты, падающая на одно дело, устойчиво сокращается; 2) сумма растрат по краю в год дает приблизительно 7 200 000 в 1926 г. и 5 000 000 в 1925 г. Следовательно, если в начале растратной эпидемии было меньше дел, но в каждом отдельном случае была больше сумма, то в дальнейшем, увеличилось число дел — и уменьшилась сумма в отдельных случаях.

Краевой научный Кабинет занялся изучением растратчиков, находившихся в Исправдоме и частью проходивших через Уголов. Розыск. Представляемая ниже работа является результатом обследования 100 чел. Все обследованные были опрошены по схеме, принятой в Кабинете; диагноз конституции ставился антропоскопически. Конечно, материал в 100 человек не может претендовать на значительную полноту, тем более, что мы имеем большую коллективную работу; вышедшую из Государств. Института по изучению преступности и преступника и обнимающую 2273 опросных листка. Но следует принять во внимание, что 1) эти 2273 анкеты ‘были собраны Институтом по всей СССР; 2) не все растратчики были обследованы лично самими писавшими работу. У нас же эти 100 человек — представляют собой растратчиков лишь Ростова н-­Д. и, частью, его округа и, кроме того, все они обследованы лично сотрудниками Кабинета. Так что, несмотря на сравнительно небольшое число обследованных, наш материал все-же допускает возможность сделать кое-какие выводы, которые в некоторой своей части, как будет видно из дальнейшего, совпадают с данными, полученными в Москве.

Нашему рассмотрению подлежат лишь привлекавшиеся по ст. 113 УК (растрата); привлекавшиеся по ст. 185 У. К. (присвоение) в этот материал не вошли; причем по статьям они распределялись так (табл. № 1):

По полу наши обследованные распределялись так: мужчин 97 чел., женщин — 3 чел. Незначительное число женщин следует объяснять тем обстоятельством, что среди должностных лиц, занимающих более или менее ответственные посты, женщин встречается, вообще, мало.

I. Часть социальная.Социальное происхождение и воспитание растратчиков

По социальному происхождению обследованные располагались следующим образом. Для сравнения в части таблиц я буду приводить цифры из сборника «Растраты и растратчики» Гос. Института по изучению преступности и преступника (табл. 2).

Следовательно, большинство обследованных по своему происхождению принадлежат к крестьянам; на втором месте — рабочие. Данные почти вполне совпадают с московскими. Явное преобладание крестьян и рабочих среди группы работников ответственного труда вполне соответствует общему направлению государственной политики, и неудивительно, что таков и социальный состав растратчиков.

По национальностям распределение следующее (в %) (табл. № 3):

Наибольшее число растратчиков принадлежит к русским (81%); затем идут евреи (8%; остальные национальности представлены в весьма малом числе.

По возрастным группам распределяются следующим образом (в %) (табл. № 4):

Таким образом, и по возрастным группам мы видим почти полное совпадение результатов, полученных у нас и в Москве. В группе до 20-летнего возраста оказывается лишь небольшое число растратчиков (3%). С 20-ти лет резкий скачок (24%), достигающий maximum’а в возрастной группе — 25–30 лет, затем число растратчиков уменьшается довольно равномерно, доходя в возрасте 45–50 лет до той же цифры, как и в возрасте 17–20 лет (3%), что также совпадает с московскими данными. Приходится вполне согласиться с Гедеоновым, который полагает, что самым «опасным» возрастом для растратчиков является 20–35 лет. Однако полностью присоединиться к мнению цитируемого автора о причинах такого распределения по возрастным группам — нельзя; несомненно, что малое число растратчиков до 20-ти летнего возраста обменяется тем, что в этом возрасте, вообще, редко доверяют подотчетные суммы; что же касается того, что Гедеонов считает, будто бы в возрасте 20–35 лет личность является более неустойчивой и легко подпадает под влияние различных соблазнов — то это нужно взять под сомнение по следующим причинам: прежде всего, с 25 лет личность является уже достаточно сложившейся и устойчивой; после 30-ти лет, хоть «лица кое-что отведавшие от жизни… смотрят под совершенно иным углом зрения на все у них на глазах совершающееся»… но в этом возрасте чаще, чем в более молодом, обзаводятся семьями, увеличиваются материальные потребности. Кроме того, у нас совершенно нет сравнительных данных о возрасте лиц, вообще состоящих на службе; возможно, что как раз большинство служащих (имеющих на руках подотчетные суммы) и будут относиться к возрасту 20–35 лет, так как в это время жизненная энергия обычно достигает своего maximum’а, и такие лица легче продвигаются поближе к ответственным (в широком смысле этого слова) должностям.

Возраст начала работ вне семьи при сохранении совместной жизни с семьей (в %) (табл. № 5):

Таким образом, самое значительное число растратчиков начали работать вне семьи в весьма раннем возрасте — от 12–14-ти лет (24%); % лиц, начавших работать вне семьи до 12-ти лет также сравнительно велик (5%). Несомненно, что столь раннее начало работы не могло не отразиться неблагоприятно на этих лицах; следует принять во внимание, что работа вне семьи, в значительном большинстве случаев являлась настоящей тяжелой работой, вызванной неблагоприятными материальными условиями, требовавшей в столь раннем возрасте затраты такого большого количества сил.

Обучавшихся ремеслам растратчиков было 47% (по московским данным — 41,6%). По специальностям они распределились так (в %):

Из приведенной табл. № 6 видно, что большая часть растратчиков (18%) начала обучаться ремеслам довольно рано: в возрасте 12–14 лет, по специальностям наибольшее число дают рабочие на заводах (15%). По московским данным, большая часть обучавшихся ремеслам падает на обучавшихся слесарно-­механическому делу (38,9%). Если наши цифры (высчитанные по отношению к общему числу растратчиков — 100 чел.) перевести на % по отношению лишь к обучавшимся ремеслам (47 чел.), то получим цифры, весьма близко стоящие к московским.

Возраст самостоятельного заработка (в %) (табл. № 7).

Наибольшее число растратчиков стало получать самостоятельный заработок в возрасте от 16–20 лет; возраст этот нельзя, конечно, считать слишком ранним для этого.

Начало самостоятельной жизни (в %).

Из приведенной табл. № 8 видно, что большинство растратчиков начали самостоятельно жить в возрасте 16–20 лет (47%). В этом возрасте личность еще не сложилась, и различные жизненные воздействия, несомненно, накладывают резко свой отпечаток; и хорошо, если эти воздействия благоприятны, в противном случае — навыки, полученные в этом, возрасте, могут сказаться на всем дальнейшем течении жизни субъекта и весьма печальным образом.

По полученному образованию все растратчики распределялись следующим образом (в %) (табл. № 9).

Следовательно, большинство растратчиков получили низшее образование, затем следуют лица, получившие незаконченное среднее. Большая часть обследованных по происхождению крестьяне, проведшие детство в деревне; учились они в сельских и церковно-­приходских школах; очень многие отмечают, что дальнейшее образование они не смогли получить, вследствие материальных условий: нужно было помогать семье: это ясно видно из табл. № 5. И все же, несмотря на столь неблагоприятные обстоятельства в детстве, они сумели выбиться «в люди» и продвинуться довольно далеко.

Семейное положение обследованных рисуется в следующем виде (в %):

Следовательно, большая часть растратчиков женаты, хорошо относятся к семье; по числу детей — 22% обследованных имеют детей и столько же имеют 1 ребенка.

Интересно отметить, что среди всех обследованных, мы встречаем 11% лиц с повторной судимостью, причемони располагаются следующим образом: имеющие в прошлом одну судимость — 10%, — две судимости — 1%.

Среди повторно судившихся 4% в прошлом несли уголовную ответственность также за растрату, 7% — за другие преступления, в большинстве случаев, имущественного характера.

Социальный состав. Занятие во время совершения преступления

Все растратчики по должностям нами разбиты на 15 групп, объединявших смежные должности (например, в группу «завед. отдел секц.» вошли и зам. завед. и т. п.). В группу «проч. вошли должности, встречавшиеся в 1–2-х случаях, которые было трудно отнести к какой-либо из очерченных групп (например, рассыльный и т. п.) (табл. № 10).

Из приведенного сопоставления явствует, что растрата главной своей тяжестью обрушилась на хозяйственные учреждения (31%), затем идут административные органы (19%), профсоюзные организации (14%), первичные кооперативы (12%); дальше следуют гос. торговые органы (10%), кооперативные союзы, и самые низкие цифры дают жилтоварищества (2%) и Кр. армия (3%).

Полученные нами данные значительно разнятся от данных Гедеонова (в Московском сборнике), который нашел, что максимальное число растрат совершается в Административных органах (30,9%), затем в первичных кооперативах (20,9%) и т. д. Возможно, что такое несоответствие следует объяснить тем обстоятельством, что среди растратчиков, обследованных Госинститутом, было значительное число сельских жителей, а у нас их было немного: поэтому-то там много растрат обнаружено в адм. органах (сельская милиция) и первичных (сельских) кооперативах, где по тысяче мелких условий гораздо легче и безопаснее (на первый взгляд) совершить небольшую, так сказать «бытовую» растрату.

То же обстоятельство, что среди наших обследованных лишь небольшое число относится к сельским жителям, мы, на основании нашего материала, объяснить затрудняемся.

По должностям на первом месте у нас стоят заведующие отделами, секциями (20%); затем председатели (11%) и такое же число агентов и комиссионеров (11%). По остальным должностям цифры распределяются более или менее равномерно. Бросается в глаза сравнительно небольшое число кассиров (7%) и совсем мало бухгалтеров (2%); это люди, стоящие в непосредственной близости к казенным деньгам; но, по-видимому, достаточным тормозом является ежедневная отчетность этих лиц и невозможность легко, бесконтрольно, «манипулировать» (выражение одного из растратчиков) суммами. Совсем иное дело у «завов»; там возможность совершать с казенным имуществом и деньгами различные эксперименты почти безгранична; конечно, это — до ближайшей ревизии, но и при ревизии на помощь приходят «благодарные» бухгалтера и счетоводы, помогающие «заву» обделать свои темные делишки. Кроме того, и ревизии то совершались редко, что достаточно отмечалось и в циркулярах, и в прессе.

Как же менялись должности среди растратчиков, во время их предыдущих служб? Это иллюстрируется на следующей табл. № 11.

В графе III (занятия обычно) прежде всего заметен большой % рабочих (24%), затем канцелярские служащие и хлеборобы.

При рассмотрении графы II (должн. заним. 6 л. назад), бросается в глаза огромный % военнослужащих; это обстоятельство, конечно, стоит в непосредственной связи с общим положением тогда в СССР. Довольно значительно число канцелярских служащих (13%); уменьшилось по сравнению с предыдущей графой, число рабочих (10%). Совсем мало лиц, занимавших ответственные должности. Резко также падает число хлеборобов (с 14-ти до 6%).

Если продолжить рассмотрение таблицы (графа I), то мы замечаем дальнейшую эволюцию: число рабочих падает до 6%, крестьян уменьшается до 5%, военнослужащих — до 12%, зато увеличивается резко число ответственных работников всех категорий. Также подвергается изменению группа «неизв. и неопредел.»: обычно — 19%; 6 л. Назад — 3%; три года назад — 5%. Люди, не имевшие определенных занятий, понемногу, во время гражданской вой­ны, устроились на службах; при переходе к мирной обстановке, часть из них так и осталась на службе, но большая часть вернулась к «прежним» занятиям.

Из этой таблицы можно сделать тот вывод, что лица, стоявшие обычно далеко от ответственных должностей, довольно быстро к ним продвинулись. Особенно ярко это выступает при сопоставлении с предыдущей таблицей. Следует согласиться с выводами Родина, что: 1) растратчики — люди, вышедшие из масс и занявшие более высокое, чем до Революции положение, раньше не занимавшие столь ответственных должностей и 2) весь процесс изменения занятий способствует тому, что происходило с советскими работниками, и в массе растратчики, поэтому, представляют совершенно нормальную группу.

По принадлежности к партии растратчики распределялись так: состоящих членами ВКП(б) — 24%; членами ВЛКСМ –7%, остальные беспартийные. Среди этой последней части состояли в ВКП(б) и выбыли из нее по различным причинам — 10%; состояли в комсомоле и выбыли оттуда — 2% (табл. 12).

Следует отметить, что бюджет, указанный самими растратчиками, не совпадает с данными табл. № 10 (где преоблад. должностями были завед., председатели и т. д.), почему и приводимые здесь данные следует принимать с большой осторожностью.

Из таблицы видно, что большая часть растратчиков имела среднее обеспечение; также у значительного числа их бюджет нельзя признать достаточным. Как видно из приводившихся выше данных, большинство (71%) женаты, 1 ребенка имеют 22% и двух — 18%. Так как нам при обследованиях не везде удалось установить число иждивенцев, приходится по отношению к приведенной таблице воздержаться от каких-либо положительных выводов, ограничившись лишь приведением цифрового материала.

Сумма растрат

В начале работы мы привели цифровой материал по данным судебно-­следственных органов. Здесь нам придется привести данные, полученные в нашем Кабинете (табл. № 13).

Итак, отмечается рост числа растрат по годам. Это обстоятельство можно объяснить тем, что к началу нашей работы многие растратчики 1923–1924 гг. уже отбыли свои сроки наказания и успели выйти из Исправдома. Рост растрат касается главным образом сумм от 200–1000 руб. Крупные суммы нарастают к 1925 г., затем падают, что вполне согласуется с данными т. Голунского, приведенными вначале.

Как было приведено на табл. № 2, наибольшее число дел о растратах падает на детей крестьян. Из настоящей табл. 13а видно, что это касается главным образом дел на сумму от 200 до 1000 руб.; в следующей по величине группе — дети рабочих — мы имеем уже преобладание в части дел на сумму от 1000 до 5000 руб. Наиболее крупные растраты — свыше 5000 руб. — падают на группы «дети крестьян и рабочих».

Данная табл. № 14 иллюстрирует распределение растраченных сумм по возрастным группам. Мы видим, что наибольший % растратчиков в самой крупной возрастной группе (30–35 лет) падает на дела с суммой от 200 до 1000 руб.

Дальше видно, что по величине суммы в графах (от 200 до 1000 руб. и от 1000 до 5000 руб.) идет нарастание от 17-летнего возраста, достигает своего maximum’а в возрастной группе 30–35 лет и затем, резко падает. Не то в графе «свыше 5000 руб.», там наибольший % приходится на возраст в 25–30 лет.

Считаю небезынтересным привести здесь случай растраты свыше 5000 руб.

Г. 29 л., русский, сын рабочего. В родной семье Г. жил до 22-х лет; семейная обстановка во время его воспитания была хорошая. Учился он лет семь; окончил 2-х кл. училище и курсы по математике; учился хорошо. Ученье прекратил из-за недостатка материальных средств.

С 16-ти лет занимался письмоводством. В 1921 г. служил в должности нач. уголовн. розыска и милиции на одной из станций Северного Кавказа. После ухода отсюда (ушел по собственному желанию: не нравилось) некоторое время занимался спекуляцией; затем поступил в Госучреждение на должность артельщика по банковским операциям. Жалованье ко времени ареста получал 58 руб. в месяц; материально жить было трудно.

Беспартийный.

Женат с 1922 г., имеет дочь 5-ти лет, семейные отношения хорошие. Со стороны наследственности отмечается алкоголизм у отца и брата матери.

Конституция респираторно-­атлетоидная; небольшой катар верхушки правого легкого; неврастенический симптомокомплекс.

Характер замкнутый; добр, скрытен. Интеллект хороший. Эмоционально возбудим, не внушаем.

О преступлении рассказывает так: в 1925 г. он служил от артели в одном из учреждений Ростова; иногда брал из имеющихся на руках денег на собственные нужды, но затем погашал из жалованья. В артели он вел общественную работу, за которую Правление его невзлюбило и решило от него отделаться. За день до совершения преступления он заявил члену Правления артели, что ему предложили службу, и он полагает выйти из артели. На следующий день этот член Правления сказал, что Правление, все равно, решило его уволить. Это привело Г. в состояние сильного аффекта, и он решил устроить им пакость. В этот же день, тотчас же после разговора, он пошел в банк получить 50 000 р. Там он встретил Т., которому сказал, что хочет взять деньги. Получив деньги, оба пошли по улице и, пройдя квартала два, Г. хотел вернуться, но Т. уговорил его этого не делать. Тогда он ушел. Деньги роздал по родным и знакомым. Скрывался он 6 дней, сильно волновался; один день кутил, истратил около 200 руб. На 6-й день он решил заявить о случившемся властям и потребовал возврата денег у тех, кому он их роздал. Ему вернули, но не все. Тогда он пошел в ГПУ и заявил о совершенной растрате; денег у него нашли 47 000 руб.

На суде эксперт высказался за то, что поступок Г. совершил в состоянии физиологического аффекта. Осужден на 7 лет лишения свободы.

Из табл. 15 явствует, что наибольшие суммы растрачены завед. отд. и секциями; следующими по величине растраченной суммы идут председатели. Среди агентов и комиссионеров величины растраченных сумм распределяются довольно равномерно по всем графам; преобладание в этой группе, все же, приходится на суммы от 200 до 1000 руб.

Из табл. № 16 следует, что самые крупные суммы (свыше 5000 руб.) растрачены, главным образом, людьми, получавшими небольшой доход; большинство же сумм, растраченных этой категорией, приходятся на 200–1000 руб. Группа, имеющих бюджет 60–100 руб. в месяц, самая большая по числу дел, растраты совершала, главным образом, в пределах от 200 до 5000 руб. Следовательно, в последнем случае мы имеем как бы некоторый параллелизм между размером получаемого дохода и величиной растраченной суммы. Возможно, что это следует объяснить тем обстоятельством, что лица, получающие небольшое жалованье, занимают менее ответственные должности и имеют меньшие суммы на руках.

При оценке этой таблицы также следует принимать во внимание оговорку к табл. № 12 (неточность сведений о бюджете, даваемых самыми обследованными).

II. Часть биологическая

Из всего приведенного выше можно сделать предварительный вывод, что, в смысле социальных условий, растратчики, по существу, немногим отличаются от остальных лиц, находящихся на советской службе, являясь в этом отношении нормальной группой. Что же представляют они из себя со стороны биологической?

Наследственность

Прежде всего, отмечается большое число лиц с отягощенной наследственностью: 48% имеют в анамнезе со сторон родителей или родственников то или иное заболевание. По роду заболеваний они распределяются так:

В данной табл. № 17 имеется некоторое несоответствие; я указал, что общее число наследственно отягощенных — 48%, при подсчете же всех цифр из таблицы, получается гораздо больше; это происходит вследствие того, что у одного и того же лица мы во многих случаях находим несколько заболеваний среди родственников; например, случай № 14 самоубийство, диабет, рак и т. п.

В приведенных данных поражает число лиц с алкогольной наследственностью: 35%. Это самая большая цифра, резко выделяющаяся из всей таблицы. Несомненно, что лица с отягощенной наследственностью, особенно происшедшие от страдавших алкоголизмом, никоим образом не могут быть отнесенными к вполне биологически полноценным. Наследственное отягощение у душевно здоровых по Diehm’у 59%, по Koller’у — 66,9%. Следовательно, наша цифра — 48%, даже будто меньше того же у здоровых, полноценных личностей. Но, если сравнить цифры алкогольной наследственности, с одной стороны здоровых, и наших обследованных — с другой, получаем весьма поучительную картину: алкогольное наследственное отягощение среди здоровых по Diehm’у — 8%, по Koller’у — 11,5%. У нас же эта цифра доходит до 35%. «Наследственное отягощение правонарушителей», — говорит проф. Е.К. Краснушкин — «носит совершенно специфический характер, оно идет главным образом со стороны отца и в линию чрезвычайно высокого процента алкоголизма родителей». Не считая необходимым здесь подробно останавливаться на влиянии алкоголизма, как чрезвычайно вредного наследственного фактора, упомяну лишь о старых опытах Крепелиновской школы, доказавших пагубную роль алкоголя для потомства. На подобные исследования указывает и проф. Краснушкин, приводящий цифры неполноценных, эпилептиков, слабоумных и душевнобольных среди детей пьяниц (по Legrain’у — 76,6% по Bournevill’ю 74,8%. Все приведенные соображения заставляют нас признать, что со стороны наследственности наши обследованные совсем неблагополучны, и что наследственное отягощение у них носит тот специфический характер, который проф. Краснушкин считает типичным для правонарушителей, вообще.

Интересно отметить, что среди 11ч. судившихся повторно — 7 ч. наследственно отягощенных, причем среди этих 7-ми в 5-ти случаях фигурирует алкогольная наследственность.

Имея столь высокий процент алкогольной наследственности, мы вправе ожидать среди обследованных большое число психопатов; на деле же мы имеем следующее: выраженных психопатов мы имели — 4%; среди них: патологич. Бродяги — 2%, гомосексуал. — 1 и инстабли — 1%, не выраженных психопатов (травматики и др.) 16%. Цифры эти взятые суммарно (20%), все же стоят значительно ниже цифр, найденных для правонарушителей вообще (40,2% — Довбня, 31,17% — Краснушкин).

Несмотря на то, что среди растратчиков весьма невысок процент психопатов, они в большинстве случаев страдают теми или иными заболеваниями, в особенности такими, в происхождении которых нельзя не усмотреть влияния наследственных факторов. Так мы имеем среди них: невротиков — 40%; страдающих болезнями легких (в большинстве — tbc) — 14%; эндокринные заболевания — 4%. Следовательно, в массе своей растратчики, в смысле нервно-­психического их здоровья, должны быть признаны неблагополучными, и если число психопатов у них невелико, то это с лихвой покрывается большим процентом психоневротиков, не представляющих, конечно, людей совершенно полноценных (в широком смысле). Если же мы сложим цифры, приведенные только что выше (психопаты), мы получим — 64% неполноценных лиц; по данным 5-ти Нью-­Йоркских тюрем за 1918–1922 г. «процент неполноценных колеблется в пределах 57–61%» (Краснушкин) — цифры, весьма близко стоящие к ним. Распространение алкоголизма среди растратчиков весьма велико: пьют 49% обследованных нами, причем пьют много — 4%, по их собственным указаниям. Этот большой процент пьющих влечет за собой, как следствие, то обстоятельство, что 25% о растратчиков во время совершения преступления находилось в состоянии опьянения; спешу оговориться, что к указанной цифре с полным доверием отнестись нельзя, так как не исключена возможность того, что растратчики указывали на опьянение там, где фактически его и не было, видя в этом некоторую возможность иметь «смягчающие» вину обстоятельства.

В непосредственной связи с употреблением алкоголя стоят азартные игры. По нашим сведениям, игорные дома посещали 12% растратчиков (по московским данным — 6,6%), причем они по месту, где занимались игрой, распределялись так (табл. 18):

Среди последней категории (неопределен.) встречается один, совершивший растрату, проиграв деньги на бильярде.

Следует согласиться с Гедеоновым, что цифра причастных к азарту вероятней всего является преуменьшенной, так как «видимо, часть обследованных постеснялись дать о себе правильные и исчерпывающие сведения».

Мы посещение игорных домов отнесли к биологической части, потому что, считать пристрастие к азарту результатом лишь социальной обстановки не приходится; достаточно вспомнить, что некоторыми психиатрами выделяется особая группа психопатических личностей: «игроки»; и, если в наших случаях мы не имели достаточно резко выраженной психопатичности у лиц, причастных к азартным играм, то все же, черты некоторой психической неустойчивости у них отметить удается. Примером последнего служит растратчик С, 49 л., русский. Брат С. страдает парафренией. Детство С. прошло в довольно благоприятных условиях. Почти ничем не болел, пьет умеренно, редко. 23-х лет женился; жена прожила с ним 1 год 4 месяца и умерла; с тех пор он не женился, «так как дали друг другу слово, в случае смерти одного из них, — остаться верным»; после смерти жены в течение полугода мастурбировал. По характеру он спокойный, тихий, уступчивый, добрый, общительный. При объективном исследовании со стороны интеллекта уклонений от нормы не обнаружено; со стороны эмоционально-­волевой обследователь отметил: «слабоволен, некоторая внушаемость». О правонарушении рассказывает следующее: он состоял пом. зав. коллективом безработных. 20/IV получив 304 р. артельных денег, он зашел в пивную и выпил одну бутылку пива; затем он, случайно и впервые, зашел в «механический ипподром»; эта игра ему не понравилась, и он спустился в комнату, где играют в «десятку». Там он быстро проиграл все деньги. На службе он сказал, что деньги потерял, но затем быстро сознался. Считает, что «вина, главным образом, в том, что разрешили азартные игры. Это губит и подростков, губит и взрослых…»

Наркомания встретилась среди растратчиков в 7-ми %, причем в 6% это был кокаин, в 1% — кокаин, морфий, гашиш. Очень демонстративен случай растратчика А-ча, который состоял заведующим ларьком ЕПО, совершил растрату, истратив деньги на кокаин.

Изучение конституции за последние годы проникло во все области медицины; по отношению к вопросам преступности также занимались изучением конституции. Понятно, что изучение конституций правонарушителей не должно никоим образом рассматривать в свете учения Ломброзо: это только один из путей, ведущих к пониманию того, что такое преступник, и конечно, путь, не претендующий на то, чтобы быть единственно верным. При обследовании растратчиков мы отмечали и их соматическую конституцию антропоскопически придерживаясь классификации Sigaud — Ющенко.

Результаты подсчета конституций растратчиков представляются в следующем виде (табл. 19):

Таким образом, преобладающей группой является респираторная, а среди нее подгруппа респираторно-­атлетоидная. Меньше всего среди растратчиков атлетоидов. Среднее место занимают дигестивные. Остальные группы представлены в весьма незначительном числе случаев.

Как же расценивать полученные результаты? Прежде, чем перей­ти к этому, мне хочется указать, что, к сожалению, у нас не имеются о большинстве растратчиков объективные психологические характеристики. Те же сведения, которые растратчики дают сами о себе, вряд ли могут служить нам для каких-либо выводов; так, например, 50% показали, что общительны, легко входят в контакт с окружающими и т. д. Принимая во внимание 42% респираторных среди наших обследованных — такую цифру синтонных следует считать весьма сомнительной, и поэтому мне придется говорить лишь о соматической конституции, как о чем то определенном, принимая во внимание те взгляды, на корреляцию между строением тела и личностью, какие существуют в современной науке.

В работе Петровой: «Индивидуально-­социальные факторы растраты» указано, что самая большая группа растратчиков относится к аффективно-­абстрактным (по терминологии Петровой); следующая группа с элементами подчеркнутой аффективности и третья — конкретно-­эмоциональные. Переводя это на терминологию более общепринятую, нужно оказать, что по приведенным данным, среди растратчиков преобладают лица с шизотимическим темпераментом, а затем, циклотимики. Если принять во внимание, что шизотимическому темпераменту соответствует респираторная соматическая конституция (Кречмер, Sigaud, Ющенко и др.), а циклотимическому — дигестивная, получим полное совпадение данных Петровой с нашими.

Шизотимик — человек, живущий своим внутренним миром, ушедший в круг интересов, ограниченных тенденциями узко личного характера, замкнувшийся в «пещеру» (Ющенко). Больше всего у него развиты эмоции эгоистического характера; если он выходит из рамок своих узколичных интересов, то это идет не дальше его семьи.

Совсем другое — циклотимик, дигестивный, синтонный: ему доступны радости общения с окружающими, круг его интересов гораздо шире, преобладающие тенденции социально-­этические.

Под таким углом зрения становится понятным преобладание респираторных среди наших растратчиков: эгоистические мотивы у них берут перевес; достаточны небольшие жизненные затруднения — и раз дело касается их узколичных интересов — они действуют решительно, не заботясь о том, что их правонарушение может нанести кому-либо ущерб. Дигестивный же, если и совершит растрату, то это он сделает под влиянием товарищей, выпивки — поэтому и растраты у него мельче и совершает он их не систематически, как это сплошь и рядом имеет место у респираторных. Сказанное иллюстрируется следующей табл. № 20:

На этой таблице видно, что из растрат сумм свыше 5000 р. — четыре совершены лицами, относящимися к респираторной группе; и из этих четырех две — респираторно-­атлетоидным. Остальные цифры разбросаны более или менее равномерно, но все же, наиболее крупные растраты (кроме указанных сейчас) минуют группу дигестивных. Следовательно, данная таблица является прекрасной демонстрацией приведенных выше положений о значении преобладания среди растратчиков респираторно-­атлетоидной конституции.

Наконец, растратчики были подвергнуты краткому экспери­ментально-­психологическому исследованию.

В подавляющем большинстве случаев (92%) это оказались люди с достаточным интеллектом. В значительном количестве обследований имеется отметка «интеллект хороший», или «очень хороший». 8% показали лишь небольшое понижение интеллекта.

Когда Кабинет собирался начать специальное обследование растратчиков, решено было обратить особое внимание на внушаемость растратчиков. При обследовании на внушаемость оказалось следующее (табл. № 21):

Следовательно, почти половина растратчиков в большей или меньшей степени внушаемы. Это обстоятельство еще лишний раз подчеркивает то, о чем было сказано выше: неустойчивость растратчиков.

Мотивация растрат чрезвычайно полно и красиво выявлена в статье Сегалова. Автор рассматривает мотивацию по отношению к растратам, разделенным им на 3 группы: 1) в домоуправлениях, месткомах, профсоюзах; 2) кооперации и 3) госучреждениях (тресты, хозорганы).

В первой группе основным моментом является 1) переход частных домов в государственное владение; то что у частного владельца для управления домом являлось «безгрешным доходом» — в настоящее время рассматривается, как преступление. По отношению к профработникам становится важным, что там все время проходят мелкие суммы и при отсутствии хорошо налаженного контрольного аппарата, имеющий на руках деньги незаметно, по мелочам тратит их на себя, пока факт растраты не предстанет перед ним воочию. В кооперации — выдвиженство, когда прекрасный, честный работник попадает в обстановку, где ему нужно быстро изучить «порядок хранения мороженых поросят, откупоривание сельдяного бочонка и тысячу других мелочей, за которыми инстинктивно ощущается ловушка, трясина, болотное окно, провал, куда может как большая бочка в маленькую дырку, утечь много денег и даже репутация честного работника». Постепенно у него создается растерянность, он запутывается, к тому еще присоединяются всякого рода соблазны, тут же в магазине — и он легко совершает растрату. Другого рода растраты совершаются спецами, которые по опыту прежней работы у хозяина, знают все тонкости торговых махинаций, как обмерить хозяина, обвесить покупателя в свою пользу — и на этом попадаются. Растраты в трестах и хозорганах имеют приблизительно те же черты, но к этому еще присоединяется «хмель власти».

Прибавить к блестящему и исчерпывающему анализу Сегалова вряд ли что-нибудь можно. При разборе мотиваций растрат у наших обследованных, мы пользовались указаниями, главным образом, с их слов, и в этом смысле полученные нами данные имеют определенный интерес, являясь иллюстрацией их мышления, тенденций и стремлений.

В число мотивов нами введено «личные счеты». Это те случаи, где растратчики категорически отрицали свою вину, объясняя возникновение уголовного дела против них мотивами личной вражды или мести кого-нибудь из ответственных лиц. Проверить правильность их утверждений мы не всегда могли, так как многие из растратчиков нами были обследованы в то время, когда их дело находилось еще в стадии следствия.

Из табл. № 22 видно, что растратчики указывали, как на самый распространенный мотив преступления — на недостаточную осведомленность в работе: «бухгалтер запутал, не мог разобраться в отчетности». Действительно, теперь, когда темп жизни чрезвычайно ускорился, быстрое продвижение по общественной лестнице часто сопряжено с головокружением: человек не может охватить того, с чем ему приходится иметь дело и вот одни заболевают «неврозом относительной недостаточности» (Корганов и Берлин) — это те, чьи биологические ресурсы весьма слабы; другие, кто крепче, стараются выпутаться, но попадают в еще худшее положение и, наконец, предстают пред судом в качестве растратчиков, а иногда по обвинению в халатности, бесхозяйственности и т. д.

Примером такого рода служит обследуемый К-ин 32-х лет. По происхождению он крестьянин; до 18 лет жил в родной семье, занимался хлебопашеством. Учился 3 года в приходской школе, успевал. Поступил на службу в качестве конторщика 20 лет; 21 года стал работать в партии подпольно. В 1919 году вступил в ВКП (б), участвовал в партизанских отрядах, был председателем Ч.К. В дальнейшем занимал ряд ответственных общественно-­политических должностей.

Со стороны наследственности — tbc, 5-ти лет ушиблен лошадью в левый висок; с тех пор появилось косоглазие.

Со стороны Status’а — невротический симптомокомплекс; характер замкнутый, угрюмый. Конституция респираторно-­атлетоидная. Интеллект хороший.

Чрезвычайно характерен рассказ обследуемого о преступлении, записанный им самим; привожу его дословно; надо заметить, что он состоял в должности председателя сельскохозяйственного кооператива в большой станице, где во время ревизии обнаружена недостача денег в сумме 3600 р. Рассказывает он так:

«По работе самого сельскохозяйственного товарищества создались такие объективные условия, при которых нормальную работу вести нельзя, так как основная работа т-ва проводилась в Ростове, через уполномоченных… Приписываемую растрату за собою не признаю никоим образом, так как недостающие суммы у меня покрываются по подотчету теми суммами, которые мне причитались в счет жалования и которые мною сданы в кассу т-ва. Таким образом, суммы по книгам балансируются, и в результате для меня… сейчас я ничего не понимаю, что произошло, так как я сильно устал, голова совершенно отказывается понимать». Таким образом, он все сваливает на «бухгалтерскую и организационную путаницу», в которой он никак не мог разобраться.

Следующая по величине группа мотивов — проигрыш, алкоголь, кутежи. Здесь во всей полноте у растратчика выступает его неустойчивость, невозможность удержаться от соблазна, имеющая в самой личности растратчика глубокие: биологические корни. Хорошим примером этого служит описанный выше растратчик С.

Приблизительно то же видим мы на примере растратчика К-ва.

К-ов 36 лет, сын чернорабочего, испытал тяжелое детство: отец алкоголик, часто жестоко его избивавший, мать также пила. Учился 4 года в приходской школе, с 12 лет поступил на службу в магазин, где постепенно приучался к: торговле. Арест застал его в должности агента Кожзавода;. жалования он к этому времени получал 116 руб.

Был женат 12 лет, разошелся с женой из-за постоянных ссор. В 1918 г. контузия в голову; последние полтора года, много пьет.

Соматически отмечается истеро-­неврастенический синдром. Характер общительный; после ухода жены стал раздражительным, часто плачет. Интеллект удовлетворительный.

Состоя агентом на заводе, он всегда имел при себе большие деньги, из которых время от времени брал различные суммы, думая их затем пополнить. Последний раз пропил около 1000 руб. На другой день справился у бухгалтера, сколько задним числится, и узнав, что это составляет около 3000 руб., пошел сам в уголовный розыск и заявил о растрате. Сделанное объясняет тем, что имел много неприятностей, вследствие ухода жены, потому и запил, и растратил казенные деньги.

Следующим по преобладанию мотивом, является материальная нужда — 14%. Этот мотив стоит на третьем месте, что согласуется с данными, приведенными на таблице № 12 (бюджет растратчиков). Чрезвычайно своеобразным по мотивам совершения преступления является случай растратчика Са-ко 23-лет, по социальному происхождению сына рабочего. Детство его прошло в удовлетворительных условиях. Окончил городское училище, учился хорошо. Служить начал лет с 18-ти, вначале курьером, затем конторщиком; во время ареста служил в должности конторщика, получал 64 руб. в м-ц, имея 5 человек иждивенцев.

Со стороны наследственности отмечается алкоголизм у отца, и видимо, судя по описанию, истерический паралич у матери. Конституция респираторная с легким диспластическим компонентом. Интеллект хороший; со стороны эмоционально-­волевой — некоторая неустойчивость.

В 1924 году Са-ко состоял письмоводителем в коллективе безработных, растратил там 162 руб., отбыл за это наказание — 5 м-цев лишения свободы.

Недели за две до настоящего ареста — женился. Материальная нужда в его семье все время была значительной. Так как у обследуемого не было денег на покупку кровати, он решил взять из казенных на это 56 руб., рассчитывая пополнить растрату из ближайшего жалования.

За два дня до получки — нагрянула ревизия, была обнаружена недостача, и Са-ко был задержан.

Такой же процент, как и предыдущая группа — 14% дает мотивация растрат кражей или потерей денег. Это довольно излюбленное объяснение недостачи денег, в большинстве случаев, конечно, являющееся лишь отговоркой для прикрытия растраты, почему и органы следствия в разгаре растратной эпидемии, не придавали почти цены таким заявлениям. Несомненно, однако, что часть, правда небольшая, имела под собой почву.

Пропуская группу «личные счеты», о которой я сказал несколько слов выше, и которая равняется 8% всех объяснений растратчиками своих преступлений, остановлюсь на чрезвычайно любопытной группе «аферы», где наиболее четко проявляются черты неустойчивости неполноценных личностей. Дело здесь в том, что лицо, имеющее при себе государственные деньги, соблазняется возможностью быстро разбогатеть и попадает в руки ловких аферистов, обчищающих их быстро и основательно.

Случай растратчицы Ст-ной. Ст-на 37 лет, родилась в крестьянской семье. Воспитание получила обычное, крестьянское, причем на нее, в силу того, что семья была очень велика, обращалось весьма мало внимания. Образование получила начальное: едва выучилась читать и писать. 15-ти лет поступила билетершей в кино и работала там до последнего времени, пройдя различные должности, вплоть до демонстратора. Разъезжала по различным городам Сибири. В 1916 г. поступила добровольцем в армию; служила в качестве рядового, после контузии в 1917 году несколько времени служила в должности помощника каптенармуса, затем вышла из армии и вернулась к прежней профессии. Ко времени ареста служила в должности курьера кино, получала 44 руб. в м-ц; материальной нужды не испытывала, т. к. живет одна.

Патологической наследственности не отмечает. Перенесла ряд инфекционных болезней, контузию. Пьет нерегулярно с 18 лет, курит с 28 лет.

Конституция — диспластическая. Щитовидная железа плотна. Невротический симптомокомплекс.

Menses с 15 лет, неправильны, болезненны. Половое влечение к мужчинам появилось лет в 23–25, очень слабо. Отмечается, что в 1923 г. «любила особенно как-то» одну подругу и очень тяжело пережила выход ее замуж.

Интеллект нормален; внушаема довольно значительно. 15/III-26 г. она получила на почте для своего учреждения 560 руб. в 1 ч. дня. На углу Дмитриевской ул. и Соборного пер. ее остановил какой-то «австриец», скверно говорящий по-русски, с просьбой указать какую-­нибудь столовую; она указала, пошла дальше, но была им остановлена и тут разыгралась обычная сцена с продажей золотой 5-руб­левки, а затем с предложением купить дешево бриллианты.

Сцена была разыграна хорошо и Ст-на, будто бы из «жалости к австрийцу» дала за него в виде задатка все казенные деньги, после чего «австриец» и продавцы бриллиантов исчезли. Бриллианты, конечно, оказались стеклами. Ст-на пошла в Уголовный розыск и заявила, что деньги у нее украли, но затем созналась во всем: «совесть замучила». Считает себя жертвой своей доверчивости: «жалко стало иностранца, у которого никого нет здесь».

Вот, приблизительно, все мотивации растрат. Весьма своеобразной является одна, в которой растратчик взял казенные деньги для того, чтобы подлечиться. Он уехал в Новороссийск, получил там курс физиотерапии, затем с остатками денег, приехал обратно в Ростов и сам отдал себя в руки правосудия.

К каким же выводам приводит нас весь изложенный выше материал?

Учение о преступнике пережило целый ряд эволюций. От преступника, как особой разновидности человека (Ломброзо) от «врожденного и случайного преступника» Ферри пришли к современным взглядам на сущность его, преступника. Личность преступника изучается теперь не как нечто самодовлеющее, а в связи с его биологическими особенностями, наравне со всеми социальными факторами оказывающими на него влияние во все время его жизни. «Раздражители внешнего мира, в частности социальная среда», говорит проф. Ленц: «вызывают в ответ ряд рефлекторных реакций, в число которых входят и все наши поступки от самых простых, до самых сложнейших. С этой точки зрения и преступление есть ничто иное, как сложный рефлекторный акт, обусловленный определенными раздражителями, вызывающими через нервную систему преступника определенный детерминированный ответ, выражающийся или в действии, или наоборот, в воздержании от действий, оцениваемых законом, как преступные». Следовательно, на возникновение преступности, на то, чтобы личность совершила правонарушение, влияет ряд факторов биосоциального порядка. Преступник не есть нечто отличное от остальных людей — это только личность, которая, в силу своей биологической неполноценности при известных социальных условиях и совершит преступление. Ашаффенбург говорит о слабой природе людей, оказывающих мало сопротивления бурям жизни, рождающихся такими вследствие социальных дурных условий, как-то: нищета, бедность, пьянство, болезни родителей, и называет их «социально негодными» (Цит. по Краснушкину). Плохие социальные условия родителей (наследственность) из индивидуумов создают людей «предрасположенных к преступности», что и дает право Кетле говорить: «Общество подготовляет преступление, а преступник выполняет их».

Следовательно, личность преступника, как и всякого другого человека, слагается из ряда наследственных влияний и воздействия на его личность социальной обстановки; разница между преступником и не преступником лишь в том, что у первого все эти влияния отрицательного характера.

На основании сказанного проф. Краснушкин, подобно Birnbaum’у, рассматривающему психоз как фокус, в котором преломляются все эти влияния, с такой точно точки зрения смотрит и на преступление. При оценке того или иного преступления, при разборе личности преступника он все факторы аналогично Birnbaum’у делит на 4 группы: 1) факторы криминогенные — среда, в которой вращался данный преступник; 2) факторы кримино-­пластические — биологические свой­ства индивидуума, обусловливающие ту или иную его реакцию на внешние воздействия, тот или иной вид преступления; 3) факторы кримино-­предиспонирующие — детство, воспитание правонарушителя и, наконец; 4) факторы кримино-­провоцирующие — непосредственно побудившие к совершению преступления: материальная нужда, ревность, соблазны.

Подходя к рассмотренным нами растратчикам с точки зрения указанной выше, нам следует признать, что в отношении социальных условий, наши обследуемые вряд ли представляют особую группу, уклоняющуюся от всех остальных граждан Республики; отмечается лишь довольно ранний возраст начала работ вне семьи, да и в этом отношении мы среди другой, непреступной части населения, можем найти значительное количество лиц, рано начавших работать вне семьи.

Следовательно, в социальном отношении растратчики представляют собой нормальную группу. Что же касается их биологических свой­ств, то в этом отношении они значительно выделяются: значительный процент алкогольной наследственности, неустойчивость, внушаемость, значит определенная неполноценность, превратившая их, в конце концов, в «социально-­негодных» Ашаффенбурга. После гражданской вой­ны, разрухи, налаживающаяся жизнь еще не успела вой­ти в новые берега; человеку пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам; материальные ресурсы еще не стали настолько велики, чтобы удовлетворить всем потребностям; НЭП выдвинул целый ряд соблазнов. Вместе с тем после долгого периода, когда тормоза растормозились, новые еще не успели в достаточной степени выработаться и направить тенденции и стремления по определенному руслу. Личности с достаточными биологическими ресурсами тормоза достаточно быстро выработали, неполноценные же, какими являются наши растратчики, в силу своих биологических свой­ств, эти благодетельные механизмы вовремя не образовали. В результате преступление и внешний тормоз в виде меры социальной защиты. Влияние этого последнего тормоза видимо уже сказывается в форме уменьшения эпидемий растрат. В тех случаях, когда, вследствие биологических особенностей, внутренние тормоза образуются плохо, приходится обращаться к выработке внешних, что государство и делает, и, судя по результатам, с достаточным успехом. Это является следствием двух обстоятельств: во-первых, усиление репрессии по отношению к отдельным растратчикам явилось мерой и обще предупредительного характера, воздействовавшей как тормоз значительной силы на лиц, соприкасающихся с государственными ценностями и могущими всегда вступить на скользкий путь растраты; во-вторых, по делам о растратах была поднята большая кампания, нашедшая себе отражение в широкой прессе и взбудоражившая общественное мнение.

Вот эти-то два обстоятельства главным образом и послужили залогом успешной борьбы с растратами, волна которых постепенно и неуклонно сбывает.

---