Оглавление

Мальчик-Эльф

Воскресенье, двадцатое марта

Жил-был мальчик. Ему было — скажем так — что-то около четырнадцати лет, не больше. Длинный, тощий с торчащими в разные стороны руками и ногами, белобрысый, с всклокоченной шевелюрой. Он ни на что не годился, ничего не умел, ничего не хотел и никого не слушался, вот какой был этот этот мальчик. Его главным страстью было поесть и поспать, а после этого больше всего ему нравилось проказничать и хулиганить на улице вместе с другими мальчишками.

Было воскресное утро, и родители мальчика собирались пойти в церковь. Мальчик сидел на краю стола, в белой безрукавке, и думал, как ему повезло, что отец и мать уезжают, а он станется дома, и на пару часов побережье очистится от занудных предков. Все уши ему проели своими нотациями.

«Хорошо! Теперь я смогу тихо достать папино ружьё и пострелять в охотку, чтобы никто не мешал!» — повторял он про себя, — Вот уж повеселюсь на славу!»

Но случилось так, что отец на лету поймал мысль мальчика, потому что, как только отец задрал ногу, готовый ступить за порог дома, он вдруг резко остановился и повернулся к мальчику.

— Поскольку ты не идёшь в церковь вместе с нами, — сказал он резко, — самое меньшее, что ты должен сделать, это самостоятельно проштудировать дома весь молитвослов! Слышишь, Нильс? Весь! Ты мне обещаешь это сделать?

— Да! — заискивающе закивал головой мальчик, — Конечно, обещаю! («Ха! Отчего бы и нет? Элементарно! Легко! С пол-пинка! Мне ничего не стоит это сделать!»)

И он, конечно, подумал, что никогда и ни за какие коврижки не будет читать эту чудовищную ахинею, по крайней мере, больше, чем захочется.

Тут мальчик смекнул, что никогда ещё не видел свою мать такой хлопотливой и настырной. Через секунду она оказалась у полки возле камина, сняла толстенный «Комментарий» Лютера и с важным видом грохнула его на стол перед окном, открыв на воскресной службе. Потом она добавила к этому кошмару «Новый Завет» и установила его, как мортиру на бастионе, рядом с «Комментариями». Тут только Нильс осознал, какая страшная опасность ему грозит. Вот ведь беда какая, беда, так беда! Потом она придвинула к этим книжкам большое кресло, которое было годом ранее куплено на приходском аукционе и которое, как правило, никому, кроме отца, в обычные дни занимать не разрешалось.

Мальчик сидел, думая, не слишком ли уж сильно его мать увлеклась хлопотами ни о чём? В самом деле, и далась ей эта дурацкая книжка и этот разворот, и откуда взялось это её желание как следует поиздеваться над ним, маленьким мальчиком, он ведь даже в самом страшном сне не мог представить что сможет осилить больше страницы этой писанины или около того. Как бы он хотел сейчас скрыть свои мысли! Но и теперь, уже во второй раз, всё произошло почти так, как если бы он был стеклянным, а его отец и мать способны были видеть его насквозь. Нильс видел, что мать острым взглядоом просвечивает его насквозь. Мать подошла к мальчику и строго сказала:

— Всё-таки, Нильс, не забудь, что ты должен внимательно прочитать всё это! Ибо, когда мы вернёмся, я самым тщательным образом проверю твои познания, Нильс, в Святом Писании, и если ты пропустишь хоть одну страницу, хоть одну букву, хоть одну запятую, тогда пеняй на себя!.. Ты меня знаешь!

— ……………… аже паче с ним………………………заповеди……………грешники…………, боже, помоги,……………и… поколику……………суть… есть… суть есть…..………..…..………., свят, свят, свят……………………………ибо…, да храни тебя………… господь……

— Служба занимает четырнадцать с половиной страниц! — наконец финишировала мать, как будто хотела безмерно увеличить меру вселенского страдания сына, — Сейчас же садись и начинай чтение! Хватит елозить по столу локтями! Я только и делаю, что штопаю! До нашего возвращения ты должен успеть прочитать всё до единой буквы! И не смотри по сторонам! Ты должен до дыр зачитать эту святую «Библию»! Понял?

С этими напутственными словами родители удалились. И когда мальчик, понурившись, застыл в дверном проёме, провожая их тоскливым взглядом, он подумал, что угодил в самый настоящий ад на земле. -Ну, вот, несчастный я страдалец, попал в капкан, как кур во щи, они идут себе теперь и поздравляют друг дружку, чёрт знает с чем, думая, что сделали что-то ужасно хорошее, идут и в ус себе не дуют, а я теперь буду вынужден сидеть и корпеть над этой дурацкой книжонкой,

— Сколько тут этой писанины? Господи! С ума сойти можно! Что за чертовщина? Они могут поздравить себя — заставили меня, дурня, богу молиться!

Но конечно, его отец и мать, и не думали поздравлять себя ни с чем подобным; напротив, они были очень огорчены. Как-никак, они были всего лишь бедными фермерами, и их маленькое поместье вместе с плантациями гороха было ненамного больше крошечного садового огородика. Когда они впервые переехали в этот чёртов город, эта земля не могла прокормить даже одну свинью и пару цыплят, не говоря уж обо всём остальном, но они были так страшно трудолюбивы и рачительны, что пчёлы могли бы просить у них совета — и теперь у них в хозяйстве были и коровы, и гуси, и даже большой, усатый кот. Всё сложилось для них очень удачно… Хорошо сложилось. И в то прекрасное утро они вошли бы в церковь абсолютно довольными и счастливыми, если бы им не нужно было думать о своём сыне. Отец жаловался, какой он нудный и ленивый. Он ни к чему не стремится, растёт, как чертополох на грядке, ни на что не способен и ни чему не стремится, учиться в школе не любит и только хулиганит на улице. Он такой никчемный, что его едва ли можно будет заставить даже пасти пару гусей. Мать не отрицала, что всё, что он говорил, было абсолютнейшей правдой, но больше всего она переживала из-за того, что он был диким и невоспитанным, и он рос очень жестоким по отношению к животным и недоброжелательно относился и к людям.

— Боже! Смягчи его злое, чёрствое сердце и даруй ему ангельский нрав! — невесть кого умоляла мать, — иначе он станет истинным несчастьем как для себя, так и для нас!

В тот самый момент, когда мать воздевала глаза к небу, мальчик стоял у калитки и размышлял, стоит ли ему читать эти нудные псалмы или нет. Это стояние продолжалось довольно долго, потому что мысли у него в голове текли то же крайне медленно, если это вообще можно было назвать мяслями. Наконец, он пришёл к выводу, что на этот раз лучше всего будет не выступать и послушаться родителей. Он уселся в мягкое отцовское кресло и принялся читать. Он и так, и эдак пытался соредоточиться, но глаза только скользили по расплывающимся буквам, которые волшебным образом не хотели складываться в слова. Но когда он с полчаса протараторил вполголоса какую-то ахинею, это бормотание, казалось, подействовало на него успокаивающе — и под такт своего нудного бормотания он начал клевать носом.

На улице стояла самая распрекрасная погода, какую только можно было пожелать! Было только двадцатое марта, но мальчик жил в городке Западный Веммингхог, на юге Скане, где весна к этому времени была уже в самом разгаре. Она ещё не вполне покрасила чёрные стволы деревьев и луга зелёной краской, но уже представала свежей и распускающейся красоткой. Во всех рвах стояла вода, а жеребячья лапка на краю канавы уже зацветала мелкими цветочками. Все сорняки, росшие среди камней, блестели коричневыми и чёрными пятнышками. Буковые леса вдалеке, ещё вчера скрытые завесой холодного тумана, казалось, разрастались с каждой секундой и становились всё гуще и гуще. Небо уходило ввысь, оно представало чистым и ослепительно голубым увеличительным стеклом. Дверь дома приоткрылась, и в комнату донеслась первая трель весёлого лугового жаворонка. Куры и гуси озабоченно бегали по двору, а коровы, вдохнувшие в своих стойлах свежий воздух весны, время от времени одобрительно мычали и радостно мотали головами.

Мальчик читал, клевал носом и всячески боролся с накатывавшей на него сонливостью. «Нет-нет! Мне никак нельзя заснуть, — подумал он, — Так я и до утра не управлюсь с этим делом! Мне нужно…»

Но, как бы то ни было, как он ни пыжился бодрствовать, наконец его окончательно сморил сон.

Он не знал, долго ли он спал, но его разбудил лёгкий шум прямо за спиной.

Нильс оглянулся.

На подоконнике, лицом к мальчику, стояло маленькое зеркало, и в нём отражался почти весь дом. Да, когда мальчик поднял голову, он случайно взглянул в зеркало, и вдруг увидел, что крышка сундука, принадлежавшего его матери, открыта.

Брови Нильса полезли на лоб.

У его матери был большой, тяжёлый, окованный железом дубовый сундук, который она никому, кроме себя, не разрешала открывать. Он был такой огромный, что даже залезть на него было иной раз трудновато. В этом сундуке она держала вещи, которыми дорожила, потому что унаследовала их от своей матери, и они поэтому были особенно дороги ей. Здесь лежала пара старинных крестьянских платьев из красной домотканой ткани, с коротким лифом и рубашкой, расшитой причудливой тесьмой, и серебряная нагрудная булавка, украшенная жемчугом. Там были крахмальные головные уборы из белого льна, тяжёлые серебряные браслеты со сканью и камнями, и цепочки, и кольца, и броши. В наши дни люди не любят щеголять в таких нарядах, и несколько раз его мать подумывала о том, чтобы как-нибудь избавиться от старых вещей, но почему-то у неё так и не хватило духу сделать это.

Теперь мальчик отчетливо увидел — в зеркале, — что крышка сундука открыта. Он не мог понять, как это могло случиться, потому что его мать прямо на его глазах закрыла сундук перед тем, как уйти. Более того, она, как всегда тщательно заперла его… Она никогда бы не оставила свой драгоценный сундук открытым, тем более тогда, когда её сын оставался дома один. Такого просто не могло быть! От него можно было ожидать всего, чего угодно! Не так уж она была глупа!

Он сразу встревожился, нет, скорее — испугался. Да и как тут не бояться? Как тут не испугаться? А вдруг в дом пробрался вор? Он не смел пошевелиться, а только сидел неподвижно и вперивался взглядом в зеркало, боясь оглянуться.

Пока он сидел там и ждал явления вора, он начал задаваться вопросом, что это за тёмная тень, упавшая на край сундука. Он смотрел и смотрел — и не мог поверить своим глазам. И то, что сначала казалось призрачным, невозможным, становилось для него все более и более явственным. Ба, он увидел, что это было чем-то совершенно реальным. Это было не что иное, как эльф! Самый настоящий эльф! Он сидел там — верхом на краю сундука и болтал ногами!

Конечно, мальчику приходилось слышать разные истории об эльфах, но ему и в голову не приходило, что они на самом деле существуют и такие крошечные. Он был не больше ладони — по крайней мере тот, который сидел на краю сундука. А раз был один эльф, то рядом, возможно, могли тусить и другие. У него было старое, морщинистое, безбородое, противное лицо, и он был одет в старый чёрный сюртук, бриджи до колен и широкополую чернополую шляпу. Он был очень подтянут и франтоват, с белыми шнурками на шее и запястьях, в туфлях с медными, начищенными до блеска пряжками и розовыми бантиками на подвязках. Он уже достал из сундука какую-то вышитую вещь и сел, разглядывая эту старомодную поделку с таким благоговейным видом, как будто нашёл Святую Чашу. В общем, он так увлёкся, что не заметил, как этот странный мальчик проснулся.

А мальчик был несказанно удивлён, что вот так, посреди белого дня увидел настоящего эльфа, но, с другой стороны, сказать, что он уж так сильно был напуган, нельзя. Невозможно было бояться того, кто был рождён таким малюсеньким. И поскольку эльф был так поглощен своим восхищением тем, что увидел в сундуке и своими мыслями, так восхищён, что ничего воокруг себя не видел и не слышал, мальчик подумал, что было бы очень забавно пошкодничать и как-нибудь подшутить над малюткой, например, запихнуть его в сундук и закрыть за ним крышку или что-нибудь в этом роде. В чём, в чём, а в этом Нильс был горазд!

Но мальчик, надо признаться, был не настолько храбр, чтобы осмелиться даже прикоснуться к эльфу руками, в конце концов, тот мог быть ядовит и способен укусить где не надо. Вместо этого он оглядел комнату в поисках чего-нибудь, чем можно было бы толкнуть или ткнуть непрошеного гостя. Его взгляд блуждал от дивана к столику с кадкой, от фикуса и обратно — от столика с фикусом к камину. Тут на глаза ему попались чайник, потом кофейник, который стоял на полке возле камина, ведро с водой у двери, ложки, ножи, вилки, блюдца и тарелки, которые чуть поблескивали через полуоткрытую дверцу платяного шкафа. Он посмотрел на отцовское ружьё, которое висело на стене рядом с большим портретом датской королевской семьи, а потом на герани и фуксии, которые беззаботно жили в горшках на окне. И наконец, он заметил старый сачок для бабочек, который свисал с оконной рамы. Едва он увидел этот жёлтый сачок для бабочек, как его рука сама потянулась к нему, в мгновение ока он схватил его, подпрыгнул и размахнулся сачком вдоль края сундука. Вау! Он сам был поражён тем, как ему повезло. Какая удача! Он едва ли понимал, как ему это удалось, но он действительно поймал этого эльфа в ловушку. Бедный малыш лежал головой вниз на дне длинного сачка и, кажется, уже не мог освободиться.

В первый момент мальчик не имел ни малейшего представления, что ему теперь делать со своей добычей. В голову мальчишки не пришло ничего, кроме как всё время мотать сачком взад и вперед; чтобы помешать эльфу придти в себя, осмотреться и вскарабкаться наверх по марлевому мешку. Он наверняка был ловок, как домовая мышь!

Тут Эльф начал что-то пищать и наконец взмолился:

— О! Как жалко! Я, кажется, потерял свободу!

По его словам, (а на память мальчик не мог пожаловаться), он приносил всем удачу, даже тем, кому она была совсем ни к чему — все эти долгие годы было только так — и поэтому заслуживал лучшего отношения. Теперь, если бы мальчик проявил милосердие и отпустил его, он дал бы ему старую гнутую монету, серебряную ложку и в качестве бонуса — золотой пенни, такой же большой, как корпус серебряных часов его отца.

Мальчик не счёл, что это дельное предложение; но так случилось, что после того, как он заполучил эльфа в свою власть, он туут же стал бояться его. Он чувствовал, что заключил соглашение с чем-то странным, ненормальным и сверхъестественным; с чем-то, что не принадлежало его миру, и он был бы только рад поскорее избавиться от этой ужасной, ненужной и, скорее всего, опасной докуки.

Вот только по этому он сразу согласился на сделку и, удерживая силок неподвижно, чтобы эльф мог выползти из него, даже помогал ему в этом. Но когда эльф почти выбрался из ловушки, мальчику пришло в голову, что ему следовало бы поторговаться за что-нибудь поценнее, попросить у того, напромер, хорошее поместье или кучу всяких хороших, полезных вещей. В конце концов, он был очень расчётливый и прагматичный подросток, и уже научился считать денежки. В придачу к этому он чувствовал, что, по крайней мере, должен был поставить это условие: эльф должен вложить эту длинную дурацкую проповедь в его голову.

«Каким же я был дураком, что отпустил его!» — подумал он и начал яростно трясти силок, чтобы эльф снова упал внутрь.

Но в тот момент, когда мальчику удалось сделать это, он получил такой сильный удар по уху, что ему показалось, что его голова разлетится на куски. Его отбросило — сначала к одной стене, потом к другой. Он опустился на пол и довольно долго лежал там — совершенно без чувств.

Когда он очухался, в коттедже никого уже не было, он был один-одинёшенек. Крышка сундука оказалась опущена, и сачок для бабочек висел на своём обычном месте у окна, как будто его никто никогда не трогал. Если бы он до сих пор не чувствовал, как горела правая щека от того хука, который ему залепили, (а щека горела от подбородка до до самого уха) у него возникло бы искушение поверить, что всё это было каким-то смешным, дурацким сном.

«Во всяком случае, если я расскажу им, отец и мать наверняка будут настаивать на том, что это было не что иное, как бред или враньё, какими я уже достал их выше крыши, — печально подумал он, — Они, вероятно, не сделают никаких скидок на то, что я не выучил старую проповедь из-за этого эльфа. Вот ведь заморочь какая — эти проповеди! Кто выообще мог выдумать такое? Для меня лучше всего снова взяться за это идиотское чтение!

Тут он поспешил к столу, и заметил кое-что очень примечательное. Не могло такого быть, чтобы коттедж вдруг ни с того, ни с сего вырос в размерах! Но почему ему пришлось сделать гораздо больше шагов, чем обычно, чтобы добраться до стола! Что же это такое? И что случилось со стулом? Он выглядел не больше, чем некоторое время назад… но… теперь ему пришлось сначала ступить на ступеньку, и только затем вскарабкаться наверх, чтобы добраться до сиденья. То же самое было и со столом. Он теперь не мог взглянуть на него сверху, не забравшись на подлокотник кресла! Вау!

— Что это, во имя всего святого, такое? — вскрикнул мальчик — и весь дом стал такой же?

«Комментарий» лежал на столе с раскрытыми листами и, судя по всему, ничего в нём не изменилось, но, как ни крути, в нём тоже теперь появилось что-то странное, потому что он не мог прочитать ни единого слова из этой книжки, фактически не встав прямо на саму книгу. Она была огромна! Как он раньше этого не заметил?

Он с трудом по буквам прочитал пару строк, а затем случайно поднял глаза.

«Вот ведь беда какая!»

С этими словами его взгляд упал на зеркало; и тогда он громко воскликнул:

— Смотри-ка! Там… там… ха… ещё один! Ух ты! Боюсь, с двумя мне не управиться!

Он издал этот крик, потому что в зеркале вдруг ясно увидел маленькое-прехорошенькое создание, одетое в куртку с капюшоном и старые кожаные бриджи.

— Да ведь этот одет точь-в-точь, как я! — в изумлении воскликнул мальчик и всплеснул руками. Он увидел, что существо в зеркале сделало то же самое. Затем он начал дёргать себя за волосы, щипать за локти и раскачиваться. И тотчас же тот, другой делал то же самое вслед за ним, тот, кого он увидел в зеркале. Он тоже дёргал себя за волосы, щипал себя и раскачивался, как ненормальный.

Тогда мальчик сорвался с местак и несколько раз обежал вокруг зеркала, чтобы проверить, не спрятался ли за ним маленький смешной человечек, но он никого там не обнаружил, и тогда он в самом деле испугался и задрожал от ужаса. Ибо теперь он понял, что эльф околдовал его, и что существо, чьё отражение он видел в зеркале, — это он сам.

Дикие Гуси

Увы! Честно говоря, мальчик просто не мог заставить себя поверить, что он превратился в эльфа.

«Этого просто не может быть! Это просто дурацкий сон! Это просто странная фантазия, и ничто иное! — подумал он, — Если я подожду несколько мгновений, я наверняка снова обращусь в человека!

Он встал перед зеркалом и закрыл глаза. Он снова открыл их через пару минут, и ожидал обнаружить, что всё прошло, мир вернулся на своё место, но этого не произошло. Он как был — так и остался — таким же малюсеньким гномом. Изменился только его рост, больше ничего! В остальном он был таким же, как и раньше. Жидкие волосы соломенного цвета, веснушки на носу, заплаты на кожаных бриджах и красные штопки на чулках — всё было похоже на него самого, за одним исключением — всё уменьшилось в размерах.

Нет, никакой пользы ему теперь в том, чтобы стоять на месте и ждать у моря погоды, он был уверен только в этом. Он должен попробовать что-то ещё. Какой-то выход из ситуации должен же быть! И тут он подумал, что самое мудрое, что он мог бы сделать, это попытаться найти эльфа и помириться с ним.

И пока он искал эльфа, он плакал, молился и про себя, и про себя обещал ему всё, о чём только мог подумать. Никогда больше он не нарушит бы своего слова, данного кому-либо; никогда больше он не будет непослушным, и никогда, никогда больше он не будет зевать во весь рот и не заснёт над проповедью. Если бы он только мог снова стать нормальным человеком, он был бы теперь таким хорошим, услужливым и послушным мальчиком, что залюбуешься. Но сколько бы он ни обещал — это ему ни капельки не помогало. Может быть потому, что в душе он не собирался выполнять ни одного своего обещания!

Внезапно он вспомнил,, как мать говорила ему, что весь крошечный народец эльфов всегда устраивает свои гнёзда в коровниках, и он сразу же решил пойти туда и посмотреть, нет ли там эльфа. К счастью, дверь коттеджа была приоткрыта, иначе он никогда не смог бы дотянуться до засова и открыть её. Но теперь он вздохнул с облегчением и проскользнул внутрь без всякого труда.

Выйдя в коридор, он огляделся в поисках своих деревянных башмаков. По дому он, разумеется, ходил в одних носках. Они наверняка теперь стали огромными, не меньше горки для саней! Он задавался вопросом, как ему справиться с этими большими, неуклюжими деревянными башмаками, они наверняка теперь стали выше его головы, но как раз в этот момент он увидел пару крошечных туфель на пороге. Ну, и шутки были у этого странного эльфа! Когда он заметил, что эльф был настолько заботлив, что заколдовал и деревянные башмаки, он встревожился ещё больше. Очевидно, эльф имел цель сделать его маленьким очень надолго! Этого ещё не хватало!

На деревянную дощатую дорожку перед коттеджем запрыгнул серый воробей.

Едва он увидел мальчика, как зачирикал на своём древнем воробьином языке:

«Тити! Тити-Мити!

Посмотри на Нильса-гусака! Чвик! Чвик! Посмотри на эту Дюйчмовочку! Посмотри на этого Нильса Хольгерссона! Фу! Он теперь стал, как Дюймовочка! Какая гадость!»

Мгновенно и гуси, и цыплята повернули головы и уставились на мальчика, а затем хором издали испуганное кудахтанье.

— Кок-эль-и-кук-с! — прокукарекал петух, — Он достаточно хор-рош, не хуж-же, чем был! Хотя, каж-жется, и не лучше! Кук-эль-и-кук-с, на прошлой неделе он вырвал у меня г-грррребень!

— Курла, ка, ка, када, ка, так ему и надо ка! — закудахтали куры, и при этом они продолжали непрерывно вздыбливать хохолки. Гуси собрались большой кучей, склонили головы друг к другу и закрякали:

— Кряду! Кряду! Кто мог это сделать? Кто мог это сделать?

Но самым странным из всего этого оказалось то, что мальчик понимал всё-всё, о чём они говорили. Он был так поражен этим, что стоял как вкопанный на пороге и только прислушивался.

— Должно быть, это потому, что я превратился в эльфа! — грустно сказал он, -Наверно, именно поэтому я стал понимать птичий язык!

Нет! Это было просто невыносимо!

Куры не переставали повторять, что так ему и надо! Он бросил в них камень и крикнул:

— Заткнитесь, замолчите все вы, чёртова стая!

Но почему-то раньше ему раньше не приходило в голову, что он больше не тот мальчик, которого стоит бояться курам. Весь птичий двор ринулся к нему и скопился, квохча, вокруг него, окружив его тесным кольцом. Затем все разом куры заверещали:

— Ка, ка, када, поделом тебе, безобразник! Поделом!! Ка, ка, када, так тебе и надо! Хулиган! Замухрыжка!

Мальчик попытался убежать, но цыплята преследовали его и кричали до тех пор, пока он не подумал, что так он скоро оглохнет и потеряет голову. Более чем вероятно, что он так ни за какие коврижки не смог бы убежать от них, если бы в этот момент невесть откуда не появился Домашний Кот. Как только цыплята увидели кошку, они притихли и притворились, что не думают ни о чем другом, кроме как просто поскрести коготками в земле в поисках червей. Как будто им больше ничего было не нужно, кроме того, как копаться в земле.

Мальчик тут же подбежал к коту.

— Ах ты, моя милая киска! — сказал он, — Ты, должно быть, знаешь здесь все углы и укромные местечки? Ты ведь будешь хорошей маленькой кошечкой и скажешь мне, где я могу найти эльфа?

Кот ответил не сразу. Он уселся, свернул хвост изящным кольцом вокруг лап — и уставился на мальчика. Это был большой чёрный котяра с одним белым пятном на груди. Его мех был таким гладким и мягким, что блестел на Солнце. Когти его были втянуты внутрь, а глаза были тускло-серыми, с небольшой узкой тёмной полоской посредине. Кот выглядел совершенно добродушно и безобидно.

— Я прекрасно знаю, где живет эльф, — сказал он мягким, бархатистым голосом, — но это не значит, что я намерен рассказать тебе об этом!

— Дорогая киска, ты должна рассказать мне, где живет эльф! Это очень важно! — чуть не зарыдал мальчик, — Разве ты не видишь, как он околдовал меня?

Кот приоткрыл глаза, так что его зелёное зло начало светиться наружу. Он развернулся и удовлетворенно замурлыкал, прежде чем ответить.

— Может быть, мне помочь тебе, потому что ты так часто драл меня за хвост? — нежно пролепетал он наконец.

Тут мальчик забыл обо всём и пришёл в такую ярость, которая вроде бы совсем не подобала такому маленькому созданию. Да, он совершенно забыл, каким маленьким и беспомощным он сейчас был.

— Ой! — закричал он, — Я могу и теперь дёрнуть тебя за хвост, чёртова кукла, сейчас, погоди! — крикнул он и побежал к коту.

В следующее мгновение кот так изменилась, что мальчик с трудом мог поверить, что это то же самое животное, которое каждый день убегало от него, когда он дёргал его за хвост. Каждый отдельный волосок на его теле встал дыбом. Спина его изогнулапсь колесом, лапы удлинились, когти царапали землю, хвост стал толстым и коротким, уши прижались к голове и были направлены назад. изо рта била пена, а глаза так были так широко открыты и так блестели, что казались пастью печки, из которой летят всполохи адского пламени.

Кот, надо сказать напугал мальчика, но он, всё равно, он сделал шаг вперед. И тогда кот сделал всего лишь один прыжок и приземлился прямо на мальчика, сбил его с ног и встал над ним, широко расставив лапы. А потом мальчик вдруг осознал, что передние лапы кота — на его груди, а челюсти раскрыты, как пещера с клыками, прямо над его горлом.

Мальчик почувствовал, как острые когти вонзились сквозь его жилет и рубашку в его тело; и как острые жёлтые клыки защекотали его горло. Он звал на помощь так громко, как только мог, но на помощь ему никто не пришёл. Он, конечно тут, подумал, что настал его последний час. Думал, что всё кончено! Затем он почувствовал, что кот втянул когти и ослабил хватку на его горле…

— Ну, вот! — сказал Кот, — Довольно, не так ли?! Теперь всё, пока хватит! На сей раз я отпущу тебя, крючок, только ради моей госпожи! Я надеюсь, чтобы ты понял, у кого из нас двоих сейчас сила! Не у тебя, Мяурицио! Не у тебя!

С этими словами кот убрался восвояси, выглядя таким же вальяжным и благочестивым, как и тогда, когда впервые появился на сцене в сарае. Мальчик был так удручен, что не сказал ни слова в ответ, а только поспешил в коровник, чтобы продолжить поиски злополучного эльфа.

Судя по всему, там было не более трёх коров. Но когда мальчик вошёл, раздался такой рёв и начался такой переполох, что можно было легко поверить, что коров там было не три, а по меньшей мере тридцать три штуки.

— Му, му, му! — ревела роскошная Мэйроуз, — Хорошо, что в этом мире осталась такая полезная штуковина, как справедливость!

— Му, му, му! — гремела четвероногая троица в унисон. Мальчишка, надо сказать, не мог ничего расслышать из того, что они говорили, потому что каждая корова старалась переорать остальных.

Мальчик хотел улучшить момент, чтобы спросить об эльфе, но не смог сделать так, чтобы его услышали, потому что коровы ревели вовсю. Они вели себя так же, как тогда, когда он запускал к ним в стойло свирепую собаку. Они брыкались задними лапами, мотали шеями, вытягивали головы и мерили расстояние до него своими острыми, длинными рогами.

— Иди сюда, ты, злодей! — гремела Мэйроуз, — И ты получишь от меня такой пинок, какой никогда не забудешь!

— А ну, иди сюда! — вторила ей ревущая Золотая Лилия, — Хочешь станцевать у меня на рогах? Тебе понравится, малыш! Я уверена!

— Иди сюда, и ты попробуешь, каково это было, когда ты швырял в меня своими деревянными башмаками, помнишь, что ты делал прошлым летом! — заорала ушлая Старлетка.

— Иди сюда, и ты получишь плату за ту осу, которую ты выпустила мне в ухо! — снова прорычала Золотая Лилия. Ну и память у неё оказалась!

Из них Мэйроуз была самой старой и мудрой коровой, и прои этом она была самой безумной из всех.

— Иди сюда! — хрипела она, — Чтобы я могла отплатить тебе за всё твоё зло!, Сколько раз ты вырывал ведро с молоком у своей матери? Сколько раз ты выдумывал все свои ловушки и силки, сколько расставлял для нее подножки, когда она приходила с ведрами с молоком — и за все слёзы, когда она выплакала здесь, когда плакала над тобой!

Мальчик хотел было буркнуть им в ответ, как он жалеет о том, что был недобр к ним, и что никогда, никогда — с этого момента — он не будет делать им ничего, кроме хорошего, если они только скажут ему, где эльф. Но коровы его не слушали. Коровы такие большие, что они могут позволить себе никого не слушать. Они подняли такой шум, что он начал опасаться, как бы им не удалось вырвать запоры и вырваться на свободу. Лучшим, что ему стоило сделать, — это тихо уйти из коровника и закрыть ворота.

Когда он вышел, то был совершенно обескуражен. Он лишь смог понять, что в округе никто не пожелает помочь ему найти эльфа. И, скорее, если бы эльф был найден, это бы не принесло ему ничего хорошего.

Он вскарабкался на широкую изгородь, огораживавшую ферму и сплошь заросшую шиповниками и лишайником. Там он сел, чтобы подумать, что с ним будет, если он никогда больше не будет человеком. Когда отец и мать придут домой из церкви, их ждёт сюрприз. Да, сюрприз! Но какой сюрприз! Это быстро разлетится по всей стране, и люди сползутся сюда из Восточного Веммингхога, и из Торпа, и из Скерупа, чтобы посмотреть на такого урода, как он! Весь Веммингхог заявится бы поглазеть на него! Возможно, отец и мать, смекнут, какая удача им выпала и возьмут его с собой показывать на рынке в Кивике.

Нет, это всё слишком ужасно, чтобы помыслить об этом! Он предпочёл бы, чтобы ни одно человеческое существо никогда больше его не увидело. Он даже не успел уйти в монастырь и навсегда запереться в келье.

Его несчастье было просто ужасно! Никто во всем мире не был так несчастен, как он. Он больше не был человеком — он стал уродом без надежды на спасение!

Мало — помалу он стал понимать, что это значит — больше никогда не быть человеком! Теперь он был отделён от всего на свете! Он больше не мог играть с другими мальчишками, не мог вести хозяйство, ходить в церковь, будь она неладна, как ходят его родители; и, конечно, ни одна девушка даже не подумала бы выйти за такого замуж!

Он сидел и тупо смотрел на свой дом. Это был маленький бревенчатый домик, который торчал на косогоре так, словно его придавило к земле каблуком Провидения, дом под высокой покатой крышей. Надворные постройки тоже были маленькими и приземистыми, а криво нарезанные куски земли такими узкими, что лошадь едва могла развернуться на них. Но каким бы маленьким и бедным ни было их имение, сейчас и оно оказалось слишком роскошным для него местом. Теперь н не мог и мечтать о лучшем месте, чем дыра под полом конюшни…

А вокруг царила удивительно классная погода! Всё распускалось, пахло, щебетало, небо светлело и по нему пробегала нежная розовая рябь, и оно, казалось, бормотало — так было повсюду вкруг него. Чем он заслужил, чтобы быть раздавленным судьбой такой невыносимо тяжёлой печалью! Он никогда больше ничему не сможет радоваться! Никогда и ничему!

Никогда ещё небо не было таким голубым, как сегодня! Во всяком случае, такого голубого неба он не видел! Перелетные птицы летели по небу, возвращаясь из дальних странствий. Они летели из чужих земель и уже переправились через Восточное море через Смигахук, а теперь направлялись на Север. Они были самых разных видов, но он был знаком только с дикими гусями, которые летели косяками двумя длинными рядами, сходившимися под углом.

Мимо уже пролетело несколько стай диких гусей. Они летели очень высоко, и всё же он мог слышать, как они кричали:

— К холмам! Болота — вдали! Теперь мы отправляемся в горы!

Когда дикие гуси увидели ручных гусей, которые разгуливали по ферме, они приспустились пониже к земле и позвали:

— Эй, вы, толстяки и толстухи! Идите сюда! Летим скорее с нами! Мы отправляемся на Север, в горы!

Ручные гуси не смогли устоять перед искушением поднять головы и прислушаться, но они отвечали диким гусям очень разумно: «Нам довольно хорошо там, где мы находимся. Нам хорошо и здесь! Нам хорошо там, где мы сейчас находимся! Что ни говорите, нас и здесь хорошо кормят! А вам флаг в руки, летите, куда хотите! Вольному — воля!

Это был, как мы уже говорили, необычайно чудесный, солнечный день, с воздухом, в котором, должно быть, летать было настоящим наслаждением, такой он был легкий и бодрящий. И с каждой новой пролетавшей мимо стаей диких гусей ручные гуси становились всё более и более борзыми и наглыми. Пару раз они взмахнули крыльями, как будто им не терпелось скорее взлететь. Но тогда старая матушка-гусыня всегда говорила им:

— Э-гей! Не будьте глупцами! Этим идиотам ещё придется страдать от голода и холода!

Жил-был молодой гусак, которого дикие гуси воспламенили страстью к приключениям.

— Если появится хоть ещё одна стая, которая летит таким путём, я последую за ними! — прокрякал он.

Затем появилась новая стая, которая закричала так же, как и остальные, и молодой гусак ответил:

— Подожди минутку! Подождите минутку! Я иду! Я с вами!

Он расправил крылья и поднялся в воздух; но он был так не приспособлен к полётам, что снова упал на землю.

Во всяком случае, дикие гуси, должно быть, услышали его зов, потому что они развернулись и медленно полетели обратно, чтобы посмотреть, не догоняет ли он их.

— Погодите, погодите! — закричал он и ещё раз попытался взлететь.

Всё это злой мальчишка слышал, лежа на изгороди.

— Было бы очень жаль, — подумал он, — если бы большой гусак сбежал. Для отца и матери было бы большой потерей, если бы он исчез к тому времени, когда они вернутся домой из церкви!

Когда он подумал об этом, то у него как ни странно совершенно вылетело из головы, что сейчас он совсем маленький и беспомощный. Он одним прыжком спрыгнул прямо в гусиную стаю и обвил шею гусака руками.

— О, нет! На этот раз вы не улетите без меня, сэр! — крикнул он.

Но как раз в это время гусак обдумывал, как ему следует приступить к делу, чтобы наконец оторваться от земли. Он уже не мог останавиться, чтобы стряхнуть дерзкого мальчишку со своей шеи, поэтому пришлось подниматься в воздух вместе с ним.

Они понеслись в высоту так быстро, что у мальчика перехватило дух. Прежде чем он успел подумать, что ему следует ослабить хватку на шее гусака, он оказался так высоко, что был бы убит мгновенно, если бы свалился и упал на землю.

Единственное, что он мог сделать, чтобы устроиться немного поудобнее, — это попытаться забраться гусаку на спину. И там он немедленно очутился, но не без значительных усилий. И даже это было нелёгким делом — надежно удержаться на скользкой спине, между двумя раскачивающимися крыльями. Ему пришлось глубоко зарыться обеими руками в перья и пух, и что было сил держаться за них, чтобы не свалиться на землю.

Большая Клетчатая Ткань

У мальчика так закружилась голова, что прошла уйма времени, прежде чем он пришёл в себя. Ветры выли, потоки бились и закручивались вкруг него, а шелест перьев и покачивание крыльев звучали как орган среди бури. Тринадцать гусей летели вкруг него, хлопая крыльями и гудя. Они танцевали у него перед глазами и жужжали в ушах. Он не знал, высоко они летели или низко, и в каком направлении был их полёт.

Через некоторое время к Нильсу вернулась толика здравого смысла, чтобы понять, что он должен выяснить, куда его незут гуси. Но это было не так-то просто, потому что он не знал, как ему вообще набраться смелости, чтобы посмотреть вниз. Он был уверен, что упадёт в обморок, если попытается это сделать.

Дикие гуси обычно летят не очень высоко, наверно они и сейчас летели довольно низко, потому что их новый попутчик всё равно не смог бы дышать слишком разреженным воздухом. Ради него они теперь летели даже немного медленнее, чем обычно.

Наконец мальчик просто заставил себя бросить один взгляд вниз, на землю. Он онемел. Ему показалось, что под ним расстелен огромный ковёр, состоящий из невероятного количества крупных и мелких клеточек.

«Где, черт возьми, я сейчас нахожусь?» — подумал он.

Он не видел ничего, кроме просеки за прсекой. Некоторые просеки были широкими и шли поперёк, а некоторые — длинными и узкими и шли вдоль — и повсюду тут были углы и закоулки. Здесь не было ничего скруглённого, и не было не было ничего скривлённого.

«Что это за большая клетчатая ткань там, внизу?» — спросил мальчик сам себя, не ожидая, что кто-нибудь ему ответит.

Но тотчас же дикие гуси, летавшие вокруг него, закричали:

«Это поля и луга. Поля и луга.»

Затем он понял, что большая клетчатая юбка, по которой он путешествовал, была плоской долиной южной Швеции; и он начал понимать, почему она была такой клетчатой и разноцветной. Ярко-зелёные клеточки он разобрал первыми; это были ржаные поля, засеянные осенью и сохранившие зелень под пологом зимних снегов. Желтовато-серые полосы были стерневыми полями — остатками урожая овса, который убрали там прошлым летом. Коричневатые были старыми клеверными лугами, а черные — заброшенными пастбищами или вспаханными залёжными пастбищами. Коричневые в клеточку с жёлтыми краями квадраты были, несомненно, буковыми лесами; потому что в них вы найдете большие деревья, которые растут в самом сердце леса — голые зимой; в то время как маленькие буковые деревца, которые растут вдоль границ, сохраняют свои сухие, пожелтевшие листья вплоть до весны. Были также тёмные клеточки с серыми серединками: это были большие застроенные поместья, окружённые маленькими домиками с чернеющими соломенными крышами и разделёнными каменными загородками участками земли. А еще посередине были зелёные клеточки с коричневой каймой: это были фруктовые сады, где травяные ковры уже начинали зеленеть, хотя деревья и кустарники вокруг них все еще стояли с голой коричневой корой.

Мальчик не смог удержаться от смеха, когда увидел, как здорово подогнано всё это было, как великолепно все это выглядело.

Но когда дикие гуси услышали его смех, они закричали — как бы с упреком: «Плодор-родная и хор-рошая з-земля. Плодор-родная и хор-рошая з-земля.»

А мальчик вдруг посерьёзнел.

«Подумать только, ты можешь смеяться; ты, столкнувшийся с самым ужасным несчастьем, которое только может случиться с человеком!» — подумал он.

И на мгновение он стал ужасно серьезным. Но прошло совсем немного времени, прежде чем он снова рассмеялся.

Теперь, когда он немного привык к полёту и скорости, он мог думать о чём-то другом, кроме своего страха, кроме того, как ему удержаться на спине гусака, он начал замечать, насколько воздух полон птиц, летящих на север. И раздавались крики и переклички от клина к клину.

— Так вы решили лететь сегодня? — завизжал вдруг кто-то.

— Да! — отвечали гуси.

— Когда по-твоему придёт весна?

— Ни единого листика на деревьях и ледяная вода в озёрах! — последовал ответ.

Когда гуси пролетали над местом, где видели какую-нибудь ручную, полуголую птицу, они кричали: «Как наз-зывается это место? Как наз-зывается это мес-сто?» Тогда петухи клонили головы набок и кукарекали:

— В этом году его звали Лилл-Гард — так же, как и в прошлом году!

Большинство домов, скорее всего, были названо в честь их владельцев — таков был обычай в Сконе. Но вместо того, чтобы сказать, что это «Пер Матссонс» или «Ола Боссонс», петухи выбирали такие имена, которые, по их мнению, были более подходящими и наиболее благозвучными в петушиных устах. Их почемуто тянуло назвать своё место как можно более красиво. Те, кто жили на маленьких фермах и принадлежали бедным дачникам, кричали: «Это место называется Грейнскарч». И те, кто принадлежал к беднейшим обитателям соломенных хижин, кричали: «Название этого места — «Мало-съедобное», «Мало-Съедобное», «Мало-Съедобное».

Большие, ухоженные фермы получили от петухов громкие названия, такие как «Счастливый Луг», «Яичный Рай», и «Деньгивилль».

Но петухи в крупных землевладельческих поместьях были слишком высокомерны, чтобы снисходить до чего-либо подобного таким неуместным шуткам. Один из них кукарекал и выкрикивал с таким смаком и помпой, что казалось, будто он хотел, чтобы его услышали жители самого Солнца:

«Это пом-местье герра Дыбека! В этом год-ду то же самое, что и в прошлом! В этом году то же, что и в прошлом год-ду».

Чуть дальше расхаживал гордо фланировал ещё один петух, который кукарекал: «Это Сванх-Холм, навер-рняка весь мир-р знает ег-го!»

Мальчик заметил, что гуси летели не прямо вперёд, а всё время петляли туда-сюда по всей Южной Стране, как будто были рады снова оказаться в Сконе и хотели засвидетельствовать свое почтение каждому отдельному местному валуну

Они прибыли в какой-то город, где стояло несколько больших, неуклюжих, совсем неказистых на вид зданий с большими, высокими трубами, а вокруг них было множество домов поменьше.

— Это сахар-рный завод в Йорд-берге! — кричали петухи. Мальчик вздрогнул, сидя на спине гуся. Он должен был бы узнать это место, потому что оно находилось не так уж далеко от его дома. Но он его почему-то не узнал.

Здесь он год назад работал сторожем; но, конечно, ничто не было в точности таким, как он его запомнил, такого не бывает, когда смотришь на это вот так — сверху вниз!

И подумай! Только подумай! Девочка-гусыня Оса и маленький Матс, которые были его товарищами в прошлом году! Действительно, мальчик был бы рад узнать, были ли они всё ещё где-нибудь поблизости. Представьте, что бы они сказали, если бы заподозрили, что он пролетает над их головами!

Вскоре Йордберга скрылась из виду, и они отправились в сторону Сведалы и озера Скабер и обратно через монастырь Герринге к Хакебергу. За один этот день мальчик увидел в Сконе больше, чем когда — либо прежде — за всю свою прощлую жизнь.

Всякий раз, когда диким гусям случалось наткнуться на каких-нибудь ручных гусей, они веселились вовсю! Они очень медленно летали над ними и кричали вниз: «Мы направляемся к холмам! Вы летите с нами? Вы не хотите лететь с нами?»

Но ручные гуси отвечали им:

«В нашей стране всё ещё зима. Вы улетаете слишком рано. Летите обратно! Летите обратно!»

Дикие гуси спустились ниже, чтобы их было немного лучше слышно, и позвали: «Идите сюда! Идите сюда! Мы научим вас летать и плавать».

Тогда ручные гуси разозлились и не ответили им ни единым кликом.

Дикие гуси опустились ещё ниже — пока почти не коснулись земли, — затем с быстротой молнии поднялись, как будто были ужасно напуганы.

«О, о, о!» — восклицали они, — Эти твари никогда не были гусями. Они прикидывались! Они были всего лишь овцами, они были всего лишь овцами».

Те, что лежали на земле, были вне себя от ярости и визжали:

«Да будьте вы все прокляты, все расстреляны, все вы! Вся ваша гоп-компания!»

Когда мальчик услышал все эти передразнивания, он рассмеялся. Потом он вспомнил, как плохо у него всё сложилось, и заплакал. Но в следующую секунду он снова рассмеялся.

Никогда прежде он не мчался, никогда прежде он ни гарцевал на спине птицы так быстро, как сейчас, а скакать быстро и безрассудно — о, как это ему всегда нравилось! И, конечно, он никогда и мечтать не мог, чтобы летать в воздухе, где так свежо и такой бодрящий холодок вокруг, как там, наверху; или что от земли поднимается такой тонкий аромат смолы и нагретой за день почвы. Нет, он никогда не мог даже мечтать и вообразить, на что это может быть похоже — парить так высоко над землёй. Это было всё равно что улететь от печалей, неприятностей и досад любого рода, о которых только и помышляют люди.

Акка из Кебнекайсе

вечер

Большой ручной гусак, который никого не послушался и последовал за ними в полёт, был очень горд тем, что ему наконец-то разрешили путешествовать туда-сюда по Южной Стране вместе с братьями — дикими гусями и по пути отпускать шуточки глупым домашним птицам. Но, несмотря на своё остроумие, к вечеру он начал уставать. Он старался дышать глубже и быстрее взмахивать крыльями, но даже при этом отставал от остальных на несколько гусиных лапок.

Когда дикие гуси, которые летели последними, заметили, что ручной не может за ними угнаться, они начали звать гуся, который был в центре угла и возглавлял процессию:

— Акка из Кебнекайсе! Акка из Кебнекайсе!

— Чего ты хочешь от меня? — спросил главарь.

— Белый отстаёт, плетётся сзади! Белый остаётся сзади!

— Скажи ему, что легче лететь быстро, чем медленно! — крикнул лидер и помчался дальше, размахивая крыльями, как и прежде.

Гусак, конечно, попытался последовать совету и увеличить скорость, но к тому времени он так обессилел, что в конце концов опустился на поникшие ивы, окаймлявшие поля и луга.

— Акка, Акка, Акка из Кебнекайсе! — кричали те, кто летели последними и видели, как ему тяжело.

— Чего вам нужно? — спросил лидер, и в его голосе обнаружились ужасно сердитые нотки.

— Белый опускается на землю! Белый опускается на землю!

— Скажи ему ещё раз, повтори ему, что легче летать высоко, чем низко! — крикнул лидер, и ни на йоту не сбавив скорость, он помчалась дальше, как и прежде.

Гусак снова попытался внять коренному и последовать этому совету, но когда он захотел приподняться, то так запыхался, что у него чуть не лопнула грудь.

— Акка, Акка! — снова закричали те, кто летел последними.

— Вы не дадите мне спокойно лететь? — спросила лидер, и его голос звучал ещё более безумно сурово, чем раньше.

— Белый готов рухнуть!

— Скажи ему, что тот, у кого нет сил лететь со стаей, пусть возвращается домой! — крикнул вожак. Он, конечно, и не думал снижать скорость — но мчался дальше, как и прежде.

— Ой! Вот, оказывается, откуда дует ветер! — подумал гусак. Он сразу понял, что дикие гуси совершенно не собирались брать его с собой в Лапландию. Они всего лишь выманили его из дома ради спортивного интереса, посмотреть сколько пролетить этот толстяк.

Он был совершенно раздосадован этим. Подумать только, оказалось, сейчас его силы должны подвести его, и он не сможет показать этим бродягам, что даже ручной гусь на что-то способен! Но самым провоцирующим из всего было то, что он подружился с Аккой из Кебнекайсе. Каким бы ручным гусем он ни был, он слышал о гусе-вожаке по имени Акка, которому было больше ста лет. У него было такое громкое, знаменитое имя, что за ним следовали лучшие дикие гуси мира. Но никто не испытывал такого презрения к ручным гусям, как Акка и его стадо, а он сейчас с радостью показал бы им, что он им ровня.

Он медленно летел позади остальных, раздумывая, следует ли ему повернуть назад или продолжить путь. Наконец, маленькое существо, которое он нёс на спине, сказало:

— Дорогой Мартин Гусак, ты сам прекрасно знаешь, что для тебя, кому вообще никогда не довелось летать, просто невозможно проделать с дикими гусями весь их путь до Лапландии. Не повернешь ли ты назад, прежде чем испустишь дух?» Но фермерский сынок был едва ли не худшим, о чем знал гусак, и как только до него дошло, что это тщедушное создание действительно уверено, что он не сможет совершить перелёт, он решил проявить волю и выстоять.

— Если ты скажешь еще хоть слово, я сброшу тебя в первую же канаву, через которую мы будет перелетать! — сказал он, и в тот же миг ярость придала ему столько сил, что он начал лететь почти так же хорошо, как любой другой в стае.

Вряд ли он смог бы поддерживать такой темп очень долго, да в этом и не было необходимости, потому что как раз в это время Солнце быстро зашло, и на закате гуси пошли вниз, и прежде чем мальчик и гусак поняли, что произошло, они оказались на берегу озера Вомб.

«Они, наверное, рассчитывают провести здесь ночь!» — подумал мальчик и спрыгнул со спины гуся.

Он оказался в центре узкого пляжа у довольно большого озера. На этот пляж смотреть было просто неприятно, потому что он был почти полностью покрыт ледяной коркой, почерневшей, неровной, изрезанной, полной трещин и дырок, какие бывают в хорошем сыре — таким обычно бывает весенний лёд.

Лёд уже начал трескаться. Он был рыхл и плавуч, и вокруг него расстилался широкий пояс тёмной, блескучей воды, но его всё ещё оставалось довольно много, чтобы объять холодом и зимним ужасом всю окрестность.

На другой стороне озера, казалось, была открытая и светлая просека, и там, где пролетели гуси, вздымалась густая сосновая поросль. Нильс подумал, что сосновый или еловый лес обладает способностью притягивать к себе зимний холод. Повсюду земля была голой, но под острыми сосновыми ветвями лежал снег, который таял и замерзал, таял и замерзал, пока не стал твердым, как сталь. Мальчику показалось, что он попал в арктическую глушь, и он почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что ему хотелось завопить от страха. К тому же он проголодался. Весь день у него во рту не было ни крошки. Но где он мог найти хоть какую-то еду? В марте месяце ни на земле, ни на дереве не было ничего съедобного.

Да, правда, где тут ему было найти пищу, и кто дал бы ему кров, и кто послал бы ему постель, и кто мог защитить бы его от диких зверей?

Ибо к тому времени Солнце ушло, и с озера пришёл настоящй мороз, и тьма спустилась с небес, и ужас прокрался по следу сумерек, и в лесу привидения стали топать и шуршать свиоимим хитиновыми крыльями.

Хорошее настроение, которое мальчик испытывал ещё час назад, когда он был в воздухе, исчезло без следа, и в отчаянии он огляделся в поисках своих попутчиков. Теперь ему не за кого было цепляться, кроме них.

Тут он увидел, что гусаку приходится ещёё хуже, чем ему. Он лежал распростертым на том месте, где приземлился, и вид у него был такой, как будто он приготовился умереть. Его шея прижималась к земле, глаза были закрыты, а дыхание походило на слабое шипение.

— Дорогой Мартин, Гусак! — сказал мальчик, — На, глотни водички! До озера всего двух шагов!

Но гусак даже не пошевелился.

Мальчик, конечно, был жесток ко всем животным и к гусаку в былые времена — особенно, но теперь он чувствовал, что гусак был его единственным утешением, у него больше ничего не осталось, и он ужасно боялся потерять его.

Мальчик сразу же начал тормошит ьи толкать его, пытаясь затащить в воду, но гусак был большой и тяжёлый, и мальчику приходилось очень тяжело. Но в конце концов ему это удалось.

Гусак первым делом нырнул головой в воду. Мгновение он неподвижно лежал в грязи, но сразу поднял голову, стряхнул воду с глаз и принюхался. Затем он гордо поплыл между камышами и водорослями.

Дикие гуси спустились в озеро до него. Они не оглядывались, и давно забыли гусака, и его его наездника, их интересовала только вода. Одни искупались и теперь прихорашивались, а другие лежали и глотали полусгнившую прудовую водоросль и прошлогодний водяной клевер.

Наконец Белому Гусаку посчастливилось выследить окуня. Он быстро выхватил его из воды, подплыл с ним к берегу и положил перед мальчиком.

— Вот тебе в благодарность за то, что ты помог мне добраться до воды!! — сказал он.

Так в тот день мальчик впервые услышал одобрительное, дружеское слово. Он испытал такой прилив счастья, что ему захотелось обвить руками шею гусака, но он воздержался. Он был очень благодарен своему другу за подарок. Сначала он, должно быть, подумал, что сырую рыбу есть невозможно, а потом ему пришла в голову мысль всё-таки попробовать её.

Он ощупал себя, чтобы убедиться, что нож в ножнах и всё ещё при нем; и, конечно же, нож висел там, где и должен ьыл быть — на задней пуговице его брюк. Он тоже уменьшился в размерах, и теперь едва ли был длиной со спичку. Ну, во всяком случае, с его помощью рыбу можно было очистить от чешуи, и прошло совсем немного времени, прежде чем окунь был очищен и съеден. От окуня остался только длинный, белый скелет на берегу.

Когда мальчик утолил свой голод, ему стало немного стыдно за то, что он так жадно наборосился на окуня и смог съесть его сырым.

«Очевидно, я перестал быть человеком, и теперь я — настоящий эльф», — подумал он.

Пока мальчик ел, гусак молча стоял рядом с ним. Но когда тот проглотил последний кусочек, он тихо сказал:

— Это факт, что мы столкнулись с заносчивым гусиным народом, который презирает всех домашних птиц!

— Да, я тоже это заметил! — сказал мальчик.

— Каким триумфом воли было бы для меня, если бы я мог чётко лететь за ними до Лапландия, и покажи им, что даже ручной гусь способен на что-то дельное!»

— Д-е-е-с! — сказал мальчик и растянул рот, потому что в глубине души не верил, что гусак когда-нибудь сможет это сделать. Но он не хотел спорить с ним.

— Но я не думаю, что смогу отправиться в такое путешествие в полном одиночестве! — грустно сказал гусак, — Я хотел спросить тебя, ты полетишь со мной и? Ты готов помочь мне?

Мальчик, конечно, не ожидал ничего подобного, он хотел всего лишь как можно скорее вернуться к себе домой, и он был так удивлён, что растерялся и не знал, что ответить.

— Я думал, что мы враги, ты и я… — наконец сказал он.

Но об этом гусак, как оказалось, совершенно забыл. Он помнил только то, что мальчик несколько минут назад спас ему жизнь.

— По совести, мне следовало бы как можно скорее отправиться домой к папе и маме», — сказал мальчик, потупившись.

— Ой! В чём проблема? Я верну тебя к ним ранней осенью! — сказал Гусак, — Я не покину тебя, пока не поставлю на порог твоего собственного дома! Кря! Клянусь!

Мальчик подумал и согласился. На самом деле, для него было бы лучше, если бы он некоторое время не показывался на глаза своим родителям. Он был не прочь одобрить этот план и как раз собирался сказать, что согласен с ним, когда они услышали громкий грохот позади себя. Это гомонили дикие гуси, которые поднялись с озера — все одновременно — они теперь стояли, расставив крылья, стряхивая воду со своих спин. После этого они выстроились в длинный ряд — с гусем-вожаком в центре — и направились к ним.

Большой Белый теперь был уверен, что Гусак-Вожак скажет, что они ни при каких обстоятельствах не смогут взять его с собой. Он был очень удивлен, когда ему сказали:

— Ты мужественный парень, ты грамотно и честно отвечаешь на вопросы, а тот, у кого есть мужество, и кто честен, наверняка будет нашим хорошим попутчиком, даже если вначале он невежественен и глуп, как пробка. Что ты скажешь о том, чтобы остаться с нами на пару дней, пока мы не увидим, на что ты годен?»

— Это меня устраивает! — сказал Гусак — и он был совершенно счастлив.

Вслед за этим Гусак-Вожак указал клювом на Нильса и сказал:

— Но кто это с тобой? Я никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным!

— Это мой товарищ! — ответил Гусак, — Он всю свою жизнь был нежным, как гусь. Во время путешествия она нам будет очень полезен!

— Да, он может послужить ручному гусю! — ответил Дикий, — Как ты его зовёшь?

— У него несколько имен! — нерешительно сказал Гусак, и не зная, на что ему придётся натолкнуться в спешке, (он не хотел раскрывать тот факт, что у мальчика было человеческое имя), сказал: «Ой! Кажется его зовут Дюймовочка…

— Он из семейства эльфов? — спросил Гусак-Вожак.

— В котором часу вы, дикие гуси, обычно ложитесь спать? — быстро перевёл стрелки разговора Гусак, пытаясь уклониться от последнего вопроса.

— Примерно в то время, когда мои глаза начинают закрываются сами по себе!

Легко было заметить, что Гусь, который вёл разговор с нашим Гусаком, очень стар. Весь его наряд из перьев был льдисто-серым, без каких-либо тёмных подпалин. Голова его была больше, чем у других гусей, ноги грубее, а ступни были избиты и изношен, как ни у кого Перья казались жёсткими, плечи узловатыми, шея тонкой. Возхраст, как гвоорится, не красит никого… Только на выражение его глаз время никак не повлияло. Они сияли ярче, че у самых молодых — и как будто сами были моложе, чем у всех остальных!

Он очень надменно повернулся к Гусаку.

Поммите, мистер Ручной Гусь, я Акка из Кебнекайсе! А тот гусь, что летит ближе всех ко мне — справа — это Икси из Вассиджаура, а тот, что слева, — Какси из Нуольи! Поймите также, что второй гусь справа — это Кольми из Сарьектякко, а второй, левый, — Нелья из Сваппаваары; а за ними летят Вииси из Овиксфьеллена и Кууси из Сянгели! И знайте, что эти, а также шесть гусят, которые летят последними — трое справа и трое слева, — все высокогорные гуси лучшей породы! Вы не должны принимать нас за землевладельцев, которые заводят случайное знакомство с кем попало! И вы не должны думать, что мы разрешаем кому-либо делить наши покои, кто не скажет нам, кем были его предки».

Когда Акка, Гусь-Вожак, заговорил таким образом, мальчик быстро выступил вперёд. Его огорчало, что Гусак, который так бойко защищал себя, теперь должен увиливать от ответа и давать такие уклончивые ответы, когда это касалось его.

— Я не хочу делать секрета из того, кто я такой… — сказал он, — Меня зовут Нильс Хольгерссон. Я сын фермера, и до сегодняшнего дня я был человеком, но этим утром… — Он не договорил. Как только он сказал, что он человек, Гусь-Вожак отшатнулся на три шага назад, а остальные отступили ещё дальше. Все они вытянули шеи и сердито зашипели на него.

— Я подозревал это с тех пор, как впервые увидел тебя здесь, на этих берегах! — сказал Акка, — И теперь ты должен немедленно убраться отсюда. Мы не терпим среди себя никаких человеческих существ! Они отвратительны!

— Не может быть, — задумчиво сказал гусак, — чтобы вы, дикие гуси, могли бояться какого-то крошечного малютку! К завтрашнему дню, конечно, он вернётся домой. Вам, конечно, следовало бы позволить ему остаться у нас на ночь. Никому из нас, я надеюсь, не может прийти в голову, позволить такому бедному маленькому существу бродить одному ночью по лесу, среди ласок и лис!

Дикий Гусь подошёл ближе. Но было очевидно, что ей было очень трудно справиться со своим страхом.

— Меня учили бояться всего в человеческом обличье — будь то большое или маленькое! — сказал он, — Но если ты будешь отвечать за этого типа и поклянёшься, что он не причинит нам вреда, он может остаться с нами на ночь. Но я не думаю, что наши ночные покои подходят ни для него, ни для тебя, потому что мы намерены устроиться здесь на этом битом льду…

Он, конечно, думал, что гусак засомневается, когда услышит это, но он и виду не подал.

— Он довольно мудр, раз знает, как выбрать вполне безопасный ночлег! — сказал он.

— Вы отвечаете за его безопасное возвращение к себе на родину завтра!

— Тогда мне тоже придётся покинуть вас! — сказал Гусак, — Я поклялся, что не брошу его никогда.

— Ты волен лететь, куда пожелаешь! — сказал Гусь-Вожак.

С этими словами он расправил крылья и полетел низко-низко надо льдом, и один за другим дикие гуси заскользили вслед за ним.

Мальчик грустно подумал, что его поездка в Лапландию отменяется, и, вдобавок, он страшно боялся холодной ночёвки на морозе.

— Всё может быть гораздо хуже, чем я думал! — сказал он, — Во-первых, мы замёрзнем насмерть на этом продуваемом всеми ветрами льду!

Но Гусак был в бравом настроении.

— Опасности нет! — сказал он, — Только надо поторопиться, умоляю тебя, иди и собери столько травы и всякого мусора, сколько сможешь унести!

Когда мальчик набрал полные охапки сухой травы, гусак схватил его за резинку штанов, поднял выше крыши и вылетел на лёд, где дикие гуси уже крепко спали, засунув клювы под свои серые крылья.

— Теперь расстели траву на льду, чтобы было на что лечь, чтобы я не замерз. Ты поможешь мне, а я помогу тебе! — сказал Гусак, — Таков закон ночёвки!

Мальчик так и сделал. Когда он закончил делать подстилку, Гусак снова поднял его за резинку штанов и засунул себе под крыло.

— Я думаю, тебе там будет уютно и тепло! — сказал Гусак, накрывая его своими перьями.

Мальчик был так погружен в свои мысли, что не мог ответить, но зато ему теперь и в самом деле было хорошо и уютно. О, он так устал за этот день!

И моргнув всего пару раз, он уже крепко спал.

Ночь была тёмной и холодной.

Все на свете знают, что на реке лёд всегда коварен, и ему никак нельзя доверять. Посреди ночи расшатавшийся к весне ледяной покров на озере Вомб сдвинулся с места, и один его край коснулся берега. Так случилось, что мистер Смирре Фокс, который в то время жил и столовался в парке Овидий Клойстер — на восточной стороне озера — мельком увидел этот уголок, когда отправлялся на ночную охоту. Смирре увидел диких гусей ранним вечером и не смел надеяться, что сможет добраться хотя бы до одного из них, но теперь, когда льдина пристала к берегу, он мог выйти прямо на лёд.

Когда Смирре был совсем рядом с гусями, его когти заскребли по льду, и гуси услышали эти звуки и проснулись, захлопали крыльями и хотели взлететь. Но Смирре был слишком быстр для них. Он бросился вперёд, как будто подстреленный, схватил гуся за крыло и прижал боком к земле.

Но этой ночью дикие гуси были на льду не одни, потому что среди них был человек, каким бы маленьким он ни оказался. Мальчик проснулся, когда Гусак расправлял крылья. Он упал на лёд и сидел там, ошеломленный и обескураженный. Он не понимал причин всей этой неразберихи и сумбура, пока не увидел маленькую рыжую длинноногую собачку, которая бежала по льду с гусем во рту.

Через минуту мальчик уже гнался за этой собакой семимильными шагами, чтобы попытаться отобрать у неё гуся. Должно быть, он услышал, как Гусак сзади окликнул его:

— Будь осторожен, Дюймовочка! Будь осторожен!

Но мальчик подумал, что такой маленькой собачонки бояться нечего, и смело бросился наперерез.

Дикая гусыня, которую Смирре Фокс тащил за собой, услышала стук деревянных башмаков мальчика по льду и едва поверила своим глазам.

— Неужели этот младенец думает, что сможет отбить меня у лисы? — удивилась она. И, несмотря на свои страдания, она поневоле стала очень весело подхихикивать, крякая во всё горло. Она крякала так, как будто бы смеялась.

— Первое, что его ждёт — он, как пить дать, провалится сквозь трещину во льду! — вполне логично подумала она.

Но, какой бы тёмной ни была ночь, мальчик отчётливо видел все трещины, промоины и дыры, которые попадались на его пути, и отважно перепрыгивал через них. Это было всего лишь оттого, что теперь у него было зрение настоящего эльфа, и он мог видеть даже в кромешной темноте. Он видел и озеро, и берег так же ясно, как если бы это было ясным днём.

Лис Смирре уже соскакивал с льдины на берег, и в тот момент, когда он коснулся берега и хотел улепётывать по сухим камышам, мальчик крикнул:

— А ну, брось гуся, подлюка!

Смирре не знал, кто его мог тут позвать, да ещё в такой вежливой форме, и, не теряя времени на пустые препирательства, дал стрекача. А потом перешёл на бег. Лис направлялся прямиком в Чёрный лес, и мальчик упорно бежал за ним следом, даже не задумываясь о том, какой опасности подвергается. Всё, о чём он думал, — так это о том, с каким презрением его примут дикие гуси, если он обмишулится. Вот он и решил доказать им, что человеческое существо — это нечто более высокое, чем все остальные двуногие твари, и оно может быть добрым и благородным.

Он снова и снова кричал вслед этому мерзкому псу, чтобы тот бросил гуся.

— Эй ты, чёртова псина, украл гуся? И тебе ни капельки не стыдно? Брось его немедленно! Или я тебе задам такую взбучку, что ты запомнишь меня! Брось гуся, я тебе говорю, или я расскажу твоему хозяину, как ты себя ведёшь!

Когда Смирре Фокс понял, что его приняли за страшную собаку, он был так удивлен, что чуть не выронил гуся. Смирре был великим грабителем, и не довольствовался только охотой на крыс и голубей в полях, но часто забирался на фермерские дворы, чтобы украсть там кур и гусей. Он знал, что его боялась вся округа; и ничего более идиотского, чем то, что ему кричали вслед, он не слышал с младенческой поры.

Мальчик бежал так быстро, что казалось, что это не он бежит, а сами толстые буковые деревья пробегают мимо него, убегая назад, но он-таки догнал Смирре. Наконец он оказался так близко к лису, что сумел поймать того за хвост.

— Врёшь! — закричал он, стараясь из о всех сил удержаться, — Теперь я всё равно не отпущу тебя, и заберу у тебя гуся!

Но сил остановить Смирре у него не хватало. Лис извивался и тащил его за собой, пока сухая листва не замельтешила и не закружилась вкруг него.

Но теперь и до Смирре стало доходить, насколько безобидным и малюсеньким было то, что преследовало его. Он резко остановился, положил гусыню на землю и встал на неё передними лапами, чтобы она не смогла улететь. Он как раз собирался прокусить ей шею — но вдруг понял, что не сможет удержаться от желания немного подразнить мальчишку.

— Эй, клоп! А, ну-ка, поторопись и беги, пожалуйся хозяину, потому что я сейчас собираюсь загрызть гуся! Считай, что он уже мёртв! — промурлыкал он.

Конечно, теперь пришло время удивляться не лису Смирре, а маленькому мальчику, представляете, как он был потрясён, когда увидел заостренный рыжий нос, хитрые раскосые глаза, и услышал, какой хриплый и сердитый голос был у этой странной собаки, которую он преследовал! Мальчик почувствовал себя обманутым — он бежал за собакой и не понял, что перед ним Лис! И теперь он был так взбешен из-за того, что Лис посмеялсся над ним, что ему даже в голову не пришло испугаться. Он покрепче ухватился за хвост, прислонился к стволу бука, и как только Лис сомкнул челюсти на горле гуся, он дёрнул изо всех сил. Смирре был так поражён, что позволил оттащить себя на пару шагов назад — и Дикий Гусь убежал. Он слабо и тяжело взмыл вверх. Одно крыло у него было так сильно повреждено, что он едва мог им пользоваться. Вдобавок к этому, он не мог видеть в ночной тьме леса, и потому был беспомощен, как слепой. Поэтому он никоим образом не мог помочь мальчику. Наконец гусак ощупью пробрался сквозь валежник, сучья и ветки и снова полетел к озеру.

А Смирре бросился на мальчика.

— Ладно! Если я не получил одно, так я обязательно добуду другое! — заорал он, и по его голосу можно было судить, как он взбешён.

— О, ты сам не веришь в это! — ответил мальчишка, который теперь был в прекрасном расположении духа, потому что спас гуся. Он крепко держался за лисий хвост и летал вместе с ним из стороны в сторону, когда Лис пыталась развернуться и схватить его.

Ох, и задали они в лесу танец! Сухие буковые листья, кусты и ошмётки земли прямо-таки летели у них из-под ног! Смирре нарезал круг за кругом, и его хвост тоже летал по воздуху туда сюда, в то время как мальчик крепко держался за него, так что Лис попрежнему не мог его схватить.

Мальчик был так весел и горд своей победой, что поначалу смеялся от души и даже подшучивал над Лисом. Но Смирре был не так прост! Он был страшно настойчив. Таким обычно бывает старый охотник, — и мальчик потихоньку стал бояться, что в конце концов его настигнут. Вдруг он заметил маленькое молодое буковое деревце, которое взметнулось ввысь, тонкое, как прутик, готовое вскоре вырваться на свежий воздух из-под густого полога ветвей, который раскинули над ним старые, вековые буки.

Быстро, как молния, он отпустил лисий хвост, прыгнул в сторону и вскарабкался на бук. Смирре-Лис был меж тем был так обескуражен и взволнован случившимся, что некоторое время продолжал плясать вокруг своего хвоста. -Эй, ты, рыжая щвабра! Не утруждай себя больше этими танцами! — крикнул ему мальчик.

Смирре не мог вынести такого позора. Ему, старому, хитрому Лису, так не удалось взять верх над каким-то жалким, маленьким карапузиком, который к тому же не только измывался над ним, но и ещё оскорблял. Поэтому, недолго думая, Смирре лёг под деревом, и стал внимательно ждать, что будет.

Мальчику было не слишкомудобно сидеть на верхотуре. он сидел верхом на хрупкой ветке, обхватив руками ствол. Молодой бук ещё не достиг крон ветвей старых, высоких буков, поэтому мальчик не мог перебраться на другое, более надёжное дерево, не говоря уж о том, чтобы спуститься вниз. Об этом вообще не было речи. Ему было так холодно, что он быстро онемел и стал дрожать, и чувствовал, что скоро не сможет держаться на ветке. Помимо этого ему ужасно хотелось спать, но, разумеется, он не осмеливался заснуть, боясь свалиться вниз.

Боже мой! Но как это было уныло — сидеть вот так всю ночь напролет в лесу! Он ведь по-настоящему никогда раньше не понимал истинного значения слова «ночь». Это было так, словно бы весь мир окаменел и никогда больше не собирался ожить.

Затем начало светать. Мальчик был рад, что все снова стало выглядеть как само собой разумеющееся, хотя холод теперь был даже сильнее, чем ночью.

Наконец, когда взошло Солнце, оно оказалось не жёлтым, а красным. Мальчику почему-то стало казаться, что Его лик выглядит так, как будто Оно сердито, и ему вдруг стало отчего-то страшно интересно, из-за чего оно сердится. Возможно, думал он, это было потому, что ночь нанесла на Землю столко мрака и холода, Что теперь Солнцу приходится трудится, чтобы нагреть зесмлю, изо всех сил!

Солнечные лучи целыми потоками лились вниз, чтобы смести всё то, что нагромоздила хладная ночь. Было видно, как всё внизу покраснело — как будто от стыда и раскаянья у всех на Зесле была нечистая совесть. Облака в небесах, шёлковые ветви бука, мелкое плетёное кружево лесного полога, иней, покрывавший пятнами листву на земле, — все, всё было залито краской стыда. Все больше и больше солнечных лучей прорывалось сквозь мёрзлое пространство, и вскоре ночные ужасы съёжились, пригнулись и стали разбегаться, пока не рассеялись вовсе, и вмиг чудесное множество живых, окрылённых надеждой на лучшие времена существ вырвалось на волю. Чёрный дятел с красной шеей и полосой начал колотить клювом по крепкому стволу. Белка выскользнула из своего гнезда с орехом в зубах, села на ветку и принялась чистить его от скорлупы. Прилетел скворец с червяком, а снегирь запел на верхушке дерева свою ликующую весеннюю серенаду..

Тогда мальчик понял, что Солнце заявило всем этим крошечным созданиям:

«Просыпайтесь сейчас же и вылезайте из своих гнезд и нор! Я иду! Я здесь! Теперь всем вам не нужно ничего бояться!

С озера донёсся гулкий крик диких гусей. Они уже готовились к полёту, и вскоре все четырнадцать выстроились в небе и полетели через лес. Мальчик попытался окликнуть их, но они летели так высоко и так быстро, что его голос не долетал до них. Они, вероятно, уверились, что его съел Лис, и не стали утруждать себя поисками.

Мальчик чуть не заплакал от отчаянья, но там, над ним, в самой высокой высоте светило Солнце — такое оранжевое и такое счастливое, что оно не могло не вселять мужество не только в самые отчаявшиеся души, но и во весь Мир.

— Пока я здесь, тебе, Нильс Хольгерссон, не стоит ни о чём беспокоиться! — пропело ему ликующее Солнце, — Я с тобой!

Игра с гусями

Понедельник, двадцать первое марта.

В лесу все оставалось неизменным, а что нужно Гусю, кроме покоя, чтобы в тишине съесть свой завтрак? Но как раз в тот миг, когда утро мирно катилось к полудню, гусь в полном одиночестве залетел под густую крону столетнего вяза. Он медленно и нерешительно пробирался ощупью между стеблями и ветками и летел очень медленно. Как только Смирре-Фокс увидел гусака, он не выдержал ипокинул своё место под буком, чтобы подкрасться к гусю. Дикий гусь не стал слишком уклоняться от Лиса, а наоборот, подлетел к нему так близко, что Смирре совершил ужасно высокий прыжок, но, разумеется промахнулся, (потому что так и было задумано) и гусь продолжил свой путь вниз, к озеру.

Прошло совсем немного времени, прежде чем прилетел ещё один гусак. Он двигнался тем же маршрутом, что и первый, и летел ещё ниже и медленнее, изображая из себя, что то ли сильно ранен, то ли болен. Он тоже подлетел вплотную к Смирре-Фоксу, и Смирре подпрыгнул за ним так высоко, что его уши коснулись ног гусака. Но гусак тоже ушёл от него целым и невредимым, и пошёл своей дорогой к озеру, бесшумнао переступая ногами, как ночная тень.

Прошло ещё совсем немного времени, прежде чем появился еще один дикий гусь. Он летел ещё медленнее и ниже, и издали казалось, что ему вообще невыносимо трудно находить дорогу между ветвями бука. Смирре сделал самый мощный прыжок! И он был на волосок от того, чтобы поймать гуся, но этому гусю, как ни странно, тоже удалось спастись.

Сразу после того, как исчез третий, появился четвертый. Он летела так медленно и так плохо, что Смирре-Фокс подумал, что сможет поймать его без особых хлопот, но теперь он боялся неудачи и решил позволить пролететь птице мимо без помех. Она полетела в том же направлении, что и остальные; и как только птица оказалась прямо над Смирре, она сделала вираж и опустилась так низко, что у Смирре возникло искушение прыгнуть за ней. Он подпрыгнул так высоко, что коснулся её своим хвостом. Но она быстро отскочила в сторону и спасла свою жизнь.

Не успел Смирре перевести дух, как в воздух взлетели подряд ещё три гуся. Они летели так же, как и остальные, и Смирре делал высокие прыжки каждого из них, но ему так и не удалось поймать ни одного из них.

После этого прилетело ещё пять гусей, но и эти летали прекрасно. И хотя казалось, что они хотели выманить Смирре на прыжок, он наконец устоял перед искушением. Спустя довольно долгое время появился один-единственный гусь. Он был тринадцатым. Этот был такой старый, что весь поседел, и нигде на теле не было ни единого тёмного пятнышка. Казалось, он не очень хорошо владел одним крылом, и потому летел так жалко и криво, что почти касалсяь земли. И к тому же его кидало из стороны в сторону. Смирре не только совершил ради него высокий прыжок, но и стал преследовать, бегая и прыгая всю дорогу до озера. Но даже на этот раз у него ничего не выгорело, он только силы потратил.

Когда появился четырнадцатый гусь, он выглядел очень красиво, потому что был белым. И когда его огромные крылья покачивались в воздухе, он сиял, как огонёк, в темном лесу. Когда Смирре-Фокс увидел это, он собрал все свои силы и подпрыгнул почти до кроны дерева. Но белый пролетел мимо невредимым, как и все остальные.

На какое-то мгновение под буками стало тихо. Это выглядело так, как будто мимо пролетела целая стая диких гусей.

Внезапно Смирре вспомнил о своём пленнике и поднял глаза на молодой бук. И как можно было ожидать — мальчик исчез.

Но у Смирре не было так много времени, чтобы думать о нём; потому что в это мгновение первый гусь снова вернулся с озера и медленно полетел под навес. Несмотря на всё своё невезение, Смирре был рад, что он вернулся, и, высоко подпрыгнув, бросился за ним. Но он слишком спешил и не очень рассчитал дистанцию, поэтому приземлился сбоку от гуся. Затем появился ещё один гусь; затем третий; четвертый; пятый; и так далее, пока угол не замкнулся Старым Льдисто-серым и Большим Белым. Все они летели низко и медленно. Как только они закачались в непосредственной близости от Смирре Фокс, они опустились вниз — как бы приглашая его взять их. Смирре бежал за ними и совершал дикие прыжки высотой в пару саженей, но ему так и не удалось схватить ни одного из них.

Это был самый ужасный день, который когда-либо выпадал Смирре-Фоксу. Дикие гуси продолжали кружить над его головой. Они прилетали и улетали, прилетали и улетали. Огромные великолепные гуси, отъевшиеся на немецких пустошах и хлебных полях, жирные, здоровенные… Тряся своими жирными телесами, они весь день бродили по лесу так близко от него, что он много раз дотрагивался до них; однако ему не разрешалось утолить свой голод ни одним из них.

Зима ещё не закончилась, и Смирре вспоминал ночи и дни, когда он был вынужден бездельничать, не имея возможности поохотиться даже на зайца, когда крысы прятались под мёрзлой землей; и когда все куры были заперты в курятниках. Но весь зимний голод было не так трудно вынести, как унижения и просчёты этого дня.

Смирре был уже немолод. За ним много раз гнались собаки, и он постоянно слышал, как свистят пули над его ушами. Он прятался внизу, в норе, в то время как таксы забрались в щели и почти затравили его. Но все муки, которые Смирре Фоксу пришлось вытерпеть во время этой жаркой погони, не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал каждый раз, когда упускал одного из диких гусей.

Утром, когда начался этот спектакль, Смирре Фокс выглядел так сногсшибательно, что гуси были поражены, когда увидели его. Смирре был красавчик и любил выставляться напоказ. Его шерсть была ярко-красной, грудка белой, нос чёрным, а хвост пушистым, как плюмаж. Но когда наступил вечер этого дня, прежде роскошное пальто Смирре висело на нём свободно, как на вешалке. Он был весь в поту. Глаза его больше не блестели, язык далеко вывалился из разинутой пасти, изо рта летела бешеная пена.

Во второй половине дня Смирре был так измотан, что впал в безукмие. Он теперь ничего не видел перед глазами, кроме летящих гусей. Он прыгал за солнечными пятнами, которые видел на земле, и гнался за бедной маленькой бабочкой, которая слишком рано выбралась из весенней куколки.

Дикие гуси летели и летели, не переставая. Весь день они продолжали мучить Смирре. Они не испытывали жалости к Смирре, поэтому что Смирре был измотан, дрожал, как в лихорадке и был явно не в себе. Они продолжали налетать на него без передышки, хотя понимали, что он едва ли их видит и что он прыгает вслед за их тенями.

Когда Смирре Фокс опустился на кучу сухих листьев, слабый и бессильный, почти готовый испустить дух, они перестали дразнить его.

— Теперь вы знаете, мистер Фокс, что случается с тем, кто осмеливается приблизиться к Акке из Кебнекайса! — кричали они ему в ухо.

И с этими словами они оставили его в покое.

Чудесное Путешествие Нильса. На Ферме

Четверг, двадцать четвертое марта.

Как раз в это время в Сконе произошло событие, которое вызвало много толков и даже попало в газеты. Многие тогда сочли его выдумкой, потому что они не могли ничего объяснить.

Это было примерно так: прекрасная белка была поймана в зарослях лесного ореха, которые росли на берегу озера Вомб, и её отнесли на ферму неподалёку. Все жители фермы — и молодые, и старые — были в восторге от симпатичного зверька с пушистым хвостом, мудрыми, любознательными глазками и изящными маленькими ножками. Они намеревались развлекаться все лето, наблюдая за её ловкими движениями, за её изобретательностью в деле лущения орехов и за её забавными играми. Они немедленно привели в порядок старую беличью клетку с маленьким зелёным домиком и колесом проволоки. Маленький домик, в котором были и двери, и окна, белка должна была использовать как столовую и спальню. Они положили туда подстилку из листьев, поставили миску с молоком и немного орехов. Цилиндрическое колесо, с другой стороны, она должна была использовать как игрушку, где можно было бегать, лазать и раскачиваться, как ей угодно.

Люди считали, что они устроили всё очень удобно для этой белки, и были ыесьма удивлены, потому что она, как оказалось, не была чем-то довольна, Вместо того, чтобы круглые сутки крутиться в колесе, она сидела задумчивая, подавленная и угрюмая, в углу своей комнаты. Время от времени она издавала пронзительный, полный боли крик. Она не притронулась к еде и ни разу не повернулась на колесе.

«Это, наверное, потому, что она напугана, — решили фермеры, — Завтра, когда она придёт в себя, она, ясное дело, будет и есть, и играть».

Тем временем женщины на ферме готовились к пиршеству, и как раз в тот день, когда была поймана белка, они занялись выпечкой самых изысканных хлебцов. Почему-то им не везло: то тесто не поднималось, то ли потому, что они медлили, то ли потому, что им приходилось работать слишком поздно, то случалось что ещё, короче, покоя они не знали и в помине.

Естественно, на кухне царили крики, волнение и суета, и, вероятно, ни у кого не нашлось времени подумать о белке или поинтересоваться, как у неё дела. Но в доме пребывала ещё и старая бабушка, которая была слишком стара, чтобы принимать участие в выпечке. Она сама всё это прекрасно понимала, но всё равно ей не нравилась идея остаться вне игры. Она чувствовала себя тоже довольно уныло, и поэтому не ложилась спать, а сидела у окна гостиной и глядела на улицу.

Из-за жары кухонную дверь была открыта настежь, и через неё во двор лился поток яркого света, и там было так светло, что старуха могла видеть все трещины и дырки в штукатурке на стене напротив. Она также увидела беличью клетку, которая висела как раз там, где было лучше всего освещено. И она заметила, как белка побежала из своей комнаты к колесу, а потом с колеса в свою комнату. Так она и металась всю ночь напролёт, не останавливаясь ни на мгновение. Старушка заинтересовалась, чем так взволнована белка, но она, конечно, уверила себя, что это просто сильный свет мешает белке заснуть.

Между коровником и конюшней были широкие, красивые ворота для экипажей. Они тоже были ярко освещены. Когда наступила ночь, бабушка увидела крошечное существо, не больше ладони высотой, осторожно пробиравшееся через ворота. Это существо было одето в кожаные бриджи и деревянные башмаки, как и любой другой рабочий. Старая бабуля сразу поняла, что это был эльф, и она ни капельки не испугалась. Она всегда знала, что эльф держится где-то поблизости, не показываясь на глаза, и хотя никогда раньше его не видела, знала, что эльф, безусловно, приносит удачу, где бы он ни появился.

Как только эльф вошёл в вымощенный камнем двор, он подбежал прямо к беличьей клетке. И так как она висела так высоко, что он не мог до неё дотянуться, он пошёл в сарай за удочкой, прислонил её к клетке и подтянулся — точно так же, как моряк взбирается по канату. Когда он добрался до клетки, он потряс дверь маленького зеленого домика, как будто хотел открыть её. Но хитрая бабушка не двинулась с места, потому что знала, что дети повесили на дверь висячий замок, так как боялись, что мальчики с соседних ферм попытаются украсть белку. Старуха увидела, что, когда мальчик не смог открыть дверку, леди белка вышла к проволочному колесу. Там они вели вместе какие-то долгие переговоры. И когда мальчик выслушал всё, что должна была сказать ему заключенная под стражу белка, он соскользнул с прута на землю и выбежал через эти каретные ворота.

Старуха не чаяла снова увидеть эльфа в ту ночь, тем не менее, она осталась у окна. Знаете, как бывают любопытны старушки?

Через несколько мгновений он вернулся. Он так спешил, что ей показалось, будто его ноги едва касаются земли. Он помчался прямо к беличьей клетке. Старуха своими дальнозоркими глазами отчетливо видела его. И она также видела, что он что-то скрытно нёс в руках. Но что это было, она не могла даже себе вообразить. То, что было в левой руке, он тут же бросил на землю, но то, что держал в правой, захватил с собой в клетку. Он так сильно стал бить своими деревянными башмаками по маленькому окошку, что от стекла только брызги полетели. Потом он просунул то, что держал в руке, в клетку к белке. Затем он снова соскользнул вниз, поднял то, что кинул на землю, и с этим тоже забрался в клетку. В следующее мгновение он снова убежал с такой поспешностью, что старуха едва могла уследить за ним.

Но теперь перед ним предстала старая злая карга, которая больше не могла спокойно сидеть в лачуге. Она очень медленно вылезла на задний двор и затаилась в тени старого насоса, чтобы дождаться возвращения эльфа. И был ещё один человек, который тоже видел его, и ему тоже стало очень любопытно. Это был домашний кот. Он осторожно прокрался вперёд и замер у стены, всего в двух шагах от потока света, вырывавшегося из дверей. Они оба стояли и ждали, долго и терпеливо, в ту холодную мартовскую ночь, как охотники, ждущие добычу, и пожилая женщина только начинала подумывать о том, чтобы снова отправиться домой, когда услышала топот по тротуару. Она увидела, что маленький эльфишка снова бежит рысцой, таща по ноше в каждой руке, точно так же, как он делал и раньше. То, что он нёс, визжало и извивалось. И вот теперь старую бабушку озарил свет откровения. Она поняла, что эльф поспешил в орешниковую рощу и вернул детёнышей леди белки, и что он нёс их ей, чтобы они не умерли с голоду.

Старая бабушка стояла очень тихо, чтобы не потревожить бегуна. Было непохоже, что эльф заметил её. Он как раз собирался положить одного из малышей на землю, чтобы самому забраться в клетку к другому, когда увидел, как рядом с ним заблестели зелёные глазищи домашнего котяры. Он застыл там, сбитый с толку, с маленьким бюеличьим детёнышем в каждой руке.

Он обернулся и посмотрел по сторонам. Затем он внезапно осознал и присутствие старой бабульки. Он не долго колебался и шагнул вперёд, вытянулся, протянул руки так высоко, как только мог дотянуться, чтобы она взяла одного из беличьих детёнышей.

Старая бабушка не намеревалась оказаться недостойной такого доверия, поэтому она наклонилась и аккуратно взяла бельчонка, и стояла вместе с ним, пока мальчик не забрался в клетку с другим бельчонком в руках. Затем он вернулся за вторым, которого доверил её заботам.

На следующее утро, когда жители фермы собрались вместе за завтраком, старуха не смогла удержаться и рассказала им о том, что она видела прошлой ночью. Они все, конечно, всячески потешались и смеялись над ней и говорили, что ей это только приснилось. В такое раннее время года, де, бельчат здесь никогда не водилось, и у неё такая яркая фантазия!

Но она была уверена в своей правоте и умоляла их заглянуть в беличью клетку, что они и сделали. И там, на подстилке из листьев, лежали четыре крошечных полуголых, полуслепых бельчонка, которым было по меньшей мере пару дней от роду.

Когда сам фермер увидел детёнышей, он сказал:

— Как бы там ни было с этим, но одно можно сказать наверняка: мы, на этой ферме вели себя таким образом, что нам должно быть стыдно как перед животными, так и перед людьми.

И вслед за этим он вынул белку-мать и всех её детёнышей из клетки и положил их на колени старой бабушке.

— Ступай с ними в ореховую рощу, — сказал он, — и верни им свободу!

Именно об этом событии люди в округе так много говорили, что история эта попала даже в газеты. Но большинство так и не поверило во всё это, потому что они не могли объяснить, как такое могло быть!