Глава 2

По щучьему велению, по домовьему хотению

Утро заволокло туманом, и пожухлая трава под ногами отдавала сыростью в нос. Даша вышла на крыльцо, заварив себе кофе и поставив кружку рядом, оглянулась в сторону соседнего участка. Витька как раз запирал калитку, одной рукой пытаясь удержать полное ведро и спиннинг, а другой – свежую газету.

– Доброе утро!

Не ожидавший такого Витька подпрыгнул на месте, выронив содержимое из рук. Щука вильнула хвостом и выпрыгнула из ведра, расплескав воду. Но он быстро вернул рыбину на место.

– Доброе, Дашок, доброе, – кивнул Витька, как-то воровато выставляя перед собой скромное имущество, мол, смотри, ничего лишнего не взял. – Ты все чаёвничаешь, а я уже с уловом вернулся!

– Щуки наловили?

– Нет, что ты! Только мавок, вон, целое ведро! – расхохотался он, раскрывая рот с выбитым передним зубом.

– Мне уже не пять лет, – обиженно сообщила Даша, делая глоток кофе.

Сосед Витька относился к рыбалке как к промыслу, можно сказать, только за счёт рыбы и жил. Но в детстве, когда Даша задавала слишком много вопросов, он отвязывался от неё словами о том, что ловит мавок на местном озере. А ещё с малых лет она знала, кто такие мавки: некрещёные утопленницы, которые путают мужчин и утаскивают их на дно. А на спине у них нет кожи, только позвоночник и гнилое нутро. Совсем как у вывернутых, что мерещились ей в то же время, только с другой стороны.

Даша пускай и побаивалась соседского алкаша, а всё же переживала, что и его утащат, а потому лишь сильнее донимала и просила поклясться: тот больше не явится на озеро.

Но он всё равно ходил и даже оставался невредим. Это стало очередным доказательством, что все бабкины рассказы не больше, чем сказки, которыми пугают детей, чтобы те не приближались к водоёмам без взрослых.

– И как? Хорош улов?

– Не жалуюсь, – пожал плечами Витька, направляясь в дом. На пороге он задержался, добавив, – Заходи через часик за рыбкой, нашей, настоящей поешь. Ты хоть чистить-то её умеешь, молодёжь?

– Обижаете, – покачала головой Даша, на что получила добрую усмешку.

Как чистить рыбу она понятия не имела. Живую – тем более.

Но желудок требовал еды незамедлительно, поэтому, взяв денег и заперев дом, Даша отправилась в магазин.

Бабушкин участок находился на отшибе, ближе к лесу, потому топать до цивилизации предстояло долго. Не то чтобы деревня была большая, но улиц десять точно предстояло пройти.

За всю дорогу Даша не встретила ни души. В её памяти село осталось ярким и живым, но то было летом. Осенью же оно засыпало так же, как и природа вокруг, и если из редких домов ещё шёл дым, то во двор, ощутить, так сказать, утреннюю стужу, никто не спешил. Все дети, что приносили этому месту немного жизни, поразъехались кто в школу, кто в детский сад, и здесь словно остались одни старики.

Она потянула за ручку двери с приклеенным листом бумаги. Надпись гласила: «С девяти до семи» размашистыми буквами. Даша услышала звон колокольчика. Позднее донёсся недовольный вздох.

Внутри было тепло и сухо, в какой-то степени даже слишком: Даше сразу же захотелось обратно на улицу, до того тяжело стало дышать. Но купить продуктов всё равно нужно.

– Здравствуйте.

– Здрасьте, – кивнула ей женщина за прилавком, отбрасывая с глаз фиолетовую чёлку. – Чё брать будете?

– Мне, пожалуйста, макароны, сыр…

Набралась целая сумка продуктов. В доме бабушки не осталось даже куска хлеба, и нужно было пополнить запасы, раз уж Дашка собирается здесь жить. Уже когда она собиралась расплачиваться, колокольчик вновь подал голос: на пороге появилась женщина.

Ей было не больше пятидесяти, хотя, возможно, даже меньше: объёмы явно добавляли возраста. Синий пуховик в горизонтальных линиях также играл совсем не на достоинствах фигуры. Но всё это меркло, стоило увидеть её очаровательную улыбку и большие, дружелюбно распахнутые глаза. Голубые-голубые, отчего-то они казались Даше знакомыми, но припомнить ей не удалось.

– Галька, привет! Я тебе тут яиц принесла, как просила! – сказала она, передавая продавщице небольшой свёрток, и, наконец, заметила Дашу. – Ой, это ты, что ли, Даша? Ну, ты и выросла, скажи же, Галь?

Галя в ответ недовольно цокнула, пряча свёрток за прилавок.

– Ты меня не помнишь, что ли? Я Светлана Николаевна, вы с моим сыном на великах гоняли. Матвей его звали.

Но Даша так и не вспомнила ни Матвея, ни его мать. Лишь из вежливости согласилась:

– Да, конечно, Светлана Николаевна.

– Прими мои соболезнования, дорогая. Всё это наверняка очень тяжело, – она вмиг погрустнела и схватила Дашу за руку, немного её потрясла. – Я ещё зайду к тебе сегодня проведать, да по хозяйству, может, чем-нибудь помогу.

Не успела Даша отказаться, как уже оказалась вытеснена к двери, а Светлана Николаевна и Галя были увлечены своими разговорами. Секунду она ещё посверлила спину матери Матвея, а после направилась домой.

О какой помощи она может говорить? Сама даже на поминки не пришла, где всего-то нужно было выпить да закусить, с каким хозяйством эта тётка решила помочь? К тому же, хозяйства-то давно уже нет – раньше были и куры, и кролики, и даже козочка по кличке Катька, а как дедушка умер, всех распродали. Федька с котами только и остались.

Когда Даша подходила к дому, у забора уже топтался Витька. В руке он держал железное ведро, где кто-то активно бултыхался в воде.

– Вот, – только и сказал он, исчезнув в неизвестном направлении.

Вот так, стараясь удержать равновесие между пакетом с продуктами и рыбой, она дошла до двери. Долго искала ключи по карманам, а когда всё же нашла и отперла дверь, бросила их на стол вместе с телефоном.

В летней кухне нашёлся длинный таз для мытья, и живая щука отправилась в него. Запахло водорослями и сыростью. Рыбина могла спокойно плавать кругами, и Даша, сидя рядом на табуретке и положив голову на руки, наблюдала за её метаниями в воде.

Решение, что делать дальше, не пришло, поэтому Даша решила обратиться к интернету. Там точно всё знают, в том числе как чистить рыбу.

Но на столе его не оказалось. Не было и ключей.

– Это ещё что значит?..

Она точно помнила, что оставляла телефон здесь. На всякий случай ещё проверила карманы куртки, но и там его не оказалось.

Даша замерла в центре комнаты, вглядываясь в каждый её угол. На ум пришла присказка, которую бабушка повторяла каждый раз, когда что-то теряла.

– Нет. Я взрослый, современный и рациональный человек, – успокаивала она себя, заглядывая под кресла, в сервант, на верхние полки, где априори не могло быть телефона, но все остальные места уже были проверены.

Задохнувшись, она присела на подлокотник кресла. Похоже, рациональное в бабушкином доме не имело никакой силы. Вдохнув больше воздуха, Даша тихо, нисколько не веря в результат, произнесла:

– Домовой-домовой, поиграй да отдай…

Потом громче. И ещё громче и увереннее. Она говорила долго, каждый раз меняя интонацию от молящей до полной ярости, но ничего волшебным образом на столе не появилось.

На глаза попалось пустующее место на холодильнике. Бабушка всегда ставила туда стакан молока с печеньем, и маленькая Даша не понимала, зачем делиться с каким-то духом.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер, – вслух подумала Даша и полезла в недавно принесённый пакет.

С молоком проблем не возникло, а вот печенья у неё не оказалось. Дома Даша уже сотню лет не покупала сладостей: из каждого утюга твердили, что сахар – это яд, и лучше питаться радиацией, чем им. И Дашины подруги, уподобляясь трендам, сидели на правильном питании. Сама Даша не хотела выделяться, потому и себя приучила к протеиновым печенью и шоколаду. Только вот молочку на безлактозные аналоги так заменить и не смогла: слишком любила сыр, творог и кефир.

Поэтому за неимением сладостей, на холодильник отправился ломоть свежего батона. Решив, что не стоит смущать и так недоброго соседа, Даша вышла на улицу и стала мысленно считать секунды в ожидании.

Послышался топот за дверью. Громкий и тяжёлый, будто внутри по гнилым половицам шагал великан. Даша отшатнулась, Федька загавкал. Дом заходил ходуном, и из груди едва не вырвался крик. Казалось, и так не слишком крепкая конструкция сейчас просто разложится карточным домиком.

Но скоро всё стихло. Несколько минут потребовалось Даше, чтобы набраться храбрости и открыть дверь.

Телефон и ключи лежали на прежнем месте. Пустой стакан с молоком оказался там же. От батона осталось лишь пару крошек.

– Может, ты мне и рыбу почистишь? Я тебе целую булку отдам, – перешла на подкуп Даша, задирая голову к потолку: отчего-то ей казалось, что дух дома обязательно прячется где-то на возвышенности и глядит на неё сверху вниз.

И она оказалась права: деревянная статуэтка с медведем на верхней полке серванта пошатнулась и полетела вниз.

– Ай! – крикнула Даша, потирая ушибленный затылок, – Ну и не надо! Сама справлюсь!

Стоило вернуть фигурку на место, но Даша на мгновение застыла, рассматривая её. Антропоморфный бурый медведь в рубахе держал обеими лапами щуку, которая изгибалась, пытаясь вырваться. Её привезла сама Даша с городской ярмарки в честь Масленицы: бабушка тогда захворала и не смогла поехать с ними.

Вспоминая всё больше подробностей из детства, Даша осознавала, что Зинаида Григорьевна не только постоянно лечила, но и сама болела не реже. Даже чаще самой Даши, которая таскала домой простуды каждые две недели в начальной школе. Не так и безопасно, оказывается, было забирать болезни.

Щука махнула хвостом, переворачивая верхний слой воды на половицы: раздался всплеск, и Даша, наконец, вспомнила, что ностальгировать некогда. Спасибо большое Витьке за гостеприимство!

Но бегающее колесико на экране не предвещало ничего хорошего. И как она могла не помнить, что здесь совсем не ловит связь. Даша так замоталась с похоронами, что за эти три дня ни разу не вышла в сеть, чтобы узнать: этой самой сети и нет вовсе.

Будто на землю опустился конец света.

Да, именно опустился, по-другому Даша даже представить себе не могла. Он застелет землю ядовитым радиационным туманом, но люди не сразу поймут, в чём дело. Но вскоре они начнут медленно и мучительно умирать от лучевой болезни. У них будут рождаться дети-мутанты, и средний возраст будет сокращаться до тех пор, пока человечество не вымрет вовсе.

Фильм с таким содержанием показали Даше и её одноклассникам на окружающем мире в третьем классе в честь годовщины катастрофы Чернобыльской аварии. Но маленькая Даша знала, что дело будет не в атомном реакторе.

А в вывернутых.

Они сожрут всех людей, а после перейдут друг на друга.

Картина всплыла перед глазами так ярко и живо, что Даша едва не выронила телефон. Колесико сдалось, являя надпись о том, что подключение отсутствует. Но это было не так важно: Даша быстро заморгала, пытаясь избавиться от наваждения, сбросить его с рук быстрыми и резкими движениями, будто стряхивая избыточную воду после умывания, но отец Пётр со вскрытым животом никак не выходил из головы. Он улыбался, пока змеи в животе перебирали гнилое нутро. Его рот медленно открылся, и из него повалил серый туман. Нос и уши защипало, и Даша вскрикнула, закрывая лицо руками.

Что-то внутри зашевелилось, поползло прямо под кожей, и она упала на колени, закричала. Ей до ужаса захотелось содрать с себя всю плоть, прямо ногтями.

Даша не знала, сколько это продолжалось. Она очнулась на полу, без куртки и футболки, с разорванными до крови плечами. Крутясь перед зеркалом, Даша осматривала каждый кусочек кожи, трогала пальцами царапины, но раз за разом осознавала, что не чувствует боли. Растягивала края раны в разные стороны, давила, чтобы выступила кровь, даже взяла с кухонного стола солонку и добротно засыпала белым песком.

И коротко рассмеялась, когда не почувствовала ничего.

Ни-че-го.

С губ сорвался ещё один смешок. И ещё один. Даша закатилась громким смехом, но он звучал в её голове как абсолютно чужой. Не нервный, зловещий. Так, должно быть, смеются настоящие сумасшедшие.

Её черты лица исказил оскал, а глаза – она была уверена – посветлели, совсем потеряв цвет. А волосы, наоборот, зажглись адским пламенем, в полумраке от пасмурной погоды, буквально полыхая настоящим костром.

Дашу прервал стук. Он доносился из-за двери, и она не сразу поняла, откуда добрался до её сознания, будто голову заволокло туманом. Но когда он рассеялся, то и видение исчезло. Волосы вновь стали больше напоминать тусклую солому, глаза вернули тёмный оттенок, а царапины заросли прямо на глазах.

Она ещё раз ощупала места, где теперь была лишь бледная, покрытая мурашками кожа. Только на десятую порцию стука Даша окончательно очнулась, быстро набросила футболку, что валялась на полу неподалёку, и поспешила открыть дверь. Порыв ветра немного её отрезвил.

На пороге стояла Светлана Николаевна.

– Ой, а я уже решила, что тебя нет дома! Почему не открывала? – звонко – даже слишком звонко для ушей Даши – воскликнула она.

– Я… Спала.

– А, да? Ну, естественно, вы же так умаялись, с этими похоронами столько мороки, я понимаю.

Вместе с ориентацией в пространстве вернулась и злость, затаённая на эту милую женщину. Даша сглотнула остаточный ком в горле и решила всё-таки задать интересующий её вопрос:

– А почему вас не было? По вашим словам, вы так хорошо общались с бабушкой.

Вся «звонкость» слетела с неё, глухим ударом рухнув на пол. Глаза заметались, нижняя губа мелко задрожала, и Светлана Николаевна поспешила её прикусить, чтобы не выдать лишних эмоций. Но Даша не могла не заметить того страха, мелькнувшего на лице, прежде чем соседке удалось взять себя в руки.

– Ой, да я приболела, знаешь, суставы уже совсем не те. Вот твоя бабка всегда меня выручала, всю деревню нашу, как же мы без неё теперь будем?.. – последние слова она провыла, и Даша поразилась, как быстро у человека могут брызнуть слёзы из глаз.

Как они будут? Никто даже не явился попрощаться с ней, а теперь переживают, как будут дальше? Смешно.

– Да пропадите вы все здесь пропадом, – выругалась Даша, уже собираясь закрыть дверь, но Светлана Николаевна успела подставить сапог.

– Что ты говоришь? А, точно! Я же не с пустыми руками пришла, вот, яиц принесла тебе десяток да несушку, знаешь какая вкусная, домашняя. А если с чесноком запечь, так все мои за обе щеки уплетают! Бери-бери, не обижай старую женщину!

Она буквально всучила Даше два пакета, а пока та пыталась засунуть их в холодильник, зашла следом и прикрыла дверь.

– Я вас не приглашала, – мрачно сообщила Даша, со всей силы хлопая дверцей, чтобы содержимое не успело выпасть, и для верности толкнув её бедром.

Светлана Николаевна, однако, продолжала топтаться на пороге, делая вид, что не слышит и не замечает недовольства хозяйки дома. Да, теперь уже хозяйки.

Но как спровадить гостью, она уже придумала.

– А вам щука не нужна? Всего пару часов назад выловили.

– А, что? – будто очнувшись ото сна, тихо спросила Светлана Николаевна, немного тряхнув головой для верности, – Я, почему пришла-то…

– Да, мне тоже очень интересно.

Даша сложила руки на груди, принимая оборонительную позу. У неё не было никаких сил держать тон и соблюдать приличия, да и к тому же они бы только усугубили её ситуацию. А главной целью было совсем другое: выгнать, наконец, эту нудную женщину.

– Твоя бабка, Зинаида Григорьевна, делала для меня мазь специальную для суставов, уж очень она помогала мне перед зимой, когда совсем невыносимо становилось.

– Увы, я понятия не имею, что готовила бабушка, – пожала плечами Даша, нетерпеливо добавив, – Это всё?

– Как же так, не знаешь, как же не знаешь?! – снисходительно улыбнулась Светлана Николаевна, указывая пальцем куда-то Даше за спину. – Вон же все Зинины книги, я даже знаю в какой, да на какой странице! Пожалей тётушку, дай переписать рецепт.

У Зинаиды Григорьевны и правда было много книг с рецептами самых разных чаёв, смесей и всякого из нетрадиционной медицины. Но всё это оставалось её имуществом, потому распоряжаться им не имел права никто.

Дашины брови взлетели вверх.

– Бабушка вам его не сказала?

Гостья заморгала, приоткрыв от удивления рот, и стала донельзя похожей на рыбу, которая всё это время плескалась в тазу и ожидала своего часа.

Вспомнив о ней, Даша едва не взвыла. Ну, когда уже эта добродетельница уйдёт?

– Так сказала б, я и не пришла бы к тебе, – медленно пожала плечами Светлана Николаевна, сохраняя снисходительность в голосе.

– Раз не сказала, значит, незачем вам знать. Не находите?

– Так это же был обмен! – мигом надулась она, по-детски притопнув ножкой. – Я ей птичку, яиц, молоко козье, которым, между прочим, тебя же и поили! А она мне горчичники, мази от суставов, капельки для сердца!

– Я могу вернуть то, что вы принесли, – спокойно сообщила Даша, но продолжила стоять на своём. – Но раз бабушка не доверяла вам, то и я не стану.

– А ты упрямая девка! – прикрикнула Светлана Николаевна, решительно приближаясь, но Даша не сдвинулась с места. – Ведьмой твоя бабка была, ведьмой! К ней только ночью бегали, втайне! И то, девки залётные, чтоб от дитя избавиться! У неё руки по локоть в крови, и, слава богу, что померла! Кто ж к ведьме на похороны сунется, ты мне скажи? Ещё прицепится, и всего выпьет, так что от нутра только дырка останется!

Даша замерла, не сводя с её покрасневшего лица взгляда. Её как молнией ударило. Дырка? От нутра?

– Что вы сказали?

– Что слышала! – гаркнула Светлана Николаевна, и Даше пришлось отвернуться, чтобы не получить плевок в лицо. – В этой деревне все перекрестились, когда ведьма, наконец, сдохла, чтоб ей адский котёл периной!

На этом Дашино гостеприимство закончилось

– Пошла вон из моего дома, – хладнокровно произнесла она, указывая на дверь. – Я дважды повторять не буду!

Светлана Николаевна сделала шаг назад, открывая рот от изумления, и попятилась. Лицо её исказила гримаса ужаса, а из груди вырвался крик. Даша не поняла, в чём дело, пока не наткнулась на своё отражение в зеркале.

Кожа на её лице исчезла, являя белоснежную кость черепа. Глаза посветлели, превращаясь в два одноцветных шарика в глазницах. Вместо челюсти – щучья пасть.

Даша сама была готова закричать от страха, но когда пасть открылась, из неё не вылетело ни звука, только челюсти щёлкнули.

Светлана Николаевна напоследок издала пронзительный вопль и вылетела за дверь с бешеной скоростью. Можно было наблюдать, как она бежит до калитки будто марафонец. Так резво и живо мало кто способен двигаться в её возрасте.

– Вот и суставы вылечились.

Глава 3

Обитатели озёрных вод

Даша медленно обернулась на голос. Такой бархатный, мурлыкающий и абсолютно незнакомый, он звучал из соседней комнаты, куда дверь осталась приоткрыта. Секунду после на порог вышел Рыжий, сел в проёме и наклонил голову набок, разглядывая Дашу.

Она сразу же схватилась за лицо, пытаясь нащупать то, что разглядела в зеркале в порыве гнева. Провела пальцами по коже, оттянула щёки и вернула их обратно. Только теперь смогла сдвинуться с места и добраться до зеркала.

Даша не просто смогла разглядеть чудовище в зеркале, это было то самое зеркало. То, которое не терпело тряпок на себе и норовило их сбросить. Оно явило щучью пасть и белые глазницы.

А, может, дело было в слишком бурном Дашином воображении: теперь-то она видела себя в зеркале такой же, какой была до прихода Светланы Николаевны. Бледной, измученной, с тенями под глазами и бардаком на голове.

Рыжий обошёл обеспокоенную хозяйку и проследовал прямо к тазу, запрыгнув на табуретку, чтобы наблюдать за рыбой. Даша уже решила, что голос ей померещился, а, может, и вовсе был внутренним, прозвучавшим только в её голове, но послышался тяжёлый вздох.

И шёл он, к радости самой Даши, не от кота. Будто сам дом вздыхал, набирал воздух полной грудью, приосанившись, а потом выдыхал, возвращаясь в нормальное положение. Свистел ветер в окнах, лампа гудела – её приходилось включать, потому что солнце не показывалось уже ни одну неделю, и даже днём в доме царил полумрак.

Даша обошла дом, потом, закутавшись в куртку и наспех намотав шарф, сделала то же самое с участком. У Витьки шёл дым из трубы, в окнах было светло. Другие соседи приезжали только летом, и половину года дом пустовал.

Он стоял у дороги, и, если её перейти, начиналось поле. Когда-то здесь сеяли пшеницу, но, сколько Даша себя помнила, оно всегда было заброшено, из-за чего поросло сорняками. Некоторые из них, например, полынь и крапиву, бабушка даже запасала, из последней даже пекла пироги в сезон. Если идти наискось в правую сторону, вскоре начинался лес. Он не был богат грибами или земляникой, потому и ходили туда редко. И то те, на кого потом тыкали пальцем и шептались.

Конечно же, Зинаида Григорьевна была в их числе.

Но Дашу с собой никогда не брала: оставляла либо у соседей, когда те ещё не продали дом и хорошо общались с её семьей, либо одну, наказав запереть дверь и никому не открывать.

Что ей было там нужно, Даша так и не смогла выведать, а пойти следом ей не позволяло воспитание. Сколько бы мама ни гнобила бабушку, маленькая Даша всегда слушалась именно старшую.

Ну, почти всегда. Но в большинстве случаев точно!

По возвращении домой её ожидало то же зрелище: Рыжий сидел над тазом и лапой пытался выловить щуку. Она клацала зубами, отпугивая, и металась от стенки к стенке. Даша вдруг подумала, если соотнести их размеры, ещё не понятно, кто из них добыча.

Щука вместе с частью воды отправилась в большой пластиковый пакет – Даша боялась, что в ведре не сможет дотащить её до озера. Да, другого выхода она не видела: только вернуть это зубастое чудовище в его естественную среду обитания. Разделать, – или что там с рыбами делают? – она всё равно не сможет, а просто убить у неё рука не поднимется. Да и страшновато как-то даже трогать её было: щука совсем не беззащитное существо. Можно было просто слить воду, и рыба бы сама задохнулась, но Дашка всё равно бы не смогла за этим наблюдать.

Большое спасибо тебе, Витька, за заботу, конечно.

– Ел бы свою рыбу сам и не портил бы другим жизнь, – ворчала себе под нос Даша, волоча за собой пакет к воротам.

На улице уже смеркалось. Нужно было поторопиться, чтобы успеть дотемна.

И как этот день прошёл так быстро? Будто несколько часов она потеряла, выронила по дороге в магазин вместе с ненужными бумажками, накопившимися в карманах. А, может, время в этой деревне вовсе шло как-то по-своему, непонятно для Даши и других городских жителей. Она и в детстве замечала, что дни куда-то утекают, просачиваются сквозь пальцы и, сколько ни пытайся удержать, всё равно исчезнут. Маленькая девочка не могла этого объяснить, а когда пыталась, ей говорили, чтобы она больше думала о куклах и песочнице. С тех пор желания делиться у неё не осталось.

В городе всё было по-другому.

Но, к удивлению самой Даши, её больше туда не тянуло. Ни то горе не давало покинуть место, где каждый угол был пропитан воспоминаниями, ни то чувство, что её кто-то ждет, так и не появилось.

Бабушка ждала её всегда. А там, за три сотни километров, даже родительский дом оказался совсем чужим, ни то, что квартира, которую она снимала с подругой.

Которая, как выяснилось, и не подругой была вовсе. Она отказалась поехать с Дашей, и за всё время, что её не было, даже ни разу не позвонила.

Родители тоже не жаждали услышать её, раз ни на городском, ни на мобильном не было ни одного дозвона. Даже дядя Фома, так жаждущий подзаработать на смерти матери, и тот пропал с радаров.

Как она здесь? Смогла ли разогреть дом, поспать после стольких нервов? Может, вовсе сошла с ума и из окна выпрыгнула на кучу разломанных блоков. Или заблудилась.

Но никого из них не переживал за Дашу настолько, чтобы сделать одолжение и нажать, наконец, эти две кнопки, чтобы задать простой вопрос:

– Ты там как?

А здесь, в бабушкином доме ещё чувствовался дух прошлой хозяйки. Переживать её потерю в этих стенах было чуть легче.

Над озером стелился туман. Вода почти не показывалась под облаком, зависшим над зеркальной гладью. Ещё издалека Даша заметила, что на берегу кто-то сидит, потому сделала круг больше, чтобы не мешать и подойти к воде с другой стороны.

Уже когда она приблизилась к озеру, спрятавшись за деревом, до ушей донеслись голоса. И один из них, мужской, Даша не могла не узнать.

– Я смотрел новости, – мрачно изрёк Матвей, которого Даша не видела уже лет десять, если не больше, – ты снова это сделала.

Послышался плеск воды, как если бы кто-то бросил на дно камень. Даша вздрогнула, совсем позабыв о том, зачем пришла, и выглянула из-за дерева. Сначала она решила, что Матвей, высокий и щуплый молодой человек в красной шапке и ветровке, стоит один. Он задрал голову наверх, будто любовался сумрачным небом, и вскоре раздался ещё один всплеск. В воду с дерева нырнуло что-то большое, отдаленно напоминающее человека.

Та разошлась кругами, и лишь когда последние достигли берега, на поверхности показалась чья-то голова. Половину лица, что была видна Даше, закрывали чёрные волосы, расходящиеся разводами по поверхности озера.

Она медленно, чеканя шаг, приближалась к Матвею, и с её грязного одеяния и волос лилась вода под ноги. У Даши холодок по спине побежал от осознания, какого же это: купаться в октябре.

Какой нормальный человек станет это делать?

А если не человек?

Её руки безвольно болтались вдоль тела, а голова была опущена, из-за чего разглядеть лица так и не удавалось. Мысли побежали в Дашиной голове с огромной скоростью: эта девушка совсем не выглядела как живой человек. И будь Даша на месте Матвея, точно бы уже дала деру.

Её с малых лет учили не приближаться к воде. А если из неё показывается девушка в белом одеянии – тем более.

Но он не сдвинулся с места даже когда озёрное существо замерло в шаге от него. Он смотрел на неё устало и тяжело, сжимая губы в тонкую нить, будто боясь, что с них сорвётся что-то лишнее. И всё же не отступал, не отводил взгляда, и Даша бы даже сказала, что не мог насмотреться.

Витька нередко говорил, что на их озере водятся мавки, и бабушка это упоминала. Но повзрослев, Даша не могла себе представить, что увидит охоту одной из них.

Только вот в рассказах озёрная нечисть всегда заманивала путников в воду и топила, а не сама выходила на берег. Она же мёртвая, обессиленная то есть, как потащит потом его в воду?

Даше стоило закричать, подбежать к ним и затрясти старого знакомого, чтобы, наконец, очнулся от морока и сбежал, но вместо этого она продолжала сидеть на корнях, подсматривая через ветку. Неужели и её обездвижили? Мавки были трусливыми созданиями и не стали бы делать свою работу при свидетелях. Их цель – всегда мужчины, потому они редко открывали охоту на тех, кто приехал на озеро в компании женщин. А вот рыбаков, которые нередко заявлялись целыми компаниями, топили нещадно.

Так, во всяком случае, ей рассказывали перед сном. Сказки о Золотой Рыбке или царе Салтане она прочла сама, уже в школьные годы. Бабушка же готовила её к взрослой самостоятельной жизни.

Неужели знала, что всё так обернется?

Мавка подняла руку, пытаясь дотронуться полупрозрачными пальцами до лица Матвея, но тот отпрянул.

– Ты обещала мне больше не охотиться, – мрачно напомнил он.

Она подняла голову, глядя ему в лицо, и тихо произнесла:

– Обещала. Больше не буду.

Её голос был похож на перезвон колокольчиков, такой светлый и мелодичный, что хотелось слушать его снова и снова. На мгновение Даша растворилась в этом звуке, но грубый и низкий тон Матвея её отрезвил:

– Что это значит?

– То и значит, – пожала плечами она, пропевая гласные. – Тебе никогда меня не понять. Так зачем тратить время?

– Затем, что я хочу знать, что…

– Я хочу есть, Матвей. И мои сёстры тоже.

– Не было у тебя никогда сестёр, Тоня, ты единственный ребёнок в семье, – прошипел Матвей.

Но Тоня ничуть не смутилась.

– А теперь есть. Они моя семья. Прошу, не приходи сюда больше.

Матвей коротко и истерично рассмеялся, сделал шаг в сторону и обошел её, заглядывая в воду.

– А то что? И меня затопишь?

Минута молчания, кажется, длилась целую вечность. Матвей даже обернулся на Тоню, заподозрив, что она исчезла. Но мавка продолжала стоять, нисколько не содрогаясь от осеннего ветра.

– Нет. Но больше не выйду, и перед сёстрами тебя защищать не стану.

– Мне не нужна твоя защита, – мигом бросил Матвей и с досадой добавил, – Нужно было всё-таки тебя похоронить. И отпеть. Чтобы всё по-человечески было.

Последние слова её зацепили. Рот раскрылся до самых ушей в жуткой гримасе, являя острые и тонкие, как спицы, зубы, глаза побелели, а одеяние на спине пошло по швам вместе с кожей до самого позвоночника.

У Даши едва не вырвался крик, когда она в одно мгновение оказалась рядом с Матвеем. Из пасти вырвался животный рык. Он шарахнулся в сторону, но не ушёл. В его взгляде не было ни доли страха, лишь досада, от которой он то и дело кусал губы. Матвей достал из кармана маленькую бутылку, зачерпнул озёрной воды и, не сводя взгляда с той, кто превратился в чудовище на его глазах, последовал прочь.

Тоня резко развернулась, едва Матвей скрылся с глаз, и зашипела:

– А теперь ты.

Даша, наконец, отмерла, снова ощутив собственное тело, и, уже не боясь быть замеченной, вскочила на ноги. Теперь обзор закрывало дерево, но, сколько она не оборачивалась, Тоня на глаза так и не появилась.

Решив, что это лучший момент, чтобы сбежать, Даша с бьющимся в висках сердцем уже сделала первый шаг прочь от озера, как за спиной послышался странный звук.

Она обернулась, когда на земле что-то юркнуло к воде. Про пакет Даша-то совсем забыла! Но щука, похоже, сама нашла путь из полиэтиленовой ловушки в родную среду, и исчезла под тёмной толщей, оставив после себя лишь пару расходящихся кругов.

Но с ней что-то было не так. Она шла рябью, как бывает с воздухом в особо жаркие дни: он будто плавится рядом с металлическими объектами, например, машинами или кровлей. Последние два года были особенно жаркими, и воздух тёк прямо на глазах городских жителей. В деревне, конечно, такого было не увидеть из-за обилия зелени, которая, в свою очередь, не только снижала температуру, но и не нагревалась так, как предметы, появляющиеся на каждом шагу, стоило только выйти на улицу.

Вода забурлила, словно в чайнике за секунду до его автоматического выключения, как над ухом прозвучало:

– Твоя очередь.

И кто-то с силой толкнул её на прогнившие от сырости доски пирса. Дашка упала, затормозила ладонями и загнала несколько заноз в пальцы. Но это было не столь важно в такой ситуации: Тоня надвигалась на неё, освещая совсем потускневшее от сумерек пространство белыми глазами-фонарями.

Нужно было бежать, когда была возможность.

Будто услышав её мысли, Тоня расхохоталась. Так хохочут злодеи в ужастиках, но Даша всегда думала, что это совсем не жутко и произойди это в реальной жизни, все бы испытали испанский стыд, но никак не страх. Теперь же, когда смех расходился волнами и резонировал об воду, возвращаясь новой волной, у Даши побежали мурашки по холодной и мокрой от испарины спине.

Она быстро зашарила по карманам, надеясь найти хоть что-то, что могло сойти за оборонительное оружие. Бабушкина куртка всегда была полна всяким барахлом, которое на долгие годы оседало на дне, и, если сунуть в карман руку, можно было достать артефакт эпохи динозавров уж точно.

Но сейчас, как назло, не попадалось ничего кроме разных фантиков, бумажек с уже не важными телефонами и рецептами, мелочь, какие-то купюры и упаковки от семян, сложенные в несколько раз.

Но Тоня шла к ней, медленно и целенаправленно, и путём отступления осталась только вода. Бурлящая вода, от которой совершенно не шёл пар, даже туман исчез, отогнанный порывом ветра, незамеченным Дашей.

– Не пытайся сопротивляться. Тебе суждено встретиться с Хозяйкой. Это честь, – задрав нос, проговорила Тоня, уже находясь в шаге от Даши. Отступать оказалось некуда. – От чести не бегают.

Наконец, Даша вспомнила о нагрудном кармане, оттягивающем плащовку вниз. Чтобы случайно не порезаться, когда лезешь рукой в карман, бабушка всегда оставляла секатор в нем. Благо, размер и замок позволяли.

Мама вечно на неё ругалась, что та в любой момент оступится и неудачно упадёт, напоровшись на острые края. Вот только Зинаида Григорьевна всегда складывала его, как ножницы, цепляя петельку, чтобы те точно не открылись. Это была едва ли не любимая бабушкина вещь, потому маленькая Даша даже однажды его схватила, когда та оставила его на огороде. У ребёнка не возникло мыслей о том, что его нужно закрыть: один раз зацепившись за острый край сверху, Даша распорола себе палец. Секатор тогда был только после работы в земле, и бабушка, обрабатывая рану зелёнкой, пугала её столбняком.

В два движения достав его из кармана и сняв предохранитель, Даша выставила его перед собой.

– Не подходи.

Тоня наклонила голову, с интересом рассматривая оружие, а потом с животным рёвом бросилась на неё сверху.

Даша упала, наполовину свешиваясь с пирса, а мавка оказалась сверху, вцепившись в её шею длинными гнилыми ногтями. Вот где столбняк, вот где антисанитария.

Секатор выпал из рук, и, тоже завопив, но только от боли, Даша принялась её душить. Поздно пришло осознание, что мавка – утопленница, и их наверняка нельзя убить. И руки у Даши совсем хилые, ещё с детства, когда во дворе все мерились, кто больше подтянется, она всегда стояла в сторонке.

Тогда Даша зарядила Тоне пощёчину.

И, воспользовавшись заминкой, схватила секатор с досок, чтобы всадить его остриями ей в шею.

Нечисть замерла. Чёрная кровь брызнула Даше на лицо и полилась струёй, какой обычно льётся молоко из бутылки. Она попала в глаза, нос и рот, и Даша едва могла задавить рвотные позывы. Сбросить Тоню с себя удалось даже с закрытыми глазами.

Мавка повалилась под воду, в разные стороны раздались всплески, но ногти все также держали Дашу за шею. Тормозя на досках, она наверняка всадила себе с десяток заноз, но сил сбросить её не хватило, и Даша повалилась в озеро следом.

Вода, на вид кипящая, оказалась ледяной. Она обожгла кожу, забралась под одежду и, кажется, достигла самых костей. Темнота оглушала, и даже глаза-фонари потухли, хотя Даша всё ещё чувствовала, как её держат костлявые пальцы. Движение все выходили медленные, слабые до того, что пятилетний ребёнок приложился бы с большей силой, чем Даша в тот момент. Она будто варилась в мареве, переливающимся всеми оттенками чёрного, словно калейдоскоп, но ни в одном положении не получалось разглядеть больше, чем силуэты и дым, в котором они скрывались, стоило только появиться.

Скорее всего, и не дым это был вовсе, просто в схватке то Даша, то Тоня задевали дно, и первый слой земли – или что там выстилает обычно дно? – поднимался облаками.

Даша чувствовала, как лёгкие начинает жечь, но вырваться не получалось. Тоня хватала то за руки, то за шею, то за ноги, когда, наконец, удавалось выплыть почти до верха. Мавка в воде была намного проворнее и будто рыба вертелась вокруг неё, даже рана нисколько её не замедлила. Но когда пальцы сомкнулись у Даши на руках и ногах наподобие оков, она с ужасом осознала: озёрная нечисть здесь не одна.

Но вдруг волны стихли. Руки разжались, и Дашу саму вытолкнуло на поверхность. Её трясло от холода, конечности не слушались, но она пыталась делать ими хоть что-то, раз не способна грести: опоры под ногами не было, но удержаться на плаву ей нужно любой ценой.

Небо почернело, солнце окончательно спряталось за горизонт, и у Даши в голове промелькнула мысль, что вокруг уже глубокая ночь: сколько же тогда её продержали под водой?

Она стёрла с лица остатки крови и грязи: похоже, они действительно всполошили дно. Даша оглянулась в поисках берега и осознала, что отплыла слишком далеко: она находилась в самом центре, на наибольшей глубине, и до земли было не меньше двадцати метров, в какую сторону не поплыви.

Ногу начало бить судорогой. Понимая, что времени у неё совсем немного, Даша стала грести в сторону берега. Ботинки и одежда намокли и тянули на дно, поэтому обувь и ветровку Даша скинула, оставшись в футболке и джинсах. С шарфом тоже пришлось попрощаться в угоду спасения жизни. Его когда-то связала бабушка, но Даша решила, что она точно поймёт, почему внучка его посеяла, и не осудит.

Её тело уже вовсю била крупная дрожь, но здесь, на чёртовом озере, Даша, наконец, осознала, как хочет жить. Она никогда об этом не задумывалась, как все вставала по утрам, ходила сначала в школу, потом в институт. Про таких говорят «плывёт по течению – куда занесет, там и обустроится». Когда умерла бабушка, Даша подумала лишь о том, что та наконец-то отмучилась. Не любили её люди, даже родные дети не любили. А жить без любви тяжело.

Вдруг из воды прямо перед ней начал подниматься какой-то горб. Когда он возвысился, Даша поняла, что это снова Тоня. Лица под чёрными патлами было не разглядеть, но сомнений, что это она, не возникло. Даша рванула в другую сторону, но и там поднялся силуэт в белом одеянии с закрытым волосами лицом. Они нависали над водой по пояс, хотя сама Даша не могла даже носками достать до дна.

Она развернулась в противоположную сторону, но и там ей преградила путь одна из сестёр-мавок. Их было не то пять, не то восемь – Даша не смогла посчитать в водовороте из звуков и силуэтов, который закрутил её, напрочь отключая сознание. Мавки шипели, как шипят ящерицы, если их схватить у какой-нибудь лужи за бока, так, чтобы ей не удалось укусить, и утащить похвастаться добычей перед друзьями со двора. Только их шипение было в разы громче, оно подбиралось в самую барабанную перепонку и выедало её, как опарыши выедают мертвую плоть.

Даша закричала, но её голос утонул в толще воды – кто-то снова схватил за лодыжку, утягивая на дно. Она зажмурилась, ожидая своей участи: надежда вырваться умерла. Её тело послужит примером, что мавки топят не только мужчин, и жители села обязательно сочинят пару баек по этому поводу.

В лёгкие залилась вода, и Даша закашлялась, но не ощутила характерного жжения, что пронзает гортань и лёгкие, когда кислород заканчивается. Она всё так же ничего не видела, но и нужды в воздухе не ощущала.

Может быть, Даша уже умерла? Сколько там человек может протянуть под водой? Три минуты, пять, десять? Когда перед глазами одна и та же картинка чёрного марева, время течёт как-то по-своему, по-особенному.

Судороги тоже исчезли. Даша будто вовсе перестала ощущать собственное тело, и вода вокруг перестала быть такой холодной, леденящей даже кости. Чернота перед глазами начала рассеиваться, когда под ногами, наконец, появилась опора. Даша опустилась на дно, завалившись боком, будто и не было никакой выталкивающей силы, только тяготение заставляло её примкнуть ко дну.

Оно было мягкое, словно пуховая подушка откуда-то из далёкого детства, когда бабушка перед сном всегда взбивала её, прежде чем Даша могла положить на неё голову. В этом маленьком, полуразвалившемся домике подушки всегда были мягче, одеяла теплее, еда вкуснее, и жизнь, сама жизнь была счастливее. Скорее всего, Даша вспоминала своё раннее детство, а в те года многого для счастья было не нужно.

Она протёрла глаза, но в них сразу же попал какой-то мусор, кружащийся рядом и не желающий опускаться на дно. Своим падением Даша подняла целое облако, мельчайшие части которого так и норовили забраться в нос, глаза, уши. Лишь когда оно осело, Даша решила оглядеться.

Резкий белый луч рассёк озёрную тьму – похоже, полная луна показалась из-за туч. Виднее из-за этого не стало, но её привлекло что-то под ногой, блеснувшее серебряным светом. Даша прикоснулась к находке и осознала, что это металлический значок, какие подростки любят носить на одежде. Он был приколот к какой-то темной толстой ткани, похожей на толстовку.

Даша проследила чуть дальше взглядом и вскрикнула, стараясь отползти подальше, но угодила в ту же ловушку.

То, что она приняла за подушку, оказалось синим, распухшим от воды с выеденной половиной черепа и глазами трупом.

Всё дно, что Даша могла разглядеть, было усеяно трупами.

Глава 4

Хозяйка золотой горы

Её крик утонул ещё в груди, а изо рта вырвалась лишь пара пузырьков. Даша поползла прочь, но куда не оглядывалась, нигде не было земли: только трупы разной степени разложения. И съедения.

От большинства лиц остались лишь черепа, сквозь пустые глазницы прорастали водоросли, шея, кисти и запястья были обглоданы или вырваны вместе с суставами. Эти места потемнели, будто их кто-то опалил, чтобы потом полакомиться еще раз.

Прямо над парнем со значком зажглись две маленькие луны. Сообразив, что это очередная мавка, Даша попятилась назад. Встать она не смогла, только пересесть и подогнуть под себя ноги, чтобы оказаться как можно дальше.

Там и здесь во мгле вспыхивали луны, и Даша сбилась со счёта ещё на шестой паре глаз. С появлением каждой новой у неё все больше подкатывала тошнота: чем больше было света, тем подробнее, сильнее прояснилась картина вокруг, которая ещё долго будет сниться Даше в самых страшных кошмарах.

Мавки сидели, коленями упираясь в груди утопленников, и что-то делали с их одеждой – перед глазами двоилось, потому было невозможно разобрать, чем именно они занимались. Но свет их белых глаз был устремлён на брошь, наручные часы, цепочки, металлические ключи…

Все они собирали трофеи.

То, что воины и герои из далёкой древности приносили в доказательство того, что враг был повержен. Но мавки забирали не оружие, а всякие побрякушки, совершенно неважные для голодных утопленниц. Блестящие, манящие их словно сорок… Неужели они убивали ради них? Неужели самым ценным в человеке для них являются безделицы? Хотя нет, есть же ещё живое мясо.

Собрав трофеи, каждая из сестёр поднялась и, немного оттолкнувшись, поплыла куда-то дальше, куда свет не поступал. Лишь когда они оказались совсем близко, стало ясно, куда они направляются.

Там виднелась гора. Выше человеческого роста в несколько раз, а возможно, доходящая верхушкой до самой поверхности. И вся она была сложена не из земли, глины или камней, даже не из трупов, как на мгновение подумала Даша, нет. Её свечение было обусловлено множеством стекляшек и металлических украшений, и в каждой из них отражались глаза нечисти.

Эта новогодняя ёлка освещала озеро на метры вокруг, и Даша сглотнула, представив, сколько людей нужно было убить, чтобы собрать её из трофеев.

Они утопили сотни, тысячи ни в чём не повинных. Неужели это озеро ни разу не прочёсывали в поисках погибших? Даша удивилась, как здраво мыслила в такой ситуации. Ей не хотелось думать, что в любой момент мавки вспомнят о ней, и страшно было представить, что случится тогда.

Ей придётся присоединиться к той компании, что выстилала дно озера.

Каждая сестра по очереди подплыла к золотой горе и положила свой трофей. После ритуала они терялись в темноте, пропадая из поля зрения и лишая единственного источника света. Когда скрылась последняя, дно вновь погрузилось во тьму.

Даша попыталась подняться, но ноги совсем не слушались. Её не тянуло к поверхности, это было более чем странно. Только трупы не стремятся к поверхности. Но она всё ещё в своём теле – значит, не труп. Даша начала грести руками в попытках подняться, но и эта попытка не увенчалась успехом. Она словно и не под водой была вовсе, а на суше, там, где невозможно взлететь, помахав ручками, если ты, конечно, не птица.

Мгла вновь начала рассеиваться – где-то вдалеке показался огонёк. Не пара, как если бы мавки распахнули глаза, а один, причём не больше горошины. Проследив за движением огонька, Даша поняла, что он приближается к ней. Другие горошины начали зажигаться по углам, освещая воду вокруг себя то там, то здесь. Больше всего их скопилось вокруг золотой горы, и, казалось, именно из её закромов и выплывали маленькие огни. На поверхности Даша бы сказала, что нарвалась на стаю светлячков, которые друг за другом вылетали из убежища на прогулку. Но откуда эти маленькие крылатые создания под водой?

Несколько водных светлячков сгруппировались и направились в сторону Даши. Она снова предприняла попытку отползти, но в голове вдруг раздался смех. Не её, чужой, похожий на то шипение, которое издавали мавки. Звук и на смех мало походил, больше напоминал влажный хлюпающий кашель, как у больного гриппом. Когда прошлой зимой Даша слегла с таким же, приступы начинались от одной мысли о смехе или слове. Тогда у нее диагностировали пневмонию.

Но издавать подобные звуки, похоже, было в природе той твари, что так стремительно приближалась.

Только… Как она проникла Даше в голову?

Нечто вильнуло хвостом и в одну секунду оказалось в полуметре от Дашиного лица. Она зажмурилась, но, когда между ушами вновь раздался хлюпающий смех, набралась смелости и открыла один глаз. Ничего не происходило. Зависшая перед её лицом рыба просто ждала, иногда хлопая плавниками.

Это была щука.

Не просто щука, а королева щук. Размерами она больше походила на белую акулу, что Даша видела в столичном океанариуме, когда родителям назначили туда командировку. Тогда рыбина произвела на неё неизгладимое впечатление и показалась длиной от пола до потолка. Теперь, сама став в несколько раз выше, Даша вспоминала об этом скептически: наверняка детский мозг просто преувеличил увиденное.

У страха глаза велики, как любила говорить бабушка.

Но теперь, когда щука зависла в полуметре от неё, Даша решила, что именно такая акула в воспоминаниях и была: длинной и, наверняка, тяжёлой.

Впалые глаза хлопали, вероятно, даже не видя Дашу: так далеко они были посажены друг от друга и смотрели в противоположные стороны. Губастый рот то и дело приоткрывался, но сразу же захлопывался с громким хлюпающим звуком. Только его Даша и слышала, хотя всегда была уверена, что звуков под водой нет. Будь всё иначе, зачем бы аквалангисты учили язык жестов?

Чешуя королевской щуки переливалась от сияния водных светлячков, а в стеклянных глазах свет находил отражение и распространялся, будто кто-то поставил вместо них прожектора. Скорее всего, и глаза мавок не имели собственного света, а лишь отражали найденный. Но где они нашли его в кромешной тьме озерного дна?

Щука вильнула хвостом и обплыла Дашу по кругу, рассматривая одним глазом, и вернулась на прежнее место.

А в следующую секунду напала, вгрызшись зубами-иглами Даше в шею.

Она не то, что сообразить не успела, а даже почувствовать боль: всё завертелось перед глазами, трупы смешались с золотой горой и светлячками, и всё, что она смогла почувствовать, это как огромная волна выбросила её на берег.

В нос ударил запах свежей травы и сырости. Даша почувствовала, как щёку холодила влажная земля, а волосы и шею, наоборот, начинало жечь. Шум воды и стрекотание где-то над ухом всё сильнее отгоняли марево в голове, когда Даша, наконец, распахнула глаза, ещё раз хорошенько их протерев, прежде чем сесть.

Вокруг цвело лето. Солнце слепило, тёплый ветер тревожил озеро и заставлял танцевать осоку и камыш, летающие создания на деревьях переговаривались о чём-то своем, птичьем. Дашина одежда почти просохла, только джинсы по швам продолжали неприятно прилипать и холодить кожу.

Сколько же она здесь провела? И где находится это «здесь»?

Даша обернулась и сразу же вскочила на ноги, заметив недалеко от себя девушку.

Она сидела на пирсе спиной к берегу и, судя по разложенным рядом травам, плела венок. Ветер доносил её тихое мелодичное пение, от которого у Даши мурашки побежали по спине. Она ещё раз осмотрелась, вгляделась вдаль, где должны были виднеться деревенские дома, но увидела лишь бескрайнее поле. Там, где должна была возвышаться зелёная крыша бабушкиного дома, был только кусок чёрной земли.

Тогда-то у Даши и сдали нервы.

Она в один шаг оказалась рядом с певуньей и, грубо развернув её за плечи, схватила ту за воротник расшитой рубахи, чтобы поднять на ноги.

– Кто ты такая и зачем меня сюда притащила?

Она улыбнулась и мягко обхватила её руки своими. Даша отдёрнула их от прикосновения ледяной кожи, как у недавно увиденных трупов.

– Не нравится? – расстроилась она, глядя на Дашину брезгливость. – Так будет лучше?

Мгновение, и нечисть обернулась Зинаидой Григорьевной. Не румяной и морщинистой от частых улыбок, а белой, спокойной и расслабленной. Такой, какой Даша видела её в гробу.

– Вот и я думаю, что не очень, – пожала плечами «бабушка» и снова обернулась молодой девушкой.

Настолько, что Даша не дала бы ей и шестнадцати. Маленькая и хрупкая, она была невероятно похожа на недавно встреченных мавок. Или они все так похожи на свою… Хозяйку?

«Тебе суждено встретиться с Хозяйкой. Это честь».

– … От чести не бегают, – одними губами закончила Хозяйка, прочитав Дашины мысли.

– Что тебе от меня нужно?

Сделав вид, что не услышала вопроса, она снова опустилась на доски, поджимая под себя ноги, и взялась за очередную ветку. В её руках куча листвы очень быстро превращалась в раскидистый венок. Чтобы даже не слышать Дашу, Хозяйка снова запела свою заунывную песню, от которой появлялось желание только поплакать.

Закусив губы, чтобы сдержать рвущиеся изо рта слова, о которых вскоре она может пожалеть, Даша присела рядом.

– Я умерла?

– Чёрный ворон я не твой…

– Не сильно похоже на рай. А я, между прочим, крещёная.

Хозяйка замолчала, а после паузы пожала плечами:

– А я – нет.

Ловкие движения её пальцев гипнотизировали, и Даша даже забылась на какое-то время. Очнулась, только когда та вплела последнюю ветвь зверобоя и закончила венок.

– Тебе не нравится моё дно, да? – с мгновенно намокшими глазами спросила Хозяйка, оборачиваясь к Даше. – А я так старалась!

– Главное, чтоб тебе нравилось, наверное, – пожала плечами она, решив, что это наилучший ответ для ребёнка.

А Хозяйка и правда вела себя как ребёнок, несмотря на физическую развитость. Все эти надутые губы и жалобные глаза – так манипулируют дети, чтобы им купили шоколадку у кассы.

– Поэтому ты перенесла нас сюда?

Её глаза остекленели, и она замотала головой, хотя по бегущим мыслям во взгляде Даша решила, что это к ней не относится.

Бабушка всегда говорила, что болтать с нечистью нельзя, как бы она ни хотела разговорить. Никогда ни на что не соглашаться. И что главное, никогда за ней не идти.

Но она упустила один момент: что делать, если нечисть молчит и закидывает куда хочет без согласия?

– Ты уже моя, – бросила Хозяйка через плечо, прежде чем Даша увидела её побелевшие глаза.

И расхохоталась.

Даша не узнала свой голос. Были ли то нервы, наконец перелившиеся через край, или защитная реакция, но нечисть она заставила напрячься. Жаль, замешательство было не слишком долгим, чтобы Даша смогла что-то предпринять. Хозяйка набросила на её голову венок, прижала ладони к Дашиным щекам и зашептала, заставляя смотреть на две луны, выпадающие из глазниц.

– Как трава ложится к земле, произрастая из неё, как вода течёт по ручью от истока, так же и ты, моя плоть и кровь, отныне со мной будешь до скончания своей жизни, служить и боготворить. Благословляю тебя, сестра. Ориха!

– Ориха! – отозвался хор женских голосов.

И Даша снова нырнула в ледяную воду.

* * *

Первым, что пришло в голову после долгой пустоты, была мысль, что она всё-таки жива. Тело трясло от холода, а значит, Даша ещё не отдала свою душу.

Она лежала на животе, свесив вниз руки и ноги, – тазовые кости на каждом толчке упирались во что-то жёсткое и острое. Может, чужие кости.

– Не рыпайся, лежи спокойно, – послышался мужской голос, когда Даша попыталась вырваться и чуть не свалилась с его плеча – шёл дождь, и куртка стала слишком скользкой, – и с удивлением узнала в нём соседского Витьку.

Сначала казалось, что тьма никуда не отступила, и голос доносится откуда-то далеко, будто её пытаются разбудить, но когда прерывистое дыхание зазвучало совсем рядом, Даша схватилась за глаза.

Нет, не ослепла. Только кто-то заботливо завязал их плотной повязкой.

– Ты зачем меня связал? – промямлила она сухим и слипшимся от недостатка влаги ртом и лягнулась ещё раз, пытаясь заставить Витьку поставить её на ноги.

Вместо этого он просто отпустил руку. По мокрой клеёнке Даша скатилась с плеча и рухнула на землю, взвыв от боли. Похоже, у неё сломано несколько ребер.

Витька присел рядом: голос зазвучал совсем близко:

– Будешь выпендриваться – оставлю здесь. Поняла?

Капли воды били по щекам и стекали с волос и подбородка, неприятно саднила царапина на лбу. Запястья, как и лодыжки, тоже оказались связаны жгутами, и выбраться из них самостоятельно Даша бы не смогла. Попыталась, но пальцы совсем не слушались, и развязать узел на ощупь не вышло – только ноготь сломала.

Витька наблюдал за этим с родительским терпением.

– Дура ты, Дашок. Молодая и глупая.

Даша отвлеклась от собственного спасения и обернулась на голос. Хоть она и не видела его лица, но живо представила залёгшую на лбу вертикальную складку, как бывало всегда, когда он так печально вздыхал.

– Угомонилась или до ангины полежим?

Поразмыслив пару секунд, Даша всё-таки сдалась, покорно повиснув на его плече.

Витька сделал всего пару шагов и закопошился в карманах. Вскоре скрипнула калитка: он принёс её домой.

Ботинки прошлёпали по лужам и грязи до дома, и, едва хлопнула дверь, стало тепло, светло и сухо. Вот только запах, солёный и жгучий, был совсем не похож на родной. Даша сморщила нос, принюхиваясь. Так пах Витька из её детства.

Он был вдвое старше неё, потому свойское «Витька» явно не подходило их отношениям, но, сколько Даша себя помнила, все вокруг обращались к нему именно так. Сама она в детстве никогда не шла на контакт первой к здоровому небритому мужику со стойким запахом перегара и сигарет, хотя и относилась к нему неплохо. Бабушка часто звала его в гости, кормила, он помогал ей с копанием картошки. Потому откровенного страха Витька не вызывал, всё же бабушка его любила и совсем не опасалась.

А ещё Витька был лично знаком с зайчиком.

Тем самым, который каждый раз передавал Даше сладости, а под Новый год принёс под ёлку мешок шоколадных конфет. Это был единственный Новый год, который они с семьёй отмечали в деревне, и Витька тоже был там.

С возрастом Дашка стала обращаться к нему «дядя Витя», но в голове так и мелькало то братское, семейное «Витька».

Он был очень одинок – это Даша тоже поняла с возрастом. И бабушка, после того как её дети разбежались кто куда, нашла в нём некую отдушину. Звала она его и пьяницей, и старым дураком, но всё равно ходила через забор, чтобы передать пирогов или блинов, которые всегда пеклись с расчётом на него тоже.

Даша ни разу не слышала о его семье, и есть ли у него кто-нибудь. Прошло много времени, но ни разу за эти годы у Даши не возникло мысли, что он может ей навредить. А теперь, когда Витька приволок её связанную к себе домой и закрылся на ключ – она услышала это отчётливо – страхи сами собой стали закрадываться в голову.

Он посадил Дашу на стул в углу, и она сразу же вжалась в него, как кошка, боящаяся оставить спину незащищённой. Какое-то время Витька просто сидел рядом, а потом, с облегчением вздохнув, будто засекал время на часах, потянулся к её голове.

– Да не боися, я повязку снять хочу.

Когда кусок ткани упал на колени, Даша едва смогла разглядеть больше: только тонкая церковная свечка и служила светом в небольшой кухне с советской плитой, столом, стульями и голыми стенами.

Она была ещё меньше, чем в бабушкином доме: здесь едва могли разойтись два человека. Хотя, зачем одинокому человеку большой дом? Со смертью бабушки к нему, наверное, и вовсе ходить перестали.

На пожелтевшей клеёнке поверх столешницы лежали пачка сигарет, спички, свеча в полной тарелке соли и пара рыболовных крючков. Последние особо заинтересовали Дашу: на загнутом конце проволоки болтался потемневший кусок вырванной плоти.

– Надеюсь, не человеческая?

– Борщевик тебе на язык, Дашка! – выругался Витька, ёрзая на табуретке. Его самого напрягала тишина, повисшая между ними. Наверняка он обрадовался, что Даша избавилась от неё сама. – Скажешь тоже.

– Может, развяжешь уже? А то я начинаю думать, что ты маньяк.

Витька замотал головой, будто пытаясь самого себя убедить, что нельзя. Даша закатила глаза, совсем осмелев: что этот старый алкоголик может ей сделать? Только если тоже налить стакан.

– Прости, Дашок, но не могу. До рассвета не могу. Сама знаешь, как это делается. Не могу.

– В том-то и дело, что ничего я не знаю!

Даша вытянула ноги, согнула, потом разогнула и окончательно удостоверилась, что онемевшая на дне нога работает как раньше. Потом сделала то же самое с руками, ощупала рёбра. Витька молча наблюдал, как она проверяет свои детальки на сохранность и правильную работу. За окном по наличнику тарабанил дождь. Если верить настенным часам, до рассвета оставалось больше шести часов.

Даша не выдержала первой.

– Это ты меня забрал? Со дна? – неуверенно спросила она, продолжая вертеться на месте от нетерпения.

Витька потёр пальцами трёхдневную щетину и махнул рукой.

– Не я. Это она тебя отпустила.

– Кто? Хозяйка?

Он невесело усмехнулся.

– А говоришь, ничего не знаешь! – с облегчением вздохнул Витька, но, взглянув в серое потерянное лицо Дашки, снова посерьёзнел. – Я это, так и не понял, ты зачем на озеро попёрлась?

– А ты зачем мне щуку принес? М?

Глаза его расширились, ноздри раздулись, а синеватая кожа побагровела:

– ТЫ ЕЁ ВЫПУСТИЛА!?

Даше на мгновение даже стало страшно: таким злым она видела его впервые. Витька подскочил на ноги, стал мельтешить перед глазами, так что Дашу вновь замутило. Он что-то тихо причитал, но она смогла уловить только отдельные отрывки:

– Это же надо, так…

– Нет, ну какой же дурой нужно быть…

– Кто же на озеро осенью ходит?..

– Ты, – прервала его бессмысленный поток эмоций Даша.

Витька замер, медленно оборачиваясь. Кажется, он вовсе забыл о её присутствии.

– Ну, сравнила! – замахал он пальцем в укоризненном жесте. – Ни разу за жизнь, главное, не ходила, а здесь вдруг собралась на променад, барышня!

– Я была на нашем озере! Не купалась только… Но это совсем по другой причине!

Витька снисходительно хмыкнул и спрятал руки в карманы камуфляжных штанов, уже потёртых на коленях от старости.

– Верю-верю. Бабка твоя так отвадить могла, что потом на дух не переносишь, бежишь сломя голову.

– Тебе что-то не помогло, – огрызнулась на его пренебрежительный тон Даша, кивая в угол, где стояло несколько бутылок с мутной белой жидкостью, за которой к нему ходили со всей деревни.

Вот почему Витька всегда был сыт и пьян: за волшебный самогон ему тащили всё, что могли развести в хозяйстве. Кто-то картошки пару мешков, кто-то несушек, кто-то молочки от коз, – в общем, кто чем был богат.

Был у этого бизнеса лишь один минус: человек спивался. И Витьку это стороной не обошло.

Он пил, сколько Даша его помнила, но до сих пор имел физическую форму лучше, чем большинство её сверстников. Наверное, жизнь в селе давала о себе знать: снег зимой откопай, до магазина пару километров дойди, крышу перекрой. В Алексеевке, как и в других сёлах, жизнь была слишком тяжёлой, чтобы здесь выживали слабаки.

Даша припомнила, как в детстве с остальными ребятами они втайне от родителей бегали на озеро. Жара, солнцепёк, а вода всегда прохладная. Так Даше говорили остальные. Сама она, как ни пыталась себя пересилить, зайти в озеро, не видя собственных ног под водой до колена, не могла.

– Зато меня слепни не кусают! – кричала она, когда остальные начинали смеяться и дразнить её трусихой.

Больше всех старался Матвей.

Хоть она никогда не купалась, один бабушкин запрет всё же нарушала. Дорога до озера шла через поле. Летом оно блестело золотом пшеницы, и ходить через него днём воспрещалось. То ли солнечный удар хватит, то ли пшеницу чужую потопчет; Даша уже не помнила почему. Но одна никогда не ходила.

– Какой к чёрту удар, Дашок! Не разочаровывай меня! – с неким азартом проговорил Витька. – По… Полу…

– Полудница?

– Вот! Зинка от тебя беду отводила, вот ты и в поле боялась ходить! Знаешь, как полудницы любят есть маленьких детишек?

– А вот как вы мне это говорили, я отлично помню, – мрачно кивнула Даша. – Нанесли, между прочим, ребёнку психологическую травму!

– Ой! – отмахнулся Витька. – Вот нас родители и лупили, и ночью к комарам голыми отправляли, и ничего! Никаких травм не было!

– Вам кажется, – себе под нос буркнула Даша и продолжила, – То есть, бабушка боялась, что… Что?

– Тебя она берегла, от Хозяйки озера, между прочим. А ты, балда, прям к ней в гости сама и заглянула!

– А зачем ты мне щуку притащил?

– Откуда мне было знать, что ты такая сердобольная? Как их там… вегетарианка! И вообще… Не тебе она была.

– А кому?

– Бабушке твоей, Зинаиде Григорьевне, царство ей небесное, – на последних словах он перекрестился.

Это показалось Даше донельзя странным: как-то рассказы о местной нечисти совсем не вязались с православным мировоззрением. А даже если крестами люди защищались от всяких-разных, то не очень-то это спасало.

Перекрикивая тарабанящий дождь в окно, раздалось три основательных стука. Даша потянулась посмотреть, кто там, но Витька сразу же её осёк:

– Куда? Не высовывайся.

– Ты не ждёшь гостей?

Он не успел ответить: снова постучали. Витька и сам сидел у стены, потому из окна ему прекрасно было видно двор.

– Нет там никого, – уверенно заявил он, когда стук стал более агрессивным.

И Дашу осенило. Она сама ещё вчера ночью мучилась от незваного гостя. Выходит, он докучает не только ей.

– Это ворон, наверное, – восхищённая собственной догадкой, сказала Даша, но сразу же осеклась: даже в свете единственной свечи было видно, как тот побледнел. – Что?

Не удостоив её ответа, он покинул кухню. Спустя пару секунд из комнаты послышался звук, будто кто-то передвигает шкаф, и следом раздались щелчки. Витька перезарядил ружьё.

– Дашенька… Покуда же ты меня оставила… – узнавался в шуме дождя плач, в котором, к собственному ужасу, Даша узнала бабушку.

И сорвалась с места.

– Ку-да-а?! – загрохотало за спиной.

Витька поймал её уже на пороге, схватив, как котёнка за загривок. Даша зашипела и попыталась вырваться, но получилось, лишь когда он оттолкнул её в противоположную от двери стороны.

– Там же…

– Бабка твоя? Возьми же себя в руки, Дашок! Ты же её закопала!

Слова резанули где-то глубоко внутри, по ране, которая только начала затягиваться. Даша думала, что уже давно всё осознала, но мимолётное забытье ударило как в первый раз. Дашенька… Так она звала её с улицы на обед. Так просила выпить лекарство от кашля. Так представляла её своим знакомым.

Моя Дашенька. С гордостью. С любовью.

Она хихикнула, осознав, насколько на самом деле беспомощна.

Бабушка умерла. И это уже не исправить.

– Эй, – позвал Витька, когда за окном вновь раздался голос Зинаиды Григорьевны. – Это пересмешник. Привыкай, ночи у нас неспокойные ещё долго будут.

– Сколько?

Витька поднял голову на календарь, что-то там посчитал и объявил:

– Тридцать шесть ночей. Пока озеро под лёд не уйдёт.

И ушёл, заперев её снаружи.

Раздалось несколько выстрелов. Когда Витька вернулся, на плече его камуфляжной куртки с меховой подкладкой лежал комок птичьего пуха.

– Ты не стой здесь, иди, садись. Я чаю, что ли, сделаю.

«Ты ещё не разучился?» – хотела съёрничать Даша, но быстро охладела к этой мысли. Её вдруг начало немыслимо клонить в сон.

– Этот ворон ко мне залетал. В дом.

– И что? – быстро вклинился в беседу Витька, на глаз измеряя, в чем лучше вскипятить воду: большой кастрюле или сковородке с высокими бортами, чёрной от газа.

Значит, когда-то он всё-таки готовил.

– Ничего. Вылетел.

– Это потому, что у тебя домовик хороший, сильный. Тёть Зина всю жизнь положила, чтобы его так раскормить. Ты же кормишь его?

– Конечно, – с готовностью ответила Даша.

Он оглядел её с ног до головы, а потом снова принялся воспитывать:

– Кровью, Даша. Им в молоко добавляют кровь. Ты сделала это?

– Оно же скиснет!

– Пока кормишь своего домовика, твой дом – неприступная крепость. Ни одна нечистая порог не перешагнёт. Если, конечно, сама не пригласишь.

Учитывая, что Светлана Николаевна протопала полдома без разрешения, не сильно домовик был доволен обедом. Даша вздохнула.

– А с мавками бабушка тоже была… Ну…

– Вась-вась? Нет, их она терпеть не могла, это уж ты поверь, – он наконец разобрался, как включать плиту, и комнатный мрак разогнал ещё и шипящий синий огонь. – Честно, я подробностей не знаю, не любила тётя Зина об этом говорить. Но за тебя очень уж боялась, ходила к ним перед смертью чуть ли не каждую ночь.

– Зачем?

– Долг у неё перед их Хозяйкой. Ещё времён войны вроде как. Больше не допытывай, не знаю! А ты же младшая наследница, вроде как. У Фомки-то дочерей нет.

– Я единственная тогда, а не младшая.

– Один хрен. По всем этим законам единственная идёт и как младшая, и как старшая. Вот и выходит, что ты и дар тёть Зинин забрала, и проклятье тоже.

Кастрюля, на которую в итоге пал выбор, защёлкала, привыкая к новой температуре. Витька тем временем искал что-то на верхней полке.

– Но она же не сделала меня мавкой, да?

– Не-а, ты ей живая нужна, я думаю. Видел я этих селёдок, ты другая.

– И остался жив? Странно, – вслух подумала Даша, но Витька был слишком занят перебором всех коробок, скопившихся в ящике, и никак не отреагировал. – А про вывернутых ты что знаешь?

– Кого-кого? Не, я таких не встречал. Ты покопайся в Зининых записях, может, чего найдёшь.

Вода закипела, и он снял кастрюлю с плиты, следом прижимая пальцы к ушам. Гостеприимно помыл кружку в уличном умывальнике и с гордостью поставил перед Дашей её, наполненную чаем из коробки «Принцесса Нури», и тарелку щучьих котлет.

– А связал ты меня зачем?

– Так тётя Зина наказала, если я тебя на озере найду. Мол, до рассвета ни-ни. Я, кстати, ожидал, что ты кидаться на меня будешь, а ты нет, спокойно сидишь, только рожи мне рыбьи корчишь.

– Какие-какие?

Витька принёс боковое зеркало от машины, где Даша разглядела то же создание, которое так напугало Светлану Николаевну. Выходит, трансформация началась раньше, чем её затащили в озеро.

А Витька даже не подал вида, что что-то не так.

– Не впервой тебе такое зрелище?

Он тяжело вздохнул, будто она спросила о чём-то таком, о чём он хотел бы умолчать, но вопрос поставили ребром. Но всё же решился на откровение:

– Ты, наверное, не знаешь, родилась-то сильно позже. Но у тёть Зины была ещё дочь, Василиса. Красивая, что сердце из груди вырывалось. Так вот, она должна была принять это проклятье, и передать своей дочери.

– И куда она делась?

– Умерла. Очень скоро после вот этого вашего, как вы это называете. И первую ночь я ведь с ней сидел, как сейчас с тобой, – горько усмехнулся Витька: Даша была уверена, что разглядела, как его глаза намокли.

– Я ещё захожу, главное, во двор. Думаю, намучилась ты уже со щукой, пойду заберу бедолагу и котлет передам, а то же с голоду здесь помрёшь. А тебя нет, и свет не горит. А Федька воет, плачет, дождь, а его в будку не загнать, всё на дорогу смотрит. Ну, думаю, всё. Случилось то, о чём меня тёть Зина предупреждала. И пошёл.

– Спасибо, – тихо выдавила из себя Даша, потянувшись руками за чашкой, чтобы хоть немного согреться.

Они просидели до рассвета. Витька довёл ее до двери и в последний момент окликнул, топчась на пороге.

– Ты возьми. Я не знаю, что у вас там за штучки-дрючки, а он надёжнее будет. Не чужая же мне будешь.

И вложил в её руку пистолет.

– Он заряжен, – на всякий случай уточнил Витька. – Ты же умеешь стрелять?

– Нет, конечно!

– Я же учил?

Даша взглянула на него с сомнением, но всё же припомнила те немногие тренировки с бутылками.

– А, тогда, наверное. Боевой, что ли?

– Нет, водяной. Всё, Дашок, детские игры закончились, – сказал он, и, недослушав ответ, побрёл в сторону своего участка.

Глава 5

Рыжая

Родная деревня встретила Витьку самым красивым рассветом из всех, что ему удавалось видеть до ухода на службу.

Мать, похоже, спать совсем не ложилась: едва он закрыл за собой калитку, выбежала на улицу в одном халате без платка и бросилась ему на шею. Она постарела: больше стало седых волосков, вокруг глаз залегли морщины. Она всегда была маленькой женщиной, но будто стала ещё ниже, сгорбилась. Совсем голову потеряла от тоски по единственному сыну.

– Что же ты стоишь, как неродной? – от волнения тараторила она, не выпуская Витькин рукав из пальцев, будто боясь, что он исчезнет, – Заходи, хоть накормлю тебя нормальной едой, а то, небось, голодом вас морили!

– Да всё хорошо, мама, я в поезде поел, – отмахнулся он, стараясь скрыть намокшие глаза.

Но она всё равно усадила его за стол и принялась бегать по комнате, то наливая чай, то подогревая щи, даже в погреб собралась за вареньем яблочным, его любимым. Но здесь Витька уже прервал её лепет и полез сам. Мать, казалось, в любой момент могла упасть и сломаться, как кукла, и больше не склеишь.

Она уже ломалась, когда пришла отцовская похоронка в сорок шестом. Его забрали уже под конец войны, на восток, когда Витьке было три года. Спустя три месяца после получения документа мать похоронила пустой гроб: собрать части было невозможно, да и никто не стал бы этим заниматься на фронте.

Потому, когда Витьку призвали на службу, она перегородила собой порог и заявила:

– Не пущу. Хоть убивай меня, но живая – не пущу.

Витьке тогда пришлось подговорить многих соседей, чтобы как-то её успокоить. Но она не успокоилась. Прогнулась под множеством «Ты чего из него бабу делаешь? У мужика это в крови, а ты его калечишь, женщина», но не успокоилась. Это произошло лишь, когда он вернулся домой. Тогда от её сердца отлегло.

В тот же день собрали стол во дворе, набежали соседи со всей деревни и стали песни петь да плясать до утра. Старшие говорили тосты, хлопали Витьку по плечу и углублялись во времена собственной службы, но Витька не слушал. Как бы он ни старался, а взгляд всё равно тянулся к соседской дочери, Василисе. Она на него не смотрела, всё перебирала свою рыжую косу и поглядывала на братьев, явно утомлённая пиршеством.

С Серёгой и Фомой Витька ещё мальчуганом мяч гонял в школьном дворе, поэтому они не могли не явиться на дембель старого товарища. Пили и закусывали, горланили песни – в общем, не замечали, как неуютно здесь сестре. Их мать, тёть Зина тоже была здесь: они с Витькиной матерью были старыми подругами. Она, как и его мать потеряла мужа на войне. Вот и выходило, что не взять Василису с собой было нельзя.

За несколько лет до армии Витька начал браться за любую работу, какую предлагали в деревне: и огород перекопать, и скотину зарубить, и на ярмарку смотаться продать, что бог послал в огороде. Отец когда-то купил сразу два участка земли, чтобы сын мог не беспокоиться о собственном уголке. Все заработанные деньги Витька вкладывал в строительство.

Он строил собственный дом.

И дела шли хорошо: Витька сам поставил фундамент, возвёл стены, накрыл крышей и даже залил полы бетоном, как это делали в городе. Дела оставались косметические, когда его призвали в армию. Он вернулся с деньгами и был решительно настроен закончить в ближайший год.

И жениться. На Василисе.

Соседи сразу, как пополз слух о его строительстве, начали говорить о женитьбе. Мол, просто так ничего не делают, только на печи лежат. Уже жену наверняка выбрал, да та условия закатила.

Ничего подобного не было: Василиса и знать не знала, что у Витьки на неё какие-то планы. Во всяком случае, он надеялся, что она ничего не понимает, потому что соседи и её братья сразу все поняли.

– Ты парень хороший, работящий, мы бы с радостью породнились, – сказал ему на одной из попоек Фома, когда они вышли на крыльцо перекурить. – Вот только Василиса наша – змея, каких поискать. Она же всю жизнь из тебя выпьет и не подавится. Не советую, ох, не советую, братец. Мало ли девок вокруг, которые за тебя пойдут.

– Мне Василиса нужна, – тихо, но твёрдо ответил тогда ему Витька.

– Как знаешь, – бросил Фома и был таков.

Витька тогда ему не поверил. Василиса производила впечатление скромной и кроткой девушки, каких в деревнях и не встретишь вовсе. Вот Светка, дочь Николы, она была другая: и работящая, и за словом в карман не полезет. И влюблённая в Витьку по уши! На каждой школьной дискотеке если объявляли медленный танец, то она обязательно оказывалась рядом. Краснела до цвета свекольного сока, всё взгляд прятала и не скажешь, что ещё час назад покрывала почём свет стоит старшеклассников, неправильно заполнивших бланки. Отличница, староста класса, в школьном совете.

– Тебе бы в паспортный стол идти работать! – крикнул ей как-то мимоходом Витька, когда она в очередной раз развернула участников Олимпиады по математике за неправильные заявления.

– Ты думаешь? – с благоговением спросила она, пряча взгляд: её напористость как ветром сдуло.

Они с товарищами тогда посмеялись и забыли об этом.

На застолье Светка снова к нему подсела, демонстративно загораживая Василису.

– А ты изменился, – начала она, как ни в чём не бывало будто прерванный на этом месте недавно разговор. – Взрослее стал, что ли.

– Ты тоже, – кивнул Витька, впервые глядя на неё как на девушку, а не заучку с вечно красными щеками. Ни детской припухлости, ни смущения: только гордо задранный нос, милое лицо, раздавшиеся в стороны женские формы. Она стала настоящей красавицей. – Как сама?

– Вот, в районе работаю. К родителям помогать приезжаю, – пожала голыми плечами Светка: уж слишком открытым было её платье. – Паспортисткой.

– Тебе подходит, – ответил тогда Витька, снимая с себя олимпийку. – Возьми, холодно уже.

Светка восприняла этот жест за проявление особого внимания, а не за обычную вежливость. Витька был уже порядком хмельной, и когда Светка с таинственным видом повела его в дом, не сопротивлялся. Они вернулись на улицу – по отдельности, с перерывом в десять минут – никто, кажется, и не заметил их отсутствия.

Только Витька сразу понял, что Василисы не видно поблизости. Сразу же подскочил к Фоме:

– Где сестра твоя? – рявкнул он, вырывая товарища из объятий очередной девки.

Пару секунд Фоме потребовалось, чтобы вставить опьянённый мозг на место и сообразить, что от него хотят. Только потом он весело хмыкнул, отмахиваясь от Витьки:

– Домой, наверное, вернулась! И правильно, нечего ей смотреть на всё это.

Дальше Витька не слушал: в два шага добежал до оградки и увидел, что в соседском доме нет света. Солнце уже давно зашло за горизонт, кто же будет сидеть взаперти, ещё и в полной темноте, хоть глаз коли?

Витька вышел на дорогу, оглянулся. Как вдруг заметил свет в поле. Силуэт отдалялся, но огонь ярко освещал рыжие локоны – она зачем-то сняла платок.

– Василиса!

Он побежал следом, но хоть и казалось, что Василиса медленно уходит, догнать её Витьке удалось только у озера. Она сбросила с себя все одежды и, напевая себе под нос старую песню, зашагала в воду.

– Эй! Ты что делаешь?!

Первой мыслью было то, что она пошла утопиться. В дореволюционные времена девки нередко приходили сюда за этим, когда репутацию было не спасти. То понесла до брака, то муж изменил, то в первую брачную ночь не срослось – всё, в селе больше не жить спокойно. Можно было уехать и начать заново, но далеко не многие на это решались. А вот утопленницами всё дно Серебряного озера было выстлано.

Витьку как током ударило. Неужели Василиса увидела его со Светкой и жить перехотела? Вся Алексеевка знала, что он на ней жениться собирался. Он-то, дурак, думал, что Василиса ничего не понимает, а на самом-то деле все как было?

– Стой!

Она уже успела зайти в воду по колено, когда Витька схватил её за руку и, развернув к себе, прижал. Крепко-крепко.

Свеча упала в воду и погасла. Пение стихло, и мгновение они так и стояли, прижавшись друг к другу. Василисина кожа оказалась ледяной, будто и не жива она была вовсе.

– Ты что, сдурел? – сначала потрясённо и не слишком активно возмутилась Василиса, но сразу перешла на крик. – Отпусти меня! Помогите! На помощь! Убивают!

Витьку её слова отрезвили, и он отшатнулся, как ошпаренный, но руку не выпустил.

– Всё-всё, не ори. Ты только не топись, ладно? Если ты из-за Светки, то…

– Вали отсюда! – прикрикнула разъярённая Василиса, выкручивая руку, и вся кроткость куда-то подевалась.

Вдруг она замерла. Кожа посерела, глаза закатились, и она упала, погрузившись под воду. Едва та сомкнулась над её носом, как силуэт исчез, и Витька загрёб ладонью лишь тину со дна.

Он сразу же нырнул в воду, но только упёрся лбом в дно. Витька нырял снова и снова, кричал, звал, но всё оказывалось без толку. Серебряное озеро было небольшим, и он вместе со школьными друзьями не раз переплывал его вдоль и поперёк на время. И земля чувствовалась под ногами даже в самом глубоком месте – хоть Витька и был рослым, но даже тому же Фоме, явно уступающем ему в росте, вода не доходила до макушки, если тот собирался встать на дно. Потеряться негде. Но он всё равно потерял Василису.

На ватных ногах направляясь к берегу, Витька уже собрался бежать в деревню, и всё равно уже, что Василисины братья такое с ним сделают, когда узнают, как он их сестру не уберёг, что армия покажется манной небесной.

Витька уже почти достиг земли, когда за спиной раздался вибрирующий звук, будто густая каша разогрелась и забулькала на огне, заплёвывая комками.

Озеро также загустело, пошло волнами, и Витька увидел, как со дна поднимается что-то большое и тёмное, как заморское чудовище, о каких в газетах пишут. «Сказки всё это», – говорил Витька, а мать читала с упоением. Ей всегда было интересно, как настоящие люди могут жить. После смерти мужа она совсем разлюбила жизнь, всё ей земля была плохая, на которой ничего не росло, соседи вечно ругаются, не помнишь толком. Витька тогда не осознал, что мать чувствует себя всё хуже и хуже, бытовые дела ей даются тяжелее, бессонницы начали мучить. Не допускал мысли, что ей всего ничего осталось.

Комок тины и водорослей всплыл на поверхность, но Витька, не раздумывая, бросился к нему, не сомневаясь: там его Василиса, просто запуталась она в этих зелёных цепях, ей нужно только помочь.

Он схватил её и потряс, руками раскидывая озерную растительность. Внутри действительно оказалась его Василиса, но холодная-холодная и какая-то даже синеватая в свете полной луны. Хотя вода была – парное молоко прямо, последний месяц ни одной тучи не виднелось над Алексеевкой.

Витька вытащил её на берег, потряс за плечи, перевернул набок, чтобы постучать по спине: вроде это помогает, если наглотаешься воды. Но результата не было: ни один мускул её тела не дернулся. Василиса лежала на земле, такая расслабленная и умиротворенная, будто – Витька не мог себе в этом признаться – мёртвая. Он бывал на похоронах, и именно так выглядели покойники в гробах.

Когда ужас объял его окончательно, у неё внутри послышалось бульканье. И в следующую секунду Василиса закашлялась, хватаясь руками за слабые ростки травы.

Витька выдохнул с облегчением. Но дальше отследить цепочку событий ему не удалось: всё завертелось, набежали люди, укрыли Василису, скрывая её от глаз, повели куда-то. Очнулся Витька только в своём доме, сидя на табуретке. Вокруг был полумрак, мать зажгла лишь пару свечей. Рядом сидели Фома и Серёга, где-то за дверью слышался голос их матери. Тихий и щебечущий, так обычно говорят люди в панике, и чтобы как-то удержаться от истерики, начинают озвучивать все свои действия.

А ещё так делают матери. Все матери, пожалуй. Так они показывают любовь.

– Ты как узнал-то её, скажи? – донёсся до Витьки голос вмиг возбудившегося Фомы, крутящего в руках один из веников-оберегов, что всегда лежал на столе.

Непонятно, сколько прошло времени, прежде чем Витька сообразил, что это вопрос.

– В смысле? Увидел, ясно дело.

– Я бы со страху бы на другой конец деревни убежал, – поделился Серёга, укладывая голову на спинку дивана.

Теперь Витька действовал быстро и решительно: вскочил с места и врезал ему в челюсть. Серёгу отбросило на пол, и Витька бы продолжил, если бы Фома не перегородил дорогу.

– Эй, эй! Остыл, понял! Герой тоже мне нашёлся, что же ты Хозяйку не грохнул, чтобы она не мучилась?

Он заглянул за его плечо, туда, где через щель был виден силуэт Василисы. Точнее, сначала ему показалось, что это Василиса: спина такая же ровная, ноги подогнуты, руки на коленях. Даже в огромной тряпке, в которую замотали безвольное холодное тельце, узнавалась она.

Вот только вместо лица, рыжих волос была чешуйчатая морда с длинной челюстью и впалыми глазами. Василиса обернулась, взглянула прямо на него, и щёлкнули рыбьи челюсти.

Витька отшатнулся, тело покачнулось на ослабевших ногах. Василиса отвернулась, и он мог поклясться, что та всхлипнула. Не щучья голова, нет, а то человеческое нутро, которое в ней ещё осталось. На плечо легла тяжёлая рука Фомы.

– Я же говорил, не связывайся с ней. Рыжая она.

Мелькнула тень их матери, и дверь захлопнулась. Витька вздрогнул, полностью сбрасывая с себя наваждение.

– Что значит «Рыжая»? И какая ещё Хозяйка?

Фома усадил его за стол, сам сел рядом. Из серванта достал рюмки, с улицы принёс оставшийся самогон. Когда разливал, Серёга тоже потянулся к рюмке, но брат его остановил:

– Тебе хватит на сегодня. Иди, соку детского выпей.

Было странно слышать это от младшего брата. Будто они наплевали на даты рождения и сами распределили роли в семье.

Они выпили. Фома мигом наполнил рюмки ещё раз, но Витька отмахнулся:

– Говори уже.

Он всё же опрокинул ещё одну стопку, занюхав её рукавом, удостоверился, что его никто не слышит, и заговорщическим тоном начал:

– Давно это уже творится, сколько не знаю, это лучше у матери спросить. Но Василиска не первая рыжая в нашем роду.

Витька кивнул, хоть и пока ничего не понял: будто Фома ждал одобрения, чтобы продолжить.

– Она с самого детства была такой, с поехавшей крышей. И не надо здесь передо мной кулаками махать. Ты-то её никогда самой собой не видел, а вот я очень даже! Жил с ней, как-никак.

Серега захрапел, всё же провалившись в сон, закинув голову. Фома толкнул того под столом, и он блаженно засопел.

– На всех кричала вечно, что рыбу есть нельзя, она же живая. А вот свинку да кролика жрала так, что за ушами хрустело. На озеро ночами уходила. Я-то наивный думал, на свиданки сбегает, а нет, просто купаться. Венки плела, ни по дому, ни по огороду помощи не дождёшься, всё плетёт да поёт. Как на судьбе написано, понимаешь?

– Нет, – рыкнул Витька, всё больше заводясь. – Ты мне зубы заговариваешь, а я тебя по существу спрашиваю: что она делала там, под водой? Как вышло, что утопилась, а потом ожила? По существу отвечай!

Он стукнул кулаком по столу сильнее, чем рассчитывал: Серёга проснулся от грохота и стал озираться по сторонам, а из комнаты выглянула тётя Зина.

– Вы что здесь делаете? Идите на улицу к остальным, только мешаете здесь.

– Я хочу с ней поговорить, – решительно заявил Витька и даже направился в сторону двери, но та закрылась перед его носом.

Тётя Зина только и успела крикнуть:

– Ага, щас!

Витька стал стучать и сыпать ругательствами, но по ту сторону никто не отзывался. Фома и Серёга почти силой выволокли его на крыльцо. Он сразу же бросился к окну, но то оказалась завешено плотной тканью, из-за которой было непонятно, горит ли там свет.

Фома закурил, угостил Витьку: он явно стыдился своей пагубной привычки, потому пытался приучить к ней всех вокруг. Витька никогда не курил, но теперь с удовольствием затянулся как опытный курильщик.

И сразу же закашлялся.

– Ну, ты слабак! – пожурил его Фома, когда тот затушил сигарету и выбросил. – На чём мы там остановились?

– На озере.

– Так вот: мать нам часто на ночь рассказывала, что водится в нашем озере чудовище: огромная щука, способная обернуться красивой девицей. Когда-то она влюбилась в путника, что присел у воды передохнуть, и явилась к нему. Вот только истинное обличье на человеческое заменить забыла. И знаешь, что случилось?

– Мне плевать. Давай ближе к Василисе.

– Мы почти дошли до этого, – Фома сделал последнюю затяжку и тоже избавился от улики. – Парень трусом оказался и сбежал. А она успела заприметить у него цепочку, золотую вроде как. У нас же здесь когда-то дорога была от Москвы до Оренбургской крепости, много кто из знати захаживал. Вот она и заприметила тогда девчонку, молодую аристократку, с похожей цацкой.

– И утопила?

– Почти. Стёрла ей память о прошлой жизни и оставила только навязчивую мысль: найти того барина. Стоит ли говорить, что он больше никогда этой дорогой не ездил, – Фома тяжело вздохнул, заглядывая в окрашивающееся жёлто-красным небо и продолжил, – тётка Дуся была бездетной, вот и приютила девочку, а родные родители небось и не вспомнили. С тех пор таскала она ей мужиков всяких, но только с побрякушками. А потом и дочь родила. А потом и та родила. Рожали-рожали, да до Василисы дорожались. И хозяйка всегда помечала ту, что себе заберёт. Волосы рыжим красила. Прямо как этот рассвет.

– Хочешь сказать, что Василиса теперь… ну…

– Одна из них, да. Забрала её себе Хозяйка. Теперь ждать у неё рыжей дочери.

– Ей мало тех, кто и так топит путников? Мавок-то у нас полно, – Витька, наконец, начал понимать, как именно стоит мыслить, чтобы понять происходящее. Иначе крыша точно потечёт.

– Не мавки это вовсе, а усопшие служанки. Мавка – слишком общее название для всех этих тварей.

– Это можно исправить?

– Не знаю. Василису уже не исправишь. Но, по сути, если убрать Хозяйку, то и служить ей больше не придётся.

Витька присел на скамью и схватился за голову. Что же это произошло за прошедшую ночь? Ещё вечером он думал о доме, о женитьбе с Василисой, а теперь всерьёз обсуждает местные предания. Про Серебряное озеро всегда ходила молва, что топит оно путников, нельзя близ останавливаться, пить или купаться тем более. Но местных вода не трогала, и маленький Витька без страха купался там до посинения. А теперь, выходит, что всё-таки забрало озеро у него жизнь, но не собственную, а любимую, так и не ставшую родной.

– Это на Василиску особо не повлияет, – снова заговорил Фома, присаживаясь рядом. Витька уже успел забыть о нём. – Будет как мать и детей растить, и щи варить. Ворожить иногда вечерами, травы там запасать, ты ничего и не увидишь. Я вот и не догадывался, пока сестрице шестнадцать не стукнуло, и мать не завела об этом разговор.

Фома ещё много чего говорил, непонятно, успокаивая себя или Витьку. Разрушились все планы, что он собирал по кирпичикам. Всё разрушилось. Теперь ему остаётся только станцевать на обломках и двигаться дальше, к новой цели.

Было ли Витьке страшно? Безумно. Так, пожалуй, как сейчас, только в пять лет, когда на него летел мопед, с управлением которого дядька Никола не мог справиться.

Но он же не из трусливых, верно? За семью надо бороться, так мать всегда учила. И Витька будет. И победит.

Глава 6

Белоглазая невеста

Светлана Николаевна тревожно поглядывала на часы, перебирая в руках недавно связанную кружевную салфетку на столе. Время перешагнуло за полночь, но Матвей так и не появился.

Он, впрочем, никогда не сообщал матери о своем местонахождении и когда будет дома, но заснуть без него она не могла. В последнее время он считал правильным и вовсе не явиться домой, и тогда Светлана Николаевна встречала рассвет.

С трагедии прошло уже полтора года. Когда раздался телефонный звонок, она боялась представить, что будет с Матвеем. Ему придётся услышать приговор: не спасли.

В тот день он потерял не только любимую, но и отца.

Светлана познакомилась с ним, когда Матвею было уже пять. Представительный мужчина в меховой шапке, румяный от мороза и чуть поддатый заявился к ней третьего января, чтобы переоформить паспорт.

– Украли, понимаешь, красавица. Прямо из кармана вытащили, скоты!

«Меньше надо пить», – подумала тогда Светлана. Непонятно, по глазам он тогда понял её мысли, или вовсе умел их читать, но стал оправдываться:

– Ты не подумай, я же не пью! Тепло у вас тут просто, а я пешком от администрации шёл, машина моя сломалась, прямо перед ней! Вот так родные земли встречают! – рассмеялся он.

Светлана глянула на его заявление: и правда, Алексеевка. И как они ни разу не повстречались, ровесники же почти.

– А ты чего, такая молодая и красивая, а в праздники работаешь. Неужели праздновать не с кем?

– Мне сына нужно кормить, – бросила ему Светлана и шлёпнула печать. – Ваше заявление принято. Паспорт будет готов через тридцать рабочих дней. Вот справка на это время. До свидания.

– До свидания, – кивнул он, и шапка слезла набекрень.

Он дождался её после работы у выхода, предложил довезти до дома на уже отремонтированной машине. Морозы в тот Новый год стояли сильные, только поэтому Светлана и согласилась.

– Только в сад заедем. У меня…

– Сын, я помню, – улыбнулся он, галантно приоткрывая дверь. – Я, кстати, Семён.

– Светлана.

Семён работал водителем на дальние маршруты, возил в основном лес, иногда «калымил» в строительных фирмах. Он быстро забрал Светлану с Матвеем в свою двушку в центре Самары. Дом старый, под снос, но она и такой была рада: хоть шалаш, но в городе, а не селе.

Матвей и не помнил времени, когда Семёна ещё не было, и быстро начал звать его папой. Они со Светланой расписались, и она думать забыла о своём Витьке Рудцовом. Рядом с Семёном было тепло и надёжно, а это после рождения Матвея стало первостепенно, а не какая-то там любовь.

Что беременна, она узнала в августе, через два месяца после прихода Витьки из армии. Тот вечер стал для неё роковым.

Светлана ходила, думала, грызла все ногти от переживаний, и так прошёл ещё месяц. Когда она приехала в Алексеевку, ещё два дня ходила кругами по улицам, не решаясь свернуть к нужной калитке. Отец снова пил, потому не замечал переживаний дочери, а мать тогда уже померла: сарай загорелся, а дверь завалило балками. Тушили всем селом, но от матери остался лишь обугленный скелет.

В одну из таких прогулок она заметила, как в соседних дворах суетятся хозяева. Стоял тёплый сентябрь, бабье лето полностью вступило в свои права. На улицу выносили столы, готовилось торжество. Тётя Зина заметила её, Светлану, топчущуюся около калитки, и окликнула:

– Ох, как ты выросла, Светка! Как была красой, так и осталась! Не поможешь мне посуду вынести?

– Конечно, помогу, а что за праздник?

– Так, дети наши женятся! Вот, через час уже должны быть, из ЗАГСа едут. Ты оставайся, не чужая же ни Витьке, ни Василисе моей.

У неё тогда ноги подкосились. Исчезла Светлана Николаевна, лучший работник месяца, девушка, с которой на выпускном хотела потанцевать вся параллель, краснодипломница. Осталась только Светка, навсегда отвергнутая глупая девка, которую использовали и выбросили.

Она проплакала всю ночь, а наутро уехала в район: нужно было выходить на работу. В той общаге она проживёт всю беременность, потому что побоится идти на аборт к врачу, которого посоветует подруга. Развернётся прямо перед дверью в каком-то подвале под теплотрассой и пробежит до самой улицы. Будет работать до самых родов, а через три месяца после снова вернётся, устроив сына в ясли для самых маленьких. Будет и голод, и отчаяние, но Света ни разу не позволит себе обронить и слезинки. Она будет думать только о нём, о маленьком человеке, за которого теперь в ответе. Она назовёт его Матвеем, как автора знаменитой «Катюши» и будет верить, что он проживёт самую счастливую жизнь из всех возможных.

В Алексеевку она вернётся, когда мальчику исполнится три года, и врачи найдут у него кисту в головном мозге. Нужна будет операция, и Светлана, даже если соберёт все свои ресурсы, может заплатить лишь половину.

Отец тогда уже сопьётся и утопится в пьяном бреду. А ей придётся идти к последнему, чью помощь ей бы хотелось просить.

Витька встретил её пьяный и обросший. От него тянуло перегаром и давно не мытым телом, лицо посерело, глаза остекленели. Светлана знала, что Василиса погибла, и он был убит горем, но то случилось пару лет назад. Неужели он до сих пор не нашёл утешения?

Эта мысль почему-то кольнула больнее всего. Что же было такого в этой Василисе, если даже после её смерти Витька продолжает думать только о ней?

– Проваливай, – бросил он заплетающимся языком и уже собирался закрыть дверь, но Светлана подставила носок.

– Нам нужно поговорить.

Матвей стоял рядом, разглядывая скопившиеся на крыльце разноцветные бутылки. Витька заметил его лишь после того, как он пнул одну из них, и они покатились по половицам.

– Ещё и ребенка притащила, ну ты, мать…

– Это наш с тобой ребенок! Наш сын! – на одном дыхании выпалила она. – Ему срочно нужна операция, я знаю, у тебя есть деньги с продажи дома!

«Не мог же ты их пропить», – подумала Светлана, но озвучивать не стала.

Дул промозглый ветер, и она крепче закуталась в дублёнку. Витька поднял палец вверх, призывая к тишине, и всё же вышел к ним, прикрывая дверь.

– Ты меня не дури, Светка, – совершенно безумно прошептал он. – Мы с тобой, мы, были несколько месяцев назад, летом. Сейчас ноябрь. Какой ребёнок? Ему лет пять!

– Три с половиной, – покачала головой Светлана, понимая, что ничего уже не добьётся: мозги полностью растворились в алкоголе. – Сейчас семьдесят шестой год, Витя.

– Как… семьдесят шестой? Ты что, разыгрываешь меня, Светка?

Он было повеселел, но, завидев её серьёзное лицо, вытаращил на неё глаза.

– Светка, ты за кого меня держишь? Совсем того что ли, да? Думаешь, я бы не заметил, если бы несколько лет прошло? Стой, Светка!

Но Светлана уже вышла за калитку, окончательно себе обещая: больше её ноги здесь не будет.

И не было. До тех пор, пока не появилась Тоня.

Хорошая была девочка, старательная и отзывчивая. Они с Матвеем учились в политехе на одном курсе, вместе слушали какие-то там общие лекции, на которые сгоняли по несколько групп одновременно. Увидев её, Светлана сразу поняла, что Бог послал её сыну жену за все те мучения, которые она сама перенесла на любовном фронте. Скромная, воспитанная, ну и что, что почти сирота – они станут ей семьей! К тому же, Светлана всегда мечтала о девочке, но у них с Семёном никак не выходило завести второго ребёнка. Так и решили, что сконцентрируются на воспитании уже рождённого Матвея.

Тоня стала бывать у них всё чаще, а через год и вовсе переехала. Светлана сама предложила, не в силах больше смотреть, как им приходится мотаться в её общежитие вечерами по пробкам – Матвей возвращался уже глубокой ночью.

Переехав, Тоня быстро взяла на себя домашние обязанности. Светлана, конечно, разрешила, но была уверена – долго её запал не продлится. Они все такие сначала, понравиться хотят, но очень скоро надоедает. К её удивлению, ничего подобного не произошло.

Светлана смотрела и не могла нарадоваться. Уже сейчас она видела их семью: тихую, домашнюю Тоню, следящую за хозяйством, и работающего Матвея. Среднестатистическую такую семью. Не без косяков, но любящую, а это главное.

Он же мог найти себе какую-нибудь неформалку, байкершу или тусовщицу, и тогда всё, пропал сын.

Со второго курса Матвей пошёл работать, а к выпуску они уже скопили на свадьбу. Скромную, с родителями и парой друзей, зато свою, честно заработанную.

Бабушка Тони жила в Кирилловке, деревне чуть дальше от Самары, чем Алексеевка, потому рано утром Семён поехал к ним, чтобы забрать обеих. Светлана с Матвеем и гостями ждали в ЗАГСе.

Не дождались.

Их не могли найти больше четырёх месяцев, а когда, наконец, сумели, Матвею стало только хуже. Пожалуй, в неизвестности надеешься, что человек жив. А когда отец уже лежит в гробу, надежда окончательно умирает. Как и часть сердца, отданная этому человеку.

Тоню так и не нашли. Возбудили уголовное дело, но быстро закрыли. Она оказалась пропавшей без вести.

Хоть дно и исследовали водолазы, но её там не оказалось. Озеро умело хранить свои секреты.

Следователь советовал смириться:

– Озеро слишком мелкое, дамочка, чтобы потерять тело. Ну, запаниковала девочка, свадьба всё-таки, в последний момент передумала. Спаслась да сбежала, а может и раньше из машины вышла. Где мне её теперь искать?

Матвей бросил работу, и вместо неё начал мотаться на то самое озеро. Думая, что так ему станет легче, Светлана взяла неделю за свой счёт и уехала вместе с ним в Алексеевку. А когда вернулась, коллеги взглянули на неё с удивлением:

– Свет, а ты чего здесь?

– В смысле? На работу пришла. Ты, Нюта, вот как спросишь!

Нюта вытаращила на неё глаза:

– Так тебя полгода не было. Начальник давно новую девочку взял.

– Как? Это розыгрыш, что ли?

«Как… семьдесят шестой? Ты что, разыгрываешь меня, Светка?»

Светлану как током ударило. Она глянула на календарь, висящий на стене.

Девяносто шестой год. Март.

* * *

Светлана встряхнула головой, отгоняя мрачные воспоминания. Здесь, в Алексеевке, время и правда текло по-другому, и зря она тогда гадостей надумала на Витьку. Пока они с Матвеем были здесь, по ту сторону, в Самаре, например, прошло… десять лет? Двадцать? Тридцать? Она не считала. На накопленные деньги завела хозяйство и снова обосновалась в месте, откуда так пыталась сбежать.

Короткая стрелка тем временем достигла двух.

– Что-то ты совсем загулялся, – покачала головой Светлана, направляясь к шкафу: его стоит поторопить.

* * *

Светлана шла по пустынной улице в сторону старых развалин. Когда-то там стояла железнодорожная станция, состоящая из одного здания десять на десять, но её давно списали, и туда лазили только дети, желающие попугаться и найти приключений. Матвей в последнее время тоже полюбил это место, и Светлане подобное совсем не нравилось. И пускай он был уже взрослым, материнское сердце всё равно каждый раз сжималось от тревоги.

Фонари и покосившиеся дома остались позади, а холодная, окутывающая со всех сторон тьма густела и пыталась залезть под рёбра. Светлана достала из кармана заранее заготовленный фонарик.

Заброшенное здание приняло её сквозняком и хрустящим под сапогами стеклом-рафинадом.

– Матвей?

Коридоры ответили гулким эхом. Стараясь переступать через лужи и горы мусора, Светлана огляделась, подсвечивая неприличные рисунки на стенах, и двинулась в сторону полуобвалившейся лестницы.

– Матвей, прошу, ты здесь? Отзовись, – позвала она, сглотнула подступающий ком истерики.

Когда она преодолела половину, на втором этаже послышался шелест и ругательства. Светлана вздохнула с облегчением и прибавила ходу:

– Матвей, это ты!

Он появился секундой позже в проходе: весь потный и грязный, занимающий чем-то руку.

– Зачем ты пришла?

– Матвей, я…

– Уходи.

– Нет, Матвей, – Светлана попыталась взять его за руку, но тот отшатнулся от неё, как от прокажённой. – Пойдём домой. Пожалуйста.

– Вали отсюда, я сказал! – рявкнул он, отталкивая мать от себя: та едва удержалась, чтобы не полететь спиной вниз с лестницы. – Ты опять мешаешь. Всю жизнь мою всё лезла, лезла своим носом в мои дела. Всё, надоело.

– Но я же мама твоя…

– Нет у меня больше матери, – отозвался Матвей, глядя на неё неживыми, стеклянными глазами.

За его спиной послышалось мычание. Они со Светланой переглянулись.

– Уходи.

– Ты притащил её сюда? – ахнула она. – Зря я тебя тогда послушала, нужно было похоронить бедную девочку, по-человечески, по-христиански!

– Хватит, хватит! Она больше никому не навредит, всё будет как раньше!

Светлана с ужасом осознала, как по-детски горят его глаза. Её мальчик верит, что всё может быть как раньше.

– Матвей, Тонечка умерла.

– Нет, нет… – замотал он головой, на лице выступила испарина. – Ты, ты просто не понимаешь!

Матвей развернулся и проследовал в комнату: там, привязанная к стулу и с кляпом во рту, сидела Тоня. В грязном, порванном одеянии ещё можно было узнать её свадебное платье. Но всё это было мелочью по сравнению с тем, что она была жива.

Жива.

Тоня двигалась, дышала, смотрела абсолютно пустыми, но мигающими глазами, и даже пыталась что-то сказать через тряпку во рту.

– Видишь? Теперь ты понимаешь, понимаешь, почему я так и не уехал в город? Как я мог её бросить?

Матвей оживился, замельтешил перед глазами, а Светлана никак не могла отвести взгляда от Тони. Она не знала, как это возможно, но почему-то точно знала, что перед ней больше не Тоня. Может, у неё были те же черты, волосы, силуэт, но глаза… Они принадлежали другой. Хищной, кровожадной и безжалостной.

Она глядела на Матвея как на кусок мяса, и всё время вела носом, пока тот перебинтовывал руку.

– Что… Что ты с собой сделал?

– Всё под контролем, – был ей ответ. Матвей даже не взглянул на неё. – Теперь всё будет хорошо.

– Хорошо? – у Светланы вырвался нервный смех. – Ты кормишь собой какое-то существо, которое готово сожрать тебя в любой момент!

– Это лучше, чем все те жертвы, которых она утопила и могла ещё утопить. Но этого больше не случится.

Матвей приблизился к Тоне и вытащил платок изо рта. Она сразу же зашипела, показывая тонкие острые зубы. Светлана отшатнулась, оттягивая Матвея за собой.

– Она же просто чудовище!

– Не говори так! Это же Тоня! Моя Тоня, – настаивал Матвей, срываясь на крик. – Если ты ещё раз позволишь что-то подобное в её сторону, я…

Не в силах сдерживать истерику, Светлана воскликнула:

– Что? Что ты сделаешь с родной матерью?

Матвей замолчал. Его губы растянулись в странной улыбке, и она не смогла узнать в нём собственного сына.

Он стал таким же, как Тоня. В конец обезумил и был готов на всё, чтобы жить в иллюзии «всё как раньше».

– Покормлю её.

Тоня, будто получив команду от хозяина, зашипела и выгнулась, глаза её побелели, лишившись зрачков и радужки. Светлана отскочила к стене и с визгом ужаса сползла вниз. Матвей даже не шелохнулся.

Протяжный ветер на первом этаже нарушил их долгое молчание. Тоня тяжело дышала и всё ещё была готова в любой момент броситься на жертву.

Но не на Светлану.

Когда страх немного поутих, она отчётливо заметила это. Тоня кидалась на Матвея. На его шею смотрела жадно, хищно, глотая слюни от вида пульсирующей жилки.

Отец, когда ещё не разучился возвращаться в реальный мир, никогда не кормил их домашнего пса сырым мясом. Только тех, с кем ходил на охоту:

– Не хочу взращивать собственного убийцу, – однажды сказал он Свете, когда был в лучшем расположении духа из всех. – Домашние не должны реагировать на кровь. Не должны считать кровь едой.

Никола не дожил до достаточного возраста внука, чтобы объяснить ему эту непреложную истину.

Матвей, бедный мальчик, что же ты наделал…

Это была последняя её мысль, прежде чем что-то с силой ударило её по голове.

* * *

Тоня не помнила почти ничего, что было до.

В голове остался лишь туман, прилипающий мокрыми пятнами к щекам, шее, груди. Холодную землю под ступнями, остатки сухой травы, что кололи пятки. Воду, тёплую, как сказали бы, парное молоко. Но… кто сказал? Этого она не помнила.

Всё, что осталось в голове, было имя. Окутанное прошлым, оно зудело на языке, и Тоня не сомневалась, что оно вот-вот выведет её на тропу памяти, и вспомнится всё, что сейчас отдает гулкой болью в груди.

– Матвей! Матвей! Матвей!

Она шла по полю, не видя дальше собственного носа ничего, кроме опустившегося на землю облака, но продолжала идти. Что-то звало её вдали, и Тоня продолжала двигаться, едва набирая сил на следующий шаг.

– Матвей… Матвей…

Непонятно, сколько это продолжалось, прежде чем она услышала шелест. Шум воды приближался, и Тоня вышла на берег озера.

В очередной раз.

Какое бы направление она ни выбрала, всё равно приходила к нему. Вода журчала, двигалась по поверхности, с глубины поднимались мелкие пузыри.

Тоня шагнула, опуская ногу под воду до щиколотки. Кожу обдало вибрацией. Потом вторую. От каждого шага платье всё тяжелело, намокая, и вскоре уровень воды достиг шеи. Тоня замерла, не решаясь идти дальше.

– Страшно?

Она обернулась, замечая поблизости девушку. Та отрезала Тоне отход к берегу, сидя прямо на воде, будто на прозрачном покрывале. Ноги были скрещены, а в руках раскинулись свежие зелёные ветки, наполовину сплетённые в венок. Рыжие волосы рассыпались по плечам, уходя глубоко вниз.

– Ты боишься, сестра.

Тоня неопределённо замотала головой. Девушка хмыкнула и протянула руку, поглаживая её по волосам.

– Ты так красива. Как сама бескрайняя вода.

Тоня поддалась, сама подныривая под её руку, чтобы прикосновение не заканчивалось. Внутри разлилось тепло, и она блаженно закрыла глаза. В голове всплыло воспоминание, откуда-то из глубокого детства. В голове зазвучало тихое, родное «мама».

Непонятно, что это значило, но сердце сжалось при мыслях об этой женщине. Не было ни лица, ни силуэта – только тёплые руки, зарывающиеся в волосы.

Больше нет смысла искать. Тоня уже нашла то, что искала.

– Не переживай, сестра. Теперь ты дома.

И не было больше на языке того имени, пропало колющее внутри чувство, испарилась тревога. Тоня больше не цеплялась за то, что осталось по ту сторону тумана, отпустила путеводную нить, и она упала, растворяясь в озёрной воде. Дороги назад больше не было.

И Тоня её не хотела.

Глава 7

Ваша рыбка

Едва добравшись до родной двери, Даша заперла её и уронила больную голову на подушку, даже не разуваясь: так сильно хотелось спать после ночных приключений. У кого-то поблизости запели петухи, но она даже не заметила их, сразу же отрубившись.

Счастье было недолгим: кажется, не прошло и минуты, как в дверь кто-то постучал. Стучал долго и настойчиво, так что Даше не удалось снова провалиться в сон и пришлось идти открывать.

Взгляд упал на часы. Сначала она решила, что спросонья не может сообразить время – на улице было ещё светло, а стрелки стояли на нуле. Но вскоре и вовсе оказалось, что они застыли.

Даша бросилась к столу, стараясь нащупать телефон, но его не оказалось.

Хлопки усилились и приняли яростный характер: кто-то явно барабанил по двери ногами.

– Иду я, иду! – раздражённо крикнула Даша, направляясь к выходу и мысленно перебирая ругательства, которые выскажет явившемуся на порог Витьке.

Знает же, что она спит, зачем ломиться?

Распахнув дверь, Даша уже открыла рот, чтобы выпалить всё, что она о нём думает, но застыла, потрясённо глядя на гостей: дядю Фому и незнакомого ей мужчину средних лет с папкой в руках и наверняка лакированных туфлях на ногах, которыми он уже успел провалиться в лужу. Он стоял поодаль и пытался очистить обувь пожухлой травой.

Даша смерила дядю скептическим взглядом, мол, зачем явился, складывая руки на груди.

– Здорово, племяшка.

– Здрасьте. Это кто?

Фома обернулся, делая вид, что не сразу понял, о ком она спрашивает. Потом одобрительно махнул рукой и представил.

– Это Иннокентий Витальевич Маховой, риелтор, который будет заниматься продажей нашего дома.

Дашу как ледяной водой окатило. Карлик с папкой тем временем засеменил в её сторону, протягивая сухую, но крепкую ручку:

– Очень приятно, Дарья Сергеевна.

– Приятно познакомиться, – эхом повторила она, не в силах выдать ещё что-то, пока он яростно тряс её руку. – Дядь Фома?

– Чего?

– Можно тебя? На секунду буквально.

Риелтор, наконец, отпустил её и отошёл на несколько шагов, приговаривая:

– Я понимаю, дела семейные.

И направился в сторону яблони, чтобы точно не помешать.

Даша же обернулась к Фоме с брызгающими из глаз слезами, шипя:

– У тебя совесть есть? С бабушкиных похорон ещё трёх суток не прошло, а ты уже припёрся деньги делить? Небось заранее риелтора подыскал, когда она ещё жива была, позаботился, да?

– Хватит здесь права качать, а? – без особой злости, но с воспитательными нотками приказал он. – Да, я позвонил Иннокентию Витальевичу ещё в день похорон, но так у него очередь полгода! Откуда я знал, что ты даже спустя девять месяцев будешь так себя так вести!

Даша закатила глаза.

– Как? И о каких девяти месяцах ты говоришь? Похороны ещё два дня назад были…

Даша недоговорила: Фома поднял телефон и включил экран, показывая ей табло со временем и датой.

Четвёртое сентября года, который должен был наступить меньше чем через два месяца.

– Я могу пока недвижимость изнутри посмотреть? – из неоткуда возник риелтор, заглядывая в глаза то одному, то другому собственнику.

– Нет.

– Можно, – одновременно с ней отозвался Фома, уводя Дашу за плечо под яблоню.

Она проследила за тем, как гость проходит внутрь, не разуваясь, и уже хотела пуститься следом, но Фома остановил:

– Какое сейчас число, говоришь?

– Я… Я… Да как, как может быть сентябрь, ты смотри какая погода! Все листья уже опали, холод немыслимый…

– А чего ты без куртки тогда?

Даша опустила голову, прощупывая руки и шею, не веря, что ей тепло в одной футболке.

– Но ты-то в пуховике! Значит, не сентябрь, – стояла на своём Даша.

Она подставила расправленные плечи колючему ветру, но озноба не ощутила. Наоборот, будто порыв только сильнее разогнал кровь в жилах, согревая.

Фома грубо схватил сначала её запястье, потом лоб, даже опустился на колено и залез под носки, к щиколотке. Только убедившись, что кожа холоднее, чем у него, поднялся и запричитал:

– Ледяная, ледяная, не уж то хладнокровная… Не, быть не может… Не может же?

– Ты о чём? – испуганно переспросила Даша, заглядывая ему в глаза.

Фома остановился, уже готовый что-то поведать, как замер, глядя ей за спину. Она проследила за ним и заметила, как на крыльце стоит Витька и с интересом за ними наблюдает.

На секунду дядя замялся, выдавая панику в глазах, а потом сорвался с места и семимильными шагами направился к нему. Даша успевала за ним только вприпрыжку, на ходу допытывая вопросами, но ни на один не получила ответ.

Не успел Витька и поздороваться, как Фома набросился на него, заталкивая внутрь.

– Ты! Ты обещал, что она мертва! Это из-за тебя она добралась до…

Договорить Фома не успел: получил ответный удар в челюсть.

Даша застыла на пороге, не зная, что делать дальше. Разнимать их? Схлопочет ещё и уедет с сотрясением, учитывая силу, с которым они впечатывали друг друга в пол.

Она открыла рот, чтобы закричать, но с губ вместо слов сорвалось животное шипение. Жуткое, мавское, похожее на стрёкот кузнечиков, только громче и будто предзнаменующее беду.

Так шипели сёстры Хозяйки, прежде чем утопить Дашу.

Фома и Витька застыли, поражённые, а потом оба схватились за уши, откатываясь друг от друга. Кружка на столе задребезжала, готовая в любой момент разлететься осколками по комнате. Даша закрыла рот обеими руками, хороня шипение в глотке.

– Ну, ты даёшь, Дашок, – только и смог сказать Витька, поднимаясь и вытирая ручейки крови с шеи. – Не боись, у меня всегда такая реакция на ваш голос, сосудики слабые, все дела.

Фома тоже несколько раз постучал по раковинам, прогоняя напряжение, и поднялся.

А Даша тем временем едва не рухнула от жгучей боли в легких.

– Ку-да!

Витька подхватил её под локоть и усадил на стул, опускаясь рядом. Его беспокойство передалось и Фоме, но тот близко подходить не стал, а занял место в углу.

Дашу вывернуло наизнанку: на пол с характерными звуками полилась вода. Холодная и чуть мутная от мелких частиц, как если бы кто-то на песчаном берегу поднял облако каменной пыли.

Витька поспешил за тряпкой, когда Даша услышала укоризненное:

– Совсем о родителях не думаешь, в такой блудняк их втянула…

– Это наследственное, – прошептала она, запрокидывая голову из-за страха нового приступа. – Так что, скорее они меня.

Но сдержать приступ удушья не вышло, и Даша снова закашлялась, но на этот раз без воды. Фома наблюдал за этим со странным выражением лица, которое так сильно кольнуло сердце, что она едва не ойкнула.

Витька бросил тряпку под ноги, и озёрная вода мгновенно впиталась. Даша же всё не могла понять Фому: то он лезет драться, то сидит с победным видом, будто в лотерее выиграл.

– Чего лыбишься? – грубо оборвал Витька, уже настроившийся на продолжение перепалки.

– Есть всё-таки справедливость на свете, – благоговейно прошептал Фома, переводя взгляд с Даши на него и обратно, но всё же остановился на последнем. – Видишь? Вы с Серёгой Василису утопили, а теперь вам послан подарочек.

Он поднялся со стула и встал вплотную к Витьке, смело и зло глядя ему в глаза.

– И её теперь утопите?

– Василису никто не топил, – уверенно заявил Витька, хотя Даша и заметила, как он прячет подрагивающую руку за спину. – Это ты, одуревший, так ничего и не понял.

– Всё, что мне нужно, я понял. А вы, раз хотите быть героями для всего мира, то и от Дашки избавляйтесь. У меня, слава богу, дочерей нет, да и у Серёги вряд ли будут уже, – Фома перевёл взгляд на Дашу и весело заявил: – Готовься. Эти благодетели такую жизнь тебе устроят, что служба при Хозяйке раем покажется.

– Не слушай его.

Поздно. Она уже проглотила наживку – осталось только потянуть на себя.

– О чём ты говоришь?

Фома обошел Витьку боком и направился к двери, утягивая Дашу за собой и на ходу бросая:

– Твой отец со своим дружком кокнули твою тётю, вот что.

Витька с Дашей переглянулись за секунду до того, как они покинули дом.

– Из-за Хозяйки?

– Из-за того, что она хотела стать Хозяйкой.

Дашка нагнала его уже у ворот и вцепилась ногтями в куртку, пытаясь остановить.

– При чём здесь время? И ваша с Вить… Виктором драка?

Фома затоптал на месте, размышляя, что именно рассказать. Витька наблюдал со своего крыльца, не вклиниваясь, хотя Даше сейчас была нужна его поддержка как никогда.

– А время к чертям полетело именно в тот день, когда камень в броши на тысячу осколков раскололся. Тогда день пошёл за месяц. Теперь…

– За девять месяцев, – закончила за него Даша, – А…

– А в рожу я этому дал, потому что чувства былые захлестнули, понимаешь? Василиса как ты была, такая же маленькая и беспомощная, а этот всё коршуном вокруг неё крутился, ждал удачного момента. А теперь ты её судьбу повторяешь, и этот старый извращенец тут как тут снова!

– Извращенец?

– А ты ей не рассказал? – наигранно удивился Фома, поворачиваясь в сторону Витьки. – Василиса-то, почти сразу мертвячкой стала из преданности, не то, что наша мать. Так, этот на ней женился. Как следует, во всех смыслах. Да, Витёк?

– Я что, тоже мертвячка? – ахнула Даша, проверяя пульс на запястье. Кожа была белая, вены ветвями заплетались в синие узоры под ней. Непонятно как, но Даше всё же удалось нащупать слабый пульс, хотя руки были не свои: не то от холода, который она, наконец, почувствовала, окоченевшие, не то ватные, онемевшие, чужие.

Тем временем на пороге бабушкиного дома появился риелтор. Заметив их, он обрадовался и засеменил в их сторону.

– Вот вы где! А я уж обыскался. В общем, Фома Ефимыч, где-то шестьсот тире восемьсот можно получить за этот дом. У меня даже есть на примете люди, которые могут заинтересоваться этим предложением. Ну что, оформляем бумаги?

– Никаких бумаг! – воскликнула Даша, совсем растеряв терпение и сон. – Мы не можем продать этот дом. Как минимум до тех пор, пока я не разберусь с этой вашей Хозяйкой!

– Так вы, что ли, не собственники дома? Фома Ефимыч, мы так не догова…

– Всё нормально, она о другом говорит, не обращайте внимание. Ближайший месяц мы вступаем в наследство и начинаем. Не переживайте, – поспешил успокоить риелтора Фома, после чего обернулся к Даше. – А тебе в город бежать надо, к матери с отцом. Они уже решили, что ты без вести пропала, а письма кто-то другой посылает.

У Даши глаза на лоб полезли. Слишком много в её жизни перевернулось за последние сутки. Слишком сложно всё это уложить по полочкам.

– Письма?

Фома достал из-за пазухи вскрытый почтовый конверт и протянул ей.

– Так, ты мне тоже писала.

Она раскрыла его и вытащила содержимое. Обычный листок бумаги в клетку, наверняка вырванный из школьной тетради, был сложен в четыре раза. Взгляд быстро забегал по строчкам.

Даша с ужасом узнала свой бисерный мелкий почерк, какой у неё единственной был в семье. В письме она рассказывала о сказочной погоде, походах на речку и выращивание картошки, как хорошо в деревне жить, что избавилась от телефона в целях борьбы за экологию и теперь питается только с грядок. Так могла описывать свои будни старушка, общаясь с внуками, но никак не двадцатилетняя студентка.

– Универ…

– Тебя давно отчислили, – подтвердил её подозрения Фома.

В конце письма значилось: «С любовью, ваша рыбка».

– Вот, вот! Я никогда так не писала и не обращалась к себе! Как же вы ничего не…

Даша недоговорила: Фома помрачнел, забирая письмо назад.

– Рыбкой тебя называла твоя бабушка.

– Почему тогда я не помню этого? И вообще, при чём здесь она? – взбесилась Даша, размахивая руками. – Бабушка умерла. У-мер-ла! Понимаешь?

– Я, наверное, подожду вас в машине, Фома Ефимыч.

Риелтор, заметив, что всё пошло не по плану, поспешил сбежать за пределы возможной катастрофы. Фома направился следом, утаскивая Дашу за шиворот.

– Эй, отпусти! Отпусти, я никуда не поеду!

– Не поедешь? – ядовито переспросил Фома, вынуждая её закинуть голову назад и заскулить. – Пришло время выбрать: либо ты здесь, топишь людей и общаешься с местными сумасшедшими, и я привожу твоим родителям горестную весть – их дочь утопла в озере так же, как и все остальные несчастные. Твой отец-то решил притвориться слепым и все эти годы делает вид, что не помнит Василису. И тебя, значит, не вспомнит.

– Отпусти…

– Либо мы с тобой сейчас садимся в машину и укатываем в город, подальше от Хозяйки, Витька, этой проклятой земли. Ты восстанавливаешься в универе, радуешь родителей и так далее. Что ты выбираешь, милая моя?

Секундного замешательства хватило, чтобы Фома снова начал действовать: схватил за волосы и поволок к машине. Даша извернулась, но на крыльце соседнего дома никого не оказалось – значит, помощи ждать не от кого.

– Я не поеду! Хватит!

– Ещё как поедешь. Я такой грех на душу не возьму, – приговаривал Фома, заталкивая её в салон.

Едва хлопнула дверь, сразу же сработали замки – та оказалась заблокирована. Даша для верности дважды дёрнула ручку, но та, как и ожидалось, не поддалась.

Взгляд заметался по салону и остановился на зеркале заднего вида, в которое за ней наблюдал риелтор. Она нашла себя и сразу же отвернулась: видеть вместо собственного лица рыбью голову всё ещё было невыносимо.

– Можешь не пытаться, – вся приветливость в его тоне растаяла, остался только холодный металл. – Сиди тихо и останешься невредима.

– Вы не риелтор, – покачала головой Даша, и сердце замерло от лавины осознания. – Вы чёрт знает кто!

Циничный смешок стал ей ответом. Но, прежде чем Фома занял место рядом с ним, она успела со всей силы впечатать того лицом в руль – машина выдала мерзкий для ушей гудок. К клавишам Даша дотянуться не успела: отныне совершенно чужой родственник занял своё место и больно ударил в живот – она согнулась пополам.

Риелтор выругался, вытирая с губ красные пятна. Даша вжалась в заднее сиденье, быстро пытаясь придумать путь отступления. Автомобиль сдвинулся с места, за окном замелькали серые пейзажи ноябрьской природы. Алексеевка проносилась мимо, и у Даши сжималось сердце до брызнувших из глаз слёз. Нахлынула тоска, какой она никогда не испытывала: ни когда уезжала из родительского дома, ни даже на бабушкиных похоронах. Будто её сердце вовсе оставалось здесь, а Дашу увозили, предварительно вырвав необходимый орган из груди, и теперь на его месте зияла дыра, терзаемая осенним ветром.

– Ну, ты посмотри на неё, – сокрушался Фома с переднего сиденья. – Сидит, ревёт. Чего ноешь, а, рыбка? Скоро начнётся новая жизнь. Ты будешь в восторге!

На последних словах он расцвёл, и хороший настрой передался и риелтору. У Даши же от его оскала по коже пробежал холодок.

– Куда вы меня везёте? Не надо говорить, что домой.

– А она не глупая, – с сожалением произнёс он и повернулся к Фоме. – Много за неё не заплатят.

– Ты…Ты хочешь меня продать? – голос задрожал, как Даша не пыталась сдержаться.

– Ой, только не надо здесь устраивать трагедию! «Мы семья, как ты можешь!» Знаешь, сколько я такого выслушал? Так что заткнись и не запачкай мне там салон соплями, поняла?

Тормоза заскрипели, и их кинуло по салону. Даша была не пристёгнута, потому вылетела едва ли не в стекло, повиснув между сиденьями.

– Ты что вытворяешь?!

– А откуда я знал, что здесь люди есть!

Даша вернулась на место, потирая ушибленное плечо, и ахнула: в паре сантиметров от капота стояла девушка, спрятав лицо под опущенными волосами. В полуметре возвышалась вывеска. «Алексеевка» было перечеркнуто

Они на выезде.

– Девушка, – риелтор выглянул в окно, обращаясь к девушке. – Вы не могли бы освободить дорогу? Мы, как бы, торопимся.

Вместо ответа она подняла голову – белые глаза блеснули в свете фар. Даша узнала в ней Хозяйку.

И сама едва призналась, как же рада её видеть.

Фома нервно сглотнул.

– Вот так встреча…

Риелтор тоже смекнул, что происходит что-то неладное, и вернулся в салон, плотно прикрывая окно. Потом резко нажал на газ, отъезжая назад и выкручивая руль. Объехать её по обочине не выйдет: там овраг, а Фомина четырнадцатая вряд ли переживёт подобные американские горки. Потому риелтор сильно сдал назад, а потом вжал педаль и понёсся прямо на девушку.

– Нет! – только и успела выкрикнуть Даша, когда до катастрофы осталась секунда.

Но её не произошло. Машина замерла на том же месте, где притормозила и впервые. Риелтор пробовал ещё и ещё, и с каждым разом улыбка на лице Хозяйки становилась всё шире, являя гнилые зубы, всё безумнее.

– Хватит мне тормоза портить! Или до тебя с первого раза не дошло? – взорвался Фома, когда на пятый раз ничего не вышло. – Дай я сяду, уж не первый день за рулём как некоторые.

Риелтор запыхтел от раны задетого эго, но всё же начал отстёгиваться. Он первым вылез из машины, и всё внимание Хозяйки было приковано к нему. Его же нисколько не напрягало её присутствие, потому он обошёл капот, едва не задев её плечом, и уже направился к пассажирской двери, как вдруг замер. Его кожа сначала покраснела, потом позеленела и снова обрела пунцовый оттенок. Глаза закатились, являя белизну, разрезанную покрасневшими сосудами, сам риелтор схватился за горло. Он закашлялся, и изо рта полилась вода. Сначала так Даше показалось. Но вскоре стало видно, что это зелёная слизь, густая и тёмная, она лилась изо рта, ушей и проступала даже в уголках глаз, в то время как тот мучился от удушья. Когда он упал на колени, Даша больше не могла наблюдать, но всё ещё отлично слышала то, как её похититель захлёбывается в болотных топях.

Фома выходить из убежища не спешил и спокойно наблюдал за жестоким убийством своего компаньона.

– Зачем вам я? – наконец обретя голос, спросила Даша прямо над его ухом. Тот дёрнулся, но отвечать не спешил. – Кому вы продаёте… рыб?

– Ага, щас я тебе и сказал. Фигу видела? – тревожно рассмеялся Фома, бегая глазами по сторонам.

– Я-то тебе лучшую жизнь хотел устроить. А надо было сразу на мясо пустить, ещё после похорон, пока не оклемалась.

– Да пошёл ты!

Его Даша тоже попыталась припечатать наглой рожей о панель, но тот раскусил её план и выкрутил запястья: она ойкнула от боли и отползла в угол.

Когда риелтор перестал издавать хоть какие-то звуки, внимание Хозяйки переключилось на Фому. Машина заглохла, хотя ключи никто из замка зажигания не доставал – осталась только музыка. Романтичный француз пел о чём-то спокойным голосом под аккомпанемент пианино, когда Фома нащупал у себя под курткой жабу. Точнее, Даша только услышала, как он по-девичьи заверещал, подскакивая на сиденье и пытаясь разорвать одежду голыми руками. Когда он сообразил расстегнуть её, уже как ошпаренный выскочил на улицу. Саму виновницу удалось увидеть позднее, когда Фома добрался до неё – та успела залезть глубоко в штаны – и швырнул на асфальт.

Жаба ответила ему что-то на своём, жабьем, и отскочила подальше от неадеквата.

А Хозяйка в один прыжок оказалась за его спиной. Раздался треск, будто кто-то вскрывал сильно спелый арбуз, и Даша отвернулась, чувствуя, что вот-вот предстоит взрыв. Когда же тот прогремел, она ощутила себя, поставленная промозглому ветру.

Каким-то образом Даша оказалась на улице, в метре от тела Фомы. Так она предположила по одежде, потому что от головы осталось кровавое рагу, остатки которого Хозяйка с удовольствием слизывала с пальцев.

Дашу едва не стошнило от этого зрелища.

– Они хотели тебя забрать, – тихо произнесла Хозяйка, оттирая ладонь о рубаху. – Никто не смеет забрать мою сестру.

– Спасибо, – в тон ей ответила Даша, сама удивившись собственной искренности.

Хозяйка подняла голову – она была гораздо ниже, совсем игрушечного роста – и собрала рукой жабу, устроившуюся у Даши на плече. Её передёрнуло, и это не вышло скрыть.

– На самом деле Бусинка милая. Когда не впрыскивает яд на слизистые.

– А, значит, вот зачем она… – Даша замолчала, смутившись, и сразу перешла к другой, более важной теме, – ты знаешь, что они хотели сделать?

– Продать, – равнодушно пожала плечами она, поглаживая своего домашнего питомца по голове. – Нас любят заводить, как зверюшек. Люди называют нас экзотикой. Так было и есть во всех осколках.

– Что за осколки?

Хозяйка указала на мнимую границу Алексеевки.

– Там уже другой. Сюда могут приехать только те, кто был здесь в день раскола, или его ближайший кровный родственник. Ты, например.

– Когда же случился раскол?

– Среди нас появилась предательница.

– Василиса?

Вместо ответа она приблизилась к телу Фомы и потянула за руку, закатывая рукав. В свете фонаря блеснул металл – там оказались часы, вызвавшие на лице Хозяйки детский восторг. Она мастерски сняла их и спрятала в нагрудный карман рубахи, словно трофей, подтверждающий её победу над врагом. Только после этого она одарила Дашу ответом:

– Каждый, кто идёт против Хозяйки или её кровных сестёр Полудницы и Сумерицы, больше не существует на одной земле. А твоя тётя посмела не просто пойти, она позарилась на золотую гору. Ту, что она собирала столетиями!

Последние слова Хозяйка высказала с особым ехидством. При взгляде ей в глаза желание расспрашивать дальше отпало у Даши окончательно. И всё же, один вопрос так и норовил сорваться с губ:

– Что делать дальше?

– С ними? – вмиг оттаявшая Хозяйка ткнула пальцем в сторону трупов. – Можешь не беспокоиться, сёстры разберутся.

Раздался звонок. Он шёл из-под тела Фомы, и Даша не сразу поняла, что ему кто-то звонит на телефон – до того странная была мелодия: гудящая и тягучая, она нарастала с каждой секундой и становилась совсем невыносимой для ушей. Так гудит земля перед землетрясением, это Даша помнила ещё с их с родителями неудачного отпуска на море, когда ей было восемь. Ничего более жуткого она не слышала.

До недавнего времени.

Они с Хозяйкой переглянулись. Даша сделала вид, что не понимает, на что намекают её кивки в сторону трупа. Та же сразу смекнула.

– Ты боишься смерти?

Даша быстро закивала, так что в шее что-то щёлкнуло. Хозяйка облизнула пересохшие губы и тяжело вздохнула:

– Придется переучивать. Вы, люди, воспитываете себе подобных совсем беспомощными.

И в следующее мгновение Дашино тело перестало слушаться.

Как бы она ни пыталась, но ноги дошагали до Фомы и присели рядом. Даша кричала, вопила, даже пыталась закрыть глаза, раз экзекуция неизбежна, но ничего не выходило. Рука залезла между холодной грудью и асфальтом и достала из внутреннего кармана телефон. Тот оказался чище, чем что-либо вокруг, но Даша всё же пересилила себя и ответила на звонок, не прижимая его экраном к уху.

– Ну и долго я тебя ждать буду? У меня клиент вот-вот сорвётся, вези скорее свою девчонку!

– Куда? – не своим, Фоминым голосом спросила то ли Даша, то ли Хозяйка.

– Адрес скину, как в город заедешь. Чао!

По ту сторону положили трубку. Даша повернулась к Хозяйке, и сердце ухнуло в пятки только от её улыбки. И, похоже, она догадывалась, что та задумала.

Хозяйка вернула Даше тело не сразу, только когда они заняли места в машине и сдвинулись с места. Она, наверное, думала, что Даша не станет бросаться на полной скорости на улицу, в чём была очень даже права: слишком много в её новой сестре было страха. Не пауков или темноты, и даже не воды, как всю жизнь думала Даша. Она боялась за себя. За собственную шкуру держалась обеими руками, не в силах проявить и капли отваги.

Она была единственным ребёнком в семье, долго желанным и очень любимым, несмотря на ситуацию в семье. Матерью уж точно. Может, именно это так на неё повлияло, может ещё чего. Но Даша никогда не имела нужды в геройстве. Ей было легче выслушать все колкости от одноклассников, чем один раз решиться и перепрыгнуть ту несчастную ржавую перекладину во дворе школы. Возможно, поэтому она и не завела до сих пор друзей: ради них нужно было жертвовать. Временем, силами, финансами, а Даша жертвовать ради кого-то не привыкла.

Потому и сейчас, когда Хозяйка объявила, что они едут вытаскивать заблудших сестёр, особого запала в Даше не прибавилось.

– Нас же самих кому-нибудь продадут. Ещё в рабство увезут! В другую страну!

По её коже поползли иголочки, а после мышцы и вовсе сжались, будто кто-то попытался перекрыть кислород. Шею держали в тисках ровно так же, как Хозяйка сжимала руль.

– Именно за этим мы туда и едем. Чтобы подобное больше не происходило.

– Отпусти.

– Когда подумаешь над своим поведением. У тебя не было сестёр, я понимаю, потому и даю тебе шанс. Иначе бы уже валялась на обочине вместе со своими родственниками.

Хозяйка говорила спокойно и обволакивающе, как утреннее козье молоко, которое бабушка принесла в постель еще тёплым. Даша бы даже поддалась чарам и принялась заслушиваться её речами, если бы кислород стремительно не заканчивался.

– П-пожалуйста…

Хозяйка отпустила руку, въезжая на развязку перед городом, и не пристёгнутую Дашу отбросило к стеклу. Всё же она не упускала мысли, что в любой момент появится возможность сбежать, и тратить драгоценное время на ремень не собиралась.

Только отдышавшись, Даша заметила, как водительское сидение намокает следом за рубахой. Серая кожа Хозяйки покрылась испариной, и вода текла едва ли не ручьём. В салоне стоял сладковатый запах гнили и разлагающегося мяса, и Даше с трудом удавалось держать невозмутимое выражение лица.

Они пересекли черту города, и в следующую секунду завибрировал телефон: на номер пришло смс.

– Как старомодно. Все уже давно пользуются мессенджерами…

Даша открыла сообщение и едва успела дочитать адрес, как экран зажёгся красным, являя окно о спаме и немедленном удалении всей информации об этом номере.

– Нет, нет, нет! – воскликнула Даша, но было уже поздно: сообщение исчезло в неизвестном направлении.

– Что там?

– Адрес удалили!

– Запомнила?

– Вроде да…

– Куда?

Она точно запомнила улицу, а вот с домом были проблемы. Ни то был указан сто сорок второй, ни то сто двадцать четвёртый. Даша прямо сказала об этом Хозяйке, но та отмахнулась, заявив:

– Я своих за три километра почую. И тебе пора учиться.

Они ехали по оживлённой туристической улице, и Даша смотрела по сторонам в поисках. Чего именно она сама не знала, зато была уверена: если появится что-то подозрительное, Даша точно это почувствует.

Но проявить свою интуицию ей не дала Хозяйка. Та ткнула вперёд на несколько перекрёстков и спросила:

– Что за чёрное здание?

– «Бессонница». Ночной клуб. Нам туда?

– Похоже.

И, вдавив педаль газа, понеслась на красный, разгоняя пешеходов, словно тараканов на свету. Даше явно не везло сегодня с водителями. Но выбора не оставалось – прав у неё не было, да и спрашивать о её желаниях никто не собирался.

Они въехали на парковку, как к себе домой, и вышли из машины. Только теперь Даша осознала, что, похоже, Фома не врал: здесь и правда был в разгаре сентябрь. Солнце приятно пригревало макушку, листья только начинали желтеть, хотя ветер уже был не столь тёплым, каким бывает в июле.

Хозяйка, ничего не говоря, направилась к заднему входу, Даше пришлось идти следом.

Их встретил широкоплечий охранник с кобурой и в бронежилете. От этого зрелища Даше ещё сильнее захотелось домой.

– Куда? – прогремел он, преграждая вход.

За недолгое их сотрудничество с Хозяйкой, Даша успела привыкнуть, что всё решает она, а ей остаётся только ходить следом и доставать из карманов трупов телефоны. Но сейчас она растерянно молчала, хлопая глазами.

– Нам сказали, здесь есть работа, – решила взять в свои руки общение Даша.

Тот усмехнулся, оглядывая липким взглядом их с ног до головы. Похоже, он и не заметил в Хозяйке ничего странного.

– Какая работа? Идите подобру-поздорову!

– Мы от Фомы. Он сказал, здесь ценят экзотику.

Она улыбнулась ему так кокетливо, как только могла. И всё же он был непреклонен.

– Стриптизёрш у нас хватает. Вон, на вокзале поспрашиваете, может, там шалавы нужны.

Хозяйка не выдержала такого откровенного хамства и махнула волосами, возвращая себе истинный облик. Не полностью, только щучью голову посадила на тонкое девичье тело. И уже была готова броситься на него, клацая длинными зубами, как тот схватился за рацию, от испуга затараторив:

– Глеб Викторович, к вам на собеседование. Особенные девочки. Двое. От Фомы Ефимыча.

Они не разобрали, что ему ответили по ту сторону, но дело было сделано: тяжёлая металлическая дверь оказалась открыта.

– Третий этаж, триста пятый кабинет. Лестница справа от двери.

Они синхронно кивнули, скрываясь на лестничной клетке.

– Ты что, и правда, хочешь пойти на собеседование?

– Только чтобы убить этого Глеба Викторовича, – прошипела Хозяйка, шагая вверх по лестнице.

За ней тянулась длинная влажная полоса, платье промокло насквозь. Даше показалось, что её лицо немного опухло, острые черты поплыли, а тяжёлое дыхание сбивалось, будто она тащила на себе нелёгкий груз.

– С тобой всё хорошо?

Хозяйка остановилась и медленно, заставив Дашу нервно сглотнуть, развернулась к ней посреди пролёта.

– Ты дура?

Даша опешила. Хозяйка всегда говорила тихо и вкрадчиво, пропевая гласные и успокаивая. Услышать подобную грубость от неё было неожиданно.

– Не стой, нам на третий этаж.

Они поднялись и проскользнули в длинный коридор с множеством дверей и редкими лампами. Хозяйка двигалась вперёд, ведя носом, будто принюхиваясь, как собака. Она металась от одной двери к другой, дёргая ручки, но ни одна из них не поддалась.

– Ты привлекаешь слишком много внимания! – раздраженно шикнула на неё Даша.

Наконец, Хозяйка замерла с поднятым вверх указательным пальцем, и указала на одну из последних, совсем хлипкую, вроде тех, что стояли в Дашиной школе: если облокотиться на неё, корпус тотчас проломится. Однако, когда Хозяйка толкнула её с ноги, та отлетела, но не сорвалась с петель и не деформировалась. Только по ту сторону раздался многоголосый женский визг.

– Это же раздевалка! – возмутилась её беспардонностью Даша, но та уже вошла внутрь и наверняка не услышала.

Пришлось проследовать за ней.

Здесь оказалось что-то вроде гримёрки: длинное зеркало со столом, несколько лавочек и перекладины, на которых одиноко висели несколько ярких, блестящих, но совсем маленьких наряда. Единственным светом оставались лампы по периметру зеркала, отчего при виде них начинало слепить глаза.

Девушек на такую небольшую площадь оказалось больше десяти, точно Даша не смогла посчитать, когда они с рёвом бросились в ноги Хозяйки и повисли на краю рубахи, проливая слезы. От эмоций каждая из них выпустила истинный облик, потому рука об руку оказались щуки, какие-то грызуны и лисы.

Не только Хозяйкины сёстры здесь были, но и Полудницы с Сумерицей.

Их плач наверняка был слышен во всём клубе, но Даша всё равно прикрыла дверь, чтобы хоть как-то скрыть происходящее от посторонних глаз. Отчаяние на их лицах сменилось надеждой, и Хозяйка обнимала их, как родных дочерей, вернувшихся наконец домой, гладила по волосам и мягко приговаривала:

– Больше ничего не страшно, теперь вы со мной, сейчас поедем домой.

Даже у Даши что-то внутри ёкнуло от этой материнской нежности. Её мать никогда не вела себя подобным образом, и, пожалуй, смотря фильмы и сериалы, где такое происходило, Даша всегда подсознательно желала этого. Ждали и любили её отец с бабушкой, а мать не умела проявлять чувств, хотя и говорила, как мечтала о дочери в особо хорошем расположении духа.

Только так можно объяснить, почему она подошла к ним, присела рядом, раскинула руки в объятьях и зарыдала вместе со всеми.

– И ты моя рыбка, и ты моя рыбка, и ты тоже моя рыбка…

Душу захватила удушающая тоска, но рядом с ней она рассеивалась. Её пальцы вплетались в волосы, отгоняя всё плохое, ненужное, оставляя только свет и тепло. Даша забылась в своём несчастье, полностью отдалась забытью и не знала, сколько прошло времени прежде, чем…

Дверь со всей силы распахнулась, снова едва не сломавшись о стену – на пороге стоял высокий мужчина в деловом костюме и с крайне недовольным выражением лица:

– Что здесь происходит?!

Девушки закричали, мигом растеряв всё слезы, и забились в разные углы, прикрываясь полотенцами или одеждой. Он даже не обратил на них внимание, а последовал сразу к Хозяйке, наверняка нарочно наступив Даше на руку. Та выругалась и тоже отошла подальше от него.

– Ты кто такая моих девочек пугать? Охрана, выведите её! Понаберут тут и проходной двор устраивают…

Нажать на тревожную кнопку он не успел. Хозяйка оказалась совсем рядом, заглядывая ему в глаза и шепча что-то. Вся ярость слетела с его лица, уступая место панике. Лишь спустя какое-то время Даша заметила, что именно она делает.

Его щёки, шея и руки начали увеличиваться, в то время как отёк на лице Хозяйки стал уходить. Кожа мужчины натянулась до предела, когда он сам стал больше походить на аквариум. Только тогда тот обрёл дар речи и бросился на неё, сжимая худую шейку в лапищах:

– Прекрати! Прекрати это делать, а то задушу!

И он вправду стал душить, серая кожа на её лице приобрела ещё более светлый оттенок, а пальцы с гнилыми ногтями вцепились в его запястья. Сказать что-то у Хозяйки не выходило, только глотать воздух ртом наподобие рыбы.

Лицо мужчины начало ползти по швам, заливая один глаз кровью, но тот всё равно не отпускал. Лишь когда кожа на руках вздулась пузырями и начала лопаться, тот взвыл от боли и отбросил её в сторону.

– Каждый, кто идёт против меня или моих кровных сестёр Полудницы и Сумерицы, больше не существует с нами на одной земле, – из угла прошептала Хозяйка, проклиная его.

Но мужчина её не слышал: он кусками снимал с себя эпителий, потом сетку сосудов, добираясь до самого черепа. Даша готова была поклясться, что видела его носовой хрящ, на глазах превращающийся в желе. Его крик разносился эхом по коридору, когда скальп произвольно сполз с его головы, и крови, почти полностью залившей белый костюм, стало ещё больше.

Ему оставались считаные минуты, когда Хозяйка поднялась на ноги и схватила лежачего за подбородок, призывая поднять голову – мясо на этом месте зашипело, и запахло жареным.

– Будешь ещё торговать моими сёстрами?

Он выдал что-то несвязное: ещё минуту назад работорговец выплюнул зубы и гнилой кусок, оставшийся от языка.

– Приму это за «нет». Рыбки, собираемся и на выход.

«Рыбки» засуетились, забегали по гримёрке, без проблем перешагивая через издающего предсмертный вой начальника. Через минуту все стояли едва ли не шеренгой, готовые отправиться домой.

– Мы все не влезем, – решила уточнить Даша, в очередной раз сбившись со счёта.

– Поймаем машину, – отмахнулась одна из лисиц, вернувшая себе человеческий вид. – В тесноте да не в обиде, правда?

У Даши закрались смутные сомнения.

Глава 8

Заблудшие души не только людей

Даша не помнила, как они добрались до Алексеевки, все ли девочки согласились вернуться, и куда делась Хозяйка. Только что они толпились в раздевалке ночного клуба, а в следующую секунду она открыла глаза, лёжа в собственной постели.

Оглядевшись, Даша нащупала рукой выключатель – тот щёлкнул, но мрак, рассекаемый только светом фонаря из окна, не исчез. На улице шумел ветер, гнул к земле ветви яблони и заставлял их раз за разом ударяться в стекло. Под крышей шумело, будто она вот-вот сорвётся.

Неужели из-за бури вырубило свет?

Такое Дашу не устраивало. Она поднялась на ноги, прошлёпав босыми пятками по холодному полу до летней кухни, где висел щиток. Даша мало что понимала в электричестве, когда сталкивалась с ним в реальной жизни – то ли дело задачи и лабораторные, их она всегда делала на отлично – но точно знала, что если там что-то горит, значит, свет есть.

Для верности Даша ещё раз подняла-опустила тумблер, но «да будет свет!» не произошло.

Интересно, у соседей он есть?

Она отперла замок и толкнула дверь. Та с грохотом ударилась о стену попутным ветром – Даша даже не успела её схватить, а когда смогла, ураган подул так, что пришлось прикладывать все усилия, чтобы та снова не распахнулась на сто восемьдесят градусов. Ей хватило секунды, чтобы выглянуть и убедиться, что у соседей светло в окне, и захлопнуть дверь, закрывая её на всевозможные замки.

– Понятно, почему ворона нет… – вслух подумала Даша, сдувая с лица взбунтовавшиеся пряди.

– В такую погоду только под водой и спрячешься.

Она подскочила на месте, вскрикнув, и схватилась за первое, что попалось под руку, чтобы выставить перед собой. Это оказалась швабра. Чуть позже стало понятно, что ничем она Даше не поможет против гостьи – на табуретке за столом сидела Тоня.

Вся в крови.

Рот, шея, рубаха от груди до колен были пропитаны ею. Где-то коричневели старые пятна, где-то ткань блестела от совсем свежих следов. Тоня вся промокла, и от двери до её места тянулся красный след. В темноте Даша даже не сразу это разглядела.

– Пошла вон отсюда, – прошипела она, мигом ощетинившись и угрожая древком. – Глухая?

Тоня подняла на неё глаза. Даша едва сдержалась от вздоха: поперёк щёк тянулись два синяка со свежими кровоподтёками. Под глазами пролегли тени, волосы оказались спутаны, клок выдран.

– Не гони меня. Идти мне больше некуда.

– А как же твоя любимая Хозяйка? Ты же ей служишь, – со злостью бросила Даша, возвращая швабру на место – этой бедолаге даже дойти до неё сил не хватит.

Тоня не ответила – вместо этого бросилась Даше в ноги, как совсем недавно бросались рыбки к Хозяйке, и взмолилась:

– Не отдавай меня ему!

И заплакала. Беззвучно, только плечи сотрясались в рыданиях. Она выглядела совершенно беспомощной, как слепой побитый местной ребятней котёнок без хвоста и с оторванным ухом. И её Даша считала чудовищем? Это она утопила её, отправила, считай, на вечное услужение к главному кошмару их с бабушкой рода?

– Иди к Хозяйке.

– Не могу! Там, там, там…

– Что?

– Она привела заблудших, – тихо и мрачно произнесла Тоня, будто это что-то объясняло.

– Знаю. Мы вместе ездили…

Даша не успела договорить – Тоня вскочила, но ноги подогнулись, с грохотом роняя её на половицы. Она отползла в угол, испуганно содрогаясь.

– Т-ты из её кровных?

– Что? Нет! Наверное, нет.

– Тогда з-зачем? Ты нас ненавидишь, да? Кого-то твоего утопили? – затараторила Тоня, и у Даши в голове всё поплыло от её визгов, так похожих на голос Хозяйки.

– Стоп! По порядку: кто, кого, когда и зачем.

Она обняла сама себя, зажмуриваясь, и Даше даже стало немного стыдно за собственный напор. Тоня явно попала в беду и пришла за помощью. В этот дом она бы наверняка явилась в последнюю очередь, значит, всё более чем серьёзно.

Пересиливая себя, Даша подошла ближе и присела на расстоянии вытянутой руки.

– Твои раны нужно обработать.

Тоня яростно замотала головой.

– Бесполезно. Ничего уже не заживет.

– Давай хотя бы кровь смоем.

Но Тоня наотрез отказалась что-то делать со своим внешним видом.

– Ты не знаешь, что делают с заблудшими, да? Ты хорошая, и не стала бы обрекать кого-то на подобное.

В голове вспыхнули Фома и риелтор, лежащие на асфальте. И работник клуба в белом костюме. Будь Даша хорошим человеком, допустила ли бы она подобное?

Даже если и так, грызла бы её совесть? Спала бы она ночами?

Много фильмов сняли и книг написали о сожалениях. О губительном чувстве, на которое способен человек только с чистым сердцем. Люди ставят крест на своей жизни и из-за меньших дел. Три жестоких убийства – сколько лет за подобное дадут в суде?

Даша одёрнула сама себя. Наверное, слишком бессердечно думать о собственной шкуре в таком положении? Но Даша всегда думала только о ней. А теперь, став хладнокровной в прямом смысле этого слова, совсем потеряла человечность.

Почему же она пеклась о Тоне? По привычке?

– Заблудшим лучше не возвращаться домой, – покачала головой Тоня, глаза заслезились от страшных воспоминаний. – Хозяйка будет выпытывать, что они делали на воле, не предавали ли её правду. А если да, то их съедят. Ж-ж, ж-ж…

– Живьём?

Она быстро закивала головой. У Даши в животе скрутилось в узел, подкатила тошнота: выходит, ещё не совсем превратилась в чудовище.

– Хозяйка будет отрывать по кусочку, пока не доберётся до сердца.

– Бр-р-р… Давай без подробностей.

– Мне нельзя возвращаться. Иначе я тоже буду заблудшей, – не глядя на неё, произнесла Тоня.

Они замолчали. За окнами свистел ветер, продувая деревянные рамы и пробегая по ногам. Каждая обдумывала своё. Идея выгнать Тоню рассеялась в голове, но если сюда явится Хозяйка, помешать Даша не сможет.

– О ком ты говорила?

– Что? – очнулась она, явно сбежав мыслями далеко отсюда.

– Кому я не должна тебя отдать?

Ответить Тоня не успела – в дверь громко постучали, будто не рукой, а минимум кулаком.

Она завизжала, вжимаясь в угол и хватая Дашу за руку.

– Не надо. Пожалуйста.

Она кивнула, но всё же поднялась, приближаясь к двери.

– Кто там?

– Даша, открывай! – стуки стали агрессивнее. – Я не уйду!

В нервном возгласе она узнала Матвея. Но сдаваться не собиралась.

– Ты кто такой вообще? С чего мне тебе ночью открывать? – крикнула через дверь Даша, примеряя вес швабры. – Пошёл вон!

По ту сторону всё стихло.

Она удивилась, как быстро тот сдался, и направилась к испуганной Тоне.

Как раз в тот момент, когда в дверь воткнулся топор.

Крик потонул в шуме ветра. Деревянная пластина, служившая дверью в летнюю кухню, получила расщелину от лезвия.

Следующий уже разрубил полотно, и они смогли увидеть металлический блеск острия.

Трезво оценив ситуацию, Даша отбросила от себя ненужную швабру и помчалась к холодильнику в основную часть дома.

– У тебя оружие хранится с продуктами? – с надеждой бросила ей вслед Тоня.

– Лучше.

Стакан быстро наполнился молоком, из кухонного ящика был взят нож. Себя Даша не пожалела: прорезала через всю ладонь, чтобы кровь не просто выступила бусиной, а полилась в молоко. По дому прошла волна.

– Давай, не подведи.

Но было уже поздно.

– Кому ты там шепчешь? – раздалось прямо над ухом.

Даша почувствовала, как по телу прошла дрожь – совсем как у Тони, вспоминающей об экзекуциях на дне. В полуметре от неё стоял Матвей с топором в руке, готовый в любой момент им воспользоваться. Дверь осталась проломлена: в дом задувал ураган и капли дождя, вмиг орошающие порог. С самого Матвея текло не меньше, чем с неба: куртка промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, ботинки хлюпали от любого движения. Но он не обращал ни на что из этого внимания, только пристально наблюдал за Дашей, готовый броситься в любую секунду.

Как минимум топор был чист. Это немного успокаивало. Вот только абсолютно звериный взгляд гостя кричал о том, что это явно ненадолго.

– Зачем ты явился в мой дом? – смело глядя ему в глаза, спросила Даша. Ей всегда говорили, что при встрече с хищником главное – не бояться. Иначе он бросится на тебя в любом случае. – Как посмел перешагнуть порог без приглашения?

Его ярость сменилась мимолётным удивлением, следом за которым пришёл смех. Матвей рассмеялся, мгновенно сбрасывая весь настрой, будто вновь становясь обычным человеком.

– Ты что несёшь, Даш?

Действительно, что она говорила? Такие пафосные фразочки были ей совсем несвойственны. Так общалась бабушка, особенно когда кто-то посягал на принадлежащее только ей.

Её взгляд упал на проломленную дверь. Заметив это, Матвей вдруг пояснил:

– Открыла бы сразу, ничего бы не было.

Это прозвучало немного виновато. И всё же он был настроен решительно:

– Где Тоня?

Даша едва удержалась, чтобы не повернуться в её сторону. Та не издавала ни звука, потому распалённый Матвей наверняка даже не заметил её в дальнем углу и прошёл мимо. Она решила взять огонь на себя:

– Кто?

Голубые, совсем как озёрная вода глаза помутнели, а губы растянулись в оскале, перед Дашиным лицом проплыл топор.

– В игры со мной играть не надо, – покачал головой он, повторяя движение оружием. – Говори, где Тоня?

– Та мавка, что пыталась меня утопить? – вдруг припомнила она, не переставая следить за лезвием. – Как найдёшь, дай знать. Нам есть что обсудить.

Матвей нахмурился.

– Например?

– Её поведение, – рявкнула Даша.

Она чувствовала, как звериного в нём становится всё меньше и меньше. Матвей был слабаком ещё в детстве, когда для чувства собственной значимости травил девчонок младше себя на несколько лет. Даша медленно начинала его припоминать, хоть и чувствовала, что воспоминания будто чужеродные, попавшие ей в голову случайно. Словно не проживала она их никогда. Так и вырос слабаком, способным только махать топором перед двумя беззащитными девушками. Даша его не боялась. Казалось, в ней вовсе больше не осталось страха: ни перед смертью, ни перед чем.

Он уже готов был покинуть дом – она видела это в растерянном взгляде потерявшегося ребенка – но всё же медлил. Когда спина Матвея уже почти потерялась в проёме, раздался всхлип.

Может быть, скрыться от его глаз Тоня и смогла, но сдержать рыдания – нет.

Он развернулся и твёрдо зашагал к ней, замахиваясь кулаком. Даша не успела и подумать, как бросилась на него сверху, шипя и выпуская острые зубы. Они повалились на пол, и как она не держалась за его шею, всё же ему удалось сбросить неожиданно появившийся груз.

Теперь они с Тоней были в одинаково невыгодном положении. Свой шанс сыграть на внезапности Даша упустила и теперь держала перед собой только швабру, которую Матвей мог разрубить одним ударом топора, не напрягаясь.

Он отбросил его от себя, вырвав швабру из её рук, и схватил Дашу за шею, приподнимая.

– Ты что, хотела убить меня? – потрясённо произнёс Матвей, сжимая хрупкую шейку.

Ответить она не могла – пальцы сжали так сильно, что та не сумела даже вдохнуть. Оставалось только кряхтеть и бить ногами об пол.

Озёрные глаза ликовали, с упоением наблюдая за тем, как жизнь собирает вещички и спешит срочно уезжать. За последнее время Даше слишком часто угрожала опасность, но такого удовольствия от её страха не получал никто.

Перед глазами начало темнеть, и силы стали покидать. Мир загустел, оставаясь где-то вдалеке, и она с трудом расслышала слова, сказанные знакомым голосом:

– Что здесь происхо…

Продолжения Даша не разобрала, зато оковы, наконец, распались. Она часто задышала, чувствуя, как возвращается в мир. Тогда-то и стало слышно удары, возню и даже прогремевший выстрел, сразу после которого слух разрезал Тонин крик.

Первым Даша разглядела фигуру в телогрейке, и с облегчением узнала в нём Витьку. Именно он принёс ружье, держа при этом Матвея на мушке. С головы нарушителя текла кровь, а рука неестественно висела вдоль туловища. Взгляд его снова стал стеклянным: Матвей едва удерживался от потери сознания.

Витька махнул рукой, приветствуя.

– Ты это, прости, что без приглашения, но у вас здесь такие звуки были, что я не мог пропустить веселье.

– Слава богу, ты пришёл, – ещё заплетающимся языком произнесла Даша.

Она поднялась на ноги, и, всё ещё держась за опору, под которую подходил весь хлам, что бабушка складировала на летней кухне. Подошла ближе, всё ещё прячась за Витькиной спиной.

– Пацан, слышишь? Тебе не говорили в детстве, что девочек бить нельзя?

Матвей отвернулся, не удостоив его ответом.

– В наше время за такое бы всем двором засмеяли бы, – продолжал сокрушаться Витька.

– А бросать детей, значит, в ваше время можно было? – взялся он, от злости даже забывая о боли. – А, мужик, чего молчишь? Правда глаза колит, да?

Витька и правда напрягся.

– Тебя как звать, пацан?

– Матвеем! А мать моя Светлана, главная шалава вашего села! Помнишь такую?

– Ты не расходись! За такие слова про мать можно и по роже получить, – уже не так уверенно, но всё ещё воспитательным тоном добавил Витька.

– Да чтоб она сдохла в страшных муках! Ещё мать называется. Если бы не она, то моя жизнь не была бы испорчена!

– Ага, у сумасшедших вечно мать виновата, – закивал он. – Я по телеку смотрел, как не маньяк или каннибал, так мать недолюбила. То била, то курила, то дома не бывала, так он вырос и пошёл людей есть. Ты мне здесь этим не прикрывайся, Светка нормальная была, и матерью хорошей бы стала. А ты, мразёныш мелкий, в тюрьму пойдёшь, это я тебе обещаю.

Матвей лишь рассмеялся в ответ. Даша заметила, что он начинал хохотать в моменты, когда его убеждения заходили в тупик. Будто нервная система окончательно перегружалась и перегорала, потому он и срывался на смех.

– Если бы не твоя бабка, чтоб ей адский котел погорячее достался, – он ткнул пальцем на Дашу, потом на Витьку. – И не твоя невеста, чтоб ей всю смерть задыхаться, то не было бы всего этого. Не было!

– Что это значит? – воскликнула Даша, переводя взгляд на Витьку. – О чём он говорит?

– Я, кажется, знаю, – мрачно ответил он, грузно присаживаясь на табуретку, – твоя мать что, беременная к ним явилась?

Он ничего не ответил, лишь усмехнулся – но Витька уже всё понял.

– Если ты и вправду мой сын, то нужно было тебя ещё после рождения утопить, как котёнка.

– Он твой сын? – удивлённо воскликнула Даша. – Вы со Светланой Николаевной были вместе?

– Ну ты и загнула, «были вместе»…

– Он её один раз использовал и выбросил, – выплюнул Матвей.

– Заткнись, мразёныш, – оборвал его Витька: было видно, как ему неловко вспоминать прошлое. – Мы же поженились с Василисой тем же летом. Светка наверняка наведывалась, чтоб, ну…

– Сообщить о беременности? – подсказала Даша.

– Ну да. Меня не застала, а их, видимо, да. Так вот, ведьма всегда видит, носит женщина дитя или нет. Может, ты тоже когда-нибудь сможешь.

– И что? Прокляли её из ревности?

– Ревность здесь ни при чём. Дело во мне. Они приняли меня в семью, и тем самым оборвали мне пути к отступлению. И Светку от меня отвели. А на детей это непредсказуемо влияет, вот, у кого-то крыша течь начинает.

Матвей бросился на него, мигом набравшись сил, но напоролся на ружьё и немного поумерил пыл.

– Тебе бы крышу снести, чтобы больше никто от твоей подружки не пострадал! Или ты уже новую ведьму себе нашёл? А что, почти копия предыдущей.

– Пошёл к черту, – устало бросила Даша больше для галочки. – А Тоня-то здесь при чём?

– Кто? – Она указала в сторону сжавшейся мавки, обнимающей собственные колени. – А, так, наверное, просто не в том месте не в то время. Ты чего к Хозяйке не идёшь?

– Убьёт её Хозяйка, – за Тоню ответила Даша, не желающая развивать эту тему. – Ты знал, что Фома ими торговал? Как цирком уродов.

Витька неопределённо пожал плечами.

– Откуда? Я думал, он мать просто навещает. Вас-то было неслышно, а он каждые полгода, как по расписанию.

– Ничего себе, – только и смогла выдать она, поражённая услышанным. – А как же его жена? А мальчики?

– Наверное, думали, что отец семейства на заработки ездит. Тебе виднее, он всё же твой дядя.

Даша отмахнулась.

– Они терпеть друг друга не могли.

– Из-за тебя, между прочим. Чего такие глаза удивлённые? Тебе ещё месяца не было, когда стало понятно, что рыжей ты будешь, а значит, как Василиса. Фома тогда выкрал тебя, когда вся семья съехалась на крестины, но его вовремя схватили. Я-то думал, что он тебя топить пошёл, а, оказывается, продать хотел. Не знаю, как у них, а в Средневековье уродов делали из украденных детей.

– Какой ужас.

– Привыкай, – ухмыльнулся Матвей, оголяя щель между зубами – похоже, Витька немного перестарался и выбил один. – В этом селе только так.

Даша вздрогнула от наставшей тишины. Ветер стих, капли дождя закончились, и наступившая благодать резала слух.

Она поднялась и подошла к двери, отперла её, несмотря на дыру, в которую мог пролезть человек, и выглянула на порог.

– Снег пошёл, – потрясённо произнесла Даша, подставляя руку падающим снежинкам.

– Это плохо, – вздохнул Витька, – выходит, соврал я тебе про сорок дней. Время в этом осколке снова поменяло свой счёт. Озеро может замёрзнуть в ближайшие дни.

Даша очнулась, сбрасывая с себя наваждение, пришедшее вместе с детским восторгом от первого снега. Нужно было возвращаться к насущным вопросам.

– А с ним что будем делать?

Витька смерил его уставшим взглядом.

– Вернём матери, наверное. Одного, конечно, не оставим, вызовем полицию, но её успокоить надо. С ума там, наверное, сходит, куда же запропастилось её дитятко.

Матвей снова усмехнулся. Но на этот раз Витька посерьёзнел и обернулся к нему, тыкая в лицо двустволкой.

– Ты что смеёшься, мерзёныш?

– А некому сообщать, – пожал плечами он, неожиданно приободрившись. – Ей уже плевать. Ей уже на всё плевать.

У Даши холодок пробежал по плечам от его улыбки.

– Что же ты натворил…

Матвею связали руки, потом ноги, проверили по карманам колюще-режущие предметы, при этом найдя несколько перочинных ножей, иглы, бабочку и пару заряженных шприцев.

– Ты что, ещё и наркоман? – вслух спросила Даша, нисколько не надеясь на ответ.

Но он пришёл. И с неожиданной стороны.

– У него диабет, – отозвалась Тоня, всё так же не вылезая из своего убежища.

– И чего тебе не хватало? – вздохнул Витька, проверяя узлы. – И мать, и отец, и жена-красавица, а всё равно башка набекрень.

– Он не был таким, – поспешила исправить она, даже вскакивая на месте. – Это после нашей смерти случилось. От горя.

– Не оправдывайся перед ними. Им не понять, – грубо бросил Матвей.

И через пару секунд добавил, оскалившись:

– А с тобой мы ещё поговорим.

Тоня ойкнула, и Витька дал ему щелбан.

– Кто тебе даст, мерзёныш? Шагай давай, веселее!

Даша отперла погреб, куда мелкого маньяка и отправили. Бабушка почти не пользовалась им в последние годы жизни, слишком тяжело ей стало возиться с консервацией, и уж тем более спускаться-подниматься. «Не девочка я уже!» – говорила она.

Витьке удалось выпытать, где Матвей спрятал Светлану. Это оказалось несложно: стоило начать снимать кожу с его предплечья, как тот выдал всё, что знал. Оказалось, он сам до ужаса боялся боли.

Мать свою Матвей бросил там же, где, считай, и избавился от неё – на старых развалинах.

Она лежала там уже более суток, и неизвестно, жива ли была до сих пор.

Даша не стала доверять хрупкому замку и попросила Витьку перетащить из комнаты платяной шкаф – его-то Матвей поднять точно не сможет.

– А я? А что мне делать? – оживилась Тоня, увидев, как Даша собирается с Витькой.

– Можешь остаться здесь. В этот дом Хозяйка не сунется, – предложил он.

Теперь заинтересовалась и Даша.

– Почему это?

– Нет! А вдруг он выберется? Что я делать буду, он же…

– Только если выроет нору и проберётся через фундамент наверх. Но никак не здесь.

Для большей убедительности Витька даже попрыгал на месте, доказывая, что скрипучие половицы не так хрупки, как кажутся.

– Я всё равно пойду с вами!

– Но Хозяйка может тебя выследить, – напомнила Даша, собирая волосы под шапку. – Я так поняла, она тоже может перемещаться вне озера.

– Только если кто-то из ее сестёр поблизости.

– Там будем мы обе, Тоня, – настаивала Даша.

Но Витька был другого мнения.

– Пусть идёт, коли так хочет. Главное под ногами не путайся, поняла?

Тоня быстро закивала, не в силах скрыть радости. Даша махнула рукой – беречь кого-то против его воли у неё не было никаких сил.

– Далеко эти ваши развалины? – спросила она, когда они уже вышли на улицу.

– Пара улиц. В этот осколок вообще мало что попало, – пожал плечами Витька, подставляя лицо снегопаду.

Они молча шли по просёлочной дороге. Даша не зря надела резиновые сапоги – может, убегать в них будет не очень удобно, зато она не увязнет в грязи по дороге. Тоня шлёпала босыми ногами по стремительно леденеющим лужам, но вода отталкивалась от её кожи, остающейся чистой. Витька тоже был в огородных сапогах, какие было совсем не жалко замарать после дождя.

– Откуда взялись эти осколки?

– Из броши. Самой любимой и дорогой Хозяйке броши, которую Василиса разбила, наивно думая, что в ней заложена вся Хозяйская сила.

– Будь это не так, разве мир бы разбился?

– Не мир разбился, а Алексеевка отразилась в каждом из них, – вступила в разговор Тоня. – Предпоследнюю Хозяйку закинули в один. В качестве наказания.

– То есть, Василиса всё же стала Хозяйкой?

Витька пожал плечами, мол, не могу знать. Тоня же сильнее оживилась, будто почувствовав себя нужной.

– Только в том осколке. Наша нынешняя Хозяйка, как говорили девочки, тоже…

– Мы пришли.

Даша застыла в полуметре от оврага, едва не свалившись кубарем на бетонные блоки. Они были неравномерно сложены до половины человеческого роста, будто кто-то периодически их воровал, и пристроя почти не осталось. Зато главное здание пострадало совсем немного: где-то крыша обвалилась, где-то окна побили, где-то трещина по стене пошла. Оно оказалось совсем маленьким, нечета городским заброшкам.

Даша с Витькой молча двинулись внутрь, Тоня поспешила за ними.

– Нужно было взять фонари, – опомнилась Даша, заглядывая в полумрак комнат.

– Матвей наверняка не забрал свечи. Я сейчас принесу!

– Не убейся только… А, точно, – опомнился Витька, но Тоня уже унеслась вверх по лестнице.

И почти сразу крикнула:

– Светлана Николаевна здесь. Она дышит.

И вскоре снова появилась рядом с двумя церковными свечами.

– Ты видишь в темноте? – удивился Витька, первым забираясь по шаткой конструкции. – Не знал, что вы так умеете.

Тоне явно это польстило. Будь она жива, на щеках бы наверняка проступил румянец.

Она закатила глаза, оставляя лишь два белых зажжённых шара. Потрясённой тишины ей хватило, и зрачки с радужкой вернулись на место.

– Мы так по дну перемещаемся.

Светлана Николаевна оказалась на самом входе: женщина лежала у самой лестницы на боку, все волосы были окрашены чем-то тёмным. Кровью – сразу поняла Даша. Витька прощупал пульс и тяжело вздохнул:

– Сердце бьётся, но очень медленно. Она вся ледяная, странно, что ещё не умерла от переохлаждения. Фельдшер будет только утром, её срочно нужно отнести в тепло.

Глава 9

Дыры и могилы

Витька закинул её себе на плечо, как совсем недавно Дашу, и понёс вниз, перед каждым шагом прощупывая место, куда собирался наступать. Света катастрофически не хватало, разглядеть что-то дальше вытянутой руки было сложно. Даша шла впереди, освещая путь, за ней ковылял Витька, старавшийся не показывать, как на самом деле ему тяжело. Замыкала их процессию Тоня, которой свет был вовсе не нужен. Наоборот, она словно фарами разгоняла тьму для них двоих.

– Как мы объясним это фельдшеру? – спохватилась Даша, первой карабкаясь на овраг.

– Как мы объясним запертого в подвале паренька с топором, вот это вопрос, – невесело усмехнулся Витька, следуя за ней. – И матери его что говорить будем, тоже непонятно.

Тоня равнодушно пожала плечами.

– Не факт, что она сможет что-то услышать.

– Сплюнь, слышала? Все нормально будет, Дашок её вылечит. Да, Дашок?

– Я? – она застыла на месте, разворачиваясь, тем самым едва не стала преградой для продолжающего шагать Витьки. – Я ничего не умею, поняли? И в бабушкиных рецептах не разбираюсь. И вообще, нам врач нужен, а не это ведовство!

– Если тётя Зина и правда её прокляла, то врач здесь не поможет. Знаешь, что значит получить удар в спину от собственного ребёнка? Вот и я не знаю, но об этом точно написано в одной из её книжек. Не стоим, идём дальше.

Даша надулась, но послушалась. До дома они дошли быстро, вот только Витька всё равно весь покраснел и не смог сдержать вздоха облегчения, когда Светлану Николаевну опустили на постель.

– У тебя есть грелки? – с ходу спросил он, снова вводя Дашу в ступор.

– Там где-нибудь посмотри, может, в шкафу там…

– Понял, – оборвал её бессмысленный лепет Витька и скрылся в темноте коридора.

Печка не успела остыть, потому дома было тепло, но свет так и не появился. Что толку от грелок, если вскипятить для них воду нет возможности?

– В печке подогреем, – будто услышав её мысли, крикнул Витька, а через секунду появился рядом с двумя резиновыми мешками. – А ты не стой, раздевай её и укутывай, во что только можешь.

Заниматься этим Даше, конечно же, не хотелось. Но сил сопротивляться особо не было, поэтому она принялась распаковывать Светлану Николаевну как капусту. Сначала пальто, сапоги. Потом шарф, кофта, джинсы. Бельё решила оставить, в конце концов, тонкая хлопковая ткань не помешает.

Кожа была до того холодной, что казалось, будто она возится с трупом. Безвольные ледяные руки и ноги поднимались и опускались, и не чувствовалось в них жизни, только спазм мышц.

Укутывать её Даша не стала, вместо этого осмотрела голову – её огрели чем-то тяжёлым, но точно тупым – и принялась растирать конечности, чтобы как-то пригнать к ним кровь. Тёрла изо всех сил, так что прозрачная кожа краснела, но теплее они не становились.

Тоня пропала где-то на кухне, помогая Витьке с грелками. Они тихо о чем-то переговаривались, и Даше вдруг стало обидно, что те так быстро спелись. Еще и за её спиной, ага! Если эта озёрная тварь думает, что может просто прийти и забрать её жизнь, она глубоко ошибается.

Даша вскочила с места, отбросив руку Светланы Николаевны, и решительно направилась к этим двоим, когда за спиной что-то упало. Может, она сама зацепила плечом и не заметила, а возможно, домовой решил повеселиться в такой неподходящий момент, но со шкафа улетел один из бабушкиных дневников. Он раскрылся почти в самом конце, и когда Даша подняла его, заметила предложение, трижды подчёркнутое красной ручкой:

«Если яйцо посягает на жизнь курицы, нужно разбить яйцо, чтобы курица снесла ещё десяток»

Даша перечитала фразу несколько раз, прежде чем осознала её смысл. Ещё раз критично оглядела Светлану Николаевну, вернула дневник на полку, и перешагнула порог кухни со словами:

– Матвея нужно убить.

Разговор сразу же смолк, и они медленно, глядя на неё с явным подозрением, развернулись. Витька отмер первым:

– Ты не думаешь, что это слишком революционное заявление?

– При чём здесь революция? – мигом отозвалась Тоня, но он отмахнулся.

– Бабушка так написала. Светлана не выживет, если мы его не убьём.

– Считаешь, она захочет жить, зная, что ради неё убили её сына?

Даша нахмурилась.

– Конечно. Он же сам её грохнуть хотел.

Витька тяжело вздохнул, перебирая в руках кочергу.

– Не было у тебя детей, вот и не понимаешь. А материнское сердце оно всё простит кровинке, любую обиду. Всегда будет верить, что он исправился, шансов даст миллион и больше. Вот увидишь, она ещё из тюрьмы будет пытаться его вытащить.

Даша восприняла его слова критично.

– Если он до неё доживёт.

Витька прищурился, вглядываясь в её глаза. Что-то неутешительное он в них увидел, что-то мрачное и тёмное, раз принял такое расстроенное выражение лица.

– Я тебя не узнаю, Дашок. Нельзя устраивать самосуд, понимаешь? Понимаешь ты меня или как?

– Разве не ты устроил самосуд над Хозяйкой? – язвительно напомнила Даша, складывая руки на груди.

– То была нечисть. В ней нет, и не было никогда ничего человеческого. И разбираться с ней по-человечески не было смысла. И вообще, не самосуд это был! Она жива ещё, вон, ходит-бродит.

Но Даша была непреклонна.

– Этот человек хуже любой нечисти. Нечисть убивает чужих, а этот поднял руку на своих.

– Может, ты и права, – легко согласился Витька, открывая створку и протягивая руку к кастрюле. Та зашипела, и он поспешил схватить собственное ухо. – Но взять на себя такой грех… Я тебе не дам. Неизвестно, сколько ещё ты пробудешь хладнокровной, но потом будешь себя грызть до конца жизни.

– Угу. Матвей просто придёт и добьёт этих двоих!

– Даша.

Витька не продолжил – только рявкнул, сбивая с неё спесь. Но Даша продолжала смотреть на него исподлобья, как совсем недавно глядел Матвей, останавливаемый только дулом ружья.

Разговор себя исчерпал, и пришло время заняться делом: горячая вода отправилась в грелки, которые положили в ногах и на живот Светланы Николаевны, после чего замотали тело шерстяными одеялами и сели на кухне ждать. Воды осталось, чтобы разлить чай, и на стол выгрузились две кружки – Тоня отказалась. В холодильнике нашлись пироги с поминок, и Даша поставила их на стол, первой отрезая себе кусок. Выходит, идти в магазин не было никакого смысла. И как она раньше их не заметила?

– Лучше не надо, – замотала головой Тоня, когда она только собралась забрать ломоть на свою тарелку. – Тело не примет еду. И чай тоже.

Даша решила поверить на слово – к тому же аппетита совсем не было, и она собиралась есть по привычке, потому что не делала этого уже несколько суток.

– Странно, я пила чай ещё в первый день.

– Тогда ещё не всё перестроилось.

– Послушай её, – влез Витька, забирая её кусок себе. – Подольше тебя в этой каше варится.

Даша недовольно цокнула, но всё же согласилась.

На глаза попался стакан с молоком, которым она пыталась призвать домового. Он оказался пуст, и даже словно вылизан изнутри. Порез на руке затянулся, и очень быстро, раз Даша вспомнила о нём только сейчас.

– А ты говоришь, не заживает ничего.

Тоня перегнулась через стол, заглядывая. Ответа она не нашла, но по потрясённым глазам стало понятно: не врала. Сама, похоже, не очень-то знала собственное тело.

Или они всё же были разными существами?

Даша протянула руку и всё же отломила кусок пирога, быстрее запихивая холодное тесто с капустой в рот.

– Да ешь, кто ж у тебя отнимать будет! Только запивай!

Живот заурчал от предстоящей встречи с едой, и слюни потекли со страшной силой, так что чай был необязателен. Организм снова вспомнил, что он, вообще-то, нуждается в топливе, и у Даши глаза загорелись съесть всё, что попадалось взгляду.

Даже Витька, снова небритый и пахнущий дымом, стал выглядеть не так уж плохо. Кожа у него была чистая, розовая, прямо как у поросёнка. Его мясо наверняка пахло молоком…

Даша выронила чашку, испугавшись собственных мыслей. Та разлетелась осколками по полу. Тоня тут же вскочила и принялась их собирать. Даша присоединилась мгновением позже, когда, наконец, отмерла и смогла сообразить, что натворила.

– Я не специально, – тихо произнесла она. – Что-то руки слабые совсем.

– Да, нам всем бы немного отдохнуть, – понимающе улыбнулась Тоня, но Дашу её взгляд напугал.

Она всё поняла.

– Что за звуки?

Витька первым поднялся и выглянул из-за двери. Тоня и Даша собрали осколки на газету и последовали за ним. Звук шёл из комнаты, где лежала Светлана Николаевна. Сначала Даше показалось, что этот шорох знаменует то, что она, наконец, очнулась, но женщина лежала неподвижно в своём коконе из одеял, и ни одна мышца на лице не двигалась.

– Может, мыши? – предположила Тоня из-за спины.

– Исключено. Рыжий с Чёрным здесь все обтёрли, мыши не сунутся, – за Дашу ответил Витька. – Насекомые в стенах могли лечь в зимовку, а из-за тепла проснуться.

Он вошёл, оглядывая стены и потолок в поисках подтверждения своей теории. Но хозяйка дома готова была поспорить:

– Звук идет от неё.

Тихое шуршание, а где-то даже лепетание шло от кровати. Может, кот залез под одеяло? Нет, слишком большой, сразу стало бы видно. Даша подошла ближе, прислушиваясь и вглядываясь то в шерстяной узор кокона, то в лицо Светланы Николаевны. Это длилось так долго, что она разглядела тень, пролёгшую на её лбу, но сразу же расправившуюся.

– Вы видели? Видели это?

Витька и Тоня предпочли остаться за её спиной, но всё же обратили своё внимание. Даша заглянула под кровать – мало ли, клопы завелись – но и их не увидела. Тогда окончательно стало понятно: дело в Светлане Николаевне.

Она прикоснулась к её лбу – холодный, даже холоднее, чем когда они её принесли. Палец на шейной вене не нащупал пульса. Даша попробовала ещё раз, но всё равно не услышала ничего.

– Она…

– Всё, – закончил за неё Витька, отводя её за плечо позади себя и отворачивая от трупа. – Жаль, хорошая была девка. Жизнь только несчастную прожила, многое повидала. Не заслужила она этого.

Будто услышав их разговор или почувствовав что-то, Матвей со всей силы ударил крышку погреба. Потом ещё раз, и ещё. Он что-то кричал, но разобрать было невозможно.

– Пойду, угомоню этого мразёныша, а то ещё шкаф перевернёт.

Витька ушёл, а Даша так и осталась стоять, разве что, глядя не на Светлану Николаевну, а на Тоню. Она прижимала ладонь ко рту, боясь рыданий, и Даша ободряюще сжала её плечо.

– Ко мне никто так хорошо не относился в жизни, как она. Даже бабушка … – тихо произнесла она, положив ладонь на гору одеял в месте её живота.

Но сразу же отдёрнула, мигом растеряв всю скорбь.

– Что там? – удивлённо переспросила Даша.

Она отогнула одеяло и сразу же отскочила от увиденного. Тоня закричала. Витька мигом примчался и выругался, оттаскивая Дашу и закрывая ей глаза.

Но она слишком хорошо запомнила. И вряд ли забудет, как в распоротом животе ковыряется несколько сотен мальков. Они ползают под кожей, выедают её края, мышцы, мясо, обескровливают рану. И шуршат чешуей.

Шуршат.

Шуршат.

Ш-ш-ш…

* * *

Хоронить решили в поле.

Точнее, Витька был единственный, кто хоть немного соображал в этой ситуации, и с ним спорить не стали.

– Его уже давно не засеивают, стоит себе, сорняками зарастает, – уверенно заявил он, доставая из сарая лопату. – Снег так и валит, никто и не заметит, что раскапывали.

Витька не позволил себе и капли эмоций, хотя Даша видела, что глаза его слезятся далеко не от ветра. Но именно он взял на себя мужество думать и действовать, пока Тоня заливалась слезами, а Даша отдалилась, отгородилась от внешнего мира, и через эту преграду даже слова долетали только со второго раза.

– Что?

– Не считай ворон, говорю, бери икону.

– А… Зачем нам икона? И вообще, разве этим не должны заниматься родственники? И скорая даже не зафиксировала смерть. Мы ведём себя так, будто мы её убили!

Тоня всхлипнула за спиной.

Витька запер сарай, и наперевес с лопатой пошёл обратно в дом, не обращая внимания на растерянную Дашу. Но вдруг снова вернулись силы, и она понеслась следом, выкрикивая:

– Мы не имеем права делать подобное!

– Ещё час назад ты хотела убить человека, а теперь говоришь, что мы не можем похоронить усопшего? Что-то в твоей голове набекрень, поверь на слово!

Подходить к кровати Даша не стала – всё-таки зрелище с кучей рыбёшки в кишках продолжало стоять у неё перед глазами. Только когда Витька обратно замотал её в одеяло, смогла приблизиться.

– Когда же ты уже поймёшь, Дашок: никто не приедет. Вообще никто. Таких, кто может попасть в этот осколок всё меньше, а мы с тобой и вовсе в нём заперты. И Светку нужно похоронить. По-человечески надо, понимаешь? Она уже почти третьи сутки лежит, нужно придать тело земле, чтобы освободилась душа. Где тёть Зинины иконы?

– В серванте, – смиренно ответила Даша. – А почему третьи?

– Думаю то, что мы нащупали, был не пульс, а движение этих тварей по артериям.

– Тоня говорила, что она дышит.

– Об этом уже у Тони спрашивай, – пожал плечами Витька, скрываясь за дверью комнаты, а Даша вернулась во двор.

Начинало светать, а снег всё не останавливался. Если так дело пойдет, к вечеру наметёт по самые окна. А утром и вовсе света не увидят.

Тоня сидела на крыльце, свесив голые синюшные ноги в сугроб. То, как долго она здесь была, можно было оценить по ямкам в снегу, которые наметились вокруг ступней.

– Ты зачем сказала, что Светлана Николаевна дышит?

Тоня вздрогнула, будто и не услышав её приближения. Виновато опустила глаза, выдав:

– Мне так показалось.

Мгновение – и Даша уже сидела рядом, сжимая Тонину шею, пока та хватала её куртку пальцами.

– Правда? И что тебе ещё показалось? Может, то, что я поверю в твой побег от Хозяйки? Вашей родной матери, которой вы служите верой и правдой, и за которую убиваете и умираете сами, да? Да?

– Даша, брысь!

Одним движением Витька оттолкнул её, заставляя разжать пальцы. Тоня быстро задышала, отползая подальше, за его фигуру. Даша же так просто сдаваться не собиралась – поднялась на ноги и заявила:

– Ты мне указывать не станешь.

– Стану, если шарики за ролики начнут заезжать, – грубо бросил Витька, спускаясь на землю с повязкой на плече: ею оказалась большая простыня, завязанная с двух сторон, в которую спрятали Светлану Николаевну. – Моя спина больше не выдержит, по снегу потащим.

– Вот тебя она первым и грохнет, – с ненавистью заявила Даша, подбегая к воротам.

Она распахнула их, пропуская Витьку с авоськой. Дальше следовала Тоня с лопатой в руках. Она спрятала взгляд и попыталась обойти Дашу самой дальней дорогой, какая была возможна в узком проходе. Та проводила мавку подозрительным взглядом.

Тоня точно что-то устроит – в этом Даша не сомневалась.

Они не стали уходить далеко от дороги, остановились в паре метров. Витька принялся копать сначала снег, потом мёрзлую землю, а девушки стояли рядом, помогая разве что морально.

Тоня тревожно оглядывалась по сторонам. Озеро было совсем недалеко, но разве не она говорила, что Хозяйка пьяна от сытости, и вряд ли выйдет со своего дна в ближайшее время? А там уже и вода уйдёт под лёд, и всё, до следующей весны. Если она вообще будет с этими скачками времени.

– Если мы все заперты, как я смогла выехать в город?

– Хозяйка взяла тебя с собой, – осторожно начала Тоня, явно обдумывая каждое слово. – Ей нужен был кто-то, кто будет снабжать её жизнью в другом осколке.

– Насколько помню, ей было херово всё то время, что мы были в городе.

– Она не может прожить за тебя, так что забирает лишь малую долю. Больше я не знаю, никогда не выезжала с ней из Алексеевки. Это прерогатива любимых сестёр, кровных.

В небе каркнул ворон и вскоре появился совсем рядом, стремительно опускаясь. Даша поздно поняла, что несётся он прямо на неё, выпустив когти на лапах. Она закричала, убегая, но разве можно скрыться от птицы в открытом поле? Витька что-то кричал, но из-за свистящего ветра Даша ничего не слышала. Она неслась до тех пор, пока когти не вцепились в куртку, прорывая некрепкую ткань и выпуская синтепоновые внутренности. Даша упала, впечатываясь лицом в снег и закрывая голову руками.

Стоило ожидать, что голодная птица начнёт рвать куртку, чтобы добраться до плоти, но вместо этого ворон на лапах слез с неё, беззвучно обошёл по кругу и замер, ожидая.

Даша подняла голову, лишь когда решила, что он улетел. Но тот терпеливо сидел в полуметре от неё, заглядывая одним чёрным глазом ей в душу.

Это был тот же самый ворон, который мешал ей спать в первую ночь и, похоже, пересмешник, которого застрелил Витька. За это время он потерял один глаз – неужели в него угодила пуля? Даше слабо верилось: во-первых, он стрелял не настолько хорошо, а во-вторых, выживет ли дикая птица после такого? Вряд ли.

– Зачем явился? – поняв, что тот не станет нападать, спросила Даша. – Тебя вроде убили.

Ворон возмущённо каркнул.

– Ладно-ладно, молчу.

Она поднялась на ноги, отряхиваясь, и ворон сразу же взлетел, чтобы приземлиться ей на плечо. Его сильно перевесило, когти мертвой хваткой вцепились в куртку. Он сложил крылья и горделиво поднял голову, всем видом говоря, что никуда не собирается.

Не то чтобы Даша поняла, зачем эта птица каждый раз к ней прилетала, но и сделать ничего не могла. Потому просто развернулась и зашагала обратно к Витьке и Тоне, которые превратились в две далёкие палки на фоне серого неба и белой земли.

Витька воспринял гостя с большим подозрением: даже копая могилу, он умудрялся следить за ним взглядом. Даша не стала спрашивать, в чём дело – в конце концов, зрелище и правда непривычное: дикий одноглазый ворон сидит на плече без наклювника и даже поводка, по собственной воле.

Волновало её другое, то, на что появление птицы натолкнуло её мысли.

– Я уже видела это раньше. И не единожды.

– Что? – одновременно отозвались Витька с Тоней.

– Выпотрошенное брюхо. Только тогда это была чёрная дыра, с вылетающими из неё змеями. Я звала их вывернутыми.

– Где ты их видела? – заинтересовалась Тоня.

Даша пожала плечами.

– Повсюду. В метро, в автобусе, в институте, даже на бабушкиных поминках.

– На поминках? Кто?

– Да не так важно! Если зажмуриться – всё проходило. Я думала, что с ума схожу, понимаешь? Может, уже тогда Хозяйка имела какую-то власть надо мной?

– Не знаю, – вздохнул Витька, заканчивая раскопки – он стоял уже на два метра ниже девушек. – Никогда о таком не слышал. Надеюсь, ты не во мне такое увидела?

– Нет. В батюшке, – быстро сдалась Даша. А зачем скрывать? То, что происходило вокруг, требовало немало ответов, любая информация могла помочь сложить пазл воедино. – В отце Петре.

Витька больше не нашёл что сказать и решил перевести тему.

– Кстати, нужно к нему зайти, свечку за упокой души поставить. И отпеть тоже не мешало бы.

– Она была верующая? – удивилась Тоня, складывая руки на груди. – Светлана Николаевна никогда даже креста не носила, и Пасху с Рождеством они не отмечали.

– Неважно, – настоял он, опуская сверток на дно ямы. – Никто не знает, что там, по ту сторону. Если есть вероятность, что это может ей помочь, нужно сделать. Я бы хотел, чтобы обо мне так позаботились.

Даша невесело хмыкнула.

– Ты веришь в загробный мир?

– Мне не дано знать, но я и не отрицаю. Мою мать отпевали, а я с ней хочу после смерти увидеться. Пусть тогда меня тоже отпоют.

Витька улыбнулся, но на лице сквозила лёгкая грусть. Даше даже показалось, будто он говорил это исключительно ей, не надеясь, что кому-то ещё будет дело до его похорон. Она не знала, как всё повернется, но всё же решила успокоить:

– Я сделаю всё, что будет в моих силах.

Витька сделал вид, что не расслышал – слова утонули в грохоте падающего тела – но она знала, что тот всё понял.

Могилу закопали. Витька предварительно вручил Светлане Николаевне в ослабевшие руки икону Богородицы и даже прочитал молитву – тихо, так что Даша не разобрала ни слова.

Ворон тем временем повесил голову, словно переняв общую скорбь, и даже не шевелился.

Впервые за долгое время Даша вспомнила про пачку сигарет, покоящуюся в кармане куртки. Она закурила, передавая её по кругу, и даже Тоня, чтобы не отбиваться от коллектива, закурила, но сразу же закашлялась.

– В школе она вечно в курилку бегала, все учителя жаловались. Отличница, комсомолка, а курит, – попытался спокойно сказать Витька, но голос всё же дрогнул.

Могилу запорошило снегом в считаные минуты. Они простояли не более получаса, прежде чем молча, не проронив за всю церемонию ни слова, вместе отправились в дом. Ещё с дороги Даша разглядела зажжённый на кухне свет – им, наконец, дали электричество. Первым делом снова вскипятили чайник, чтобы согреться после несколько часовой прогулки на морозе. Даша нашла в холодильнике то, что успела купить в магазине до встречи с Хозяйкой, и решила сделать яичницу с колбасой. Кухню наполнил запах жареных розовых кругляшков, и Даша первая стала глотать слюни.

Она могла бы приготовить что-то изощрённое, но не хотела заморачиваться: эмоциональных сил едва хватало, чтобы поесть. И только тарелка опустела, она и вовсе стала клевать носом, из-за чего усевшийся на спинку стула ворон каждый раз щипал её за бок.

– Иди, поспи, – настоял Витька, видя её мучения. – Я послежу за нашим пленником. А эта чудо-птица мне поможет. Да, чудо-птица?

В ответ он получил что-то неразборчивое, но явно недовольное.