автордың кітабынан сөз тіркестері Время надежд, время иллюзий. Проблемы истории советского неофициального искусства. 1950—1960 годы. Статьи и материалы
Позже была еще одновечерняя выставка в кафе «Синяя птица», кажется, в 1968 году.
огромное влияние на меня оказал Владимир Андреевич Фаворский, с которым я познакомился в 1956–1957 годах. Его теория построения пространства на плоскости стала для меня основополагающей. Никакими другими теоретическими текстами я никогда не интересовался.
Г. К.: А когда вы начали оформлять книги?
Э. Б.: Книги начались с 1959 года. До этого я рисовал в журналах, старался подрабатывать, еще когда учился. У меня не было никакого «книжного» образования, и всю книжную премудрость преподал мне Илья Кабаков, который уже с 1956 года работал в «Детгизе» и был большим профессионалом, поэтому он очень помог. Конечно, первые годы было тяжело. Две или три книжки я сделал один, а потом мы стали работать вдвоем с Олегом Васильевым и так почти тридцать лет и отработали.
В качестве примера можно взять 1961 год. Тут можно вспомнить указ об усилении борьбы с тунеядством и публикацию «Звездного билета» В. Аксенова в журнале «Юность», где отразились актуальные для детей «оттепели» проблемы; снятие главного редактора «Юности» В. Катаева за эту публикацию и выход неподцензурного альманаха «Тарусские страницы»; национальную французскую выставку в Сокольниках и воздвижение Берлинской стены — символа железного
В октябре 1965 года в итальянском журнале Realta sovietica № 151 появляется шестиполосный обзор выставки «Актуальные альтернативы 2» в Л’Аквиле, в особенности экспозиции графики молодых советских художников с участием А. Брусиловского, Ю. Соостера, Э. Неизвестного, Ю. Соболева, В. Янкилевского, И. Кабакова, Б. Жутовского и группы «Движение» (Нусберг, Инфанте, Лопаков); автор — искусствовед Элио Меркури.
была представлена коллекция больших диапозитивов с примерами многоквартирных домов, роскошных вилл, церквей, театров и небоскребов, построенных Фрэнком Райтом, Мис ван дер Роэ, Вальтером Гропиусом и другими архитекторами. На открытии побывали примерно 8500 человек, однако публика не воспринимала экспонаты с единодушным восхищением. Многие спрашивали, почему не представлены обычные дома, как выглядят школы, жилые комнаты и т. п
Интерпретируя Б. Окуджаву, можно сказать, что зачать давали, а родить запрещали
Произошла такая интересная расстановка сил в хрущевское время. С одной стороны, были мы, была строго подпольная культура, настоящая. Выползти оттуда было невозможно. Я как поэт принадлежал полностью к ней. Но, с другой стороны, у меня была некоторая известность, статус чувашского литератора. Меня время от времени поддерживала возможность переводческой работы. Я, так сказать, полностью не умещался в подпольной культуре. Я принадлежал одновременно и к некоей официальной культуре, хотя бы как переводчик. Так же подпольный, непризнанный гениальный композитор Андрей Волконский был известным музыкантом. То есть люди не делились на черное — белое. Они принадлежали и к подпольной культуре, и к официальной.
Некоторые искали покровителей у власти, пользуясь ситуацией. Искали! Я, наверное, не вправе говорить, но то, что до нас доходило о деятельности Белютина, свидетельствовало о том, что там идут поиски контакта с властями. Эрнст Неизвестный умел это проделывать виртуозно... Его сила, его умение бороться за себя — я это не осуждаю. Просто мы были другими. Мы считали, что лучше всего не высовываться, все равно все будет уничтожено, лучше таиться и там работать — в подполье.
Интерес к Советскому Союзу резко возрастает с уходом старых диктаторов-коммунистов: и на Западе, и в стране все жаждут перемен, свежего ветра... Информационные агентства очень хотели увидеть оригинальные элементы культуры, что-то необычайное, что может стать хитом, сделать сенсацию...
Важно, что социальные и даже политические мотивы в картинах у меня появились только в этот период, а раньше, когда я писал этюды с натуры, этого просто не могло быть. В период после фестиваля окончательно сформировалось мое восприятие жизни со знаком минус; появились сюжеты с грузчиками, вагонами, подмосковными бараками и бытовыми предметами — словом, та действительность, которая тогда касалась и меня. Она меня привлекала гораздо больше, потому что это была моя жизнь. Но я откликался на яркие события, например, у меня была картина на тему оккупации Чехословакии: газета с какими-то политическими заголовками, и на ней ботинок.
Поскольку мы все были воспитаны вне индивидуального, очевидно, что в моих работах много народного начала, но в них можно различить и какие-то маленькие личные истории. Контекст работы часто составляют мотивы из русской литературы и живописи, настроения Достоевского, Толстого; вначале стараешься передать грусть, как у Левитана или Саврасова, потом рассказать что-то общенародное, а не только свое. Например, одним из символов я выбрал бутылку с водкой или вином. Это было понятно всем. Собственно, это общепринятый в мире и очень емкий символ некой личной стороны жизни.