автордың кітабынан сөз тіркестері Кембриджская экономическая история Европы Нового и Новейшего времени. Том 2: 1870 – наши дни
населения
Тенденции, присущие восточноевропейскому ИЧР, сильно отличаются от тех, которые наблюдались в остальной Европе. С 1950 примерно по 1965 г. в Восточной Европе происходил быстрый рост ИЧР, своими темпами немного превышавший рост ИЧР в Северо-Западной Европе. Однако после 1965 г. рост ИЧР в Восточной Европе резко замедлился, а в конце 1980-х гг. здесь даже происходило снижение ИЧР, рост которого возобновился в 1990-е гг. (с 1991 по 2003 г.)
В-третьих, неравенство в доходах на Западе также существенно возросло за последние одно-два десятилетия XX в.: как свидетельствуют факты, произошедшее после окончания золотого века замедление роста социальных расходов как доли национального дохода (см. рис. 15.2
Данные табл. 15.1 позволяют сделать пять основных выводов. Во-первых, до краха коммунистических режимов страны Центральной и Восточной Европы демонстрировали хронически более низкий уровень концентрации доходов по сравнению с их западными капиталистическими соседями. Во-вторых, период после падения Берлинской стены был отмечен резким возрастанием неравенства в доходах во всех переходных экономиках бывшего восто
Более того, перемещение средств может происходить не только от богатых налогоплательщиков к бедным, но и наоборот: классическим примером служит университетское образование, которое и по сей день в большинстве европейских стран доступно в первую очередь студентам из семей с доходом выше среднего, но при этом в значительной мере финансируется за счет общих налоговых поступлений.
Здесь акцент делался на социальное обеспечение «бисмарковского» типа, при котором право на обеспечение в первую очередь давали профессия и семейный статус, а не факт гражданства. Распределение пособий, связанных с доходами, производилось по страховому принципу, и нередко в отношении различных профессиональных групп действовали разные правила.
Однако ИЧР, безусловно, не самый идеальный показатель уровня жизни в широком смысле слова. Он не учитывает степень защищенности прав человека, гражданских и политической свобод; никак не отражает распределение дохода и богатства между членами общества, а также уровень безработицы; включает только продолжительность жизни населения без учета его здоровья. И возможно, самое главное — он ничего не говорит нам о том факторе, который, несомненно, служит важнейшим критерием благосостояния: о счастье. А между тем Ричард Лэйард в своей недавней работе (Layard 2003) продемонстрировал, что счастье населения в западном мире нисколько не возросло, несмотря на быстрый рост материального уровня жизни.
Интеграция явно не стала панацеей для экономических недугов континента, что бы ни утверждали иные из ее сторонников. Однако она дала некоторые позитивные результаты, и вряд ли могло быть иначе. В конце концов, мало кто усомнится в том, что современное процветание США хотя бы чем-то обязано единому рынку и валютному союзу, существующему там уже многие десятилетия.
Таким образом, хотя по-прежнему представляется верным, что воздействие экономического объединения на темпы роста никогда не сравнится с воздействием, проистекающим из изменения темпов технического прогресса, можно сказать, что не все то, что произошло на фронте экономической интеграции в Западной Европе за последние полстолетия, случилось бы в любом случае
Единая валюта, несомненно, повысила финансовую стабильность в тех странах еврозоны, которые в прошлом были подвержены высокой инфляции и быстрому снижению обменных курсов. Также она помогла создать крупный рынок капитала, который почти наверняка снизил стоимость получения кредитов и для государственного сектора, и для частных компаний.
Та сфера, в которой Европейский валютный союз, вероятно, оказал позитивное воздействие на инвестиции, — это создание обширного и ликвидного финансового рынка, который вполне мог уменьшить стоимость капитала