автордың кітабын онлайн тегін оқу  Часы смерти

Джон Диксон Карр

Глава первая

Открытая дверь на Линкольнз-Инн-Филдз

— Странные преступления? — переспросил доктор Фелл, ко­гда разговор зашел о том случае со шляпами и арбалетами и вслед за ним о еще более любопытной загадке перевернутой комнаты в Уотерфол-Манор. — Вовсе нет. Они кажутся странными лишь потому, что какой-нибудь факт изложен вне его правильного контекста. Например, — негромко продолжал он, увлеченно посапывая носом, — поразмыслите вот над этим. Вор забирается в мастерскую часовщика и крадет стрелки с циферблата больших часов. Больше он ничего не трогает, ни к чему даже не прикасается — только эти стрелки, не имеющие никакой особой ценности... Ну? Что бы вы сказали на это, будь вы полицейским, получившим такое известие? И раз уж об этом у нас речь, к какому роду преступлений вы бы его отнесли?

Я подумал, что у доктора просто разыгралось воображение, как это обычно бывает, когда он сидит в удобном кресле и рядом стоит кружка пива с пеной до краев. Поэтому я пролепетал в ответ, что, скорее всего, решил бы, будто этот человек убивает время, и замолчал, ожидая услышать презрительное фырканье. Но не услышал. Доктор Фелл сосредоточенно рассматривал кончик сигары; выражение его широкого красного лица и многочисленных подбородков из довольного стало задумчивым, насколько задумчивым вообще может стать подбородок, не испытывая при этом особых неудобств, а маленькие глазки прищурились за стеклами пенсне на широкой черной ленте. Некоторое время он сидел в молчании, натужно, с присвистом, дыша и поглаживая свои бандитские усики. Затем он неожиданно кивнул.

— Точно! — объявил он. — Кхэр-р-румпф-да. Вы попали в самую точку. — Он ткнул в воздух сигарой. — Именно поэтому убийство выглядело таким жутким, когда оно произошло, — там, знаете ли, было убийство. Мысль о намерении Боскомба нажать тогда на курок с единственной целью — убить время!..

— Боскомба? Убийцы?

— Всего лишь человека, признавшегося в намерении совершить таковое. Что же касается настоящего убийцы... Дело было весьма жуткое, как я уже говорил. На нервы я никогда не жаловался, — заметил доктор, с шумом втягивая воздух, тут же заплутавшийся в лабиринте его носоглотки. — Кхе. Нет, не жаловался. Такую броню, — он ткнул себя в бок, — сразу не прошибешь. Но я даю вам честное слово, тот проклятый случай напугал меня, а насколько я помню, такое со мной произошло лишь однажды. Напомните мне как-нибудь, я расскажу вам о нем.

Я так никогда и не услышал этого рассказа из уст самого доктора, поскольку тот вечер супруги Фелл и я провели в театре, а на другой день у меня уже все было готово к отъезду: я покидал Лондон. Сомнительно, однако, чтобы доктор стал подробно излагать то, как он любопытнейшим образом помог Департаменту уголовного розыска сохранить свое лицо. Тем не менее всякого, кто хорошо знает доктора Фелла, не могут не заинтересовать обстоятельства дела, которое заставило его испытать чувство страха. В конце концов я узнал обо всем от профессора Мельсона, сопровождавшего доктора Фелла в том расследовании от начала до конца. Произошло это осенью, за год до того, как доктор Фелл переехал в Лондон в качестве советника Скотленд-Ярда (причины этого переезда как раз и станут понятными в конце повествования). Это дело было последним из тех, расследование которых официально возглавлял главный инспектор Дэвид Хэдли перед самым своим выходом на пенсию. На пенсию он, однако, не вышел. Сейчас он суперинтендент Хэдли, и это также станет понятным. В силу того что некое лицо, игравшее в деле значительную роль, скончалось не далее как четыре месяца назад, исчезли последние препятствия к преданию гласности некоторых его важных деталей. Поэтому я излагаю здесь все факты. Когда Мельсон закончил свой рассказ, мне стало понятно, почему этот человек, обычно столь хладнокровный, навсегда сохранит предубеждение против застекленных крыш и золотой краски, почему мотив убийства был столь дьявольски тонок, а орудие — уникально, почему Хэдли считает, что дело это может быть названо «Делом Летающей перчатки» и почему, наконец, некоторые из нас навсегда запомнят загадку часового циферблата как величайшее дело докто­ра Фелла.

Это случилось вечером 4 сентября. Мельсон хорошо запомнил дату, поскольку ровно через неделю он должен был отплыть домой, чтобы успеть к началу осеннего семестра, открывавшегося 15 числа. Он чувствовал себя усталым. Судите сами, что получится за отпуск, если все лето уходит у вас на то, чтобы как-то поддержать свой академический престиж, выполняя такую весьма условную и трудоемкую повинность, как «публикование своих трудов». Работа над «Сокращенным изложением „Ис­тории мо­его времени“ епископа Бернета, изданным и аннотированным док­тором философии Уолтером С. Мельсоном» тянулась так долго и профессор так яростно не соглашался со старым сплетником чуть ли не по каждому пункту, что даже удовольствие уличить того во лжи — весьма, кстати, частое — не подогревало больше его энтузиазма. В тот вечер, однако, Мельсон постоянно ловил себя на том, что улыбается. Он чувствовал присутствие старого друга, тяжело шагающего рядом: силуэт его внушительной фигуры в невероятных размеров черном плаще и неизменной шляпе с загнутыми полями, какие носят английские священники, отчетливо выделялся в свете уличных фонарей, две его трости, по обыкновению сердито споря друг с другом, громко постукивали по пустынной мостовой.

Они возвращались пешком вдоль Холборна. Время шло к полуночи. Вечер выдался холодный и ветреный. Блумсбери [1] в это лето неожиданно оказался переполненным, поэтому лучшим, что Мельсону удалось подыскать для жилья, была неуютная квартирка из двух комнат — спальни и гостиной — на Линкольнз-Инн-Филдз; к тому же ему каждый раз приходилось преодолевать четыре лестничных пролета, чтобы до нее добраться. Они просидели в кинематографе гораздо дольше, чем предполагали: доктор Фелл, раболепный поклонник таланта мисс Мириам Хопкинс, настоял на том, чтобы просмотреть картину дважды. Но Мельсон днем сделал поистине редкое приобретение, натолкнувшись у Фойла на словарь средневекового латинского шрифта, и доктор наотрез отказался идти домой, не ознакомившись с этой замечательной находкой.

— Кроме этого, — пророкотал он, — не станете же вы уверять меня, что ложитесь спать в столь ранний час? Что, в самом деле? Дружище, вы меня разочаровываете. Будь у меня ваша молодость, задор...

— Мне сорок два, — заметил Мельсон.

— Человек, — яростно набросился на него доктор Фелл, — человек, который упоминает о своем возрасте, едва ему минуло три­дцать, уже обрастает мхом. Я постоянно наблюдаю за вами, — он моргнул из-под очков, — и что же я вижу? Вы напоминаете мне нелюбопытного Шерлока Холмса. Где ваша жажда приключений, здоровая человеческая любознательность, в конце концов?

— «Большой турникет», — заметил Мельсон, увидев знакомый знак. — Здесь нам направо. Я намеревался, — продолжал он, вынимая изо рта трубку и выбивая ее себе на ладонь, — спросить вас о вашем чувстве здорового любопытства. Есть у вас на примете какое-нибудь новое преступление?

Доктор Фелл хмыкнул:

— Возможно. Точно еще не знаю. Может быть, у них что-то и получится с убийством дежурного администратора в том универмаге, но я лично сомневаюсь.

— А что там произошло?

— Хм, вчера вечером я обедал с Хэдли, но он, кажется, и сам не знает всех подробностей. Мне он сказал, что еще не ознакомил­ся с рапортом; этим делом занимается один из лучших его сотрудников. Если не ошибаюсь, все началось с эпидемии магазинных краж в больших универмагах; их совершала женщина, личность которой полиция никак не может установить.

— Магазинные кражи представляются мне довольно-таки...

— Да-да, знаю. Но в этих кражах прослеживается нечто дьявольски странное. И продолжение у них вышло скверное. Черт возьми! Мельсон, меня это тревожит! — Некоторое время Фелл дышал хрипло и с присвистом, очки на носу съехали набок. — Продолжение последовало с неделю назад в универмаге Геймбриджа. Вы что, совсем не читаете газет? В ювелирном отделе была организована специальная распродажа или что-то в этом роде. Народ там буквально кишмя кишел. Через эту толпу двигался дежурный администратор, безобидный субъект в традиционной визитке и с прилизанными волосами. Вдруг администратор хватает кого-то за руку; переполох, возня, крики, рассыпанный по полу поднос стеклянной бижутерии, затем, посреди этого бедлама и прежде чем кто-либо успевает сообразить, что произошло, администратор бесформенной грудой оседает на пол. Пронзительные вопли. Кто-то замечает под ним лужу крови. Его переворачивают и видят, что у него чем-то острым, видимо ножом, вспорот живот. Вскоре после этого бедняга скончался.

В узком проходе, известном под названием «Большой турникет», было как-то промозгло и неуютно. Эхо их шагов катилось по плитам мостовой меж рядами запертых и зарешеченных на ночь магазинов. Вывески беспокойно покачивались, поскрипывая; то тут, то там неверный свет газового фонаря выхватывал одну-две позолоченные буквы. То ли в бесхитростном пересказе доктора было что-то такое, то ли какие-то странные шумы возникли на фоне бормотания ночного Лондона, но Мельсон вдруг оглянулся через плечо.

— Боже милостивый! — воскликнул он. — Вы хотите сказать, что кто-то совершил убийство только потому, что попался на магазинной краже?

— Да. И не забывайте, каким образом, мой мальчик. Кхумпф! Говорил же я вам, что дело скверное. Никаких ключей к разгадке, ни описания преступника, решительно ничего, кроме того, что это была женщина. Ее видели, должно быть, человек пятьдесят, не меньше, и каждый дает свое описание. Она исчезла, испарилась, и все. Это самое худшее, что могло произойти, вы понимаете? Начинать не с чего.

— Пропало что-нибудь ценное?

— Часы. Карманные часы. Они лежали на подносе вместе с другими диковинками, образуя небольшую экспозицию. Их не продавали. Эта выставка как бы отражала все вехи в развитии часового дела — от Питера Хили до наших дней. — В голосе доктора Фелла появились необычные нотки. — Кстати, Мельсон, в каком номере вы живете на Линкольнз-Инн-Филдз?

Как-то словно помимо своей воли Мельсон вдруг остановился — отчасти чтобы закурить трубку, отчасти же потому, что смутное воспоминание шевельнулось в нем, заставив вздрогнуть, будто кто-то тронул его сзади за плечо. Спичка громко чиркнула по шероховатой поверхности коробка. Возможно, воспоминание было вызвано выражением маленьких блестящих глаз доктора Фелла, неподвижно устремленных на него, пока разгоралось крошечное пламя, возможно, его причиной явились часы, глухо отбивавшие полночь где-то невдалеке, в направлении Линкольнз-Инн. Мельсон обладал богатым воображением, и в огромной фигуре доктора, разглядывающего его в узком проходе, в его черном плаще, в ленточке очков, трепещущей на ветру, ему чудилось что-то бесовское. Бой часов — суеверие... Он помахал рукой, загасив спичку. Эхо их шагов возобновилось в полумраке.

— В номере пятнадцатом, — ответил он. — А почему вы спрашиваете?

— Тогда слушайте меня. Получается, что вы сосед одного человека, который меня очень интересует. Это крайне занятный старик, если судить по тому, что я о нем слышал. Его имя Карвер. Он часовщик, и к тому же весьма знаменитый. Кха-р-румпф, н-да. Вы, кстати, смыслите что-нибудь в часовом деле? Предмет поистине удивительный. Карвер предоставил универмагу несколько менее ценных образчиков своей коллекции — украденные часы как раз ему и принадлежали, — и, кажется, организаторам удалось даже выпросить несколько штук у музея Гилдхолла [2]. Меня только удивило...

— Ах вы, чертов шарлатан! — взорвался Мельсон. Затем он беззлобно ухмыльнулся, и эта улыбка широким лучом легла на круглое, как полная луна, лицо доктора Фелла. — Я подозреваю, что вам с самого начала не было никакого дела до моего словаря? Но я... — Он остановился в нерешительности. — У меня совершенно вылетело из головы, но дело в том, что там сегодня произошла одна странная вещь.

— Что за странная вещь?

Мельсон посмотрел вперед, туда, где уличные фонари высвечивали меж темных стен бледную зелень деревьев Линкольнз-Инн-Филдз.

— Шутка, — медленно проговорил он. — Какая-то нелепая шутка. Я лично ее до конца не понял. Случилось это сегодня утром. Я вышел на улицу выкурить трубку после завтрака и прогуляться, не было еще и девяти часов. Все дома на площади имеют высокое крыльцо — небольшой пятачок перед дверью, над ним навес, опирающийся на пару белых колонн, по бокам скамейки. Площадь была почти пуста, но по нашей стороне шагал полицейский. Я сидел, лениво покуривая, чувствуя умиротворение... да, так вот, взгляд мой был направлен на соседний дом. Он привлек мое внимание, потому что ваш часовщик вывесил в окне табличку, на которой было написано: «Йоганнус Карвер». Мне стало любопытно, что за человек решился в наше время переделать свое имя в «Йоганнус».

— Ну и?..

— Да... тут как раз и начинается эта неразбериха, — поморщившись, продолжал Мельсон. — Ни с того ни с сего дверь дома распахнулась, и из нее вылетела женщина, уже в возрасте, с решительным выражением лица. Она ринулась вниз по ступеням крыльца и бросилась к констеблю. Сначала она, как я понял, хотела заявить об ограблении, потом стала настаивать на отсылке нескольких детей из соседних домов в исправительную школу. Она буквально кипела от возмущения и кричала на всю улицу. Затем, следом за ней, из дома вышла еще одна женщина, молоденькая, совсем еще девушка, симпатичная блондинка...

(Очень симпатичная, вспомнил он; солнце золотило ее волосы, и она была не слишком тщательно одета.)

— Естественно, меня не прельщало сидеть там у всех на виду, разинув рот на эту сцену, но я притворился, что не слушаю, и остался. Насколько я мог понять, женщина с решительным выражением лица была экономкой Йоганнуса Карвера. Йоганнус Карвер несколько недель трудился над большими часами, которые должны были украсить башню сельского поместья сэра такого-то, а он, вообще-то, не берет подобные заказы, и только нежелание от­казывать сэру такому-то, его близкому другу, заставило мистера Карвера заняться ими... — так она говорила. Часы были закончены только накануне вечером, и Йоганнус покрасил их и оставил сох­нуть в чулане. И надо же, кто-то забрался туда, изуродовал часы и украл стрелки с циферблата. Шутка?

— Мне это не нравится, — изрек доктор Фелл после недолгой паузы. — Мне это не нравится. — Он помахал одной тростью. — Что сделал представитель закона?

— Мне показалось, он просто растерялся. Исписал много лис­тов в блокноте, но ничего значительного не произошло. Юная блондинка все пыталась успокоить ту, другую женщину. Говорила, что это, вероятно, всего лишь шутка — довольно неудачная, конечно, поскольку часы оказались сломанными. Потом они вернулись в дом. Йоганнуса я так и не увидел.

— Хм. Эта девушка из семьи Йоганнуса?

— Следует полагать, да.

— Черт возьми, Мельсон, — проворчал доктор Фелл. — Надо мне было поподробнее расспросить вчера Хэдли. В этом доме живет еще кто-нибудь или вы не обращали внимания?

— Особого, пожалуй, не обращал. Но дом большой, и, кажется, там живет несколько постояльцев. К тому же на двери я заметил еще и табличку с именем адвоката. Послушайте. Вы считаете, что это каким-то образом связано с...

Они вышли на Линкольнз-Инн-Филдз с северной стороны. Ночью площадь казалась гораздо большей, чем при дневном свете. Фасады домов стояли чистые, прибранные и отрешенные, редкие полоски света кое-где пробивались сквозь задернутые занавеси. Даже деревья напоминали парковый лес, где все выметено, подстрижено, приведено в порядок. Площадь освещала водянистая луна, такая же бледная, как и уличные фонари.

— Здесь нам направо, — сказал Мельсон. — Вон там находится Музей Соуна [3]. Двумя домами дальше... — Он провел рукой по влажной поверхности металлических поручней и поднял глаза на плоскогрудые дома. — Там я и живу. Следующий дом — Йоганнуса. Только я не вполне представляю, что нам пользы стоять там и разглядывать его...

— Не знаю. Возможно, какая-то польза и есть, — заметил доктор Фелл. — Входная дверь открыта.

Они оба остановились. Мельсон явственно вздрогнул: последние слова его друга прозвучали совершенно неожиданно, тем более что номер шестнадцатый был погружен в темноту. Свет луны и уличного фонаря окутывал его, словно туман, размывая очертания, как на акварели. Дом был тяжелый, высокий, с узким фасадом. Он был сложен из красного кирпича, казавшегося почти черным. На этом фоне ярко белели оконные рамы. Каменные ступени поднимались к круглым каменным колоннам, которые поддерживали крышу крыльца, почти такую же маленькую, как козырек часов. Большая дверь была широко распахнута. Мельсону показалось, что она поскрипывает.

— Как вы полагаете... — начал он, чувствуя, что его шепот становится громче.

Он замолчал, заметив в тени дерева перед домом еще более гус­тую тень, — там кто-то стоял и, как и они, наблюдал за дверью. Однако безмолвие дома уже было нарушено. Внутри раздались чьи-то стоны и вскрикивания; на улицу стали долетать бессмысленные обрывки слов, — казалось, кто-то кого-то в чем-то страстно обвиняет. В этот момент таинственная тень отделилась от дерева. Мельсон двинулся через тротуар к дому и облегченно вздохнул, различив в полумраке контуры полицейского шлема. До его слуха донеслись тяжелые шаги, и он увидел, как впереди вспыхнул свет карманного фонаря: полицейский поднимался по ступеням крыльца номера шестнадцатого.

Глава вторая

Смерть на часах

Доктору Феллу стоило немалых трудов перенести свое грузное тело через мостовую, и он порядком запыхался, когда подошел к крыльцу. Он поднял одну трость и коснулся ею руки полицейского. Луч фонаря метнулся вниз.

— Что-нибудь случилось? — спросил доктор Фелл. — И если можно, не светите мне в глаза!

— Так-так! — проворчал полисмен настороженно и слегка раздраженно. — Так-так, сэр!..

— Ну тогда посветите еще секундочку. В чем дело, Пирс? Неужели вы меня не узнаете? Я вас прекрасно помню. Вас все время оставляют дежурным по участку. Кхе. Кхум. Вы стояли за дверью кабинета Хэдли...

Полицейский ошибочно предположил, что присутствие здесь доктора Фелла не было случайным.

— Я не знаю, что случилось, сэр, но пойдемте.

Махнув рукой Мельсону, не испытывавшему большого желания впутываться в это дело, доктор Фелл поднялся вслед за Пирсом по ступеням крыльца.

Стоило только войти внутрь, как оказалось, что в длинном коридоре совсем не так уж темно. В дальнем его конце виднелась лестница, с верхнего этажа на ступени лился мягкий свет. Жуткий голос умолк, словно кто-то теперь ждал и прислушивался. Отку­да-то слева, сквозь одну из закрытых дверей, доносился странный шум, который Мельсон поначалу принял за нервный, настойчивый шепот, и лишь потом он понял, что этот звук издавали многочисленные, вразнобой тикающие часы. В тот же миг женский голос прокричал сверху:

— Кто там? — Шум, шорох, шелест платья, затем тот же голос в отчаянии крикнул им: — Я не могу пройти мимо него! Говорю же вам, я не могу пройти! Здесь кругом кровь. — Голос задрожал.

Эти слова исторгли хриплый звук из уст Пирса, и он бросился вперед. Желтый круг фонаря запрыгал по ступеням, два его спутника поспешно поднимались следом. Лестница была основательная, с тяжелыми перилами, ковром в тусклый цветочек и латунными прутьями, прижимавшими его к ступеням. Она являлась символом добропорядочного английского дома, где нет мес­та жестокости и насилию, и ни разу не скрипнула под их ногами. Поднявшись наверх, они увидели прямо напротив, через холл, открытую двойную дверь. Тусклый свет проникал через нее на лестничную площадку. Он шел из комнаты, в которой два человека застыли на пороге, а третий сидел в кресле, обхватив голову руками.

Через порог вытянулось тело мужчины. Оно лежало вполоборота: частью на спине, а частью на правом боку. В желтом свете лампы его хорошо было видно: тени играли на искаженном судорогой лице и между пальцами, которые еще шевелились. Веки то­же еще подрагивали, открывая белки закатившихся глаз. Рот был открыт. Спина как будто немного выгнулась, словно от боли, и Мельсон мог бы поклясться, что ногти еще скребли по ковру. Но это, очевидно, были лишь конвульсивные подергивания трупа, потому что кровь изо рта уже перестала течь. Пятки, стукнув по полу, дернулись в последний раз, глаза открылись и замерли.

Мельсон почувствовал легкую дурноту. Он неожиданно отступил на шаг и едва не угодил ногой мимо ступеньки. В добавление к зрелищу умирающего человека этот пустяк — кому не случалось оступаться? — едва не довел его до обморока.

Один из двух людей, стоявших у порога, оказался женщиной — той самой, что кричала. Мельсон мог видеть только контуры ее фигуры и отсвет лампы в золотистых волосах. Неожиданно она бросилась к ним. Обогнув мертвеца и потеряв при этом ночную туфельку, которая гротескно закувыркалась по полу, она схватила констебля за руку.

— Он мертв, — выпалила она. — Посмотрите на него. — Ее голос дрожал, она была на грани истерики. — Ну?.. Ну же? Вы что, не собираетесь его арестовывать? — Она указала на человека в дверном проеме, тупо глядящего себе под ноги. — Он застрелил его. Посмотрите, у него в руке пистолет.

Человек в дверях пришел в себя. Он вдруг осознал, что держит в правой руке — палец на спусковом крючке — автоматический пистолет с необычайно длинным и толстым стволом. Увидев, что констебль шагнул к нему, он сунул пистолет в карман, едва не уронив его при этом. Затем он отступил назад, встав к ним боком, и они заметили, что голова у него трясется мелкой жуткой дрожью, как у паралитика. В неярком свете его можно было рассмот­реть более отчетливо. Это оказался аккуратного вида, ухоженный человечек с гладко выбритым лицом, на котором поблескивали стекла пенсне, золотая цепочка, протянувшаяся за ухо, покачивалась в такт его дрожи. Заостренная челюсть и резко очерченный рот должны были в обычной жизни придавать ему решительный вид. У него были темные кустистые брови, длинный нос и какого-то неопределенного, мышиного цвета волосы, высоко зачесанные ото лба назад. Но сейчас лицо покрывали морщины, и оно все как-то расползлось — то ли от ужаса, то ли от трусости, то ли от полного замешательства. Человечек попытался придать себе вид величавого достоинства (адвокат богатого семейства?), подняв руку в протестующем жесте и даже добившись подобия улыбки, отчего лицо сделалось совсем уродливым.

— Моя дорогая Элеонора... — произнес он, судорожно сглотнув.

— Не подпускайте его ко мне, — заметалась девушка. — Почему вы его не арестуете? Он же застрелил этого человека. Вы что, не видите — у него пистолет!

Рокочущий, рассудительный, почти добродушный голос покрыл ее истеричные выкрики. Доктор Фелл, держа шляпу в руке, с копной взъерошенных волос, в беспорядке упавших на лоб, вырос перед девушкой, благожелательно ее разглядывая.

— Кхэ-р-румпф, — сказал доктор Фелл, почесывая нос. — Так-так. А вы в этом уверены? Как же тогда быть с выстрелом? Вот мы, все трое, находились рядом с домом снаружи и не слышали никакого выстрела.

— Так неужели вы не заметили этой штуки? Там, когда он держал его в руке? У него на конце был такой... глушитель — кажется, так их называют.

Увидев, что полицейский склонился над телом, она быстро отвернулась. Тот флегматично выпрямился и подошел к ошеломленному человечку в проходе.

— Итак, сэр, — произнес он совершенно бесстрастно. — Этот пистолет. Давайте-ка его сюда.

Человечек бессильно уронил руки.

— Вы не можете этого сделать, констебль, — торопливо заговорил он. — Вы не должны. Господи, помоги и укрепи... я не имею к этому ни малейшего отношения. — Руки начали подергиваться.

— Успокойтесь, сэр. Теперь — пистолет. Минутку, а то вы рукой... если вас не затруднит, протяните мне его рукояткой вперед. Вот так. А теперь ваше имя?

— Это пор-разительно нелепая ошибка. Кальвин Боскомб. Я...

— А как зовут умершего?

— Я не знаю.

— Ну-ну, полно! — сказал Пирс, устало шлепнув ладонью по записной книжке.

— Говорю же вам, я не знаю. — Боскомб напрягся.

Он сложил руки на груди и прислонился спиной к створке двери, словно заняв оборонительную позицию. На нем был опрятный халат из темно-серой шерсти, пояс халата был завязан аккуратным бантом.

Пирс тяжело повернулся к девушке:

— Кто это, мисс?

— Я... я тоже не знаю. Я никогда не видела его раньше.

Мельсон взглянул на нее. Сейчас она стояла лицом к свету, и он сравнил образ, запечатлевшийся у него сегодня утром, когда она выбежала на улицу, с этой Элеонорой (Карвер?), которую теперь видел совсем близко. Лет, пожалуй, двадцать семь или восемь. Определенно красива — в обычном понимании этого слова, которое, да простит нас кинематограф, все-таки является самым лучшим его пониманием. Среднего роста, тонкая, но с цветущей чувственной фигурой; чувственность проявлялась также и в ее глазах, крыльях носа и слегка вздернутой верхней губе. Кое-что в ее внешности поразило Мельсона как настолько загадочное и одновременно с этим настолько очевидное, что в первое мгновение он никак не мог сообразить, что же это было. Судя по всему, она выскочила сюда прямо из постели: ее длинные, ровно подрезанные волосы спутались, потерянная туфелька лежала рядом с мертвецом, она была в черно-красной пижамной паре, поверх которой набросила довольно пыльный кожаный плащ синего цвета с подня­тым воротником. Но румяна и губная помада на лице были свежие, что было особенно заметно из-за ее бледности. Голубые глаза, устремленные на Пирса, смотрели со все возрастающей тревогой. Она плотнее запахнула полы плаща.

— Я вам говорю, я никогда не видела его раньше! — повторила она. — И не смотрите на меня так! — Быстрый взгляд на труп, сменившийся озадаченным выражением. — Он... он похож на вора как будто? И я не представляю, как он проник в дом, если только он, — кивок в сторону Боскомба, — его не впустил. Дверь каждый вечер запирают на замок и на цепочку.

Пирс хмыкнул и что-то записал в свою книжку.

— Хм. Вон оно что. А как ваше имя, мисс?

— Элеонора. — Она замолчала в нерешительности, потом добавила: — То есть Элеонора Карвер.

— Ну полно, мисс, перестаньте! Уж как вас-то зовут — вы должны знать?

— Ну... что же. А почему вы, собственно, так кипятитесь? — спросила она с неубедительной суровостью, но тут же сменила тон: — Простите, пожалуйста, но я сейчас сама не своя. На самом деле мое имя Элеонора Смит. Только мистер Карвер мой опекун — ну, что-то вроде опекуна, — и он хочет, чтобы я носила его имя.

— И вы утверждаете, что этот джентльмен застрелил...

— О, я уже не знаю, что я утверждала!

— Спасибо, Элеонора, — неожиданно и несколько просяще заговорил Боскомб. Его тощая грудь ходила ходуном. — Может быть, вы — вы все — пройдете ко мне в комнату и присядете, и мы закроем дверь, чтобы не видеть этого ужасного зрелища.

— Пока нельзя, сэр. Итак, мисс, — терпеливо продолжал констебль, скрывая свое раздражение, — вы скажете нам, наконец, что тут произошло?

— Но я не знаю!.. Я спала, вот и все. Моя спальня помещается на первом этаже в задней части дома. Как раз рядом с мастерской моего опекуна. Ну и вот... дверь спальни вдруг стала хлопать от сквозняка. Я удивилась про себя, откуда он мог взяться, и встала, чтобы прикрыть ее поплотнее. Потом я выглянула в коридор и увидела, что входная дверь открыта настежь. Мне стало немного не по себе. Я прошла несколько шагов по коридору, а затем увидела свет наверху и услышала голоса. Я услышала, как он... — Опять кивок в сторону Боскомба. В ее взгляде, направленном на него, читались следы пережитого потрясения, отступающий понемногу страх и скрытая злость. Причем страха казалось гораздо больше, чем можно было ожидать в подобной ситуации. — Я услышала, как он сказал: «Боже мой, он мертв...»

— Если вы позволите, я объясню... — отчаянно вставил Бос­комб.

Доктор Фелл, моргая, смотрел на Элеонору со слегка озадаченным видом. Он уже приготовился заговорить, но она продолжила:

— Я ужасно перепугалась. Тихонько поднявшись по лестнице — из-за ковра шагов вообще не слышно, — я заглянула сюда. Я увидела его, он стоял в дверях, нагнувшись над ним, а тот, другой, стоял, отвернувшись, в глубине комнаты.

После ее кивка они в первый раз обратили внимание на третьего человека, бдевшего в эту ночь над мертвым телом. Этот человек сидел в комнате Боскомба за столом, на котором горела лампа под абажуром. Одна рука локтем опиралась на стол, ее пальцы пощипывали лоб. Словно обретя наконец полнейшее спокойствие и вернув себе самообладание, он деревянно поднялся на ноги и подошел к ним, засунув руки в карманы, — крупный мужчина с торчащими ушами, чье лицо пока оставалось в тени. Он кивнул несколько раз, не поворачиваясь ни к кому в отдельности. На тело он не смотрел.

— И это абсолютно все, что мне известно, — заявила Элеонора Карвер. — Я только не понимаю, чего он, — она посмотрела на мертвеца, — хотел, забравшись сюда и... перепугав... Послушайте, он и в самом деле похож на вора, разве нет? Или, знаете, мне сейчас показалось, что, если его помыть и одеть во что-нибудь приличное, он будет немного похож на...

Ее взгляд перекочевал с тела на Боскомба. Но она одернула себя, пока другие рассматривали то, что лежало на полу. «Даже при жизни этот субъект не мог вызывать особой симпатии», — заметил про себя Мельсон, когда индивидуальные черты стали отчетливее проглядывать сквозь общую гипнотическую картину убий­ства. Его порванный костюм, вытершийся до неопределенного цвета, весь лоснился, словно облитый холодным супом. Рукава и штанины подворачивались с помощью булавок до тех пор, пока руки и ноги не стали торчать из них, как у пугала. Неизвестный был человеком лет пятидесяти, одновременно костлявым и обрюзгшим. Медная заколка для воротничка выпирала на шее, красной и морщинистой, как у индюка. Зубы широко раскрытого рта белели в трехдневной щетине там, где их не залила кровь. И все же (по крайней мере, в смерти) этот человек не казался законченным грабителем. Почувствовав это и попытавшись разобраться в своих впечатлениях, Мельсон вдруг заметил одну крайне несообразную деталь — человек был обут в белые тапочки для тенниса, почти новые.

Пирс неожиданно обернулся к Боскомбу.

— Вот этот покойный, — спросил он, — случайно, не ваш родст­венник, сэр?

Боскомб был искренне поражен. Пожалуй, он был даже шокирован.

— Боже милостивый, нет! Мой родственник? С чего... да с чего вы взяли? — Он нерешительно замолчал, сопя носом, и Мельсон почувствовал, что эта мысль расстроила мистера Кальвина Боскомба почти так же сильно, как подозрение в убийстве. — Констебль, это дело вырастает во что-то невероятное! Уверяю вас, я не знаю, кто этот человек. Вы спрашиваете, что произошло? Ничего! То есть, если быть точным, я и мой друг, — он показал головой на высокого мужчину, стоявшего неподвижно, — я и мой друг сидели у меня в гостиной и разговаривали. Мы как раз выпили по последней, и он уже взялся за шляпу, чтобы идти домой...

— Минутку, сэр. — Записная книжка была приведена в боевую готовность. — Ваше имя?

— Питер Стенли, — ответил высокий. Он говорил тяжелым, скучным голосом, будто только что вспомнил нечто любопытное. — Питер Э. Стенли. — Блеснув белками, он поднял глаза вверх, словно повторял заученный урок, в котором вдруг увидел что-то мрачно-забавное. — Я проживаю в доме номер 211 на Вэлли-Эдж-Роуд, в Хэмпстеде. Я... э... я не живу здесь. И также незнаком с покойным.

— Продолжайте, сэр.

Прежде чем заговорить, Боскомб несколько нервно взглянул на своих слушателей.

— Итак, как я уже говорил, мы просто сидели здесь как... как два законопослушных гражданина. — Предложение показалось нелепым и неестественным даже Боскомбу, и он изобразил на лице бледную улыбку. — В общем, мы сидели здесь. Двойная дверь в комнату была закрыта. Этот мой пистолет, похоже, кажется вам подозрительным. Но ничего подозрительного в нем нет. Я не стрелял из него. Я лишь показывал мистеру Стенли, как выглядит глушитель Гротта. Он никогда раньше не видел такого.

Стенли засмеялся.

Это получилось у него так, будто он не смог удержаться. Он со шлепком прижал руку к груди, словно смех поразил его, как пуля, и причинил боль. Наклонившись вбок и положив руку с набухшими венами на дверной косяк, он смотрел на них, и его лицо казалось лицом трупа: тяжелая мясистость и желтовато-серый цвет делали его похожим на глиняную маску. Сейчас эта маска треснула поперек от его захлебывающегося веселья. Хватая ртом воздух и моргая, он коротко взвизгивал — это звучало отвратительно. Но еще ужаснее звучало эхо его смеха. Элеонора Карвер сжалась и, вскрикнув, отступила назад.

— Извини, старина, — выдавил из себя Стенли, хлопнув Бос­комба по спине. Хохот перешел в крупную дрожь. — Из-звините, констебль. Все-все. Прошу прощения. Так дьявольски смешно все это. Хо-хо! Но это совершенная правда. Он показывал мне.

Стенли с преувеличенным старанием потер глаза. Пирс шагнул было вперед, но доктор Фелл удержал его, положив руку на плечо.

— Не спешите, — произнес он очень тихо. — Ну, мистер Бос­комб?

— Я не знаю, кто вы, сэр, — ответил Боскомб так же тихо, — и почему вы здесь. Но вы представляетесь мне тем редким явлением, которое известно под названием «здравомыслящий человек». Я повторяю, что мистер Стенли и я сидели здесь, рассматривая пистолет, когда безо всякого предупреждения раздался стук и царапанье в эти двери. — Он положил руку на одну из створок, быстрым движением открыл ее и опустил глаза вниз. — Этот человек толчком распахнул их, поскользнулся и упал на спину, вот так, как вы его сейчас видите. Я клянусь вам, это все, что мне известно. Я не представляю, что он здесь делает и как пробрался в дом. Мы его не трогали.

— Верно, — кивнул доктор Фелл, — но вам следовало это сделать. — После небольшой паузы он кивнул Пирсу и указал на тело тростью. — Вы осмотрели пистолет, констебль, и, вероятно, убедились, что из него не стреляли. Теперь переверните его.

— Не могу этого сделать, сэр, — отрывисто сказал Пирс. — Нужно позвонить в участок и вызвать хирурга. До его приезда мы не можем...

— Переворачивайте, — резко распорядился доктор Фелл. — Я беру ответственность на себя.

Пирс сунул пистолет и записную книжку в карман, опасливо склонился над телом и поднатужился. Левая рука мертвеца описала полукруг и шлепнулась на пол, стукнув костяшками пальцев о ковер, колени расползлись в стороны, подбородок отвалился — труп лег на живот. Вытирая руки, констебль выпрямился и отошел.

Как раз над первым позвонком, откуда, очевидно, что-то тонкое и острое по косой проникло через горло в грудь, торчала полоса металла длиной в ладонь. Это не был нож, — по крайней мере, никто из них никогда не видел таких ножей. Торчавший из шеи конец был испачкан кровью, сквозь нее виднелась яркая позолота. Металлическая полоса была из тонкой стали, примерно пол­тора дюйма шириной у основания, на конце имелось небольшое квад­ратное отверстие, придававшее ей сходство с гаечным ключом.

Элеонора Карвер закричала.

— Да, — проговорил доктор Фелл. — Кто-то ударил его сзади как раз в тот момент, когда он поднялся на лестничную площадку. Что же касается этого предмета... — Он посмотрел туда, куда указывал вытянутый палец девушки. — Да. Я буду очень удивлен, ес­ли окажется, что это не минутная стрелка часов. Больших часов, предназначенных для установки снаружи дома, очень солидных, с открытой стальной рамой — скажем, таких, какие Карвер изготовлял для сэра такого-то.

Глава третья

Разбитое окно

— Видите ли, — продолжал доктор Фелл несколько извиняющимся тоном, — я с самого начала опасался, что все обернется гораздо страшнее, чем казалось на первый взгляд. И хотя я терпеть не могу официальную волокиту, боюсь, до прибытия Хэдли мне придется взять ведение расследования в свои руки.

Стенли, тупо возивший рукавом по глазам в состоянии како­го-то трясущегося оцепенения, круто повернулся. Маска безразличия опять треснула двумя глубокими линиями по бокам оттянутого книзу рта.

— Вы? — рявкнул он, выпрямляясь. — Ах, вы собираетесь взять расследование в свои руки, вон как! А что, черт побери, можете вы понимать в этом, друг мой?

— Точно! — вдохновенно пробормотал доктор Фелл. — На­конец-то вспомнил! Все дело было в необычном тоне вашего голоса. А я как раз думал о вас, мистер Стенли. Кхэмпф, да. Кстати, мистер Боскомб, у вас здесь есть телефон? Прекрасно! Пирс, будьте любезны, войдите и позвоните в двадцать седьмое отделение. Я понимаю, что вы в первую очередь обязаны представить отчет в ваш районный участок, но, пожалуйста, потрудитесь сначала связаться с Ярдом. Ваше донесение попадет к главному инспектору Хэдли. Я знаю, что он еще на месте: сегодня он собирался работать допоздна. Он приедет и привезет полицейского хирурга, хотя бы для того, чтобы поспорить со мной. Не обращайте внимания, если он разразится проклятиями в ваш адрес. Кхэ-мпф. По­годите-ка! Спросите у Хэдли, кого он назначил на дело об ограбле­нии универсального магазина «Геймбридж», и скажите, пусть этот человек, кто бы он ни был, прибудет сюда. Полагаю, он найдет здесь нечто интересное для себя... Мисс Карвер?

Она спустилась на несколько ступеней и теперь стояла в тени, протирая лицо носовым платком. Когда она затолкала платок в карман и поднялась к ним наверх, Мельсон отметил, что следы свежего макияжа исчезли. Это придало ей еще большую бледность. Голубые глаза стали почти черными, когда она взглянула на Бос­комба, но она была абсолютно спокойна.

— Я вас не покинула, — отозвалась она. — Как вы думаете, мне, наверное, лучше разбудить тетушку и Йоганнуса? — Она крепко вцепилась в балясину перил и добавила: — Не знаю, как вы догадались, но это в самом деле стрелка от часов. Послушайте, а нельзя на него что-нибудь набросить? Это еще хуже, чем смотреть на его лицо. — По ее телу пробежала нервная дрожь.

Боскомб с готовностью ухватился за это предложение. Он выскочил за дверь и вернулся с пыльной диванной накидкой. В ответ на его немой вопрос доктор Фелл кивнул, и Боскомб накрыл ею тело.

— Что все это значит? — неожиданно воскликнула девушка. — Кто-нибудь может мне это объяснить? Не может, не так ли? Я полагаю, этот бедняга был вором.

— Вы знаете, что он им не был, — мягко проговорил доктор Фелл. Тяжело опершись на две своих трости, он, прищурившись, оглядел площадку. Он посмотрел на бледное лицо Боскомба, потом перевел взгляд на присмиревшего Стенли. Но не задал им никаких вопросов. — Я мог бы попытаться угадать, что делал здесь этот человек. И мне остается лишь надеяться, что я ошибаюсь.

— Кто-то, — пробормотал Стенли, обращаясь хриплым монотонным голосом к углу двери, — прокрался за ним в дом снаружи, поднялся по лестнице и...

— Необязательно снаружи. Простите, мисс Карвер, можно зажечь здесь свет?

Это сделал Боскомб. Он подошел к стене и нажал выключатель рядом с двойной дверью. Люстра на потолке осветила просторный холл второго этажа, он имел шестьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Пол сплошь покрывал ковер в цветочках того же красноватого оттенка, что и на лестнице. Лестница шириной около восьми футов шла вдоль правой стены, если стоять лицом к фасаду. В передней стене, выходящей на улицу, имелись два высоких окна с узорчатыми коричневыми, плотно задернутыми занавесями. По правую руку между этими окнами и лестницей располагались две двери, еще одна дверь, запертая, выходила на лестничную площадку почти в самом углу у задней стены, в этой стене помещалась двойная дверь, ведущая в комнаты Боскомба. Еще три двери, тоже запертые, шли вдоль левой стены. Все двери были выкрашены в белый цвет, как и панельная обшивка стен, потолок был побелен известкой светло-коричневого колера. Единственным украшением холла являлись часы в высоком деревянном корпусе и с одной только стрелкой на циферблате (довольно скучный, на взгляд Мельсона, предмет), стоявшие в простенке между окнами. Доктор Фелл, прищурившись, окинул холл равнодушным взглядом, тихонько посапывая себе под нос.

— Кхе, — сказал он. — Ну да, конечно. Большой дом. Восхитительный. Сколько человек здесь живет, мисс Карвер?

Она опасливо прошла по ковру и схватила потерянную туфельку, прежде чем это успел сделать Боскомб.

— Ну-у... дом, разумеется, принадлежит Йоганнусу. Значит, он сам, потом тетушка, миссис Стеффинз, — хотя вообще она мне не тетя. Потом мистер Боскомб, мистер Полл и миссис Горсон, которая занимается хозяйством и прибирается в доме. Мистер Полл сейчас в отъезде. — Ее короткая верхняя губа чуть-чуть приподнялась, придав лицу хищное выражение. — Ну и потом, конечно, наш адвокат...

— Кто он?

— Это не он, а она, — ответила Элеонора и с безразличным видом посмотрела вниз. — «Наш адвокат», как вы понимаете, не означает, что она представляет наши интересы, но мы все очень ею гордимся.

— Поразительного ума женщина, — заявил Боскомб с важным видом, но несколько неуверенно.

— Да. Л. М. Хандрет. Я так думаю, вы видели табличку внизу? «Л.» означает «Лючия». И раскрою вам один секрет. — Мисс Карвер еще не оправилась от потрясения и поэтому говорила очень быстро, бледно-голубые глаза сузились, как в усмешке, в них мелькнуло злорадство. — «М.» означает «Мицци». Поразительно, как это ее не разбудил весь этот кавардак. Она занимает целую половину первого этажа.

— Поразительно, что вообще никто больше не проснулся, — согласился доктор Фелл с любезной готовностью. — Боюсь, нам придется поторопиться и разбудить их всех, или мой друг Хэдли может самым зловещим образом истолковать тот простой факт, что у этих людей чистая совесть. Хм, да... Так, мисс Карвер, а где же спят все эти люди?

— Лючия, как я уже сказала, занимает всю половину первого этажа. — Она махнула рукой налево, стоя лицом к выходу. — Напротив, две комнаты по фасаду, — выставочные комнаты Джея, то есть моего опекуна. Вы знаете, что он часовой мастер? За ними гостиная, потом комната тетушки и моя — в самом конце. Миссис Горсон и горничная живут в цоколе. Здесь наверху... Та дверь направо у передней стены ведет в спальню Джея. Рядом с ней что-то вроде чулана для часов. Он работает там, когда на улице холодно. Большая мастерская у него в сарае в дальнем конце двора, потому что иногда он производит много шума. Прямо через холл — комнаты мистера Полла. Это все.

— Да, да, понятно. Погодите-ка. Чуть не забыл, — спохватился доктор Фелл, опять оглядываясь вокруг прищуренными глазами. Он указал на дверь в правой стене, выходившую к лестнице и прятавшуюся почти в самом углу. — А вот это? Еще один чулан?

— А, это? Эта дверь ведет всего лишь на крышу, то есть, — торопливо пояснила она, — сначала в проход, потом, еще через одну дверь, в крошечную кладовку с лестницей, а уж оттуда — на крышу... — Доктор Фелл рассеянно шагнул вперед, и она, улыбаясь, придвинулась к двери спиной. — Она заперта. Я хочу сказать — мы всегда держим ее закрытой.

— А? О, я думал не об этом, — сказал он, поворачиваясь на мес­те и вглядываясь вниз, как обычно, без особого интереса. — Меня занимает другое. Вы не согласитесь, так, для формы, показать мне, где вы стояли на лестнице, когда заглянули через верхнюю ступеньку и увидели на полу нашего ночного посетителя? Благодарю вас. Будьте добры, мистер Боскомб, помогите нам: нужно опять выключить верхний свет. Так. Не спешите, мисс Карвер. Значит, вы стояли на шестой... — пятой? вы уверены? — на пятой ступеньке сверху и заглядывали в холл так же, как делаете это сейчас, да?

Глядя на этот странный желтый свет, лившийся из гостиной Боскомба и растворявшийся в непроницаемой темноте холла, Мельсон вновь ощутил растущую тревогу. Он посмотрел на широкую лестницу, туда, где светилось бледное лицо девушки: она заглядывала наверх, держась руками за ступеньку. На фоне темноты, царившей внизу, ее голова и плечи четко вырисовывались в размытом свете уличного фонаря, падавшем через узкое окно сбоку от входной двери. Этот силуэт задрожал на секунду, когда доктор Фелл наклонился вперед.

Сзади раздался выкрик, такой неожиданный, что Элеонора оступилась.

— Какого черта! Что означает эта галиматья? — требовательно окрикнул их Стенли, вышедший в холл.

Доктор Фелл медленно повернулся к нему. Мельсон не мог видеть лица доктора, но и Стенли, и Боскомб встали как вко­панные.

— Кто из вас, — негромко спросил доктор Фелл, — трогал правую половину этой двойной двери?

— Простите... что? — отозвался Боскомб.

— Вот эту. — Доктор Фелл приблизился к двери и коснулся створки позади головы мертвеца. Створка была открыта настежь, почти упираясь в стену внутри комнаты. Он прикрыл ее, и широкая темная полоса легла на скрюченную фигуру под накидкой. — Ее ведь трогали, не правда ли? Когда вы увидели тело, она была вот в таком положении, верно?

— Ну, я ее не трогал, — ответил Стенли. — Меня даже рядом не было со стариной... я вообще не приближался к порогу. Спросите у Боскомба, если не верите.

Рука Боскомба взметнулась вверх и поправила пенсне.

— Я открыл ее, сэр, — произнес он с достоинством. — Я, с вашего позволенья, не знал, что совершаю этим что-то предосудительное. Естественно, я приоткрыл ее, чтобы было больше света из гостиной.

— О нет, вы не совершили ничего предосудительного, — дружелюбно согласился доктор Фелл. Он едва слышно хмыкнул. — А теперь, если вы не возражаете, мы воспользуемся вашим гостеприимством, мистер Боскомб, чтобы несколько более детально побеседовать со всеми. Мисс Карвер, разбудите, пожалуйста, вашего опекуна и вашу тетю и попросите их быть в готовности.

Пока Боскомб суетливо провожал их в свои апартаменты, без конца извиняясь за беспорядок в комнатах так, словно не было никакого трупа на пороге или словно комнаты действительно были в беспорядке, Мельсон чувствовал себя озадаченным и встревоженным больше, чем когда-либо. Озадаченным, потому что Бос­комб не производил впечатления человека, который стал бы интересоваться пистолетными глушителями. Непростой человечек этот Боскомб: умный, может быть, жесткий под внешней обходительностью, большой книгочей, если верить тому, что говорят стены его комнаты, и выражается манерно, как мажордом из салонного спектакля. Многие нервные застенчивые люди имеют привычку выражаться именно таким образом, и это тоже наводит на размышления. Предельно аккуратный в своей черной пижаме, сером шерстяном халате и шлепанцах с меховой оторочкой — дьявольщина! Что за человек мог скрываться за подобным обличьем? Какая-то помесь Дживза с Сомсом Форсайтом.

И Мельсон был встревожен, потому что оба эти человека — хозяин и его гость — лгали, скрывая правду о том, что знали. Мельсон чувствовал это, он готов был в этом поклясться. Фальшь ощущалась и во враждебности мистера Питера Стенли, и в самой атмосфере комнаты — ощущалась явно, едва не осязаемо. Мельсон почувствовал себя еще более неуютно, рассмотрев Стенли при ярком свете. Этот человек был не просто раздражен, он был болен, и болезнь эта началась задолго до этой ночи. Огромный человек-раковина: нервы, словно проводки под кожей, дергаются в уголках глаз, тяжелая челюсть безвольно двигается, будто пережевывает что-то. Мешковатый костюм сшит из дорогой шерсти, но ткань протерлась на рукавах; галстук под высоким старомодным воротником съехал набок. Стенли опустился в моррисовское кресло [4], стоявшее у стола, и достал сигарету.

— Ну? — спросил он. Его покрасневшие глаза следили за доктором Феллом, который неторопливо разглядывал комнату. — Да, я полагаю, место достаточно удобное — для убийства. Оно говорит вам о чем-нибудь?

Мельсону оно пока что ни о чем не говорило. Комната была большая, с высоким потолком. Потолок немного спускался к задней стене, и в нем было проделано окно. Это окно почти целиком, за исключением двух створок, оставленных для проветривания, закрывали шторки из темной бархатной ткани, двигавшиеся вдоль двух натянутых тросиков. Два окна в задней стене тоже были зашторены. Слева от них находилась дверь, которая, очевидно, вела в спальню. Все остальное место вдоль стены занимали книжные полки, поднимавшиеся от пола до уровня плеча. Над ними в беспорядке висела серия картин, в которых Мельсон с удивлением узнал прекрасно выполненные копии «Карьеры проститутки» Хогарта. Все, что лежало не на месте, сразу бросалось в глаза в этой опрятной комнате — иначе впоследствии некоторые вещи могли бы остаться незамеченными. Настольная лампа расположилась точно в центре круглого стола, стоявшего посередине. На одном его краю стояли песочные часы, на другом — старинная бронзовая шкатулка; в ее филигранный узор вплетались необычные, зеленоватого цвета кресты. Слева от стола находилось большое кресло, похожее скорее на трон, с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Это сооружение стояло напротив кресла, в которое сел Стенли. Хотя в комнате пахло табаком, Мельсон обратил внимание на то интересное обстоятельство, что все пепельницы были вычищены; и ни одного бокала не было видно на столе, хотя на буфете стояли и бокалы, и бутылки.

«Черт возьми, — подумал Мельсон, — все в этой комнате как-то не так, или я просто превращаюсь в дурака, которому досаждает его слишком богатое воображение». Из спальни доносился голос Пирса, очевидно говорившего с кем-то по телефону. Мельсон обернулся. На глаза опять попались эти странные крестики, зеле­неющие на бесцветной бронзе шкатулки. У самой стены, слева от двери, через которую они вошли, закругляясь по бокам так, чтобы образовалось как бы отдельное помещение, стояла огромных размеров ширма с панно из тисненой испанской кожи. Эти панно были заключены в литые бронзовые рамы: черные, с нарисованными на них золотыми всполохами пламени чередовались с желтыми в красных или шафрановых крестах.

Смутное воспоминание шевельнулось в мозгу Мельсона: отку­да-то всплыло слово «sanbenito». Так, что же это такое — sanbenito? Тем более что эта ширма, кажется, заинтересовала доктора Фелла. Часы мерно отсчитывали секунды; молчание становилось гнетущим, а доктор Фелл все смотрел на ширму совиным взором. Они слышали его астматическое, с присвистом, дыхание. Потом непонятно откуда взявшийся сквозняк захлопал оконной шторой. Доктор тяжело прошел вперед, ткнул в ширму тростью и повернул голову...

— Извините, сэр, — сказал Боскомб каким-то пронзительным голосом и сделал шаг ему навстречу, словно для того, чтобы разрядить обстановку, — но у вас, без сомнения, есть более важные дела, чем...

— Чем? — переспросил доктор Фелл, наморщив лоб.

— Мои кулинарные приспособления. Это газовая горелка, на которой я иногда готовлю себе завтрак. Боюсь, не самое приятное для глаз...

— Хм, да. Послушайте, мистер Боскомб, а вы, оказывается, чертовски неаккуратны. Вы опрокинули банку с кофе и разлили молоко по всему полу. — Он повернулся и широко махнул рукой. Боскомб, всполошившись, непроизвольно дернулся вперед, чтобы немедленно привести все в порядок. — Нет-нет, пожалуйста, не теперь. Я думаю, мы поймем друг друга, если я скажу, что сейчас не время плакать по убежавшему молоку? А?

— Я не вполне уверен, что понимаю вас.

— И вот здесь на ковре мел, — пророкотал доктор Фелл, указав вдруг в направлении похожего на трон кресла. — Откуда на ковре взяться этим меткам? Джентльмены, я встревожен: это уже совершенно лишено всякого смысла.

Боскомб, словно опасаясь, что доктор Фелл займет его любимое кресло, сел в него сам. Он сложил свои тонкие руки на груди и с сардонической улыбкой наблюдал за доктором.

— Кем бы вы ни были, сэр, и какова бы ни была ваша официальная должность, я терпеливо ждал, чтобы ответить на ваши вопросы. Признаюсь, я настроился на... мм... допрос с пристрастием. Наш же разговор получается приятным и неофициальным. Я не могу понять, почему вдруг то обстоятельство, что я пролил кувшин молока, кажется вам лишенным смысла. Или даже то, что на полу оказался случайный кусочек раскрошившегося мела. Вы видите вон тот плоский предмет под диваном? Это складной биль­ярдный стол... Не хотелось бы торопить вас, сэр, но не скажете ли вы мне, что вы хотите знать?

— Извините, сэр, — раздался голос с порога спальни. Пирс, стараясь скрыть волнение под внешним спокойствием, отдал честь доктору Феллу. — Думается мне, есть к ним кое-какие вопросы, если вы не сочтете, что я вмешиваюсь не вовремя, сэр.

Боскомб выпрямился в кресле.

— Я прошел сюда, чтобы позвонить, — скороговоркой продолжал Пирс, расправляя плечи, словно готовился к выходу на футбольное поле (на другом конце которого его ждали сержантские нашивки), — до того, как этот джентльмен пришел за накидкой. Он снял ее вот с этого дивана, сэр. На диване лежали какие-то вещи. Он засунул их вниз. За диван. Вот так.

Боскомб вскочил на ноги, но Пирс, оттеснив его плечом, прошел мимо, подошел к дивану и пошарил рукой за спинкой. Он извлек оттуда пару изношенных туфель с оторванными носами, стоптанными отваливающимися подошвами и заляпанные грязью, еще не успевшей застыть. В один ботинок были засунуты грязные нитяные перчатки.

— Я полагал, вас следует поставить в известность, сэр, — настойчиво проговорил Пирс, потрясая ботинками. — Эти перчатки, сэр, — они порваны на костяшках, и в них застряли мелкие осколки стекла. Очень хорошо! А теперь это окно... — Он подошел к окну, где сквозняк раскачивал штору. — Поначалу я заглянул сюда, потому что... э-э... видите ли, сэр, я подумал, что за занавеской может прятаться кто-нибудь. Прятаться там никто не прятался, но я заметил под ней осколки стекла. Тогда я приподнял ее, вот так...

Окно было прикрыто неплотно. Стекло одной из створок, как раз под шпингалетом, было выбито. И даже с середины комнаты они могли различить на белом подоконнике грязные следы, там, где их оставила соскользнувшая нога.

— А, сэр? — спросил Пирс. — Эти ботинки больше похожи на те, которые надел бы убитый. Так что, это, наверное, они и есть, а не те белые штуки, что у него на ногах? Очень хорошо, сэр. Тогда вам лучше спросить у этих людей, не попал ли он, в конце концов, в дом через это окно... Особенно если... вот, поглядите-ка... как раз за окном растет дерево, на которое вскарабкается даже ребенок. Вот так!

Последовала долгая пауза, потом Мельсон рывком повернулся.

Стенли опять зашелся в жутком хохоте, молотя рукой по спинке кресла.

Глава пятая

Двое на крыше

В архивной картотеке Департамента уголовного розыска хранится карточка, на которой записано:

«Эймс, Джордж Финли, инспектор следственного отдела, старший состав, род. в Вост. Бермондси 10 марта 1879 г. Констебль, дивизион К., 1900; повышение: сержант, дивизион К., 1906; переведен в дивизион Д., работа в штатском, 1914. Повышение: дело Хоуп-Хастингса, по представлению судьи Гейла, инспектор цент­рального бюро при реорганизации в 1919 г.

Рост: 5 футов 9 дюймов. Вес: 70 кг. Особых примет не имеет. Место жительства: „Рествейл“, Вэлли-Роуд, Хэмпстед. Женат. Двое детей. Деловые качества: специалист по переодеванию, слежке, сбору информации. Особо отмечается мастерство в переодевании. Настойчив, осторожен, преуспел в самообразовании».

Внизу карточки красными чернилами написано: «Убит при исполнении служебных обязанностей 4 сентября 1932 г.».

Это самая полная информация, которую мы можем надеяться когда-либо собрать об инспекторе Джордже Финли Эймсе. Во всем деле о часовой стрелке наименее значительной фигурой являлась сама жертва. Его имя вполне могло бы быть Смит, или Джонс, или Робинсон. Он вообще мог никогда не быть живым, из плоти и крови человеком, который любил выпить кружку горького пива и гордился собственным домом; у него могли быть, а могли и не быть враги, ненавидевшие его как Джорджа Эймса, — все это не имело значения, он был убит по другой причине.

Хотя на службе он находился так же долго, как и Хэдли, последний не был с ним близко знаком. Хэдли говорил, что и после всех этих лет Эймс еще питал честолюбивые надежды и любил поболтать о поездке в Швейцарию, куда собирался после следующего повышения. Но он был не из тех людей, которые вырываются далеко вперед. В Ярде его ценили, рассказывал Хэдли, но звезд с неба он не хватал и был, пожалуй, слишком доверчив. Он скорее был наделен интуитивной хитростью, нюхом; он был бульдогом, чья мертвая хватка при опасном патрулировании Лаймхауса [5] принесла ему первое повышение в те дни, когда Лаймхаус был действительно опасен, — и это несмотря на то, что у него был минимальный рост, с которым принимали в столичную полицию. Но он был доверчив — и погиб.

Конечно, все это Хэдли рассказал позже. Тогда, глядя на мертвого Эймса, он вообще не произнес ни слова, даже не выругался. Он только приказал доктору Уотсону, бормотавшему что-то себе под нос, сделать все, что положено в таких случаях, после чего взял свой портфель и направился к лестнице.

— Обычная процедура, — сказал он сопровождавшим его полис­менам. — Вы его, наверное, узнаете, но языком не трепать. Я поднимусь сюда еще раз, когда вы его уберете. А тем временем... — Он подозвал доктора Фелла и Мельсона.

Внизу, в холле, миссис Стеффинз вытягивала шею то в одну, то в другую сторону, пытаясь что-нибудь высмотреть на лестнице. Протянув руку, она удерживала позади себя Элеонору; девушка выглядела мрачной. Миссис Стеффинз механически улыбалась ей через плечо своей очаровательной улыбкой, чтобы все могли это заметить. Но когда она увидела лицо Хэдли, вся ее фарфоровая миловидность пошла трещинами морщин. У нее вырвался глупый, дикий вопрос.

— Очень плохо, — коротко бросил ей Хэдли. Выражение его лица красноречиво говорило, что в данный момент он не желает тратить время на идиотов. — Я должен обратиться к вам за содействием. Работа может растянуться на всю ночь. Позже я намереваюсь занять комнату наверху. А пока мне нужна комната — любая комната, — где мои друзья и я могли бы поговорить.

— Ну конечно! — с готовностью согласилась она. Но в ее глазах притаился расчет; казалось, она размышляла, как бы ей обратить это себе на пользу. — И для нас такая честь принимать у себя в доме знаменитого доктора Фелла, хотя все так ужасно и... и вообще. Ведь ужасно, не правда ли? Элеонора, дорогая, я подумала... Есть наша гостиная, но, видите ли, Йоганнус так неаккуратен: она буквально завалена его колесиками, железками и еще бог знает чем. У мисс Хандрет есть комната с окнами на улицу — ее кон­тора. Она адвокат, и эта комната вам, без сомнения, подошла бы, если только мисс Хандрет не будет возражать, чего, я уверена, не случится...

Посреди этой тирады, которую она выпалила единым духом, миссис Стеффинз просеменила через холл, провожаемая недоумевающими взглядами, и постучала в среднюю из тех дверей левой стены.

— Мисс Хандрет! — позвала она чарующим голосом, энергично постучав в дверь костяшками пальцев, а потом изящно приложившись к ней ухом. — Лючия, дорогая!

Дверь открылась тут же, причем с такой неожиданностью, что миссис Стеффинз едва не упала. В комнате за дверью было темно. На пороге стояла женщина, на вид не старше (скорее даже моложе) Элеоноры. Ее темные волосы рассыпались по плечам, и она, качнув головой, откинула их назад, холодно взирая на собравшихся в холле людей.

— Э... о! — воскликнула миссис Стеффинз. — Извините меня. Я думала, может быть, вы еще спите, Лючия...

— Вы прекрасно знали, что нет, — ответила та.

Она произносила слова отчетливо, словно ее окружали одни только враги и она попала в неловкое положение из-за их присутствия, но не хотела, чтобы они это почувствовали. Карие глаза поблескивали из-под длинных полуопущенных ресниц. Плотнее запахнув свой голубой халат, она посмотрела на Хэдли:

— Полагаю, с вами должен быть доктор. Пожалуйста, направьте его сюда, прошу вас. Здесь у меня находится человек, который, по-видимому, серьезно ранен.

— Лючия! — воскликнула миссис Стеффинз одним тоном и тут же с совершенно иным выражением лица обернулась через плечо к Элеоноре — этакий торжествующий кивок, одна бровь выше другой.

Лючия Хандрет тоже посмотрела на Элеонору.

— Мне очень жаль, — тихо извинилась она. — Я бы не стала ничего говорить, но он ранен. К тому же они бы все равно о нем узнали. Это Дональд.

— О боже! — притворно изумилась миссис Стеффинз. — Так, стало быть, теперь вы развлекаете Дональда, милочка моя.

Ее торжествующее «ха-ха-ха» прозвучало как пародия на смех — какое-то странное бульканье, вдобавок она мотала головой и похлопывала руку об руку. Элеонора стояла бледная, с широко открытыми глазами. Лючия тяжело дышала. Сделав над собой усилие, она добавила:

— Кажется, он упал откуда-то сверху. Сильно ударился головой или что-то такое — я не могу привести его в чувство. Я услышала его стоны на заднем дворе, он пытался вползти в дом. Я втащила его в свою комнату. Мне не хотелось поднимать... О, кто-нибудь, ну сделайте же хоть что-то!

— Это важно, Хэдли! — вполголоса проговорил доктор Фелл. — Позовите Уотсона. Немедленно. Тот, другой, может подождать. Вы позволите нам войти, мисс Хандрет?

Он нетерпеливо махнул рукой Хэдли, который кивнул и за­торопился к лестнице. Щелкнув выключателем, Лючия Хандрет провела их через маленькую гостиную в спальню, помещавшуюся сзади. У постели горела настольная лампа, с которой был снят абажур. Она заливала комнату ярким, режущим глаз светом. На желтом шелковом покрывале лицом вниз, чуть заметно подергиваясь, лежал человек. Мокрое полотенце с красными разводами сползло на макушку и наполовину сдвинуло коричневатую марлевую повязку, закрепленную лейкопластырем. Кругом валялись еще полотенца, бутылочка йода, на стуле у кровати стояла большая фарфоровая чаша с водой, окрашенной кровью.

Элеонора Карвер подбежала к нему. Человек что-то хрипло забор­мотал, когда она попыталась приподнять его, и вдруг начал яростно сопротивляться.

— Успокойтесь, — сказал доктор Фелл, кладя руку ей на плечо. — Уотсон будет здесь через мгновение. Он им займется...

— У него так сильно шла кровь из носа, — обратилась к нему Лючия Хандрет, задыхаясь от волнения. — Я не знала, что делать. Я...

Человек на кровати затих. Тишину ярко освещенной комнаты нарушало только легкое поскрипывание пружин и шорох одежды, трущейся о желтый шелк, словно кто-то по нему ползал. Не будь этих звуков, могло показаться, что жизнь покинула это тело. Одежда человека была выпачкана в грязи и порвана на одном плече. Вдоль кисти шли багровые ссадины в синих точках. Вскоре замер даже скрип пружин, теперь они слышали только тиканье часов. Элеонора Карвер закричала. Миссис Стеффинз подошла к ней и хлопнула ее по губам.

В этот момент человек на кровати заговорил.

— Это выглядывало из-за трубы, — отчетливо произнес он, как будто повторяя вслед за кем-то. Звук его голоса заставил всех вздрогнуть, словно заговорил мертвец. — А руки были в золотой краске.

В бесстрастности этих слов заключался подлинный ужас. Казалось, даже человек на кровати почувствовал это. Одна нога вдруг выпрямилась и ударила по стулу. Чаша полетела на пол и разбилась, вода разлилась, как кровь.

Элеонора круто повернулась к миссис Стеффинз, и в этот момент с порога раздался трезвый и крайне раздраженный голос.

— Так, хватит, хватит, — возмущенно пропищал доктор Уотсон. — Выйдите все отсюда, немедленно. Это вовсе не мое дело, но раз уж мной распоряжаются... кхрэм. Теплой воды.

Уже в следующее мгновение Мельсон очутился в прохладном холле снаружи. Естественно, полицейскому хирургу не удалось с той же легкостью избавиться от женщин. Элеонора и миссис Стеффинз поспешили в ванную Лючии Хандрет за теплой водой, бестолково натыкаясь друг на друга. Это производило забавное впечатление, будто они дрались между собой. Миссис Стеффинз не забывала улыбаться через плечо доктору Уотсону, смотревшему в другую сторону. Лючия Хандрет принялась спокойно собирать осколки чаши и промокать полотенцем разлившуюся воду. Доктор Фелл, оказавшись в холле первого этажа за захлопнувшейся дверью, встретился лицом к лицу с раздраженным Хэдли.

— Так. Вы, может быть, объясните мне, наконец, — сказал инс­пектор, — что означает весь этот бедлам?

Доктор Фелл достал из кармана яркий, совершенно невообразимой расцветки платок и промокнул лоб.

— Итак, — хмыкнул он, — вы чувствуете, что атмосфера сгущается, а? Что ж, у меня для вас припасено еще кое-что. Уж не знаю, мой мальчик, какая у этого Дональда фамилия, но я сильно подозреваю, что он будет нашим главным свидетелем. Пункт первый: Дональд, по всей вероятности, caius Элеоноры Карвер.

— Ради бога, выражайтесь яснее, — довольно резко оборвал его Хэдли. — Не понимаю почему, но уже самый вид убийства пробуждает в вас наихудшее стремление к академизму. Что это еще, черт возьми, за caius?

Доктор Фелл задышал шумно и с присвистом.

— Я использую это слово, — ответил он, — предпочитая его тошнотворному современному термину «дружок». И пожалуйста, спокойнее! Во всяком случае, я почти уверен, что он ей не жених, поскольку совершенно очевидно, что она должна была встретиться с ним на крыше посреди ночи...

— Чушь, — отрезал Хэдли. — Кому придет в голову устраивать свидания на крыше. Которая из них Элеонора — блондинка?

— Да. И вот здесь-то вы недооцениваете либо романтизм чьей-то натуры, либо чью-то предельную практичность. Я еще не уверен, но... Ага! Ну что там, Пирс?

Констебль, человек крайне прилежный, выглядел виноватым и немного нервничал при виде Хэдли. Проблеск успеха в эпизоде с ботинками и разбитым окном воодушевил его, но сейчас он был весь перепачкан и смотрелся, мягко говоря, неопрятно, Хэдли смерил его взглядом, будто прошелся граблями.

— Это еще что за чертовщина? — спросил он. — Чем вы занимались? Скакали по деревьям?

— Так точно, сэр, — ответил констебль. — Приказ доктора Фелла, сэр. Наверху я никого не нашел. Но до меня там кто-то побывал, сэр, — несколько раз. Окурки сигарет по всей крыше, особенно на большой ровной площадке между трубами. Есть люк, который ведет в дом, он находится неподалеку от окна, в крыше над комнатой мистера Боскомба.

Хэдли с любопытством посмотрел на доктора Фелла.

— Естественно, — заметил он, — ваш утонченный ум не мог удо­влетвориться тем, чтобы послать его на крышу через люк, — вы заставили его лезть на дерево?

— Ну, мне пришло в голову, что дерево дало бы человеку, который очутился на этой крыше, превосходную возможность незаметно улизнуть — если бы он еще был там. Но он, должно быть, оступился, рухнул вниз, и его втащили в дом некоторое время назад... Хм. К тому же, Хэдли, дверь, ведущая на крышу, заперта. И я подозреваю, что нам придется изрядно попотеть, пока мы найдем ключ.

— Почему?

— Извините меня, джентльмены... — раздался голос позади них, и даже солидный Хэдли, глубоко потрясенный смертью Эйм­са, стал таким нервным, что тут же с проклятием повернулся.

Мис­тер Карвер, большой, с добрыми глазами, казалось, был ошеломлен. Он надел брюки поверх пижамных штанов и стоял, пощипывая подтяжки.

— Нет-нет, — торопливо заговорил он, — я не подслушивал. Вовсе нет. Но я слышал, как вы просили миссис Стеффинз найти вам комнату. Позвольте мне предоставить в ваше распоряжение гостиную. Вот сюда, пожалуйста. — Он замолчал в нерешительности. Высокий лоб и нависшие брови прятали его глаза в тени. — Я мало что смыслю в таких вещах, но могу я спросить, насколько вы продвинулись с расследованием?

— Намного, — ответил доктор Фелл. — Мистер Карвер, кто такой Дональд?

— Господи! — слегка вздрогнув, воскликнул мистер Карвер. — Он опять здесь? Скажите ему, чтобы он удалился, мой дорогой сэр! Без промедления! Миссис Стеффинз будет...

Хэдли смерил его взглядом. Карвер как будто не произвел на него большого впечатления.

— Мы воспользуемся вашей комнатой, спасибо, — сказал он. — И вскоре мне понадобится задать каждому из проживающих в доме по нескольку вопросов, так что вы, пожалуйста, соберите их всех вместе... Что же касается нашего друга Дональда, боюсь, он некоторое время будет не в состоянии покинуть этот дом. Все, похоже, сходятся во мнении, что он свалился с дерева.

— Значит... — начал Карвер и тут же замолчал.

Неодобрительно глядя на них, он словно раздумывал, стоит ли ему говорить, что мальчишки всегда останутся мальчишками и бу­дут иногда падать с деревьев, но в итоге лишь прокашлялся.

— Ну? — резко спросил Хэдли. — Так была у него привычка проводить вечера на крыше или нет?

У Мельсона вдруг возникло чувство, что этот загадочный часовщик прилежно и обстоятельно морочит им головы. Он готов был присягнуть, что под этими густыми бровями притаилось веселье. Йоганнус посмотрел по сторонам, убедился, что их не подслушивают, и как-то нерешительно признал:

— По правде говоря, я думаю, что была. Но до тех пор, пока они не беспокоили соседей и не шумели, я готов был смотреть на это сквозь пальцы.

— Разрази меня гром! — яростно пробормотал Хэдли себе под нос. — И это все, что вы можете предложить в качестве объяс­нения?

— Миссис Стеффинз в чем-то права, — пояснил Карвер, кивая с мудрым видом. — Дональд очень приятный молодой человек, он достаточно хорошо разбирается в моей профессии, но, если откровенно, у него нет ни гроша за душой. Так утверждает миссис Стеффинз, и, поскольку он изучает юриспруденцию, у меня нет оснований сомневаться в правоте ее слов. Как бы то ни было, я всегда строго следую правилу не вмешиваться в женские дрязги. Чью бы сторону вы ни приняли в их споре, обе будут убеждены, что вы не правы. Кхэм. Я — за спокойную жизнь... Однако. Какое отношение это имеет ко мне — я говорю о прискорбной кончине?

— Не знаю. И меня всегда тревожит, — проворчал Хэдли, — когда свидетелю приходится поправлять меня. Мне нужны факты. Пойдемте. Где эта ваша комната?

Карвер проводил их через холл и впустил в гостиную. Он расположен был остаться с ними, но Хэдли без всяких церемоний выставил его за дверь. Комната была просторная, обшитая все теми же белыми панелями, с хепплуайтовскими стульями на гнутых ножках и со спинками в виде геральдических щитов. В широком камине еще мерцали угли. Над камином в раме висела выцветшая репродукция. На ней был изображен человек с длинными волосами, которые волнами спускались на широкий отложной белый воротник. Портрет имел тот сероватый бесплотный вид, который художники XVII века умели придать самому толстому и цветущему из людей. Вокруг портрета вилась надпись: «У. Бойер, эсквай­р, чьими усилиями была основана Королевская гильдия часовщиков, в год 1631 от Р. X.». В застекленных шкафчиках вдоль линии окон хранились всякие странные предметы. Один представлял из себя выцветшую металлическую чашу, похожую на раковину, с отверстием посередине, другой — высокий кронштейн с лампой на одном плече, в которой плавал фитиль, прямо напротив стоящего вертикально стеклянного цилиндра с прикрепленной сбоку дощечкой, на которой имелись насечки, помеченные римскими цифрами от 3 до 12 и от 12 до 8, и, наконец, массивные настенные часы без футляра — из-за циферблата с единственной стрелкой свисал полый латунный цилиндр, на циферблате было выгравировано: «Джон Бэнкс из города Честера, 1682 от Р. X.». Хэдли швырнул свой портфель на стол и сел, а доктор Фелл прошел дальше взглянуть на коллекцию. Он протяжно свистнул:

— Послушайте, Хэдли, у него тут есть настоящие редкости. Поразительно, как это Гилдхолл еще до них не добрался. Вот здесь, например, в образцах представлено развитие clepsydrae, или водяных часов. Первые часы с маятником, к вашему сведению, появились в Англии только после 1640 года. А вот эта чаша, если я не сильно ошибаюсь, — приспособление браминов, чуть-чуть постарше христианской цивилизации. Оно работало... — Он обернулся, и черная ленточка на его очках агрессивно качнулась. — Я, кстати, не просто читаю вам лекцию. Полагаю, вы обратили внимание на то, что Эймс был заколот стрелкой от часов? Или не обратили?

Хэдли, рывшийся в портфеле, бросил на стол два длинных конверта.

— А, так вот что это было! — сказал он. — Я все не мог со­образить... — Он замолчал, отрешенно глядя на камин. — Но ведь подумать только — стрелка от часов! — взорвался он, яростно взмахнув рукой. — Вы в этом уверены? Невероятно! Во имя всей человеческой глупости, почему вдруг стрелка от часов? Кому могло прий­ти в голову использовать подобный предмет, чтобы убить человека?

— Нашему убийце, видимо, пришло, — заметил доктор Фелл. — Вот почему это дело так пугает меня. Вы совершенно правы. Обычный человек, охваченный безумным гневом, вряд ли побежит выламывать из часов стрелку, чтобы использовать ее как оружие — небольшой и удобный кинжал. Но есть в этом доме человек, который посмотрел на часы, изготовленные Карвером... — Он быстро рассказал Хэдли о краже стрелок. — Кто-то с поразительно изощренным, дьявольским воображением увидел в этом буквальный символ Времени, ведущего нас к могиле. Часы попадались ему на глаза раз по десять в день. Но ни разу в жизни он не мог взглянуть на этот предмет без того, чтобы его взгляд не был уродливо искажен. В самой мысли есть нечто кощунственное. Он видел в нем не напоминание об обеде, или конце работы, или назначенном визите к дантисту, он не видел в нем даже стрелку часов. Его глаз воспринимал лишь тонкую полоску стали с торчащими зубцами стреловидного наконечника, замечательно сбалансированную для колющего удара. И он ее использовал.

— Ну наконец-то вы попали в свою струю, — сказал Хэдли. Задумавшись, он раздраженно постучал по столу костяшками пальцев. — Вы говорите «он». Вот здесь у нас последние отчеты Эймса и вся информация, какую можно собрать об убийстве в универмаге. Я, например, думал...

— О женщине? Разумеется. Это наша конечная цель. Я говорю «он», потому что так удобнее, хотя мне следовало бы употребить нейтральное «это». Как сделал тот парень с крыши — а я повторю еще раз: он стал нашим главным свидетелем, когда вдруг произнес: «Это выглядывало из-за трубы. А руки были в золотой краске».

— Но эти слова звучат как описание самых настоящих часов [6], — запротестовал Хэдли. — Вот увидите, парень, должно быть, бредил и у него все смешалось в голове. Надеюсь, вы не собираетесь доказывать мне, что часы, подобно человеку, могут запросто подняться наверх и разгуливать по крыше?

— Ну это как сказать... — произнес доктор Фелл едва слышно — так, будто его вдруг поразила какая-то идея. — Нет, не фыркайте. Мы пытаемся проследить ход мыслей очень изощренного, но при этом больного ума, и нам не продвинуться ни на шаг, пока мы не поймем, почему он выбрал такое необычное оружие. В этом выборе, черт побери, заключается нечто важное! Должно заключаться! Подобно человеку, вы говорите? Вспомните-ка, вас нико­гда не поражало то, что в художественной прозе, в поэзии, даже в повседневной жизни часы являются единственным неодушевленным предметом, который наделяется человеческими качествами, ни у кого не вызывая недоумения. Какие часы из книги не имеют «голоса», даже не говорят по-человечески? Они бормочут детские песенки, возвещают о появлении привидений, обвиняют в убийстве, они — основа основ всех неожиданных сценических эффектов, провозвестники рока и возмездия. Если бы не было часов, что сталось бы с литературой ужасов? И я вам это докажу. Существует одна неповторимая вещь, vide [7] кинематограф, которая в любую минуту способна вызвать взрыв смеха, — часы с кукушкой. Достаточно лишь сделать так, чтобы крохотная пичужка выскочила и затараторила свое «ку-ку», и зрители тут же решат, что это уморительно смешно. Почему? Потому что это пародия на то, что мы воспринимаем по-настоящему серьезно, бурлеск, покушение на святость времени и часов. Если вы представите себе, какой эффект произведет на читателя сцена, в которой дух Марлея говорит Скруджу [8]: «Ожидайте первого из трех призраков, когда кукушка на часах прокукует один раз», вы получите некоторое представление о том, что я имею в виду.

— Очень интересно, — сказал Хэдли скучным голосом. — Однако было бы неплохо также услышать от вас о том, что произошло в этом доме сегодня ночью, чтобы я мог выдвинуть свои собст­венные версии. Вся эта метафизика по-своему очень хороша, но...

Доктор Фелл, сопя, достал свой потертый портсигар.

— Вам нужны доказательства, что я не высосал все это из пальца, не так ли? — вкрадчиво проговорил он. — Извольте. Почему с часов были похищены обе стрелки?

Пальцы Хэдли впились в подлокотники кресла...

— Нет-нет, не волнуйтесь. Я вовсе не хочу сказать, что будут еще убийства. Но позвольте мне в продолжение первого задать вам и второй вопрос. Вероятно, в вашей жизни нет предмета, который попадался бы вам на глаза чаще, чем часы, и тем не менее я сомневаюсь, что вы сможете мне ответить с абсолютной точностью, не глядя на них, какая из стрелок находится сверху: длинная минутная или короткая часовая?

— Ну-у... — начал Хэдли. Он замолчал, потом проворчал что-то неразборчивое и потянулся в карман за часами. — Хм. Длинная сверху. По крайней мере, на этих часах. Черт побери, ну конечно! Так и должно быть. Это вам подскажет обычный здравый смысл. Ведь каждую минуту она проходит больший сектор круга — то есть большее расстояние. Ну? Что из этого?

— Да. Минутная стрелка сверху. И, — сердито продолжал доктор Фелл, — Эймса ударили именно минутной стрелкой. Следующий факт: если в дни вашего детства вам случалось проводить веселые, беззаботные часы, разбирая парадные куранты в гостиной — гордость вашего батюшки, — чтобы посмотреть, нельзя ли их заставить бить тринадцать раз, вы должны знать, что снять любую из стрелок дьявольски трудно... Убийце Эймса предположительно была нужна только одна стрелка. Он мог заполучить ее, не трогая второй. Зачем, спрашивается, ему понадобилось терять время и мучиться — а такую работу иначе как мучением не назовешь, — похищая и вторую стрелку? Я не могу поверить, что сработала простая привычка доводить всякое дело до конца. Так почему же?

— Еще одно оружие?

Доктор Фелл покачал головой:

— В этом-то и заключается проблема: она не может служить оружием. Иначе все было бы объяснимо. Насколько можно судить, та минутная стрелка имеет в длину примерно девять дюймов. Исходя из обычных соотношений, мы получаем, что часовая будет слишком коротка, чтобы служить оружием. Если зажать ее в любом нормальных размеров кулаке, то «рабочий» конец будет торчать не больше чем на полтора дюйма. Таким предметом нельзя нанести сколь-нибудь серьезную рану, тем более что у стреловидного наконечника нет режущей кромки. Так почему же, почему, почему он украл и маленькую стрелку?

Он сунул в рот сигару и протянул портсигар Хэдли и Мельсону. Затем, пытаясь прикурить, сломал подряд несколько спичек. Хэдли раздраженным жестом извлек из одного конверта несколько сложенных листов бумаги.

— И это еще не самая трудная загадка в этом деле, — продолжал доктор Фелл. — Самым непонятным является поведение некоего джентльмена по имени Боскомб и его товарища по имени Стенли. Я намеревался расспросить об этом вас. Полагаю, вы помните Питера Стен... Что такое?!

— Только факт, и ничего больше! — удовлетворенно фыркнул Хэдли. — В первой строчке этого донесения. Три слова Эймса говорят больше, чем шесть глав в изложении некоторых людей, чьи имена я не буду называть. Вы в состоянии понять вот это?

«В дополнение к моему донесению, датированному первым сентября. Я теперь считаю, что могу с достоверностью утверждать следующее: женщина, убившая 27 августа с. г. Ивэна Томаса Мандерса, дежурного администратора универмага „Геймбридж“, проживает в номере 16 на Линкольнз-Инн-Филдз...»