автордың кітабын онлайн тегін оқу  Пешком за славой

Игнатий Потапенко

В уездном городе М. уже недели две на всех заборах и стенах домов, за исключеньем казенных, были расклеены огромные афиши зеленого, синего, красного и желтого цветов, оповещавшие о том, что известный оперный певец Иванов-Звенигородский даст концерт в местном клубе.

В городе было заметное волнение. Обыватели несколько изумлялись, что известному оперному певцу пришла фантазия завернуть к ним, куда еще с самого основания города, кажется, никакие певцы не заезжали. Случалось, что город посещал бродячий цирк, который в таком случае разбивал палатку посреди главной площади. Иногда появлялся зверинец, в котором однакож гораздо больше было собак и кошек чем обитателей африканских пустынь. Приезжала однажды женщина с бородой; но певцов еще не бывало.

И если бы это был просто Иванов, то, пожалуй, никто не обратил бы внимания на разноцветные афиши, — в уездном городе как и во всех других городах, уездных и губернских, Ивановых было множество. Был Иванов — торговец бакалейными товарами; был дамский портной Иванов; был дьяк при кладбищенской церкви — тоже Иванов; был даже гласный в местной думе — Иванов. Но певец был не только Иванов, но и Звенигородский. Это придавало ему особый вес. В этой прибавке «Звенигородский» было что-то артистическое и, может быть, только благодаря этому украшению, которое певец, несомненно, придал своему имени, в противность метрик разноцветные афиши взволновали город.

Певец, наконец, приехал и с удивлением узнал, что билеты все разобраны и клубский зал, значит, будет полон, и, за вычетом расходов, в его карман попадет полностью тридцать семь рублей семьдесят пять копеек. Тогда он вышел на эстраду и начал петь.

Мы не беремся судить о том, хорошо ли он пел, была ли у него школа и артистический темперамент и вообще заслужил ли он такую высокую награду какою, несомненно, представлялись тридцать семь рублей семьдесят пять копеек обывательских денег. Но должны заявить, что публика была довольна, очень громко кричала, гораздо громче, чем сам певец, заставляла повторять и довела его до хрипоты. Надо сказать, что певец был уже на склоне лет, и потому его голос не мог выносить слишком продолжительного испытания.

Но, помимо общего волнения в городе и затем в клубском зале, было еще волнение, так сказать, частного, единичного характера, о котором никто не знал, так как оно происходило в душе одного человека, ни с кем не сообщавшегося по этому поводу.

Человека этого в городе все знали очень хорошо, и при известной внимательности, может быть, и не трудно было догадаться, что особое волнение при такой обстановке принадлежало ему по праву. Но в уездном городе не было обычая догадываться, и потому никто не догадывался.

Человек этот был никто иной, как Федор Григорьевич Козодоев, певчий соборного хора, уже несколько лет прельщавший всех прихожан своим высоким тенором. Откуда он пришел в уездный города никто этого хорошенько не знал, но верно то, что однажды, лет пять тому назад, своды уездного собора были оглушены звучным, чистым, приятным тенором, и тогда все узнали, что тенор этот принадлежит Федору Козодоеву, который очень скоро сделался солистом и овладел всеми сердцами.

Но, овладев сердцами обывателей а в особенности обывательниц, он не приобрел от этого никакой корысти. Уездные жители, обладавшие несомненно эстетическими требованиями, были в то же время чрезвычайно туги на карман. Каждый праздник, выходя из церкви и ведя между собою мирный разговор, они говорили друга другу:

— Ах, и как же поет этот Козодоев! Ах, негодяй, как поет! Просто за самую душу хватает!

Обывательницы, с своей стороны, говорили то же самое, но при этом еще прибавляли:

— И что за кудри у него, у этого Козодоева! И какие красивые голубые глаза! Жаль только, что морда у него изрыта оспой, а то прямо был бы красавец!

Все это говорилось от души и было совершенно справедливо, и тем не менее Козодоев, обладавший способностью хватать людей за самую душу и, кроме того, прельщавший кудрями и голубыми глазами в качестве солиста соборного хора получал жалованья всего-навсего двенадцать с полтиной в месяц и этот свой доход изредка подкреплял какой-нибудь трешницей, когда богатый мещанин, вступая в брак, для торжественности приглашал соборный хор петь ему: «Гряди, гряди, от Ливана невеста!»

Такие доходы даже в уездном городе М., где обыватели отличались скромными вкусами и почти пастушескими потребностями, считались недостаточными. И Козодоев жил кое-как, с той удивительной способностью довольствоваться малым, какая свойственна только молодым и вполне здоровым людям.

А Козодоев появился в уездном городе, когда ему было всего восемнадцать лет; значит — теперь ему было двадцать три. Роста он был большого, щеками обладал красными, грудь колесом, и мускулы на руках носил такие, что, казалось они были сделаны из железа. Одевался он как мог. Носил ситцевую косоворотую рубашку, предпочитая яркие цвета — красный, синий, желтый и зеленый, а сверху толстый рыжий пиджак, который украшал его плечи и зимою и летом. Сапоги на нем были большие, с высокими голенищами с подковками на каблуках ради лучшего их сохранения. А кудри свои он прикрывал фуражкой вершину которой составлял широкий круг, вроде сковородки, на которой жарят яичницу. Затем перпендикулярно ей шел околыш из синего плиса и, наконец, широкий кожаный козырек.

Когда, пять лет тому назад, Козодоев пришел на спевку, где соборный хор, под предводительством регента, который был в то же время и вторым дьяконом в соборе, разучивал новый тропарь, и заявил о своем желании поступить в хор, то регент само собою тут и попробовал его. И вот, когда Козодоев взял несколько нот, стремясь куда-то в бесконечную высь, то весь хор так и ахнул, и все в один голос сказали:

— Вот так голос! Да ему не в хоре, а прямо в опере бы петь!

Козодоев в первый раз в жизни слышал это слово и, естественно, спросил:

— А что это такое опера?

Но на этот вопрос никто не дал ему ясного ответа. Даже вышел легкий спор между регентом и октавистом. Последний утверждал, что опера, это есть самый лучший хор в мире и что находится он в Петербурге и поют в нем все полковники и генералы, а из светских — статские и тайные советники; а регент полагал, что опера бывает в театре и что это есть нечто вроде цирка или балагана, которые приезжали в город года два тому назад.

Но не получив ясного понятия о том что такое опера, Козодоев тем не менее справедливо думал, что это нечто высшее и недостижимое для певца уездного хора. И потому именно, что это было недостижимое, он, как это всегда бывает с артистическими натурами, стал к этому стремиться. Стремился он разумеется, мысленно, то есть желал и мечтал, но до сих пор ничто не благоприятствовало ему.

Но как только на стенах и заборах появились зеленые, красные, синие и желтея афиши, на которых огромными буквами было напечатано, что оперный артист Иванов-Звенигородский даст концерт, как все в душе Козодоева изменилось, и он стал волноваться один ровно столько, сколько волновался весь город, — если не больше.

Он начал с того, что два дня не обедал и таким образом скопил несколько денег, а на эти деньги купил билет в самом последнем ряду, за самую дешевую цену. А в день концерта, когда еще солнце было довольно высоко и певец Иванов-3венигородский утомившись в дороге, еще спал после обеда в номере скверной гостиницы, где он остановился, Козодоев уже фланировал около клуба, боясь, чтобы как-нибудь не опоздать и чтобы концерт не начался без него.

И вот наступил вечер. Зал наполнился, и Козодоев занял свое место.

Описывать все мысли и ощущения Козодоева мы не беремся. Скажем только, что в первое время его постигло сильное разочарование.

Прежде всего странным ему показалось, что оперный артист оказался господином небольшого роста, толстый, полнощекий с двойным подбородком и с множеством морщин на бритом лине. При том же он надеялся увидеть его в каком-нибудь особенном костюме, например, в красной мантии, с перьями на шляпе, словом не таким, как все. А он вышел во фраке, с белой манишкой и в белых перчатках.

А затем, — что же это за голос? Да с ним мог бы поспорить любой из вторых теноров соборного хора, которым регент и понюхать не даст какого-нибудь соло в концерте, а уж о том, чтобы сравнить его с голосом Козодоева, не может быть и речи