И сейчас, в сорок пять, она уже точно знала: неправда, что женщины всю жизнь помнят своего первого. Всю жизнь они помнят своего лучшего.
34 Ұнайды
В Абхазии мне рассказывали, что, когда Бог раздавал народам земли, лучший участок – с самым красивым видом, самым спокойным морем, самой плодородной землей, где круглый год не переводятся свежая зелень и фрукты, где коровы и свиньи кормятся сами, а рыбу можно ловить руками, – он оставил себе под дачу. А абхаз на раздачу земель опоздал. И ему ничего не досталось.
– Почему опоздал? – осерчал Бог.
– Не мог уйти, гости были, как я их оставлю, – объяснил абхаз.
И тогда Бог пожалел абхаза и отдал ему тот самый, лучший участок, который оставил себе под дачу.
20 Ұнайды
Я боюсь.
Но я запрещаю себе бояться. Каждый раз, когда ватное, серое застилает мне душу, я говорю себе: «Ты должна войти в этот сарай. Это не обсуждается, ты просто должна. Да, там крысы, вонючие крысы, но ведь ты человек. Тебя – больше. Пусть тебя не спасет одеяло, и сделают сорок уколов в живот, но в самом конце ты найдешь то, что не смог найти твой отец. Зажмурься – и просто войди».
7 Ұнайды
абушка деликатно склонилась к Элитке
2 Ұнайды
– В твоем возрасте всем красивым женщинам скучно. Потому что красивые женщины удачно выходят замуж, и им не надо работать. Дети вырастают – и женщины скучают.
1 Ұнайды
– Живой человек не может не жрать. А не трахаться легко может. Ой, опять извиняюсь.
– Интересная философия, – заметила Вероника.
1 Ұнайды
аджики, где стоит столитровый чан, в котором варят пугр – соленье из горного лопуха, – где холодильник то и дело дыхнет копченой форелью, чачей, шкарой из мелкой ставриды, где ковер стыдливо навешен на голые пеноблоки пристройки, которую соорудили, когда родился внук, но внук уже сам женился, а оштукатурить пристройку все некогда, да и не на что, да и вроде бы незачем.
1 Ұнайды
Я кажу, пишлы как-то козаци в городе до тэатру. На Лэбэдынэ озэро. Сыдять, глядять. Сын грит: «А чого воны уси на цыпочках?» Батько отвечае: «Нэ знаю, сынку. Лэбэдив дюже много. Навэрно, вэсь двор в говне».
1 Ұнайды
Михалыч распихивал эту изгвазданную Москву, умудряющуюся быть одновременно серой и пестрой – с ее гастарбайтерами в желтых жилетах, баулами в розовую и синюю клетку, ларьками с оранжевыми беляшами, красными сигаретами, разукрашенными актрисами на обложках блескучих журналов, охранниками в несвежих голубеньких масках на подбородках, – с неповоротливым дымом, застревающим в сутолоке пассажиров, дверей, поездов, багажей и бомжей. Особенно беспокоясь, чтобы никто не задел своими грохочущими тележками рыхлого, вислозадого десятилетнего Витьку, в котором Михалыч не видел ни рыхлости, ни вислозадости, а видел былинного русского богатыря, наследника Михалычевой русоголовой породы, он распихивал всю эту московскую привокзальную погань и брезговал каждым из них, и самой этой Москвой, утоптавшей свою непорочную зимушку-зиму в черно-серую гвазду пополам с чужими окурками.
Даже Кремль, куда сегодня срочно-обморочно был вызван Михалыч, Кремль, червленый, парчовый, встретил его все тем же крошевом льда у свинцовых подъездов, а внутри, в кабинете одного из молодых кремлевских начальников, вызвавшего Михалыча, чтобы предложить ему стать костромским губернатором, на шкафу стояла скульптура какого-то голого задумавшегося мужика (Михалыч вспомнил, что и раньше видал такую скульптуру, и уже удивлялся, как можно так неудобно упереть ряху в вывернутую ладонь и почему лепить мужиков нужно обязательно голыми), рядом – бюстик Дзержинского, а посередине – икона Святой преподобномученицы великой княгини Елисаветы, которую большевики недорезанной бросили в шахту.
– Что, посадят его? – спросил Михалыч о своем предшественнике, губернаторе, с которым он был знаком, арестованном позавчера после того, как полгода назад в лифте многоэтажки погибла мама с коляской, а эти лифты, как выяснил следователь, которому из Москвы было строго приказано: «Хоть тушкой, хоть чучелком, но чтобы что-то нарыл», поставила фирма племянника губернаторовой жены.