Оглавление

Где не бьётся сердце

Её не сломали сразу. Её ломали медленно, шаг за шагом стирая границы между тем, кем она была, и тем, во что её пытались превратить.

Когда Виолетта оказалась в руках Совета дампиров, у неё отняли всё: свободу, имя, право выбирать. Её сделали инструментом, телом, через которое можно проверять пределы и подчинять то, что не должно подчиняться.

Её силу изучали, а страх пытались превратить в механизм. Они не сомневались, что она сломается. Это было лишь вопросом времени. Но они не учли главного. То, что жило внутри неё, не поддавалось контролю.

Тьма оказалась глубже их власти.

Она не уничтожила Виолетту, она откликнулась, приняла её и изменила изнутри, превращая боль в силу, а страх в оружие. Там, где они ждали жертву, рождалось то, чего они сами боялись.

Теперь Виолетта возвращается не ради побега.

Она возвращается за расплатой.

И всё же даже тьма не способна стереть всё. За пределами Совета остаются те, кто помнит её и готов рискнуть всем, чтобы вытащить её, даже если это значит столкнуться с тем, во что она превратилась.

Среди них Кольт, вампир, который однажды уже отпустил её и теперь понимает, что не имеет права сделать это снова. Он знает, чем это заканчивается, и потому идёт за ней до конца, даже если цена окажется выше, чем он готов заплатить. Потому что иногда, чтобы спасти, приходится переступить черту.

Совет держит мир в оковах, построенных на страхе и подчинении. Но даже самые прочные оковы дают трещину. И тогда станет ясно, кто опаснее: те, кто создал эту власть, или та, кто сумела вырваться.

Виолетта больше не принадлежит прежнему миру. Но и новый мир может не выдержать её. Потому что самая страшная борьба разворачивается не снаружи, а внутри.

И настоящие оковы не на руках. Они в выборе. И цена этого выбора — жизнь, сила или то, что от неё останется.

Глава первая

Забытье — состояние, когда ты будто существуешь в собственном мире: в своём сознании, в своей тишине. И всё, что происходит за его пределами, теряет значение. Мысли живут отдельно от реальности, от той самой реальности, в которую порой страшнее всего возвращаться.

Но моё забытье не было ни покоем, ни облегчением. Скорее наоборот. Разум раз за разом прокручивал одну и ту же картину, ту, где я теряю контроль над собой.

Я не чувствовала тела, не приходила в сознание, и всё же продолжала существовать в этом внутреннем аду. Снова и снова меня уводили в Совет. Снова и снова зачитывали приговор — спокойным, ровным тоном, будто речь шла не о моей судьбе, а о сухом отчёте. И снова тьма брала верх. Она мягко, но неумолимо отодвигала меня в сторону, вытесняла из собственного тела, утягивала глубже, в свой холодный, мёртвый мир, где я переставала быть личностью.

Там не было Виолетты. Не было мыслей, сомнений, чувств. Там я была лишь оболочкой. Пустотой, в которую она вливалась без сопротивления. Я переставала быть собой и отдавалась её воле. Не потому, что хотела. Потому что была слишком слаба. Слаба, чтобы удержать контроль. Слаба, чтобы спорить с силой, древнее меня. И именно эта слабость снова и снова предавала меня.

Тьма всегда была рядом. Не как гость, а как неотъемлемая часть. Как тень, от которой невозможно избавиться, даже если стоишь в полной темноте. Как дыхание за спиной, которое чувствуешь даже в одиночестве. Она напоминала о себе в каждом приступе, в каждом срыве, в каждом моменте, когда я теряла почву под ногами. От неё нельзя было уйти, нельзя было спрятаться — ни во сне, ни в забытье, ни в самой глубине собственного сознания.

С ней следовало смириться. Принять её как неизбежность. Как вторую природу, которая всегда была рядом, просто ждала своего часа. Но принять, означало не просто согласиться. Это означало уступить. Позволить ей разрастись внутри, занять каждую клетку, вытеснить то, что ещё оставалось моим.

И всё же я цеплялась. Даже если эта борьба каждый раз оставляла меня истощённой, почти пустой. Даже если с каждым сопротивлением я становилась слабее, чем прежде.

И сама тьма не принимала меня такой — живой.

Она существовала лишь там, где не бьётся сердце. Где нет тепла, нет сомнений, нет привязанностей. Где не болит и не тревожит. Где ничто не держит. Она царствовала в пространстве без дыхания и памяти, в мире, где чувства — лишь слабость, а любовь — лишний груз.

А моё сердце всё ещё упрямо билось. Оно цеплялось за боль, за страх, за привязанности, за каждую рану и каждое воспоминание. За Деймона. За мастера Париса. За Александру. Даже за Кольта — несмотря на обиду. За всё, что делало меня живой. И пока оно стучало, я оставалась чужой для тьмы. Она ждала, когда этот стук стихнет. А я, держалась за него из последних сил.

Я прислушивалась к этим ударам — коротким, слабым, неровным. Каждый из них давался тяжело, будто сердце работало через силу, через усталость, через чужое присутствие внутри. Но именно они держали меня здесь.

Упав в руки Деймона, я вцепилась в этот ритм, как утопающий хватается за поверхность воды. Его руки удерживали меня крепко, не давая рассыпаться, не давая окончательно раствориться в той пустоте, куда тянула тьма. И в этом объятии было больше, чем поддержка. Это было доказательство, что я ещё существую, что меня ещё можно удержать по эту сторону.

Мне хотелось остаться в этом мгновении, в этой хрупкой границе, где меня всё ещё держит чужая забота и собственное сердце, а не тьма. Потому что я чувствовала: стоит отпустить, и она примет меня. Уже навсегда.

Тьма — это энергия мёртвых. Она не появлялась извне. Она рождалась внутри меня. Тихо. Незаметно. Как холод, который сначала касается кожи, а затем проникает глубже, к костям. Она накапливалась, сгущалась, набирала силу, словно искала трещину, через которую сможет вырваться наружу. Ей нужен был выход. Пространство. И если выхода не находилось, если я пыталась удержать её внутри, запереть, подавить, она начинала пожирать меня. Медленно. Мучительно. Изнутри. Сдавливая грудь, выжигая силы, лишая сна, лишая дыхания. Она не ненавидела меня. Она просто делала то, для чего существовала. А я была живой, и потому становилась для неё одновременно источником и препятствием.

Забытье, в которое тьма погрузила меня, не приносило покоя. Это не был сон. Не отдых. Не спасение. Это было вязкое, тяжёлое состояние, в котором мысли тонули, не достигая поверхности. Мне хотелось очнуться. Вдохнуть полной грудью. Резко, жадно, до боли в лёгких. Хотелось вынырнуть из-под давящей толщи, где каждый миг без воздуха кажется вечностью.

Но я не могла.

Тело ослабло настолько, что перестало подчиняться разуму. Я ощущала его где-то далеко, как чужую оболочку. Оно оставалось живым, сердце билось, дыхание едва заметно двигало грудную клетку, но между мной и этим телом пролегла пропасть. Я словно зависла на границе. Не здесь, и ещё не там. Между жизнью и чем-то иным.

Со мной остались только сожаления.

Я так мало сделала, ничего не исправила, ничего не добилась. Лишь втянула в беду тех, кто был рядом, кто защищал меня, кто верил в меня больше, чем я сама.

Впервые в моей жизни появились те, кому я была небезразлична. Не из долга. Не из жалости. Не потому, что так положено. А по-настоящему. Те, кто тревожился обо мне. Кто смотрел не сквозь меня, а на меня. Кто вставал рядом, даже когда это было опасно.

Кроме Александры, у меня никогда никого не было. Никогда — так, чтобы чувствовать опору. Чтобы знать: если я упаду, меня подхватят. И именно тогда, когда у меня впервые появилось это, я не смогла их уберечь.

Внутри тянулся беззвучный крик, глухой, отчаянный, бесконечный. Он не вырывался наружу, но разрывал изнутри.

Я чувствовала себя крошечной и беспомощной перед этим миром. Миром дампиров, где мне так и не нашлось места. Словно я изначально была лишней деталью в чужом механизме.

Меня отправили в Совет дампиров лишь потому, что я отличалась. Не вписывалась. Не была такой, как остальные. Я не предавала. Не убивала. Я просто была иной. Но в мире, где ценят порядок и предсказуемость, «иная» — уже повод для приговора.

Для чего я им нужна?

Для изучения? Для опытов? Чтобы разобрать меня по частям, не моё тело, а мой дар, и понять, как он работает? Или… превратить меня в оружие?

Ответов не было. Только догадки. И страх.

Я вспоминала рассказы мастера Париса о членах Совета, об их жажде силы, о стремлении к бессмертию, которого они так и не достигли. Теперь у них была я. Их новый шанс. Но шанс на что — я не понимала.

Я почти ничего не знала о себе. Ни о своей силе, ни о природе тьмы, живущей во мне. Лишь одно становилось всё яснее: в одном живом теле нам с ней слишком тесно.

Без связи с вампиром я медленно угасала. Эта связь была не прихотью и не слабостью, а необходимостью, без которой я погибну. Он забирал мою тёмную энергию, пропускал её через себя, тем самым позволяя мне оставаться живой. Он принимал часть моей тьмы, и возвращал мне силы.

Он давно переступил грань жизни, как и сама тьма. Смерть для него не была концом, лишь иной формой существования. Он был цельным с тьмой, не сопротивлялся ей, не боролся с ней. Он принадлежал тому миру — древнему, холодному, чуждому живым, — миру, в который мне было ещё слишком рано уходить.

Эта связь давала мне опору, удерживала на поверхности, не позволяя утонуть в собственной тьме. Но теперь её не было.

Кольт — вампир, с которым я когда-то была связана, — ушёл. Он оставил меня одну. Забрал не только мой шанс на подобие нормальной жизни, но и сердце, которое я сама, добровольно, отдала ему.

Он отказался. Отверг меня. Решил, что мои чувства, лишь следствие тёмной связи, что скрепляла и удерживала нас, а не нечто настоящее. Не выбор. Не любовь.

И теперь я стояла перед собственной тьмой, без защиты, без опоры. Я чувствовала её взгляд. Холодный. Выжидающий. Будто она проверяла, удержусь ли я среди живых… или всё-таки сорвусь в бездну — туда, к мёртвым.

Впервые за всё это время её образ материализовался и встал перед моим внутренним взором. Я могла видеть её, не как отражение, не как искажённую тень самой себя. Это была не я.

Я видела тьму отдельно от себя. Слишком цельную. Слишком чужую. Слишком настоящую для того, что должно было быть лишь частью меня. Она стояла передо мной так отчётливо, будто была кем-то посторонним, вторгшимся в моё сознание.

Сначала она напоминала клубящийся дым, густой, вязкий, словно сотканный из ночи без единой звезды. Чёрное облако медленно собиралось в очертания, уплотнялось, вытягивалось, становясь всё плотнее и чётче. И вот в этой сгущающейся темноте начали угадываться человеческие формы: линия плеч, изгиб шеи, лёгкий поворот головы.

Она не возникла резко, она словно проявлялась, как тень при заходящем свете, постепенно обретая контуры.

Лица как такового не было, но я чувствовала взгляд. Он лежал на мне тяжёлым, внимательным присутствием. Там, где должны были быть глаза, тьма была глубже, плотнее, как два бездонных провала, в которых не отражался свет.

Её очертания были текучими: край силуэта то расплывался дымом, то снова собирался, будто сама форма не была для неё чем-то обязательным. И всё же она стояла передо мной, как человек. Прямая. Спокойная. Уверенная в своём существовании. А вокруг нас была лишь пустота.

От неё не исходило угрозы. Не было злобы. Не было ярости. Лишь тихое, неумолимое ожидание. Она смотрела на меня так, как смотрят на того, кто рано или поздно сделает правильный выбор. Без давления. Без спешки. С уверенностью вечности.

Я чувствовала: она не придёт за мной. Она ждёт, когда я сама к ней шагну. В её присутствии не было хаоса, только покой небытия. Тот самый покой, где не нужно бороться, бояться, чувствовать. Где всё становится простым и тихим.

И от этого становилось страшнее всего.

Потому что где-то глубоко внутри я понимала, почему к ней можно захотеть уйти. В её тишине не было боли, не было страха, не было вины. Там не нужно было бороться и держаться из последних сил.

Но я не шагнула к ней.

Я лишь смотрела на неё, с тем же отчаянием, что тяжёлым грузом осело внутри. Смотрела так, как смотрят на бездну, зная, что она не толкает, она ждёт. Я чувствовала её терпение. Её уверенность в том, что рано или поздно я устану сопротивляться.

Но не сейчас. Я ещё не была готова. Не сегодня. Не здесь. Моё сердце всё ещё билось, и каждый удар напоминал: я принадлежу миру живых чуть дольше, чем ей хотелось бы.

В этом забытье мы остались вдвоём. Я и она. Всё остальное исчезло. Пространство растворилось, как будто мира больше не существовало. Не было ни стен, ни неба, ни времени. Только пустота — густая, беззвучная. И мы, в центре неё. Двое. В одном теле. В одной судьбе.

Я смотрела на неё не с ужасом, а с вниманием. С тем самым странным интересом, который испытываешь к тому, что всегда было внутри, но никогда не обретало формы. Она не была чужой. Столько лет она жила во мне, тенью, шёпотом, кошмаром, давящим ощущением в груди. Она терзала меня видениями, выжигала меня изнутри, ломала контроль. И вот теперь стояла напротив.

Я хотела заговорить с ней. Спросить. Потребовать ответов.

Кто ты? Что ты хочешь от меня? Кем я стану, если поддамся?

Но губы не шевелились. Голоса не было. Всё, что существовало между нами, это взгляд.

Её — спокойный, тёмный, бездонный.

Мой — растерянный, напряжённый.

Мне твердили одно: «Ты должна стать вампиром». «Ты должна перейти грань». «Только так ты выживешь». Но, глядя на неё сейчас, я впервые усомнилась. Потому что она не выглядела спасением. Она выглядела завершением. Тем, к чему я рано или поздно должна прийти.

Я хотела поднять руку. Медленно, осторожно протянуть её к ней, коснуться. Убедиться, что это не мираж, не игра ослабленного сознания. Что она действительно стоит передо мной. Настоящая. Отдельная. Но пальцы не послушались. Вместо этого в тишину нашего странного, безвременного пространства глухо вторгся звук. Сначала едва различимый, будто кто-то уронил камень в глубину воды. Потом ещё один.

Голоса.

Они шли как будто из другой жизни. Из мира, который я уже почти перестала считать своим. Слова были смазанными, далёкими. Я попыталась сосредоточиться. И в тот же миг тьма передо мной медленно отступила. Она не исчезла, скорее растворилась, как дым, который, казалось, никогда и не имел чёткой формы. Не спорила. Не сопротивлялась. Просто позволила реальности вытеснить себя. Словно давая понять, что это лишь отсрочка. Что сейчас — не её время. Она всё ещё здесь. И ещё напомнит о себе.

Перед глазами вновь разлилась вязкая, плотная чернота. Та самая, что держала меня всё это время. Не образ. Не присутствие. Просто бездонная пустота.

Меня пронзила досада. Я почти злилась. Потому что то, что было там, с ней, казалось настоящим. Живым. Пугающе честным. Гораздо более притягательным, чем эти чужие голоса, тянущие меня обратно.

Но они показались мне знакомыми. Не сами слова — интонации. Тембр. Спокойствие, за которым скрывалась власть. Я уже слышала этот голос. Он звучал в кабинете, когда решалась моя судьба. Даже сквозь вязкую темноту я узнавала его. Мой разум был слаб, тело неподвижно, но память не ошибалась.

Осознание медленно, как холодная вода, заполнило меня изнутри. И вместе с ним пришло другое чувство — не страх, нет. Опасность.

Они не просто разговаривали рядом. Они решали мою судьбу. Его тембр был спокойным, почти вежливым, но за этой мягкостью чувствовалась сила. Та самая, от которой стынет внутри.

— Профессор Костаки, она выживет?

Выживет.

Реальность ударила по сознанию. Совет. Меня словно резко вырвали вверх, из тьмы, из прошлого, из вязкой беспомощности. Внутри всё сжалось. Жёстко. До боли.

— Пока сложно сказать, господин Маврос, — отозвался натянутый женский голос.

По комнате — теперь я уже понимала, что это комната — раздались медленные шаги. Твёрдые. Размеренные. Чьи-то подошвы скользили по гладкому полу. Каждый шаг, как удар по нервам.

Я попыталась открыть глаза. Тело не слушалось. Веки казались налитыми свинцом. Грудь — тяжёлой. Воздух входил в лёгкие медленно, как будто через плотную ткань. Я чувствовала холод под спиной. Твёрдую поверхность. Что-то металлическое рядом. Тонкий запах трав. Настоев. И ещё, запах камня. Старого, влажного, холодного камня.

Я в Совете. И устроили меня здесь явно не как гостью, а скорее как заключённую.

Осознание пришло не мыслью, а ощущением. Давлением. Оно медленно опустилось на плечи, тяжёлое и холодное, словно невидимая рука. Словно сами стены знали, кто я. И не забывали об этом ни на мгновение.

— Может быть, вы прилагаете недостаточно усилий? — голос Мавроса стал ближе. В нём не было крика. Только холодное сомнение.

Напряжение в их диалоге коснулось и меня. Оно словно натянуло воздух вокруг. Даже в моём полубессознательном состоянии я чувствовала, как пространство сжимается.

— Я делаю всё, что в моих силах, — ответила Костаки. В её голосе прозвучала усталость. И страх. — Но что-то удерживает её. Она… не хочет возвращаться.

Не хочет возвращаться. Слова отозвались во мне странным эхом. Тьма внутри тихо шевельнулась. Как будто одобряя.

— Хм…

Короткая пауза. Тяжёлая.

— Мы доставили вас в Совет вместе с Виолеттой не для того, чтобы вы давали подобные ответы, — голос Мавроса стал холоднее. Теперь в нём уже не скрывалась угроза. Она звучала открыто. — Если вы не справляетесь, профессор, значит, вы нам не нужны.

Я почувствовала, как по коже пробежал едва уловимый разряд, не магический, а рожденный осознанием.

Совет был не собранием личностей, а единым, бездушным механизмом. Отлаженной системой, где каждая деталь имела значение лишь до тех пор, пока приносила пользу. Стоило звену дать сбой, замедлиться или стать неудобным, его не чинили. Его заменяли. Без сожалений. Без раздумий. И в этой системе я уже не была ученицей. Не Виолеттой. Я была элементом, который либо окажется ценным… либо станет лишним.

— Господин Маврос… — её голос дрогнул.

— Совет не может потерять столь ценный экземпляр из-за вашей халатности, — резко оборвал он её, без тени сочувствия. — Если это случится, вам придётся отвечать перед Советом.

Экземпляр.

Не ученица. Не дампир. Не Виолетта. Экземпляр. Сердце дрогнуло в груди — неровно, сбивчиво. Я попыталась пошевелить пальцами, хоть что-то, любой знак, что я всё ещё здесь. Доказать, что я не объект. Но тело было тяжёлым, чужим. Слабым. И не подчинялось мне.

— Вы меня поняли? — мягко уточнил он.

Именно мягкость была самой пугающей. В его голосе слышалась едва уловимая полуулыбка, та самая, что всплыла в памяти как тревожный знак, предупреждение, которое я когда-то проигнорировала.

— Да… — прозвучал ответ. Тихий. Почти сломленный.

Повисла пауза.

Я чувствовала их присутствие рядом. Чужую энергию. Наблюдение. Они были близко, слишком близко. И где-то глубоко внутри тьма вновь едва заметно подняла голову. Не из желания разрушать. Из желания защититься. Я должна была осознать. Я в Совете. Я лежу среди них. И кто-то пытается вытащить меня из мрака, в который я почти согласилась уйти.

— А сейчас покиньте помещение, — скомандовал он.

В его голосе не было крика, только холодная уверенность. И она подчинилась. Я уловила едва заметное движение рядом, шорох ткани, осторожные шаги, удаляющиеся от меня. Но напряжение не исчезло. Оно продолжало висеть в воздухе, плотное, почти осязаемое, будто сама комната затаила дыхание.

Тишина накрыла меня тяжёлым куполом. Ровно до того момента, пока дверь снова не открылась. Кто-то вошёл. Шаги были тяжёлыми, медленными. Осторожными. Тот, кто переступил порог, не спешил приближаться. Он держался на расстоянии, не из нерешительности, а из опасения.

— Это она? — раздался женский голос. Взрослый. Глубокий. В нём звучала настороженность.

— Она, — подтвердил Маврос. И даже по интонации можно было услышать его улыбку, не тёплую, а хищную.

Шаги приблизились. Остановились рядом со мной. Нависли. Эта женщина смотрела будто не на меня, а в меня. Сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь сознание. И я тут же ощутила вторжение. Дискомфорт, будто чья-то рука осторожно, но настойчиво пытается нащупать путь в мою темноту, в то убежище, которое принадлежало только мне.

— Не может быть… — выдохнула она.

В её словах не было сомнения. В них проскальзывал сдержанный ужас.

— Вы что-то увидели? — с любопытством отозвался Маврос.

Женщина достала что-то из сумки. Я не видела, но чувствовала, воздух вокруг меня изменился. Что-то холодное скользнуло над моим телом, не касаясь кожи, но касаясь сути. Затем она резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Я отказываюсь выполнять работу, — отчеканила она.

Тишина натянулась.

— Вы не можете отказаться, — голос Мавроса стал твёрже. — Вы уже взяли плату. И обязаны Совету выполнить то, ради чего вас сюда привели.

— Когда мы договаривались, вы не сказали, что она тёмная, — в её интонации прозвучало уже не только напряжение, но и раздражённый страх.

— Она не тёмная, — резко оборвал он. — Она дампир. Она живая.

Женщина сделала несколько осторожных шагов назад.

— Нет… — протянула она, но теперь в её тоне звучала убеждённость. — Она тёмная. Единственной пророчицей, связавшейся с тёмным, была Сибилла. И вы знаете, чем это для неё закончилось. Тьма коснулась и её. А это хуже смерти.

Она почти шипела.

— Я не буду её возвращать. Плату я верну. Но с тёмной связываться нельзя. Она не подчинится вам. Она отравит и тело, и душу.

В комнате стало холоднее.

Маврос не повысил голос. Но в его молчании чувствовалась ярость.

— Убирайтесь, — произнёс он наконец. Холодно. Чётко. — Совет не нуждается в ваших предупреждениях.

Женщина не стала спорить. Её шаги были быстрыми. Почти поспешными. Дверь закрылась. И я осталась с ощущением, что только что кто-то увидел во мне нечто такое, что даже Совет не ожидал увидеть.

Следом за женщиной ушёл и сам Маврос. Его шаги звучали ровно, без спешки. Так уходят те, кто уверен, что всё остаётся под контролем. Дверь закрылась, и вместе с этим звуком голоса окончательно стихли. Ощущение чужого присутствия растворилось. Комната словно выдохнула.

Даже холод каменных стен, их сырой запах, тяжёлый воздух, всё вдруг стало отдалённым, приглушённым. Реальность рассыпалась на тихий фон, потеряла резкость, перестала быть значимой. Звуки притупились. Пространство отодвинулось, будто кто-то медленно убирал его от меня, слой за слоем. Я снова начинала проваливаться.

Лишь тьма вновь обволакивала меня, укутывала, словно защищая то, что по праву принадлежало ей. Я ощущала её всем телом. Это было ужасающе странное чувство, понимать, что твоё тело уже не совсем твоё.

Я попыталась расслабиться, зная, что всё равно бессильна. Позволила себе полностью раствориться в этой темноте, в этой вязкой пустоте. Но покой оказался недолгим.

Я вновь провалилась в прошлое. Туда, где чувство вины поглощало меня целиком. Где тьма брала верх, а я теряла контроль, и всё равно оставалась беспомощной. Не в состоянии помочь кому-то. Даже себе.

Тьма снова и снова показывала мне мою слабость, заставляя переживать её заново, будто испытывала меня на прочность. Словно проверяла, как долго я выдержу. Как долго смогу сопротивляться её воле, прежде чем окончательно сломаюсь.

И снова крик.

И снова боль.

И снова отчаяние.

И будто единственным выходом было согласиться. Протянуть руку. Вложить свою ладонь в её, тёмную, сильную, неподвижную, как обещание покоя. Она выглядела спасением. Выходом из боли, из страха, из этой бесконечной борьбы, в которой я неизменно проигрывала. Стоило лишь коснуться, и всё закончится. Но я не могла.

Глава вторая

Прошло две недели с того дня, как Виолетту забрали в Совет. И с тех пор всё изменилось.

Школа осталась прежней — те же коридоры, те же занятия, те же строгие лица преподавателей. Но внутри всё словно выцвело. Потеряло вес. Значение. Если раньше жизнь здесь казалась настоящей, наполненной целями, возможностями, перспективами, то теперь всё это выглядело пустой оболочкой, в которой больше не было смысла.

Первым ударом для Николаса стал арест Екатерины.

Он допускал, что это возможно. Где-то глубоко внутри эта мысль жила давно — холодная, неприятная, но настойчивая. Однако он всегда отталкивал её, не позволяя оформиться во что-то реальное. Не позволял ей стать фактом.

Даже несмотря на свой дар, который беспощадно напоминал: многое в этой жизни неизбежно, арест его тёти, его родного по крови дампира, женщины, которую он любил как мать, выбил у него почву из-под ног.

Да, для дампиров подобная привязанность считалась недопустимой. Слабостью. Нарушением негласных правил. Но вся его жизнь до этого была слишком… защищённой. Слишком удобной.

Когда ты — племянник директора школы дампиров, запреты редко касаются тебя напрямую. Они существуют где-то рядом, для других.

Но не сейчас…

Теперь реальность Николаса выглядела иначе, надломленной, искажённой до неузнаваемости. С тех пор как Виолетту забрали, а Екатерину арестовали, школа перестала быть для него местом силы. Она стала пространством постоянного наблюдения.

Уполномоченная Совета Доралина усилила за ним контроль. Он слишком часто находился рядом с Виолеттой в последние месяцы. Слишком много времени проводил с ней. Слишком многое мог знать.

Теперь это знали и в Совете.

Его тётю, которая была для него не только семьёй, но и наставницей, арестовали. И с её исчезновением исчезла последняя защита, за которой он привык прятаться всю жизнь. Привилегии, которые раньше давала её должность, растворились за одну ночь.

Каждый день с тех пор напоминал череду допросов и проверок. Его вызывали «для уточнения показаний», «в рамках внутреннего расследования», «для оценки психологической устойчивости». Формулировки менялись, но суть оставалась прежней — Совет искал слабое место.

В его словах. В его поведении. В его мыслях.

И всё же Николас оставался осторожен. Он умел обходить острые углы, отвечать так, чтобы не солгать, но и не сказать лишнего. Уводить разговор в сторону. Делать паузы там, где другие начинали оправдываться. До сих пор Совет не смог зацепиться за него напрямую.

Но настороженность не покидала его ни на мгновение. Совет стал буквально дышать ему в затылок. Их присутствие ощущалось повсюду — в коридорах, на занятиях, в столовой. В лишних взглядах. В случайных проверках. В том, как преподаватели внезапно замолкали при его появлении.

Ему напоминали об этом ежедневно.

Он всё ещё под наблюдением. Всё ещё под контролем. И любая ошибка может стоить ему свободы.

Под контроль взяли не только его, но и всех тех, с кем Виолетта близко общалась, дружила. Только им действительно нечего было рассказать, в отличие от Николаса. И если он допустит хоть малейший проступок, если где-то всплывёт правда о том, что он знал о её даре, он пострадает так же, как и Деймон. Которого забрали в Совет вместе с Виолеттой.

Николас невольно погрузился воспоминанием в тот день.

Виолетту вынесли на носилках из лазарета.

Она выглядела так, словно умерла уже давно. Её кожа побелела, утратив всякий оттенок тепла, отдавая болезненной серостью, будто кровь перестала доходить до поверхности. Скулы заострились, лицо осунулось, под глазами залегли тёмные провалы, делая взгляд ещё более пустым — если бы её глаза были открыты.

Но веки оставались неподвижными.

Ресницы не дрожали. Губы, обычно живые, сжались в тонкую, почти бесцветную линию. В уголке застыли следы запёкшейся крови, которые даже не успели стереть. Волосы спутались, прилипли к вискам, к шее, словно она пролежала так не часы — дни.

Её грудная клетка поднималась едва заметно. Настолько слабо, что Николасу на мгновение показалось, она вовсе не дышит.

Руки лежали вдоль тела, безвольно, пальцы слегка поджаты, как у того, кто давно перестал сопротивляться. На запястьях проступали тонкие тёмные прожилки, следы того, что выжигало её изнутри.

Она не выглядела раненой. Она выглядела опустошённой. Как будто что-то уже забрало у неё жизнь, и оставило только тело.

Он смотрел на неё издалека. Не мог позволить себе подойти ближе. Взять за руку. Передать хоть немного тепла, того самого, в котором она сейчас отчаянно нуждалась.

Не мог.

Стоило ему сделать шаг вперёд, задержаться рядом дольше положенного, коснуться, и это заметили бы. Любая лишняя эмоция, любое отклонение от ожидаемого поведения сейчас расценивалось как подозрение. А подозрение в Совете не проверяли, его изолировали. Без разбирательств. Так же, как Деймона. Которого стражи уже выводили из здания, заламывая руки за спину.

Деймон сделал то, что Николасу хотелось сделать самому. Подошёл. Не думая о последствиях. Не оглядываясь. Просто оказался рядом с ней в тот момент, когда это было нужно. Но Николас — не смог.

Из трусости?

Из чувства самосохранения?

Или, потому что понимал: этот жест ничего бы не изменил?

Он считал это импульсивным безрассудством. Ненужным риском, который только ускорил неизбежное. Если его арестуют, он уже никому не сможет помочь.

Ни Екатерине.

Ни Виолетте.

Профессор Юдора Костаки не отходила от Виолетты ни на шаг. Словно вторая тень, она была всегда рядом. Представители Совета приставили её, чтобы она помогала Виолетте справиться, помогала выжить. Но казалось, что это совершенно бесполезно. Исцеление Юдоры проходило словно мимо тела, будто ударялось о невидимую преграду, так и не достигая цели. Её дар — мягкий, направленный на восстановление, скользил по коже Виолетты, не проникая глубже, не находя отклика. Как будто сама жизнь внутри неё была заперта за чем-то чужим и враждебным.

Юдора шла рядом с носилками, одной рукой касаясь Виолетты, не позволяя себе даже на секунду разорвать этот контакт. За то короткое время, что она пыталась исцелять её, Юдора словно отдавала собственные силы. Она сгорбилась, шла медленно, выглядела измождённой и усталой. Её лицо побледнело, под глазами залегли тени, а движения стали менее уверенными.

Николас чувствовал это.

То, что находилось внутри Виолетты, не просто не позволяло Юдоре помочь ей, оно сопротивлялось. Отталкивало. И, возможно, через сам процесс исцеления вытягивало жизненные силы уже из неё самой. Картина выглядела пугающе и опасно. Возможно, Юдора и сама это понимала, но не могла отступить, потому что это был приказ Совета.

А следом шёл сопровождающий уполномоченного Совета — Андреас Маврос. С видом победителя. Того, кто слишком долго искал ценное сокровище, и наконец нашёл его. Его спокойствие, почти удовлетворённое выражение лица, этот едва заметный интерес во взгляде, всё это злило Николаса.

Потому что система, которая казалась ему идеальной. Которая была его целью, его мечтой, местом, куда он так стремился попасть, теперь обернулась против него.

Против них.

Вокруг уже собралась толпа. Ученики выходили из корпусов, переговаривались, вставали на носки, чтобы лучше видеть. Никто толком не понимал, что происходит.

Для кого-то это было зрелищем.

Для кого-то — новыми слухами, которые будут пересказывать ещё долго.

Но для него — это был удар.

Потому что и его вина была в том, что случилось.

Его так сильно охватила боль и тревога за Екатерину, что, когда он вёл Виолетту на разговор в тот самый проклятый сад, где всё и свершилось, он чувствовал — Стефан следовал за ними.

Он знал.

Тогда Николас предполагал, что Виолетта скорее всего откажется от его просьбы рассказать о своём даре Совету и не поможет Екатерине.

И он действительно надеялся…

Что Стефан сделает это за него.

Только он не предполагал, что Стефан преподнесёт всё как предательство со стороны Виолетты. Что исказит правду. Что превратит её не в жертву обстоятельств, а в угрозу. Что всё обернётся именно так — стремительно, жестоко, без возможности что-либо объяснить.

Что вскроется правда о вампире. О контакте, который в их мире считался преступлением. За подобное дампиров казнили без разбирательств. Без попытки понять мотив. Сам факт взаимодействия уже означал опасность. Любой, кто вступал в контакт с вампиром, становился потенциальным источником заразы, влияния, разложения. А угрозы устраняли ещё в зародыше.

Николас не сразу принял эту реальность. Когда правда о Виолетте всплыла наружу и он собственными глазами увидел её в руках врага, в нём что-то надломилось. Он долго отказывался верить, что всё зашло так далеко. Что с ней вообще могло произойти нечто подобное. И если ему было трудно принять это — что уж говорить о Совете.

Николас молчал не потому, что был равнодушен. Он молчал, потому что знал: стоит произнести это вслух, и Виолетту отправят на казнь. Иного исхода не было бы. И когда он втянул в свою игру Стефана, он не просчитал одного — чужих амбиций. Чужой интерпретации. Чужого желания выслужиться. Он не учёл, что правда в чужих руках перестаёт быть правдой.

Но он ошибся не только в расчётах. В нём бушевало не только беспокойство за Екатерину. Не только страх перед Советом. Он ощущал ревность — жгучую, острую, разъедающую изнутри. С того самого момента, как Виолетта отказала ему, он не смог отпустить её. Не смог сделать вид, что между ними ничего не было. Что её выбор его не задел. Что вампир — лишь случайность. Он знал, что именно вампир стал причиной её отдаления. И это медленно отравляло его изнутри. И, возможно, именно эта ревность — а не только холодный расчёт — и стала тем самым незамеченным шагом, который запустил цепь событий.

Слишком многое выдавало их тесную связь. В том, как менялся её взгляд. В едва заметных паузах перед ответом. В том, что она перестала смотреть на Николаса так, как прежде. И в том, как смотрела на вампира, как звала его помочь…

Он слишком долго убеждал себя, что это не имеет значения. Что сейчас есть вещи важнее — Екатерина, Совет, расследование. Пытался сосредоточиться на этом, удержаться за холодную логику, но тщетно. Стоило лишь вспомнить тот вечер, как внутри поднималось тяжёлое, глухое чувство — не вспышка, не ярость, а медленно нарастающая злость, которую он не мог подавить.

В день своего рождения Виолетта не оставила ему пространства для иллюзий. В её словах не было сомнения. В её тоне — ни малейшей попытки смягчить удар. Она смотрела на него прямо. Спокойно. Чётко. И он понял.

Там не было недосказанности. Не было скрытой надежды, за которую можно было бы уцепиться. Искренние чувства не подделывают. Тепло невозможно сыграть. И он увидел, слишком ясно, что этого тепла к нему больше нет.

Он уже считал Виолетту своей с того самого момента, как она только приехала в школу. Всё в её поведении тогда говорило о расположении: взгляды, неловкая открытость, стремление держаться рядом, то, как она искала его поддержки и внимания. Это было почти очевидно, до определённого момента.

А потом что-то изменилось.

Будто её подменили. Она стала осторожнее, закрытее, отстранённой. В её взгляде появилась настороженность, в словах — недосказанность. Всё произошло слишком неожиданно, слишком быстро, словно между ними внезапно встала невидимая стена, которую он не мог ни понять, ни разрушить.

Пока он опасался Екатерины, которая всеми способами пыталась удержать его от Виолетты — упрёками, угрозами, даже мольбой, — он упустил то, что считал своим. Упустил возможность, которую теперь уже нельзя было вернуть.

Саму Виолетту.

Слишком многое он сделал не так, как хотел на самом деле. Слишком долго колебался, подчиняясь чужим запретам и собственным страхам. А сейчас уже было поздно что-либо исправлять.

И теперь лишённый жизни образ Виолетты постоянно преследовал его, становясь немым напоминанием о том моменте, где он проявил слабость и упустил всё, что ещё могло быть его. Стоило закрыть глаза, и он видел её. Безвольную. Бледную. Почти прозрачную на этих носилках. И вместе с этим образом на него обрушивалось чувство вины. Если бы он только знал, к чему это приведёт… Он бы всё исправил. Не допустил бы этого разговора. Не привёл бы её туда. Не отпустил бы её.

Но было поздно.

Слишком поздно думать о том, что можно было сделать иначе. Сейчас он должен быть осторожен. Крайне осторожен. Чтобы самому не оказаться в руках Совета.

Даже когда пропала Эмма, медленно теряя рассудок, его это почти не заботило. Он оставался к ней равнодушен, несмотря на то что прекрасно понимал и признавал свою вину. Просто не хотел ничего с этим делать. Она стала для него напоминанием — о проступке, об ошибке, которую он допустил, пытаясь сыграть по чужим правилам.

Когда он только связался с ней, для него это не было чем-то особенным. Это было необходимо. Способ отвлечь внимание Екатерины. Убедить её, что Виолетта больше не представляет для него интереса. Это действительно помогло — на время. Екатерина успокоилась, перестала вмешиваться, позволила Виолетте спокойно обучаться в школе. Но именно это и стало началом конца.

Именно это дало Виолетте повод отказаться от него. Отпустить. Принять его якобы сделанный выбор. Хотя на самом деле он и не выбирал.

В тот момент ему казалось, что он поступает правильно. Что так будет лучше для всех. Включая его самого. Теперь же это решение отзывалось глухой болью каждый раз, стоило вспомнить её взгляд.

Николас практически перестал выходить из своей комнаты без необходимости. Он безмолвно присутствовал на занятиях, но не слышал того, что объясняли профессора. Слова проходили сквозь него, не задерживаясь. Он оставался замкнут в собственном мире, в котором теперь не осталось никого.

Давид пытался его приободрить. Поддержать. Вытянуть хотя бы на разговор. Но всё было бесполезно. Внутренняя рана слишком сильно кровоточила, чтобы находить силы на пустые слова. А делиться он не мог ни с кем. Это было небезопасно.

Доралина, уполномоченная Совета, осталась единственной, кто представлял их власть в школе. Теперь она пустила свои корни ещё глубже. И даже если Екатерину освободят, Николас был уверен, на пост директора она уже не вернётся. Эта правда была слишком жестокой. Но от этого не становилась менее реальной.

— Рано или поздно нам всем приходится отпускать наставников и идти своей тропой, Николас, — раздался за его спиной голос мастера Париса.

Тренировка только закончилась. Воздух в зале всё ещё был тяжёлым от напряжения и пота, на полу оставались следы недавних спаррингов. Николас уже собирался выйти, когда эти слова заставили его замереть на месте. В голосе мастера Париса не было привычной твёрдости, лишь усталое смирение. Он тоже потерял Деймона. Своего подопечного. Того, к кому относился как к родному сыну.

После ареста Деймона мастер Парис, так же, как и Николас, неоднократно подвергался допросам. Совет методично проверял всех, кто был хоть как-то связан с Виолеттой и её окружением, выстраивая цепочку подозрений и не оставляя без внимания ни одной детали. И всё же он до сих пор оставался преподавателем в школе, значит, пока не вызывал у них подозрений.

— Она всегда была больше, чем просто наставник, — сдержанно ответил Николас, не оборачиваясь.

Мастер Парис медленно подошёл ближе. В зале уже никого не осталось. Лишь глухая тишина и приглушённые голоса, доносившиеся из коридоров за закрытыми дверями.

— У тебя своя жизнь, Николас, — произнёс он спокойно. — И она в твоих руках. Независимо от того, кто был твоим наставником… или кем приходится тебе по крови.

Слова звучали правдиво, но резали слух, оставляя после себя неприятное, саднящее ощущение, словно их не произносили — вонзали. Он не мог отпустить Екатерину и продолжать жить так, будто ничего не произошло. Будто её просто вычеркнули из его жизни, и всё должно было пойти своим чередом.

— Вы не поймёте меня, — сухо произнёс он, даже не оборачиваясь.

— Почему же? — спокойно переспросил мастер Парис. — Из-за одной жизни губить несколько, это безрассудство, а не здравый смысл.

Николас резко повернулся к нему. Он сразу понял, о ком шла речь. О Виолетте. Мастер Парис задел самое живое — то, что Николас старательно прятал даже от самого себя.

— Ты уже не поможешь ей, — вновь задумчиво произнёс мастер Парис, и в этих словах можно было услышать что угодно: смирение, усталость… приговор. Словно он говорил об Екатерине. Но они оба прекрасно понимали, что речь шла не только о ней.

Николас молчал. Внутри всё сжималось, болезненно и медленно, как если бы кто-то сдавливал сердце рукой. Мысли путались, сталкивались друг с другом, не находя выхода.

— Что они сделают с ней? — наконец спросил он, всё так же понимая, что говорит не только о своей тёте.

— Точно ничего хорошего, — напряжённо ответил мастер Парис, и в этом коротком ответе прозвучало больше, чем он был готов сказать вслух.

Сердце кольнуло тупой, ноющей болью. В груди вновь поднялось тяжёлое, знакомое чувство — вина, от которой невозможно было ни избавиться, ни спрятаться.

— И помочь ей, — он замолчал на несколько секунд, будто взвешивая каждое слово, прежде чем позволить ему прозвучать. — Увы… но мы уже не сможем.

Сказав это, мастер Парис не стал задерживаться. Он развернулся и покинул зал, оставляя Николаса одного, среди глухой тишины, запаха пыли и металла, и собственных мыслей, от которых невозможно было отмахнуться. С ощущением того, что он что-то упустил. Что-то сделал не так. И что теперь это «не так» уже нельзя исправить.

Мастер Парис явно знал больше, чем говорил. Это чувствовалось в его взгляде, в паузах между словами, в том, как он подбирал формулировки, осторожно, но не настолько, чтобы скрыть истину полностью. И он даже не пытался этого делать перед Николасом. Будто знал, что тот не станет задавать лишних вопросов. Не станет копать глубже. Потому что и без того уже вскрыл слишком многое.

Николас медленно сжал челюсть, до боли в висках, пряча собственные мысли и чувства как можно глубже. Он никогда не позволял себе эмоций на людях. Не допускал неосторожных взглядов, жестов, мыслей. Слишком рано понял, что в этом мире за ними следят не только глаза. Он научился держать выправку, достойную представителей Совета. Холодную. Безупречную. Непроницаемую. И теперь прятался за ней.

Николас направился к себе в комнату, принять душ, попытаться смыть с себя напряжение этого дня, чужие взгляды, каждое сказанное и несказанное слово. И остаться наедине со своими мыслями, которые становились всё тяжелее с каждым днём.

Теперь он жил в мужском корпусе, а не в корпусе преподавателей. Формально — ничего особенного. Всего лишь смена комнаты. Но для него это было понижением. Молчаливым напоминанием о том, что он больше не «особенный». Не привилегированный. Не тот, кому позволено больше остальных. Теперь он был одним из. Обычным учеником. А падать с высоты всегда больно. Особенно когда ты сам привык считать её своим законным местом.

Школа, как и прежде, жила своей жизнью, шумной, беспечной, равнодушной. Гудела разговорами, смехом, шорохом шагов и неизбежными перешёптываниями за спиной. Николас прекрасно знал, о чём они говорят. Знал, какие слухи ходят. Какие версии строят. Но предпочитал не реагировать. Игнорирование было единственным способом не сорваться. Не выдать себя. Не позволить мыслям стать слишком громкими.

Однако стоило ему выйти во внутренний двор, как взгляд зацепился за знакомый силуэт. Почти скрытый в сумерках, в глубине одной из беседок.

Камилла.

Она сидела, обхватив себя руками, будто пыталась удержать то, что уже разваливалось внутри. Плечи её едва заметно вздрагивали, но даже на расстоянии до него доносились приглушённые всхлипы.

Он мог пройти мимо. Сделать вид, что не заметил. Как делал это со всеми остальными последние две недели. Но не смог. Всё, что касалось Виолетты, теперь касалось и его. А Камилла была её лучшей подругой. Он сам не заметил, как изменил направление и подошёл ближе.

— Камилла… — тихо позвал он, стараясь не напугать её.

Она вздрогнула и резко подняла голову, быстро стирая слёзы ладонями.

— Николас, — отозвалась она. — Тебе что-то нужно?

— Я думаю… — так же тихо продолжил он, — это тебе нужна помощь.

Ответа не последовало сразу. Только новый, сдавленный всхлип.

— Нет… — наконец выдохнула она. — Их уже не вернут.

Он молча присел рядом, не задавая лишних вопросов. Вечер стремительно темнел, двор пустел. Ученики направлялись на ужин, обсуждали занятия, смеялись. Для всех остальных жизнь продолжалась.

— Я всё время их теряю, — снова заговорила Камилла.

— Кого? — спокойно спросил он.

Её боль странным образом делала его собственную чуть менее острой. Будто позволяла признать: он тоже имеет право на слабость. На утрату.

— Всех, — прошептала она. — Сначала Лукаса… а теперь Виолу и Деймона.

Слёзы снова хлынули из её глаз. Николас достал платок и молча протянул ей.

— Спасибо… — она судорожно вытерла лицо. — Они уже никогда не вернутся из Совета. Оттуда никто не возвращается.

Он тяжело выдохнул, глядя куда-то перед собой.

— Прости, — тихо добавила Камилла. — Я понимаю, тебе тоже сейчас тяжело. Из-за Екатерины… но что мы могли сделать? Мы бессильны перед Советом. Если они решили забрать их, то…

Она не договорила. Опустила голову, сжимая платок.

Ах, если бы она только знала, что он как раз мог сделать хоть что-то. Что мог не привести Виолетту в тот сад. Мог не говорить с ней тогда. Мог не надеяться, что всё решится само собой.

Камилла бы уже не смотрела на него так. Не говорила с ним так дружелюбно. И, возможно, сидела бы сейчас в другой беседке, подальше от него.

— Ты замёрзла, — только и сказал он. — Иди к себе. Выпей чаю.

Камилла посмотрела на него внимательнее, словно впервые. Будто пыталась понять, как ему удаётся стоять так ровно, держать спину, говорить спокойно, не ломаясь под тяжестью происходящего. Не позволять себе ни слова о Екатерине. Не показывать, что ему больно.

— Это приходит со временем, да? — тихо спросила она.

— Что именно? — уточнил он, уже зная ответ.

— Смирение.

Слово резануло. Слишком остро. Потому что смирения в нём не было. Ни капли.

Николас не мог смириться ни с тем, что случилось, ни с тем, во что превратилась школа за последние недели. Ни с тем, что Виолетту забрали. Что Екатерину увели, как преступницу.

— Не приходит, — произнёс он, поднимаясь.

Продолжать разговор Николасу оказалось невыносимо тяжело. Сталкиваться с последствиями собственных решений всегда непросто. А демонстрировать слабость, тем более. Он не умел этого. Не позволял себе. Поэтому он оставил Камиллу одну, наедине с холодом сгущающегося вечера, и направился к себе.

Коридоры мужского корпуса встретили его привычной суетой: гул голосов, шаги, хлопки дверей. Он уже коснулся дверной ручки, собираясь войти в комнату, когда его внимание привлёк шум — резкий, взволнованный, чуждый обычному ритму школы.

Шум шёл из комнаты Стефана. По коридору туда уже стекались парни. Кто-то переговаривался шёпотом, кто-то пытался протиснуться вперёд. Воздух был напряжён.

Рука сама соскользнула с ручки, и Николас, не раздумывая, направился к источнику шума. При его появлении толпа инстинктивно расступилась. Даже сейчас, несмотря на произошедшее, многие смотрели на него с прежним уважением, почти с ожиданием, что он разберётся. Что возьмёт ситуацию под контроль. Он сделал несколько шагов вперёд и, переступив порог, замер: перед ним открылась страшная картина.

Стефан лежал на полу. Не просто лежал, его тело выгибалось в болезненной дуге, словно невидимая сила стягивала его изнутри. Пальцы впились в пол, ногти скребли по нему, оставляя белые полосы. Он дышал рвано, с хрипом, будто воздух обжигал лёгкие. Но самое страшное было не в этом.

Его глаза.

Они были открыты. Слишком широко. Зрачки расширены до почти полной черноты. И в этой черноте что-то двигалось. Тени — живые, текучие, будто внутри его взгляда плыл густой дым.

Кожа Стефана стала бледной, с сероватым оттенком, будто кровь в венах медленно густела. Под кожей проступали тонкие тёмные прожилки, не как вены, а как следы ожога, расходящиеся по телу. Он попытался заговорить, но из горла вырвался лишь сдавленный стон.

Его трясло. Но это была не обычная судорога. Каждый раз, когда его тело выгибалось, в комнате становилось словно холоднее. Воздух тяжелел, сгущался, давил на грудь. Николас чувствовал это. То, что когда-то коснулось и его самого, лишь скользнуло, не проникнув внутрь, но всё же оставив тёмный след.

Это была тьма. Та самая.

Но Стефана она не просто коснулась, она осталась в нём. Как заноза, глубоко вошедшая под кожу. Как медленно действующий яд. Она просочилась внутрь, пустила корни.

Стефан зажмурился, и по его лицу пробежала тень — буквально тень, будто что-то шевельнулось под кожей. Он всхлипнул, сжав зубы, а затем резко вскрикнул, будто увидел что-то перед собой.

— Уберите её… — прошептал он, глядя в пустоту. — Уберите её от меня…

Но рядом никого не было. Он видел то, чего не видели другие.

Тьма, пущенная Виолеттой в момент всплеска силы, нашла в нём трещину, его потаённый страх, его зависть, его жажду выслужиться, желание отомстить. И теперь она разъедала его изнутри, обращая против него же его собственные слабости. Сводила с ума. Доводила до крайностей.

Его тело слабело. Но страшнее было другое — разум. Он начинал слышать шёпот. Неразборчивый, низкий, скользящий по сознанию, как холодное лезвие. Иногда он замирал, будто прислушиваясь к чему-то невидимому, а затем резко вздрагивал, словно кто-то произносил его имя прямо у самого уха.

Никто не понимал, что происходит. Никто — кроме Николаса. Он знал, в какой момент всё началось. В тот самый день, когда он погубил Виолетту собственными руками. Тогда тьма вырвалась наружу. И коснулась Стефана. А теперь медленно пожирала его. Не убивая сразу, ломая. Изнутри. И это было куда страшнее.

Помочь Стефану уже было невозможно. Не существовало ни лекарства, ни целителя, способного справиться с этой силой. Она принадлежала Виолетте, и только она могла её забрать. Точно так же, как однажды впустила её в него.

— Ему срочно нужно к профессору Костаки, — послышался голос за спиной.

— Но её нет в школе. Она тоже уехала в Совет.

— Ведите его в лазарет. Пусть там разбираются, пока он здесь не откинулся.

Голоса продолжали шуметь, сталкиваться, перекрывать друг друга. Кто-то звал на помощь, кто-то проклинал, кто-то пытался удержать Стефана, пока его тело вновь сводило судорогой. Но Николас оставался неподвижен, словно всё происходящее касалось его лишь наполовину.

Он уже видел эту силу.

В тот день, когда на школу напали. Когда вампир управлял ею так же легко, как дышат живые. Тогда тьма наполнила его, подчинила фералов, заставив их склониться перед чужой волей. Она слушалась. Она повиновалась.

Сейчас перед ним была та же энергия. Но она действовала иначе. Не подчиняла, а разрушала. Она не ломилась в тело Стефана открыто. Она въелась внутрь, нашла в нём слабое место и теперь медленно разъедала его, как ржавчина железо. То, что не принадлежало миру мёртвых, она отторгала. Его сердце билось слишком живо для неё. Его разум сопротивлялся. И именно это сопротивление делало муку бесконечной.

Николас видел закономерность. Эта сила не была хаотичной. Она выбирала. Она реагировала. И если ею можно управлять… если она способна подчиняться… значит, дело не только в разрушении.

Эта мысль, холодная и опасная, впервые обрела чёткие очертания. Разрозненные фрагменты в его голове медленно складывались в цельную картину.

Глава третья

Кольт вернулся туда, где ему было проще всего смириться с принятым решением. В родовые земли Шотландии. Туда, где ветер яростно бьётся о чёрные скалы, а туман скрывает больше, чем позволяет увидеть. В свою холодную, пустую, каменную цитадель, возвышающуюся над водой, как застывший клинок.

Здесь всё было неподвижно и сурово. Камень, пропитанный сыростью. Узкие окна, в которые почти не проникает свет. Тишина, нарушаемая только ветром и редким эхом шагов в длинных коридорах. Это место не требовало чувств. Не терпело слабости. Оно подходило ему.

Кольт отрезал себя от всего живого. От людей. От шума городов. От воспоминаний. Лишь изредка выезжал ночью для охоты. Ему нужно было оставаться сильным. А для этого требовалось питание. Кровь. Холодная необходимость, лишённая эмоций.

Некоторое время, пока он ещё находился в Швейцарии, Кольт потратил на поиски Раллиса. Пока тот представлял угрозу для Виолетты, он не мог оставить всё как есть. Коста Раллис знал о ней слишком много. Знал о её силе. И именно это тянуло его к ней. Такие знания никогда не оставались без последствий. Поэтому Раллиса нужно было устранить, вычеркнуть из игры окончательно.

Пока Виолетта находилась в школе, она была в относительной безопасности. Кольт был почти уверен, что туда Раллис больше не сунется. Слишком рискованно. Слишком много свидетелей. Даже для молодого вампира, движимого одержимостью.

Но выследить его оказалось гораздо сложнее, чем Кольт ожидал. Обычно свежеобращённых вампиров находили быстро. Они оставляли слишком много следов, ошибок, вспышек голода, неосторожных действий. Молодая кровь редко умела прятаться. Но с Раллисом всё было иначе. Он был не один.

Мари. Кровная вампирша, та самая, что обратила его. Она держалась рядом с ним с самого начала и, похоже, взяла на себя его защиту. Именно она помогала ему скрываться, не давала засветиться ни в одном месте достаточно долго, чтобы его можно было отследить. Она двигалась осторожно. Слишком осторожно. И Кольт быстро понял, почему. Мари чувствовала, что за Раллисом ведётся охота. Она знала, что Кольт вышел на его след. И поэтому затаилась вместе с ним.

Кольт пока не понимал, зачем Раллис был нужен ей. Но одно было ясно — это не случайность. Вампиры не помогают друг другу просто так. Особенно кровные. За любой помощью всегда стояла причина. И чем значительнее была услуга, тем дороже за неё приходилось платить.

Когда Кольт наконец обнаружил, что они покинули Швейцарию, он понял, что времени больше нет. И тогда ему пришлось принять одно из самых тяжёлых решений в своей жизни. Уехать. Оставить всё. И прежде всего — Виолетту.

Это решение оказалось самым трудным из всех, что он когда-либо принимал. И дело было не в силе. Не в тьме, которая касалась и его, связывая с этой незаурядной, юной девушкой. Он слишком хорошо различал влияние связи и собственные чувства. Он знал, где заканчивается магия и начинается нечто иное. И именно это пугало его сильнее всего.

Связь можно объяснить. Её можно разорвать. Её можно переждать. А то, что возникло помимо неё, нет. Это не подчинялось воле. Не исчезало с расстоянием. Не растворялось, когда рвалась энергетическая нить. И в этом была настоящая опасность.

Кольту всегда казалось, что вместе с жизнью много лет назад в нём умерло всё человеческое. Осталась только жажда крови, единственная слабость, которую он долго носил в себе, пока не научился подчинять её воле. Он контролировал голод. Контролировал ярость. Контролировал себя.

Но слабость, которую он незаметно начал испытывать к ней, не поддавалась ни дисциплине, ни расчёту.

Он пытался выстраивать стены. Закрывался. Прятал её образ в самые тёмные уголки сознания. Убеждал себя, что это лишь отклик связи, что всё это — иллюзия. Но чем сильнее он отталкивал, тем отчётливее чувствовал.

С ней к нему пришло то, что он давно считал чужим и невозможным. Тепло. Беспокойство. Страх потерять. Желание защитить. То, что, как ему казалось, никогда больше не коснётся его мёртвого сердца.

И даже спустя время, когда связь растворилась, когда он перестал ощущать её присутствие — тонкую нить, соединявшую их, — она не исчезла из него. Напротив. Без магии она стала только реальнее.

Не было ни одного дня. Ни одной ночи. Ни одной минуты, когда бы он не вспоминал её. Она словно стала его второй тенью, той