Оглавление

Предварительное замечание редактора

Для нового издания «Учения о категориях» Гартмана я обратился к рукописной рукописи автора, которую ее владелица, госпожа Альма фон Гартман, передала во временное пользование Берлинской государственной библиотеке. Просмотр рукописи оказался на удивление продуктивным. Многие читатели «Учения о категориях» уже отметили, что печать была искажена многочисленными ошибками; в моем распоряжении были печатные и рукописные списки типографских ошибок, составленные внимательными читателями. (Д-р Карл Петрашек, Мюнхен, предоставил наиболее полный список такого рода в 1919 году, за что я хотел бы воспользоваться этой возможностью и поблагодарить его). В очень многих случаях благодаря рукописи теперь разрешены все сомнения, обычно настолько окончательно и безупречно, что я смог обойтись без включения соответствующих отрывков в указатель чтений.

Эти случаи, когда новое издание воспроизводит рукопись перед лицом очевидных ошибок в первом издании, контрастируют с другими, когда рукопись и первое издание согласны друг с другом, но не с предполагаемым смыслом. Это случайные ляпсусы автора, которые были добросовестно приняты наборщиком, но не исправлены корректорами первого издания. Во многих случаях речь идет о незначительных лингвистических деталях; только те случаи, когда интерес к смыслу подсказывал это, были явно отмечены в списке чтений.

Одно из главных отличий нового издания от первого заключается во включении изменений и дополнений, которые автор сделал в последнее десятилетие своей жизни после публикации первого издания (1896), частично в своем личном экземпляре, а частично на специальных листах, которые он специально выделил для включения во второе издание «Учения о категориях». Те из этих дополнений и изменений, которые относятся к чисто стилистическим улучшениям, как правило, включаются без особого выделения (; те же, которые привносят нечто фактически новое, выделены курсивом и, таким образом, составляют наиболее ценное дополнение к новому изданию.

В своей «Системе философии в началах», опубликованной уже после его смерти (1906), Эдуард фон Гартман переосмыслил всю проблемную область, включая теорию категорий. В этой «Системе оснований», которую автор сам распорядился издать из своего наследства, повсюду есть ссылки на соответствующие фрагменты более ранних подробных работ, чтобы облегчить сравнение. Мне показалось, что в соответствии с целью настоящего издания необходимо перенести эти ссылки, восходящие к изложению самого Гартмана, в новое издание, и г-н Гюнтер Нойгеб или Эн из Германштадта с большой самоотдачей взялся за выполнение этой задачи по переносу ссылок Гартмана. Так, например, в разделе Gr. II. 47 ниже приводится ссылка на том 2, с. 47 Systemgrundrisse, где дается ссылка на соответствующую страницу «Учения о категориях».

В тексте последовательно проставлены номера страниц первого издания. По просьбе издателя книга публикуется в трех отдельных томах, каждый из которых содержит полный указатель в оригинальной форме первого издания с необходимыми дополнениями для лучшего обзора.

Господин В. в. Шнеен из Ольденбурга не только пожертвовал своим экземпляром редкого ныне первого издания для подготовки нового издания, но и поддержал издателя в пересмотре текста с такой неутомимой и глубоко проникновенной критикой, что читатель, который в новом издании должен почувствовать себя избавленным от ловушек первого издания, обязан прежде всего верному труду этого ученого, а также рукописи. Д-ру Рихарду Мюллеру-Фрайефельсу, инициировавшему публикацию работы в «Философской библиотеке», и в особенности хранительнице наследства, госпоже Альме В. Гартман, гарантирована благодарность всех будущих пользователей.

Бонн а. Р., лето 1922 г.

Фриц Керн.

Предисловие

Настоящая работа рассматривает категории, во-первых, в субъективно-идеальной, во-вторых, в объективно-реальной и, в-третьих, в метафизической сфере и, соответственно, предлагает, во-первых, теорию познания, основанную на категориях, во-вторых, категориальный фундамент натурфилософии и, в-третьих, метафизики. Она закрывает существовавший до сих пор в изложении моей философской системы разрыв между «фундаментальной проблемой эпистемологии», с одной стороны, и философией природы и метафизическим учением о принципах «философии бессознательного» — с другой.

Субъективно-идеальная сфера включает в себя субъективно-идеальный мир явлений в философствующем индивиде, содержание сознания, эпистемологически имманентное, и, таким образом, совпадает с областью сознательного разума. Объективно-реальная сфера охватывает единый, объективно-реальный мир явлений, общий для всех индивидов, вне всех индивидуальных сознаний, который уже эпистемологически трансцендентен, но метафизически имманентен, и тем самым совпадает с царством природы, которое, помимо материального мира, охватывает и мир духа в соответствии с его природной стороной, охватывая тем самым и материальную, и духовную природу. Метафизическая сфера — это трансцендентное как в эпистемологическом, так и в метафизическом плане бытие, лежащее за двойственной видимостью, и совпадает с бессознательным духом, который является единым корнем сознательного духа (VI) и природы, сознания и существования, внутренности и внешности.

Противопоставление субъективно-идеальной и объективно-реальной сфер представляет собой две стороны мира видимостей, которые всегда в нем различались и которые не должны различаться только для абстрактного отражения субъективной мысли, но различны сами по себе. Всякое мировоззрение, отрицающее одну из них (например, нематериалистический спиритуализм Беркли, метафизический абсолютный идеализм Гегеля, эпистемологический трансцендентальный идеализм, отменяющий реальность бытия вне сознания), уродует мир видимостей. Противопоставление метафизической сферы тотальности субъективно-идеального и объективно-реального, с другой стороны, представляет собой отношение между сущностью и видимостью. Без сущности, стоящей за ней, видимость опускается до бессодержательного подобия; без видимости же сущность была бы дремлющей тишиной, непознаваемой как для себя, так и для и, которого тогда вообще не было бы. Эта противоположность тоже существует не только для абстрактного отражения субъективной мысли, но выражает лишь двусторонность бытия, но иную, как бы занимающую иное измерение, чем двусторонность субъективно-идеальной и объективно-реальной сферы, которая относится только к миру видимости, т. е. к одной степени пропорции этой второй противоположности. Однако в случае обеих противоположностей речь идет лишь об абстрактном отражении субъективной мысли, если противоположные элементы концептуально отделены друг от друга, т. е. рассматриваются уже не в конечности их отношений, а в искусственной и насильственной изоляции.

Ибо на самом деле сферы взаимопроникают друг в друга так, что не могут быть друг без друга.

Там, где деятельность должна стать реальной, то есть действенной по отношению к другим или вовне, должна существовать другая деятельность и противостоять ей; но там, где другая деятельность противостоит и сопротивляется ей, это сопротивление должно привести к реализации тщетной части ее стремления, то есть к ощущению, к сознанию. Если же сознание существует, то его содержание и форма должны определяться и вызываться впечатлениями извне, а это опять-таки было бы невозможно, если бы не существовало направленной вовне деятельности, в торможении и нарушении которой сначала состоят полученные впечатления. (Ошибка Гербарта заключается в том, что спящее, неактивное, субстанциальное существо может быть каким-то образом потревожено). Таким образом, никакое бытие-для-других не может существовать, не приводя к бытию-для-себя, и никакое бытие-для-себя не указывает обратно на бытие-для-других.

Как мало эти противоположные элементы могут быть оторваны друг от друга, так же мало внешность и сущность, или двусторонний мир внешности и метафизическая сфера, ибо они полностью взаимопроникают друг в друга в той мере, в какой идет мировой процесс и сущность как простое бытие не покоится в себе. Поскольку мы способны познать сущность только как метафизическое основание мира и стоим внутри мирового процесса, то в течение его длительности так же мало сущности, которая не появляется, как и вообще может быть появление, которое не имеет сущности и не покоится на основании сущности. Если мы представляем себе мир со стороны периферии, то он есть соответствующая совокупность всех соответствующих конфликтов между отдельными частичными деятельностями; если мы представляем его со стороны центра, то он есть абсолютная деятельность всеединого существа, внутренняя множественность которого задает конфликты частичных деятельностей. Таким образом, деятельность — это связь между сущностью и феноменальным результатом. Как абсолютное и единое, хотя и разделенное в себе, она есть непосредственная деятельность сущности и, таким образом, принадлежит к метафизической сфере; как многообразная сумма сталкивающихся частичных деятельностей она составляет феноменальный мир, который в своей двусторонности состоит именно в тотальности этих столкновений. Где бы ни рассматривался тот или иной фрагмент феноменального мира на предмет его генезиса, для объяснения приходится обращаться к бессознательно-духовной частичной деятельности, которая сама опять-таки является лишь отдельным членом абсолютной бессознательно-духовной деятельности существа. Вся субъективно-идеальная сфера или сознательная духовная жизнь растворяется при ближайшем рассмотрении в меняющемся содержании индивидуальных сознаний, и каждое из этих содержаний есть опять-таки продукт бессознательно-духовной деятельности, принадлежащей отчасти материальной, отчасти духовной природе индивида. К материальной природе индивида относятся, например, молекулярные предрасположенности и колебания в материальных атомных группах, которые называются его центральной нервной системой; к духовной природе — бессознательные синтетические интеллектуальные функции, посредством которых, в соответствии с этими атомными движениями, градуируется как материал ощущений, так и конкретная форма соответствующего содержания сознания, и телеологические функции, посредством которых направляется органическая жизнь, сознательное мышление и мотивационные процессы. Тех, кто привык в современном естествознании всегда понимать под «природой» только «материальную природу», возможно, смутит тот факт, что здесь это выражение употребляется в более широком смысле. Это оправдывается как происхождением слова natura, так и общим употреблением этого термина, в котором говорится о «духовных природах» и «природе духа», а также философией тождества Шеллинга, который втискивает в понятие «природа» не только бессознательно-духовные функции, но и, что, конечно, не стоит подражать, сознательные индивидуальные духи и метафизическое бытие[1]. Обе стороны природы объективно реальны в одинаковой степени, ибо обе они телически-динамичны, хотя только материальная природа проявляет механические силы, состоящие из атомных сил, т. е. силы, пространственные направления действия которых пересекаются в одной точке, центре силы. Обе они также подчиняются логическим, математическим и телеологическим «законам», хотя законы высших уровней индивидуальности сложнее, чем низших. Таким образом, природа, как духовная, так и материальная, указывает назад, на действующий в ней бессознательный дух, точно так же, как она указывает вперед, за пределы себя, на сознательный дух, для которого она служит средством. Благодаря этому промежуточному положению между бессознательным и сознательным духом в связи с различением материальной и духовной природы, обвинение в натурализме исключается, ибо натурализм может означать только такую точку зрения, при которой природа является конечным основанием и самоцелью мирового процесса и исчерпывается материальной природой. Различая природу на духовную и материальную, мы, однако, не вводим в нее нового дуализма, ибо предполагается только один вид субстанции и функции — бессознательно-духовный, который представляет собой единство силы или воли с законом или идеей, как в духовном, так и в материальном завершении.

Различие между той бессознательной психической деятельностью, которая подпадает под понятие духовной природы, и той, которая подпадает под понятие материальной природы, следует искать даже не в теоретико-динамической стороне бессознательной психической деятельности, а только в ее идеальной природной законности и заключается лишь в более высокой или более низкой ступени законности или идеи, составляющей содержание воли или силы.

После этих объяснений следующий табличный обзор уже не должен допускать неправильного толкования.

В каждой из трех сфер категории должны анализироваться отдельно, поскольку не все категории действительны во всех трех сферах, а если и действительны, то не везде в одном и том же смысле. Как бы мало ни существовали три сферы в отрыве друг от друга, для нашего понимания необходимо сделать каждую из них особым объектом исследования, чтобы уберечь себя от путаницы и взаимозамены. Сохранение индуктивной процедуры было бы наиболее очевидным, если бы сначала были проработаны все категории субъективно-идеальной сферы, затем все категории объективно-реальной сферы и, наконец, все категории метафизической сферы; ведь таким образом восхождение от более известного к менее известному, очевидно, происходило бы в три этапа. Однако такое распределение материала имело бы тот недостаток, что каждая категория обсуждалась бы трижды в совершенно разных местах. Поэтому я предпочел единообразное рассмотрение каждой отдельной категории, чтобы иметь возможность представить все, что необходимо сказать о ней в контексте; таким образом, в каждой отдельной главе сохраняется восходящее направление исследования. Если бы мы хотели написать полную эпистемологию, натурфилософию и метафизику, нам пришлось бы смириться с фрагментацией того, что должно быть сказано о категориях; но поскольку здесь речь идет о теории категорий, правильнее было выбрать последний вариант, несмотря на неудобства, связанные с тем, что эпистемология, натурфилософия и метафизика в большей или меньшей степени встречаются в каждой главе именно таким образом.

До сих пор теория категорий рассматривалась только как неотъемлемая часть либо эпистемологии, либо метафизики; даже книги, носящие название «Логика», как правило, представляют собой либо эпистемологию, либо метафизику. Более или менее метафизически враждебное или, по крайней мере, метафизически застенчивое (VII) отношение философии последнего человеческого века естественным образом вывело эпистемологическую трактовку теории категорий на передний план так же однобоко, как это было с ее метафизической трактовкой в период господства гегелевской философии. Мне еще не попадалась работа, в которой бы просто делалась попытка систематически проработать категории во всех отношениях и спокойно ждала, сколько пользы принесет процесс эпистемологии, натурфилософии и метафизики. Тем более необходимо наконец сделать категории предметом явного, а не просто эпизодического исследования. С этим согласится каждый, кто осознает, насколько решающую роль всегда играла концепция категорий в философском взгляде на мир и насколько история теоретической философии определяется историей учения о категориях. — Чтобы работа не вышла за рамки одного тома, мне пришлось воздержаться от исторических отступлений и дискуссий с представителями инакомыслящих. Я надеюсь, что это ограничение благотворно сказалось на связности изложения. Истории теории категорий я уделил больше внимания в моей еще не опубликованной «Geschichte der Metaphysik» (издана в Лейпциге 1899—1900. A. d. II.), а также в моих работах о Канте, Шеллинге, Лотце и Кирхмане. Сейчас я позволю себе лишь несколько замечаний, которые могут облегчить читателю ориентацию в том, с какой точки зрения написаны и должны быть поняты последующие рассуждения.

Под категорией я понимаю бессознательную интеллектуальную функцию определенного рода или бессознательную логическую детерминацию, устанавливающую определенные отношения. В той мере, в какой эти бессознательные категориальные функции входят в субъективно-идеальную сферу, они делают это через свои результаты, а именно через определенные формальные компоненты содержания сознания; сознательная рефлексия может затем, a posteriori, вновь вычленить путем абстракции из готового содержания сознания те формы отношения, которые были активны в его формировании (VIII), и таким образом получить категориальные понятия. С другой стороны, абсурдно желать с помощью сознания непосредственно подслушать предсознательное возникновение содержания сознания, т. е. желать распознать априорные функции a priori.

Категориальные понятия — это сознательные представители индуктивно выведенных бессознательных категориальных функций; если бессознательных категориальных функций не существует, то предположение о категориальных понятиях также является ошибкой. Категориальные понятия формальны по сравнению с содержанием, составляющим их конкретное определение (размер? причина?), но определены по содержанию в сравнении друг с другом (размер имеет иное концептуальное содержание, чем причина). В теории категорий рассматриваются только наиболее важные и наиболее общие формы отношения; насколько далеко хочется проникнуть в более тонкие разветвления реляционных понятий — это чисто вопрос возможности. Внутри понятий отношения нет границ, где заканчиваются категориальные функции и начинаются обычные понятия, но самодифференциация логической детерминации плавно переходит от самых общих форм отношения ко все более специализированным.

Категориальные понятия являются лишь результатами абстракции, т. е. ни в коем случае не являются врожденными; бессознательные категориальные функции являются prius всего содержания сознания, т. е. заданы a priori, но они столь же мало врождены индивиду. Они являются способами действия безличного разума в индивиде, следовательно, надиндивидуальны по своему происхождению, даже если они принадлежат к этой надындивидуальной группе функций как конкретные функции; врожденной может быть только большая или меньшая восприимчивость центральных органов для восприятия этих функций, образующих ощущения. Но мы также не можем приписать категориальным функциям бытие-в-себе в смысле предсуществующих форм, которые были бы готовы в абсолютном духе; скорее, они в каждом случае являются логическими определениями ad hoc, которые только формально едины, поскольку логическое сохраняет свое тождество с самим собой и должно приходить к тем же логическим определениям по тем же поводам. Категории — это не мета-флАйфические ящики абсолютного разума, а логические самодифференциации логического определения; логическое определение, однако, само является функцией логического или абсолютного разума, так что категории устанавливаются только при бессознательной функции и вместе с ней, а не являются ее prius.

В сфере объективно-реального бытия категориальные функции могут быть пресуппозиционированы лишь постольку, поскольку, с одной стороны, объективно-реальное бытие является стоянием в отношениях, а с другой стороны, содержание этих отношений логически определено. И то, и другое имеет место только в том случае, если динамическая теория материи является единственно верной, исключая все материальное бытие, и если законы динамических отношений определяются логически как таковые. В метафизической сфере действительность категорий также распространяется лишь в той мере, в какой отношения устанавливаются логическим путем. —

После того как греческие философы вплоть до Платона вели более осторожные поиски категорий, вероятно, именно в ближайшей школе Платона впервые были установлены десять категорий, которые Аристотель принял и использовал как найденные и впоследствии изложенные в его псевдоаристотелевском трактате о категориях. Аристотель еще не смог установить четкую связь между четырьмя принципами, которые он добавил своими собственными средствами, и этими категориями. Затем стоики попытались упростить так называемые аристотелевские категории, а Плотин подверг их резкой критике и ограничил их феноменальной сферой. Плотин попытался установить более высокие категории для метафизической сферы, следуя платоновским ориентирам; в частности, он боролся за категорию абсолютной субстанции, для которой у него не было подходящего обозначения. Только Спинозе удалось отвести категории субстанциальности высшее и, как нам представляется, окончательное место в системе категорий. Английские и шотландские философы разрушили категории с помощью эмпирической критики, что было совершенно правильно по сравнению с привычным до сих пор взглядом на них как на (X) сознательные понятия, но, конечно, это привело лишь к агностицизму, то есть к банкротству познания.

Тем временем Лейбниц открыл путь к лучшему пониманию категорий с помощью гипотезы о бессознательных идеях, а Кант воспользовался ею, чтобы восстановить их как синтетические, априорные, досознательные интеллектуальные функции, как дифференциации синтетического единства трансцендентальной апперцепции. Помимо категорий понимания, он признавал «категории чувствительности» и понятия рефлексии, и прежде всего понятия рассудка, хотя они и не занимали места в его таблице категорий в строгом смысле слова. Но все они неосознанно вытекали для него из синтетического единства трансцендентальной апперцепции; конечность предстает для него как ее первый результат и, следовательно, как высшая из всех категорий[2].

Преемники Канта пытались вывести категории из трансцендентального синтеза апперцепции, т.е. подслушать бессознательную интеллектуальную функцию у сознания. Естественно, на первый план вышел характер категорий как отношений, или отношение все более и более становилось первичной категорией. Одновременно, однако, все более очевидным становился логический характер интеллектуальных функций, то есть категориальные отношения все более понимались как логические детерминации, причем логическое понималось уже не в смысле сознательной, субъективной, дискурсивной логики, а как бессознательное, объективное, интуитивно логическое.

Вершиной этого учения становится гегелевский панлогизм, в котором все должно быть выведено из категорий, но категории должны быть выведены исключительно из логического. Но это уже невозможно, потому что логическое без нелогического, к которому оно применяется, пусто и остается пустым, т. е. ни к чему не приводит. Нелогическое, к которому оно могло бы себя применить, не может быть найдено вне себя в панлогической системе; поэтому оно должно породить такое в себе. (XI) Поэтому самодвижение логического в панлогизме должно быть таким, которое постоянно порождает и преодолевает противоречие или антилогическое, т. е. оно должно быть диалектическим.[3] Но и этой диалектики недостаточно; необходимо добавить понятие случайного как относительно нелогичного, хотя в панлогизме так же трудно понять, откуда случайное может быть добавлено к логическому извне, как и то, как логическое может быть логически вынуждено само производить случайное. Но даже связь диалектики противоречия со случайным еще не способна объяснить пространственность и временность или даже интенсивность силы; поэтому они остаются исключенными как нелогическое в третьем смысле, как бездумное бытие вне себя или иное (т.е. не логическое) бытие, на которое логическое отпускает себя в логически непостижимом произволе или в которое оно превращается.

И все же и для Гегеля истина логической идеи — это только «осуществленная идея», опустошившая себя в природе и вновь пришедшая к себе в сознании духа. Логическая идея» — это еще абстрактный фрагмент абсолютной идеи; последняя становится конкретной только тогда, когда она вновь сокращает нелогическое как антитезу всей логической идеи и сливается с ним в высшем синтезе (см. мою Эстетику I, с. 109—110). Гегель правильно чувствует, что реальность, в которую на этом шаге экстернализируется логическая идея, является нелогической антитезой в совершенно ином смысле, чем все относительно нелогические антитезы, которые он до сих пор рассматривал в своей логике; именно поэтому он завершает логику этой антитезой и, соответственно, должен также исключить из нее пространственно-временную протяженность и динамическую интенсивность, которые появляются только с этой антитезой, как то, что больше не принадлежит логике. Теперь все относительно нелогичные антитезы (например, бытие в сфере бытия, существование в сфере сущности и объективность в сфере понятия) являются лишь теневыми предвосхищениями этой абсолютно нелогичной (XII) антитезы посредством нашего абстрактного мышления. Ведь только для нас и нашей дискурсивной рефлексии абстрактное является приусом конкретного, но в самом Бытии и в абсолютном мышлении конкретное является логическим приусом абстрактного, так же как целое является приусом частей. Таким образом, все более простые и более абстрактные формы категориального самоопределения логического в абсолютном мышлении являются лишь моментами абсолютно конкретной идеи и определяются их артикуляцией в ней и к ней. Поэтому в конечном счете все они должны зависеть от этого абсолютно нелогичного антитезиса. Гегель этого не признает. Путь от абстрактного к конкретному, которым идет его логика, еще может быть оправдан для нашего абстрактного дискурсивного мышления; но он сразу же становится неверным, если в результате путаницы и смешения абсолютного и субъективного мышления, которые видит Гегель, его выдают за ход логического определения в самом абсолюте. (Gr. I. 37.)

Все абстрактные формы идеи покоятся на абсолютно конкретной мировой идее, которая есть синтез чисто логической идеи и ее абсолютно нелогического антитезиса, т. е. на отношениях логического к нелогическому в «осуществленной идее» (волевой идее, идейно-исполненном волении), которая охватывает обе стороны. Эти отношения логического и нелогического в «реализованной идее» необходимо поэтому подчеркнуть и понять, прояснить их влияние на генезис всех моментов идеи и их временную смену. Эта задача, которую Гегель еще не ставил перед собой в такой форме, существует совершенно независимо от того, возникло ли абсолютно нелогичное через превращение логического в его абсолютную противоположность (как предполагает Гегель), или же оно столь же вечно и согласовано с ним, как предполагаю я. Чтобы замаскировать невозможность первого предположения, Гегель постарался подготовить его не чем иным, как диалектическими превращениями абстрактных форм логической идеи в их противоположности, то есть подменил истинные отношения между логическим и нелогическим не чем иным, как иллюзорными отношениями своей диалектики противоречия (см. мою «Эстетику», т. I, с. 118—120: Üb. dialekt. dialekt. Methode pp. 75—109). (XIII) В деталях гегелевская теория категорий получила некоторые усовершенствования от его преемников.

Вейс и Густав Энгель попытались завершить гегелевскую теорию категорий, вновь введя в нее пространство и время; Гюнтер возобновил попытку Плотина установить измененное значение категорий в метафизической сфере по сравнению с феноменальной; наконец, Шеллинг в свой последний период попытался расширить учение о принципах и связать его с учением о категориях. Но после Гегеля не было достигнуто заметного систематического прогресса, поскольку никто не осознал проблему, поставленную неудачей гегелевского панлогизма. А она заключается в том, чтобы представить категориальные функции как логические определения логического и в логическом, но в то же время как отношения логического к нелогическому, причем не к нелогическому, заданному логическим, а к принципу, согласованному с ним и столь же оригинальному по отношению к нему. Те философы, которые, подобно Шопенгауэру и Бансену, исходили из нелогического принципа, вообще не могли поставить эту проблему, поскольку для них логическое — это лишь видимость в нелогическом, возникающая необъяснимым образом, и поэтому, последовательно придерживаясь своей точки зрения, они должны были бы прийти к человеческому агностицизму. Сформулировать эту задачу могла только та философия, которая позиционировала логическое и нелогическое как принципы, имеющие равный статус, но связанные общей субстанцией.

Таким образом, если верно, что именно метафизические точки зрения стали моим эвристическим ориентиром для новой задачи теории категорий, то, тем не менее, не верно, что моя попытка решения основана на метафизических предпосылках и с ними становится недействительной. Напротив, моя теория категорий строится так же индуктивно, как и все остальные части моей системы, и в той мере, в какой она приходит к метафизическим положениям, это отнюдь не предпосылки дедукции, а конечные результаты индукции. Мой счет везде опирается на данное содержание сознания и его эпистемологический анализ; везде только логические функции, которыми он оперирует и в ткань которых эпистемологический анализ растворяет данное содержание сознания. Нелогичное не привносится из метафизических предпосылок, а просто вытекает из самого анализа как последний логически неразрешимый остаток. Если «материю чувств» Канта, к которой формы восприятия и мышления Канта находят свое формативное синтетическое применение, подвергнуть дальнейшему анализу, как это сделано в первом разделе этой книги, то она тоже оказывается продуктом логических синтезов, в результате которых возникает качество; но, со своей стороны, категориальные функции, формирующие качество, в конечном счете оперируют бескачественными чувствами удовольствия и неудовольствия, в которых нельзя обнаружить никакого логического влияния, кроме закономерно определенной интенсивности чувства. Интенсивность как таковая, т.е. вне ее законного определения, с другой стороны, уже не является ничем логическим, как и неопределенная временность. Таким образом, анализ дошел до нелогичного, к которому применимы все логические категориальные функции. Бескачественная и количественно неопределенная интенсивность чувства, однако, должна быть понята только как аффект воли, то есть как субъективное преобразование столь же нелогичной интенсивности воли, а неопределенная временность — только как форма воли, задающей процесс, так что оба нелогичных остатка эпистемологического анализа индуктивно указывают обратно на нелогичную волю как на свое глубинное основание.

Я не скрываю, что лично для меня главным объектом интереса в этой работе с категориями является метафизика; но поскольку метафизическая значимость категорий возникает только в результате их значимости в феноменальном мире, акцент в работе сделан на восхождении на вершину. Из этого восхождения основная часть посвящена эпистемологии, в то время как натурфилософия занимает более широкое пространство лишь в нескольких главах и иногда несколько отступает в сторону психологии.

(XIV) Для чтения желательно знание моего эссе «Das Grundproblem der Erkenntnistheorie», которое является, так сказать, эпистемологическим введением в эту теорию категорий. Хотя эпистемологические разделы последней также вносят много материала в точное обоснование основного эпистемологического взгляда, изложенного в ней, они в основном дополняют его, расширяя и продолжая.

Поэтому эту «теорию категорий» нельзя назвать «беспредпосылочной», поскольку она предполагает обоснование моей позиции по фундаментальной проблеме эпистемологии и опирается на заложенный в ней фундамент. Однако эта «предпосылка» касается только проблемы, с которой должна начинаться вся философия, эпистемологического фундамента всех дальнейших индуктивных построений. Читателю не нужно знать другие мои работы: ведь других предпосылок в этой книге нет.

С моей точки зрения, метафизика делится на метафизическую теорию категорий и метафизическую теорию принципов. Собственно, только первая входит в рамки данной работы, в то время как моя метафизическая доктрина принципов изложена в метафизических разделах «Философии бессознательного» и развита в дополнениях поздних изданий и апологетических комментариях. Но отношения и контакты между метафизической теорией категорий и теорией принципов настолько тесны, что вряд ли возможно более подробно проработать первую, не затрагивая вторую и не проясняя отношения к ней.

Если в работах моей юности учение о принципах предстает в основном как конечный результат натурфилософских и психологических исследований, а затем измеряется и подтверждается этикой, философией религии и эстетикой, то здесь оно предстает как нечто, вытекающее из простой проработки категорий. Ибо категории должны в конечном счете указывать субъективному познанию на принципы, поскольку они сами вытекают из этого источника. Поэтому моя «Теория категорий» должна соотноситься с моей «Философией бессознательного» примерно так же, как гегелевская «Логика» соотносится с его «Феноменологией духа».

За два десятилетия, в течение которых я занимался преимущественно этическими, религиозно-философскими, эстетическими, политическими, социальными, философско-историческими и критическими исследованиями, я считаю, что и в метафизическом плане я не стоял на месте. В частности, я надеюсь, что критическое сопоставление других взглядов с моими собственными не осталось для них бесплодным (XV). С 1877 года я лишь изредка делал метафизические заявления в дополнениях и небольших эссе.

В этой работе я впервые предпринял попытку систематического рассмотрения метафизических проблем. Сравнивая ее с моими ранними работами, можно обнаружить, что многие проблемы, еще не рассмотренные мной, были здесь затронуты, но я не был вынужден отказываться ни от одного из своих прежних утверждений, даже в вопросах, которые я обсуждал ранее, но я добавил некоторые новые пункты, дополнил другие и проработал большинство из них более подробно. Поэтому я бы попросил вас интерпретировать и оценивать то, что я говорил ранее, в соответствии с тем, что я сказал здесь, а не наоборот. Если положение философа в истории философии определяется в основном его метафизической позицией, а она должна определяться прежде всего из его систематической обработки метафизики, то будущие историки философии будут вынуждены, регистрируя мою философию, придерживаться прежде всего этой работы в связи с «Grundproblem der Erkenntnistheorie». На втором месте будут рассматриваться «Моральное сознание», «Религия духа» и «Философия красоты», и только на третьем — другие мои труды.

Берлин-Лихтерфельде, сентябрь 1896 г.

Эдуард фон Гартман

 Vgl. meine Schrift: «Schellings philosophisches System», Cap. T «Die Naturphilosophie. Der Begriff der Natur», S. igy—1$6, speziell die Tabelle zu S. 190.

 Vgl.,,Kants Erkenntnistheorie und Metaphysik» S. 22—23. 161 — 162, 187 — 190, 228—236.

 Vgl. «Philos. Fragen der Gegenwart» S. 266 — 269.

A. Категории чувственности

I. Категории ощущений

1. качество

a) Качество в субъективно-идеальной сфере.

Качество предпочтительно, если не исключительно, примыкает к ощущению. Качества составных ощущений или комплексов ощущений зависят от качеств простых ощущений. Поэтому сначала необходимо рассмотреть простые качества ощущений. Под простыми качествами ощущений мы понимаем те, которые представляются сознанию простыми, то есть не составными, например тон без обертонов, чистый красный цвет.

Здесь, однако, сразу становится очевидным, что простота перцептивного качества не имеет жесткой демаркации в отличие от композиции. Человек, не имеющий музыкального образования, сначала слышит лишь один звук ферматы в оркестре; опытный музыкант четко различает тембры различных инструментов, взаимодействующих в оркестре; опытный музыкант четко различает тембры различных инструментов, взаимодействующих в оркестре. Даже тренированный слух музыканта воспринимает комбинированные тоны аккорда, полученные суммированием и различением, только как компоненты звука, не будучи в состоянии осознать их отдельно как компоненты, и требуется специальная практика, направленная на это, чтобы выделить их; однако, как только человек приобрел этот навык, он оказывает откровенно мешающее влияние на музыкальное удовольствие (например, в терциях двух голосов сопрано в высоком регистре), и нужно постараться, чтобы снова забыть его. Еще труднее (2) услышать обертоны в вокальном или инструментальном тоне, которые придают ему особый тембр. Тем не менее, после некоторой практики это тоже можно сделать, по крайней мере, до определенной степени, то есть в том, что касается сильно выделяющихся обертонов. Однако этот навык еще больше портит музыкальное удовольствие, чем умение слышать комбинации тонов. Музыкальное очарование вокала и инструментов основано именно на том, что мы воспринимаем основной тон с сопутствующими обертонами как единое целое с качественным определением и что мы соотносим эти различные тембры друг с другом в их взаимосвязи и контрасте, но не на том, что мы разбиваем все звуки на их основные тона и обертоны и соотносим или объединяем эти частичные ощущения в соответствии с их простой высотой. Тем не менее, эти примеры показывают, что при определенных обстоятельствах исследование может успешно разложить ощущения, считавшиеся на протяжении тысячелетий простыми качествами, на более простые компоненты, каковые, при достаточной практике, также могут быть восприняты как ощущения. Аналогичная неопределенность существует и в области восприятия цвета. Никому еще не удалось признать белизну составным ощущением, хотя физическое смешение белого луча света со всеми спектральными лучами или с двумя дополнительными лучами не вызывает сомнений, и хотя новейшая физиология предполагает, что сенсорное качество белизны также возникает благодаря одновременному возбуждению трех цветовых ощущений. Мы пока не в состоянии расчленить ощущение белизны таким образом, чтобы одновременно осознавать цветные компоненты как ощущения. С другой стороны, сенсорные качества фиолетового и оранжевого, кажется, указывают на их составление из соответствующих сенсорных компонентов (красного и синего, или красного и желтого), в то время как в случае насыщенного зеленого состав из желтого и синего уже сомнителен.

Согласно физиологической теории, воздействие чистых спектральных цветов на глаз должно вызывать простое ощущение, если только один класс из трех цветовозбуждающих палочек и колбочек на сетчатке приводится в колебание; как только второй класс также возбуждается в какой-либо степени, однако, ощущение уже должно быть составным (3). Точно так же, с физиологической точки зрения, только то звуковое ощущение можно назвать простым, которое возникает при возбуждении одного кортикального волокна; но очень маловероятно, что вообще существуют простые звуковые ощущения в этом смысле, поскольку несколько соседних волокон всегда могут быть приведены в колебание одновременно, даже при звуках без обертонов, хотя и с разной интенсивностью. Поскольку в обычной жизни нам никогда не приходится иметь дело с отдельными спектральными цветами, а всегда с цветами, состоящими из лучей из разных частей спектра, все три класса палочек и колбочек на сетчатке всегда будут возбуждены, только в разной степени, и, соответственно, все простые на первый взгляд цветовые ощущения также будут состоять из тех, которые, пусть и в разной степени, вызываются тремя классами палочек и колбочек. Но очень сомнительно, что мы когда-нибудь добьемся такого же прогресса в разложении наших цветовых ощущений на их сенсорные элементы, какого мы добились благодаря Гельмгольцу в разложении тональных цветов; сенсорные компоненты здесь, возможно, навсегда останутся погруженными в синтез нашего сознания. В еще большей степени это относится к запахам, вкусовым ощущениям и чувствам. В случае большинства запахов и неприятных ощущений у нас создается впечатление, что наше сенсорное качество не является простым, что оно состоит из более простых сенсорных компонентов, но мы не можем ни разложить его на более простые ощущения экспериментально, ни представить себе качество этих сенсорных компонентов с помощью воображения. Возможно, это связано с тем, что так называемые постоянные газы и легко испаряющиеся вещества, имеющие более простой химический состав, в основном нейтральны для нашего органа обоняния, но в той степени, в какой они сильно влияют на него, они относятся к очень сложным химическим веществам (например, эфирные масла). Сероводород и аммиак, пожалуй, дают ощущения от запаха, наиболее близкие к впечатлению от простого качества.

Едкий вкус щелочей, по-видимому, находится на границе между вкусом и ощущением, в то время как кислоты, будучи достаточно разбавленными, все же дают аромат, совершенно чистый от (4) эмоциональных примесей. Но сам факт, что разные кислоты дают разные вкусовые ощущения, указывает на то, что абстрактно кислый вкус, так сказать, повсюду связан с различными примесями, так что каждый конкретный кислый вкус едва ли можно назвать простым ощущением. Горький вкус хинина, однако, кажется довольно простым, но я бы не сказал того же о сладком вкусе сахара, поскольку разные виды сахара и один и тот же сахар в разных формах дают разные вкусовые ощущения, которые, в свою очередь, отличаются от сладости сахарина и глицерина. В любом случае, колебания, вызываемые в обонятельных и вкусовых нервах химическими воздействиями газов или жидкостей, гораздо сложнее тех, которые вызываются в зрительных и слуховых нервах спектроскопически выделенным пучком света или физически простыми звуковыми колебаниями.

То, что ощущения, за исключением, пожалуй, мягкого давления и ощущений тепла и холода, не являются даже внешне простыми, можно считать общепризнанным. Твердое и мягкое, гладкое и шероховатое — это интуитивные выводы о качестве поверхности вещей, которые делаются на основе силы и порядка ощущений при надавливании на вещи или скольжении по их поверхности. Мы называем тело мягким, когда нажимающий палец легко отталкивает его поверхность, и твердым, когда он встречает непреодолимое сопротивление. Нам кажется, что мы чувствуем гладкость зеркала, в то время как отсутствие ощущений от трения мы осознаем лишь мысленно. Когда мы скользим пальцем по напильнику, мы ощущаем последовательность отпечатков кожи и называем текстуру поверхности предмета, вызывающую такую последовательность ощущений, шероховатостью. Мы непроизвольно проецируем наши ощущения на поверхность предмета подобно тому, как мы проецируем наши тактильные ощущения от пишущей руки на кончик ручки. Процессы в коже и соединительной ткани, вызывающие ощущения холода и тепла через воздействие на нервные окончания, до сих пор мало изучены, однако маловероятно, что их физиологический результат в нервных окончаниях очень прост. Если холод и тепло все же можно рассматривать как типы простых ощущений (5), то можно предположить, что и здесь сознанию не хватает средств для анализа произошедшего синтеза ощущений и осознания компонентов ощущений как таковых. Тактильные ощущения кажутся простыми по качеству ощущений, если все они одинаково основаны на ощущении давления; но если верно предположение, что пространственный порядок тактильных ощущений возможен только благодаря особенностям качества ощущений (локальным признакам) в каждом нервном волокне, то опять-таки каждое отдельное ощущение, вызываемое прикладыванием кончика компаса к коже, не может быть простым, а должно состоять из общего ощущения давления и особого характера ощущений на данном участке кожи. В сознании анализ даже происходит здесь как завершенный, поскольку особенность тактильного ощущения состоит в том, что только общее ощущение давления фиксируется как ощущение, а конкретные примеси отдельных ощущений давления и локальных признаков используются как таковые и в своем синтезе превращаются в пространственную визуализацию. Нам так же трудно выделить эти локальные признаки как отдельные ощущения из тактильного восприятия, как и выделить обертоны из комплекса ощущений цвета тона. Вспомнить разницу в качестве ощущений становится тем труднее, чем ближе сравниваемые точки давления (например, точки на кончике пальца, расположенные близко друг к другу), и тем легче, чем к более разным поверхностям принадлежат сравниваемые точки (например, одна точка давления на внутренней поверхности, другая — на тыльной стороне ладони).

В сетчатке глаза все точки ведут себя так же, как, например, точки, расположенные на внутренней поверхности верхней фаланги указательного пальца; поэтому практически невозможно преобразовать локальные признаки лицевых ощущений, возникающих в разных областях сетчатки, из локальных признаков, впитавшихся в пространственное восприятие, обратно в ощущения, то есть выделить их из восприятия и осознать как отдельные сенсорные компоненты. Это объясняет, почему теория локальных знаков встречает больше (6) сомнений, когда применяется к происхождению зрительного восприятия, чем когда применяется к происхождению тактильного восприятия.

Отсюда становится ясно, что то, что временами кажется сознанию неразложимым и поэтому считается простым, не обязательно остается неразложимым для всех и навсегда, равно как и не обязательно всегда было неразложимым на ранних стадиях развития. Мы имеем перед собой различные примеры, в которых от произвольного отношения нашего внимания зависит, воспринимаем ли мы ощущение как простое или как составное, осознаем ли мы результат ощущения как единое впечатление или же осознаем большинство компонентов ощущения. Даже обычный аккорд можно воспринимать двояко — как единое общее ощущение и как группу из нескольких отдельных ощущений. Первый тип восприятия возникает тем легче, чем слабее обертоны и ниже основные тона, особенно если тона аккорда следуют друг за другом в естественном ряду обертонов, например, в соединенных стопах органов; второй тип восприятия, напротив, благоприятен, если тона аккорда звучат не точно одновременно, а в быстрой последовательности (арпеджиандо).

То, что сначала кажется нам простым ощущением, при ближайшем рассмотрении оказывается синтезом ощущений, группой ощущений, настолько тесно слитых воедино, что наше сознание либо вообще не в состоянии проанализировать их на составляющие, либо только путем длительной практики, иногда лишь с помощью искусственных средств. Компоненты действительно содержатся в ощущении, но не как изолированные, а как аннулированные моменты, то есть как зависимые части, которые лишь изменяют единое общее впечатление, внося в него свой вклад, не распознаваемый как таковой. И компоненты как таковые, и объединяющая их синтетическая деятельность не входят в сознание, которое рассматривает результат как простое ощущение; тем не менее они должны присутствовать, поскольку каждый из компонентов вносит свою часть в общее ощущение, и без их объединения не было бы единого общего ощущения. Можно представить дело таким образом, что компоненты появляются одновременно, но их синтез стал настолько прочным и сильным благодаря повторяющимся ассоциациям или (7) унаследованным органическим структурам, что их единство немедленно приходит в сознание и как бы вытесняет пространство сознания для отдельных ощущений.

Теперь мы сможем выделить четыре основных класса сенсорных синтезов: во-первых, те, которые сознанию никогда не удавалось и, возможно, никогда не удастся разложить; во-вторых, те, которые некритичный и неподготовленный человек считает простыми, но которые при благоприятных условиях могут быть также аналитически разложены. В-третьих, те, которые все считают составными, но в которых компоненты, тем не менее, становятся в определенной степени отмененными моментами общего впечатления, не теряя тем самым своей специфичности; в-четвертых, те, в которых комбинация уже не дает единого общего ощущения, но отдельные ощущения лишь мысленно относятся к одной и той же вещи как к их общей причине. Примером третьего класса является музыкальное представление, в котором солирующие певцы, хор, оркестр, орган и т. д. работают вместе. Примером четвертого класса является синтез лицевых и слуховых ощущений, возникающих при одновременной жестикуляции и декламации актера, или синтез зрительных, обонятельных и вкусовых ощущений, вызываемых блюдом.

Наконец, в качестве пятого класса можно привести синтезы, возникающие при простом наблюдении и осознании одновременности ощущений, которые случайно встречаются без какой-либо внутренней связи, например, когда человек, присутствуя на оперном спектакле, ест кондитерские изделия, гладит свою меховую оторочку и вдыхает запах сильно надушенного соседа. Даже при такой внешней одновременности различных ощущений при частом повторении может сформироваться устойчивая ассоциация, которая в определенной степени узурпирует права фактического синтеза. Это проявляется в том, что повторное появление одного из этих ощущений влияет на настроение так, что оно надеется или боится появления других, или в том, что, когда появляются все остальные ощущения, настроение их восприятия нарушается, если одно, привычно связанное с ними, в исключительных случаях отсутствует. Если театральные воспоминания его юности связаны исключительно с местным запахом его городского театра, он может сначала (8) что-то упустить, если попытается настроиться на нужный лад в недавно построенном столичном театре без этого запаха. Если в любовных письмах определенного человека всегда присутствовал один и тот же характерный запах, то письмо, написанное на неароматизированной бумаге во время путешествия, может неприятно тронуть влюбленного, возможно, он и не поймет, почему.

Эти примеры показывают, что даже при случайном привычном объединении разрозненных ощущений общее впечатление может быть подвержено влиянию и изменению со стороны компонентов, даже если рефлексия должна отвергнуть такое влияние как фактически необоснованное. Даже здесь качественная окраска общего впечатления происходит через отдельные компоненты. Это происходит в еще большей степени, когда, как в четвертом классе, различные связанные ощущения объективно и по существу принадлежат к одной и той же причине восприятия, даже если они опосредованы различными органами чувств, т. е. когда они не способны к реальному слиянию как ощущения. Даже если это не сами ощущения различных органов чувств, то связанный с ними характер настроения сливается и передается от одного из них к синтезу, чтобы от него излучаться на другие компоненты и преображать или ухудшать их. Субъективно неполный синтез, перенесенный на объект, отражается в субъективных компонентах ощущения, и они должны согласиться с тем, чтобы быть качественно измененными той качественной модификацией, которая перенесена на объект. Если, как в третьем классе, связанные ощущения предпочтительно относятся к одному и тому же чувству, то качественное изменение общего впечатления каждым из отдельных компонентов становится еще более очевидным. Одно и то же четырехчастное музыкальное произведение имеет качественно разный эффект, когда его исполняет женский хор, мужской хор, смешанный хор, фортепиано, орган, простой струнный оркестр, военный оркестр с деревянными духовыми или без них, или полный оркестр. Если позволить всем этим компонентам работать вместе, качество сенсорного комплекса снова станет другим, и можно изучать его постепенную трансформацию, поочередно выключая то один, то другой его компонент. Точно так же включение и выключение различных (9) органных клавиш используется для изменения качества сенсорного комплекса, вызываемого у слушателя игрой органа.

Каждый из компонентов, обеспечивающих синтез третьего класса, сам является синтезом второго класса (если только он не пропущен, чтобы привести непосредственно к первому). Каждое сенсорное качество второго класса, которое объединяется с другими подобными ему и таким образом обеспечивает в синтезе сенсорное качество третьего класса, само является синтезом компонентов, относящихся к первому классу как сенсорные качества. Тональные краски женских и мужских певческих голосов и инструментов состоят из простых основных тонов с простыми обертонами. Каждый простой тон качественно отличается от другого лишь постольку, поскольку более высокий или более низкий тон со своим более ярким и более тусклым звучанием должен быть распознан как качественно отличающийся.

Только с помощью простых тонов мы приходим в музыкальной сфере к ощущениям первого класса, которые пока следует считать простыми, хотя они, несомненно, сами являются синтезом более простых компонентов ощущений.

Не подлежит сомнению, что качественные различия простых тонов разной высоты меньше, чем качественные различия соответствующих тонов, которые в то же время имеют разный тембр. В этом же смысле качественные различия между двумя одинаковыми тонами разного тембра также меньше, чем различия между разными сенсорными комплексами, обусловленными разным инструментарием. Качественные различия четвертого и пятого классов опять же больше, чем третьего, что соответствует большему разнообразию компонентов, способствующих качественному изменению синтезов. Чем выше мы поднимаемся по лестнице композиции, тем больше становятся качественные различия сенсорных комплексов, если только они сливаются в достаточно прочные синтезы.

Градуированный порядок классов и качественное разнообразие синтезов есть в то же время градуированный порядок самого качества в отношении его качественной бедности и богатства. Чем ниже мы спускаемся от высших классов, тем больше качественные различия сокращаются до незначительных остатков, тем беднее, беднее и однообразнее становится качественная детерминация. Это наиболее ясно (10) в случае звуковых ощущений только потому, что до сих пор почти исключительно в них удавалось разделить на первый и второй классы то, что в других ощущениях все еще беспорядочно объединяется в первый класс. Если бы этого можно было достичь и в случае других ощущений, мы, вероятно, обнаружили бы, что компоненты, из которых состоят ощущения, считающиеся сейчас простыми, настолько же отстают от их синтезов по богатству и разнообразию качеств, насколько простые тоны отстают от тонально окрашенных, связанных с обертонами.

Точно так же из этого порядка степеней можно сделать аналогичный вывод, что если ощущения тонов без обертонов также должны быть синтезами более простых сенсорных элементов, то эти последние должны быть качественно беднее и неразборчивее в том же смысле, в каком ощущения тонов без обертонов качественно беднее и неразборчивее ощущений тонов с обертонами. С другой стороны, из этого порядка степеней нельзя было бы без дальнейших рассуждений заключить, что простейшие качественные элементы ощущений являются синтезами впечатлений без всякого качества вообще; ибо из порядка степеней, который перед нами, можно только вывести, что простейшие качественные элементы ощущений являются синтезами впечатлений без всякого качества вообще.

Из порядка стадий мы можем лишь заключить, что обеднение качества прогрессирует вниз, но не то, что оно прогрессирует до нулевого качества.

Теперь представляется парадоксальным, что качественная бедность на нижних уровнях приводит к качественному богатству на нижних уровнях. Другими словами, сочетание мало дифференцированных компонентов должно давать совершенно разные результаты. Поскольку природа самой композиции всегда одна и та же, то есть качественный синтез, поначалу не видно, откуда в результатах слияния должны взяться большие различия, чем те, которые уже присутствуют в компонентах. Однако этот парадокс существует лишь до тех пор, пока человек обращает внимание только на качественные различия компонентов и игнорирует различия в их интенсивности. Если сравнить два обертоносодержащих звука с одинаковой основой, например, два гласных одной тональности или один и тот же тон на разных инструментах, то в каждом из них будут присутствовать все обертоны, даже если некоторые из них настолько слабы, что почти, а при неблагоприятных обстоятельствах и совсем, не воспринимаются. Таким образом, компоненты качественно одинаковы в обоих случаях (11), так же как и тип синтеза, а вся разница заключается в различиях в интенсивности компонентов.

Поэтому два тона одинаковой высоты и одинаковой суммарной интенсивности оказываются качественно одинаковыми, если суммарная интенсивность одинаково распределена по обертонам, и качественно разными, если она распределена неравномерно. Это и есть доказательство того, что при полном качественном равенстве компонентов в результате одного и того же синтеза могут возникать качественно разные ощущения, если между компонентами существует интенсивное различие. То, что воспринимается как качественное одинаковое с интенсивным различием, когда внимание сосредоточено на компонентах, воспринимается как качественное различие с интенсивным одинаковым, когда внимание сосредоточено на результате. Различия в интенсивности низшего уровня становятся различиями в качестве высшего уровня. Тот же закон, который действует при переходе от первого ко второму классу, действует и при переходе от второго к третьему и так далее. Тональная окраска оркестра в целом становится различной в зависимости от различного распределения piano и forte между различными инструментами; тишина отдельных инструментов или групп инструментов может быть включена в это общее выражение, если степень их участия установлена равной нулю. Если позволительно говорить о качественном общем впечатлении, которое мы получаем от характеров разных людей, то оно также состоит из одних и тех же компонентов (впечатлений от одних и тех же характерологических движений и диспозиций, представленных в каждом человеке); и здесь разница в интенсивности компонентов становится разницей в качестве результатов. Таким образом, более богатое качество каждой более высокой ступени возникает, с одной стороны, из качеств, сохраняющихся в синтезе, а с другой — из различий в интенсивности компонентов, принадлежащих следующей более низкой ступени, преобразованных в качество. Теперь вполне понятно, что с каждой более высокой ступенью синтеза обогащается и качество ощущений, поскольку не только сохраняется качественный результат предыдущих синтезов, но и добавляется прирост качества за счет нового синтеза. Теперь, однако, качество первой ступени также предстает в новом свете. До тех пор пока мы обращали внимание только на синтез качеств как таковых, качество всегда казалось возникающим только из качества, и не было причин ожидать чего-то иного для возникновения простых качеств ощущений. Но теперь, когда мы знаем, что повышение качества высшего класса ощущений по сравнению с последующим низшим классом возникает из синтетического преобразования различий интенсивности в различия качества, остается возможность, что низший уровень вообще является таким повышением качества до нулевого качества, что его относительная бедность и монотонность проистекают именно из того, что он возник исключительно из первого преобразования интенсивности в качество.

Можно ли ожидать в каждом конкретном случае, что кажущееся простым качество ощущения целиком покоится на преобразовании интенсивности в качество, или же повышение качества в дополняющем его синтезе уже основано на данных более низких качествах, — это вопрос, который совпадает с вопросом, действительно ли качества, которые мы считаем простыми, принадлежат к самому низкому и самому первоначальному уровню качества, ниже которого спуск ведет к бескачественному. Но если предположить, что существуют еще более простые и бедные качественные элементы ощущений — из которых синтезируются кажущиеся простыми ощущения, — то возникает вопрос, не является ли все их качество просто увеличением качества, вытекающим из интенсивности к нулевому качеству чисто интенсивных компонентов ощущений. Трудно будет отказаться признать, что точно так же, как в каждом синтезе ощущений возникает повышение качества до любого существующего уровня качества, такое повышение может произойти и до существующего нулевого качества. Но это соображение изначально не выходит за рамки возможности такого способа возникновения; для того чтобы возвести смутное предположение в ранг вероятности, необходимы дальнейшие соображения. — Если графически изобразить физический процесс, вызывающий ощущение простого тона, т. е. отложить на оси абсцисс время, а на оси ординат — изменения давления воздуха, то получится простая волнистая линия, соответствующая изменениям косинуса угла при повороте одной из его ножек, короче говоря, косинусная кривая. Если волнистая линия, представляющая основной тон, имеет (13) n гребней в секунду, отложенных по оси абсцисс, то волнистая линия, соответствующая первому, второму, третьему и т. д. обертонам, имеет 2n, 3n 4n и т. д. гребней на одной линии. Если обертоны звучат одновременно с основным тоном, то физическому звуку соответствует волнистая линия, состоящая из всех этих волнистых линий, которая графически изображает положительные и отрицательные интерференции всех их. Эти звуковые кривые можно сложить точно так же, и нет ни одной звуковой кривой, какой бы сложной и неправильной она ни казалась, которую нельзя было бы разложить на простые косинусные кривые.

Если сходятся две звуковые кривые, основные тоны которых соотносятся друг с другом в соотношении основного тона к его обертону, то есть числа вибраций которых относятся друг к другу как целое число, то картина получается различной в зависимости от обертонов, с которыми связаны эти два основных тона, то есть в зависимости от того, остается ли интерференция обертонов друг с другом гармоничной или вызывает дисгармонию. В первом случае, который достигает своего максимума, когда обертоны равны нулю, кривая выглядит менее неравномерной и нарушенной, чем во втором. Это соответствует тому, что чем меньше и слабее обертоны, тем легче восприятию слить их в единое целое, но чем больше дисгармоничных помех или даже биений в их обертонах, тем отчетливее выделяются компоненты как разные тона. Внимание нуждается как бы в дисгармонических помехах обертонов, чтобы разделить два звуковых индивидуума и различить основные тона, на которых они покоятся, как отдельные тона, особенно когда низший тон превосходит высший по силе подобно тому, как основной тон превосходит обертоны в натуральном звуке. Для простоты схематично ограничимся основным тоном и одним обертоном, вторым, т.е. двенадцатым или пятым высшей октавы, волнистая линия которого показывает в три раза больше гребней на том же временном интервале, что и основная; оставим в стороне обертоны этих двух тонов и ограничимся соотношением их силы в качестве вспомогательного средства для анализа. Тогда мы можем различить три случая. Либо сила фундаментального тона равна нулю или бесконечно мала по отношению к силе двенадцатеричного тона, и тогда волнистая линия гармоники (14) представляет собой простую косинусную кривую, лежащую на оси абсцисс, то есть прямую линию; в крайнем случае, гребни фундаментального тона будут бесконечно малы. Или сила двенадцатеричной превышает силу фундаментальной, и тогда волнистая линия первой с выступающими гребнями лежит на волнистой линии фундаментальной, гребни которой не слишком удалены от оси абсцисс. Или же сила двенадцатеричной отстает от силы фундаментальной, и тогда волнистая линия фундаментальной сильно профилирована, а три меньшие волны, стоящие на каждой из ее волн, выглядят лишь как незначительные модификации их основного типа. В первом случае ухо воспринимает только двенадцатеричный тон, во втором — оба тона как отдельные, несмотря на их созвучие, в третьем — только фундаментальный, но качественно измененный или окрашенный в своем звучании.

Таким образом, в первом случае мы видим простое перцептивное качество двенадцатеричного тона, возникающее без основного тона, во втором случае — два простых перцептивных качества основного тона и двенадцатеричного вместе с их синтезом в ощущение консонанса, в третьем случае — внешне простое, но на самом деле составное ощущение тонально окрашенного основного тона. В первом случае ощущение высшего тона возникает на нулевой основе ощущений, поскольку его волнистая линия поднимается над криволинейной осью абсцисс. Во втором случае оно возникает на основе низшего тона, но независимо от него и рядом с ним, подобно тому как волнистая линия двенадцатеричной дроби выросла на волнистой линии основного тона, но представляется глазу как окружение и переплетение более крупной волнистой линии, имеющей самостоятельное и интенсивно преобладающее значение. В третьем случае до сознания доходит лишь качественное увеличение восприятия основного тона без самостоятельности как отдельного тона, подобно тому как глаз воспринимает лишь незначительное изменение большей волнистой линии через трехчастное сгибание и разгибание каждой отдельной волны. Если третий случай научил нас сначала просто тому, что на основе существующего ощущения серия различий в интенсивности стимула, добавляемых с более быстрым движением волны, обеспечивает качественное увеличение, то второй случай показывает нам, что тот же второй стимул, с другим соотношением интенсивности двух стимулов, может породить второе относительно независимое тональное ощущение, которое, несмотря на свою связь с (15), утверждает себя как равное первому. Первый случай показывает нам, что это ощущение остается неизменным, даже если интенсивность нижнего тона опускается до нуля. Как первый случай переходит во второй постепенно и без фиксированной границы, так и второй случай переходит в третий через ту промежуточную область, в которой тренированное ухо, в зависимости от отношения внимания, может воспринимать более быструю волнистость либо как качественное дополнение к ощущению основного тона, либо как самостоятельный тон. Как плавный переход от второго к третьему случаю учит нас, что нет принципиальной разницы, а есть лишь постепенное различие между реализацией стимула как качественного дополнения и как самостоятельного ощущения в сосуществовании с другим и наряду с ним, так и плавный переход от первого ко второму случаю учит нас, что также нет принципиальной разницы, а есть лишь постепенное различие между реализацией интенсивно структурированного стимула на основе существующего другого ощущения и нулевого ощущения.

Таким образом, мы, несомненно, приблизились к тому, чтобы проследить возникновение качества до отношений интенсивности, поскольку ранее зиявший разрыв между повышением качества данного ощущения и возникновением качества ощущения из бескачественного был преодолен и заполнен. Теперь мы можем допустить, что простые качества, возникающие таким образом, будут различными в зависимости от различий в отношениях интенсивности, из которых они возникают. Теперь мы должны также рассмотреть, какие именно отношения интенсивности приводят к первому возникновению качества через синтетическую комбинацию. Только тогда мы сможем положительно утверждать это возникновение качества, когда докажем плавный переход между раздельным представлением об отношениях интенсивности и синтетическим качественным представлением, в котором разделение отношений интенсивности исчезает и сливается в постоянную интенсивность качества ощущения. Рассмотрим следующий случай. Барабанщик нашел временную сигнатуру ⁴/₄, четверть = 180 м. М., то есть 180 в минуту или 3 в секунду, и теперь должен попеременно отбивать три такта кваверов и три такта триольных кваверов, то есть попеременно 24 удара за 4 секунды с интервалом в ¹/₆ секунды и 36 ударов за 4 секунды (16) с интервалом в ¹/₉ секунды. Слушатель четко воспримет ритмическую разницу, но именно как ритмическую, то есть существующую во временной последовательности изменения интенсивности. Если представить себе эти числа умноженными на 4, так что одна секунда звучит 24, а другая 36 ударов, то барабанщик уже не может исполнить их вручную; если же они исполняются механическим устройством, то ухо уже не воспринимает разницу в последовательности как ритмическое отношение, но и не перестает воспринимать разницу, а получает теперь впечатление интервала, пятой (например, двойные контра-G и контра-D). Таким образом, отношение интенсивности и последовательности трансформировалось в отношение тональности, количественное различие — в качественное. Если в этом низком регистре тон еще неясный, приглушенный и жужжащий, слышимый как тон только при значительной интенсивности звука, да и то не всякому уху, то при повторном удвоении темпа (48:72), переходе в более высокую октаву, он становится совершенно ясным. Все звуки насекомых — стрекотание сверчков, жужжание комаров и т. д. — производятся только ритмичными ударами, вызванными трением шероховатых поверхностей друг о друга или ритмичным биением крыльев.

Аналогию этому явлению можно найти в чувстве осязания. Если вы медленно и поочередно проведете кончиком пальца по крупнозубой и мелкозубой рейке, вы ясно ощутите более медленную или более быструю последовательность ударов пальца о выступающие зубцы. Если же, напротив, быстро провести пальцем по обеим зубчатым рейкам попеременно, то вы уже не почувствуете медленности или скорости в последовательности отдельных ударов, а лишь качественное различие в шероховатости. То, чего нельзя достичь простым увеличением скорости прохождения пальца по ним, можно достичь, используя две другие стойки, зубцы которых расположены в два или три раза ближе друг к другу, чем зубцы первой, но находятся в таком же отношении друг к другу, как и первая. Слепой, с его обостренным практикой чувством осязания, также воспринимает шероховатость напильников настолько тонких, что они кажутся совершенно гладкими для тупого чувства грубого рабочего; он также острее и четче ощущает постепенное различие в шероховатости, когда возможность количественного восприятия и сравнения расстояния между зубьями уже давно исчезла. (17) Если чувство осязания позволяет лишь последовательно чередовать шероховатости разной степени на одном и том же пальпируемом участке кожи, то чувство слуха позволяет не только последовательно, но и одновременно воспринимать последовательности ударов разной скорости. Когда два барабанщика бьют одновременно, один — восьмыми в дуэте, другой — восьмыми в триоле, ухо слушателя отчетливо воспринимает ритмические помехи, совпадение каждого второго удара первого барабанщика с каждым третьим ударом второго и вставку другого удара первого барабанщика в промежуток между двумя другими ударами второго барабанщика. Если, как в первом финале «Дон Жуана», несколько оркестров одновременно исполняют танцы с разными временными знаками, эта ритмическая связь находит еще более широкое музыкальное применение, чем если бы одновременно звучали только разные голоса в дуэтах и триолях или в квартетах и триолях. Если же скорость следования тактов увеличивается в четыре или восемь раз, то интерференции понимаются уже не как ритмические, а как созвучие тонов, в особенности как созвучие пятых, обладающее собственным качественным характером звучания. Превращение отношения ритмической интенсивности в отношение тонального качества здесь гораздо яснее, чем в концепции интервала через чередование последовательного изложения.

В этих примерах речь все еще идет о том, что различия в интенсивности превращаются в различия в качестве, количественные отношения в качественные, и это при резком скачке в изменении скорости. Это, однако, делает как можно более очевидным предположение, что то же самое количественное отношение, которое все еще понимается как ритмическое в случае более медленной последовательности колебаний интенсивности, должно пониматься как тоническое качественное отношение в случае более быстрой смены того же самого. Но мы по-прежнему не имеем ни плавного перехода в них, ни доказательства того, что даже отдельные ряды интенсивных компонентов, помимо их отношения к другим таким же рядам, приводят к качественной характеристике.

Если мы соберем вместе ряд напильников, начиная с самых грубых и кончая самыми тонкими, и ряд стоек, который заканчивается там, где начинаются напильники, то мы найдем все степени шероховатости, представленные на одной стороне, и все ритмические последовательности ударов на другой стороне, даже при одинаковой скорости скольжения по ним (18), но между ними есть область у самых тонких стоек и самых грубых напильников, где мы колеблемся между количественным и качественным восприятием. На нижнем пределе этой промежуточной области количественная концепция все еще преобладает, а качественная светится лишь спорадически и тускло; на верхнем пределе, напротив, преобладает качественная концепция, лишь более или менее затуманенная остатками количественной, которая еще не полностью преодолена. В середине промежуточной области будет точка, где в среднем оба взгляда представлены в равной степени, но не сливаются окончательно, а борются друг с другом, так что то один, то другой берет верх. В зависимости от временного расположения и отношения внимания это среднее равновесие может превратиться и во временное, и в относительно постоянное преобладание одного мнения над другим. Различия во мнениях между разными людьми здесь не обсуждаются. Такие же отношения существуют и при переходе от ритма к тону ob. Одиннадцать-двенадцать ударов или тактов, или слогов в секунду все еще воспринимаются ритмически всеми без намека на тоническое качество; 32 удара слышатся нормальным ухом как контра-С. Но двойная контраоктава в 16—32 колебания уже относится к промежуточному диапазону, как и число 12—16 ударов ниже нее. Сирена, которая испускает регулируемое количество воздушных взрывов в секунду, позволяет изучить постепенность перехода. Гудение и жужжание, которые цепляются за самые низкие тона, — это не что иное, как остатки количественной концепции, которые пробивают себе дорогу в качественную концепцию и борются с ней. Качественная концепция достигает успеха тем легче и быстрее, чем сильнее воздействие и чем меньше дисгармоничных элементов содержат возникающие при этом воздушные волны, то есть чем больше их форма приближается к косинусоидальной кривой с гармоническими обертоновыми кривыми.

Если эти примеры из области осязания и слуха ставят постепенный переход флуктуаций интенсивности в качество под сомнение, то это лишь открывает возможность предположить, что подобное поведение будет наблюдаться и в других сенсорных областях. Возвести простую аналогию в ранг высоко (19) вероятной гипотезы удастся только в том случае, если мы добьемся теоретической ясности относительно смысла этого перехода.

Факт, что наше восприятие не в состоянии следить за слишком быстрой сменой впечатлений. Светящаяся точка, быстро движущаяся по кругу, представляется нам светящейся круговой линией, потому что послесвечение точки на каждом участке сетчатки еще не успело погаснуть, когда новое впечатление попадает на тот же участок. Является ли неспособность различать быстро сменяющие друг друга впечатления всегда физиологической, как в данном примере, или в некоторых случаях она чисто психологическая, или физиологические и психологические условия взаимодействуют повсеместно, еще предстоит выяснить. Несомненно лишь то, что при более чем 20 впечатлениях в секунду раздельное восприятие их становится практически невозможным, и что во многих случаях при более чем 10 впечатлениях в секунду отчетливость разделения становится нечеткой. При быстрой последовательности впечатлений, каждое из которых достаточно интенсивно, чтобы восприниматься самостоятельно, невозможность отдельного восприятия должна быть признана, с одной стороны; с другой стороны, возможность того, что скопление стимулов останется не воспринятым, когда каждый отдельный из них уже достаточно интенсивен, чтобы заставить воспринимать его, кажется невозможной. Интенсивность общего впечатления должна быть если не в 30 раз больше, то, во всяком случае, гораздо больше, если ухо воспринимает 30 одинаково сильных ударов за одну секунду, чем если оно воспринимает только один. Интенсивность общего впечатления должна возрастать с увеличением числа компонентов, входящих в результат, если интенсивность компонентов одинакова; но она должна возрастать по-другому, если 30 одинаковых ударов следуют один за другим, чем если один удар был в 30 раз сильнее. В первом случае интенсивность распределяется по постоянному общему впечатлению, во втором случае она сжимается в мгновенное впечатление, которое лишь постепенно физиологически исчезает. Разница похожа на разницу между выходом пара из парового котла через клапан и взрывом. Это объясняет, почему интенсивность ощущений компонентов сохраняется, если происходит синтез; она переходит от компонентов к ним. Но для того, чтобы она перешла к синтезу, синтез также должен присутствовать; для того, чтобы интенсивность бескачественных компонентов стала интенсивностью качества, качество также должно присутствовать.

Если бы синтез отсутствовал, интенсивность компонентов, которые больше не могут восприниматься отдельно, должна была бы исчезнуть через умножение; но это было бы противоречием. Чтобы избежать этого противоречия, синтез логически необходим; но то, что возникает из этого синтеза в конкретном случае, не может быть сконструировано a priori, а может быть только выведено из опыта.

Мы называем результат этого синтеза качеством, но мы не можем объяснить, что мы подразумеваем под этим словом, тому, кто не опирается на свой собственный опыт. Мы даже не знаем, определяется ли конкретный вид и способ синтеза в каждом случае только формально-логической необходимостью, или же здесь имеет место телеологическая необходимость, то есть не определяются ли простые качества чувств именно так, а не иначе, в отношении цели мира, и закономерно связаны именно с этим видом стимула. В этом случае мы имели бы, так сказать, субъективные мировые константы в телеологически обусловленных простых качествах ощущений, субъективный аналог объективных мировых констант, играющих столь важную роль в физике. — До сих пор для простоты мы предполагали, что каждый отдельный компонент ощущения обладает достаточной интенсивностью, чтобы восприниматься отдельно; но теперь мы можем рассмотреть и обратный случай. Даже если каждое отдельное впечатление слишком слабо, чтобы воспринимать его в отдельности, быстро сменяющие друг друга серии таких впечатлений должны быть восприняты, если только интенсивность конечного синтеза выше порога ощущений. Таким образом накапливаются не только одновременные раздражители, которые по отдельности лежат ниже порога ощущений (например, шелест листьев в лесу), но и последовательные, если их череда достаточно быстра, чтобы физиологический эффект одного раздражителя еще не успел угаснуть, как начался эффект следующего, и если раздражители следуют друг за другом равномерно, так что эффекты различных раздражителей положительно усиливают друг друга (21) и не отменяют друг друга отрицательной интерференцией. В этом отношении сенсорный нерв ведет себя как струна, которую не заметно трогает слабая вибрация воздуха, но которую можно заставить звучать множеством быстро и равномерно следующих друг за другом. В целом можно сказать, что сенсорные качества низшего класса возникают из компонентов, которые, взятые по отдельности, лежат выше порога только тогда, когда они уже близки к промежуточной области по медленности их следования, тогда как эти компоненты лежат ниже предела изолированной воспринимаемости при всех более быстрых последовательностях стимулов и при умеренной интенсивности ощущений (например, одиночное биение крыльев жужжащего комара).

Несомненно, синтез интенсивных компонентов в качественные ощущения значительно облегчается благодаря предосторожности органов чувств и специфической энергии сенсорных нервов и непроизвольно направляется определенным образом. Но не следует забывать, что каждый орган, способствующий повторению определенной функции, является лишь постепенным продуктом этой функции в эволюции ствола, что все специфические органы являются лишь дифференциациями устройств, первоначально служивших более общим целям, что все специфические энергии являются лишь следствиями тренировки нервов к определенным способам функционирования, что синтетическая функция в ее простейшей форме старше этих ее следствий и что каждое усовершенствование физиологического аппарата обусловлено утончением и совершенствованием синтетической функции на данной физиологической основе. Поэтому физиологический аппарат можно оценить как вспомогательный механизм, экономящий труд, но он не может заменить или обойтись без объяснения синтеза из синтетической функции, которую он скорее предполагает как свой генетический приус и требует от себя как от пользователя инструмента. Если разложить простое специфическое ощущение, например звук, на составляющие, как это возможно в промежуточной области глубоких тонов, то возникает вопрос, действительно ли эти составляющие, если они могут восприниматься по отдельности, лишены качества, и действительно ли, если они лишены качества, их все еще можно называть ощущениями. Несомненно, что мы уже воспринимаем компоненты звука, поскольку слышим их в собственном смысле слова, то есть как слуховые ощущения, (22) как звуки. Каждый удар, толчок, стук и т. д. вызывает не только одну воздушную волну, но, благодаря резонансу и тонам, присущим материалу, с помощью которого он производится, последовательность воздушных волн, которая соответствует клубку тонов и проявляется как дисгармоничный звук с одним или несколькими выделяющимися тонами.

Это обстоятельство, однако, как раз и является виной непреднамеренной нечистоплотности наших экспериментов. С сиреной мы приближаемся к идеальной экспериментальной схеме, в которой отдельные воздушные взрывы все еще сопровождаются тональными фоновыми шумами, но вряд ли могут быть названы собственно тональными волновыми комплексами. Следствием этого является то, что, если абстрагироваться от фоновых шумов выходящего воздуха, отдельные компоненты вряд ли можно назвать слуховыми ощущениями, а скорее можно понимать только как восприятие давления в слуховом органе. Таким образом, ощущение звука распадается на компоненты, которые хотя и не обладают всеми сенсорными качествами, но лишены специфических качеств слуховых ощущений. Остаются лишь ощущения изменения напряжения в различных мембранах и других чувствительных частях слухового органа. Качество ощущений, которое остается, опять-таки значительно ниже, чем у простого звука; в ощущении внезапного и быстро уменьшающегося удара мы уже очень близки к пределу, когда почти только интенсивность навязывает себя сознанию, но качество становится настолько бедным, пустым и скудным по сравнению с ней, что кажется, что оно почти исчезает.

Подобно тому как все специфические энергии дифференцировались из общей чувствительности нервной субстанции, так и все специфические сенсорные восприятия развились из компонентов, восходящих к общему ощущению чувства. Даже восприятия чувства осязания могут быть интерпретированы только как конкретные формы ощущений слоев тела, близких к эпидермису. Поэтому в случае каждого конкретного ощущения анализ простейших качеств должен выводить из сферы этого ощущения в сферу общего чувства. Компоненты простейших специфических качеств, несомненно, бескачественны по отношению к данной области ощущений, но еще не бескачественны по отношению к общему ощущению, как это имеет место в случае с содержимым ганглиозной клетки, живой протоплазмы и ее органических (23) форменных компонентов[1]. Все ощущения индивидов, которые еще обладают телом молярного размера, могут быть прослежены до молярных ощущений давления и напряжения и молекулярных вибраций (звук, свет, тепло, химические и электрические стимулы) 1. Однако если мы спускаемся к индивидуумам, которые уже имеют лишь молекулярный размер, молярные ощущения давления и напряжения исчезают, а молекулярные ощущения вибрации растворяются в молекулярных ощущениях давления и напряжения. Таким образом, все ощущения в конечном итоге возвращаются к механическому давлению или напряжению.

Поскольку специфическое качество ощущений, которое можно разложить на элементы, — ощущение звука — таким образом, восходит к синтезу общих ощущений, мы можем предположить, что и другие специфические качества ощущений возникают из таких или подобных синтезов общих ощущений. Не в последнюю очередь это касается собственно ощущений, которые мы знаем в богатейших качественных нюансах, не будучи в состоянии описать эти качественные различия словами или сделать их понятными с помощью аналогий из других сенсорных областей.

Если даже простое давление или удар по какой-либо части тела вызывает качественно окрашенные ощущения, мы, несомненно, можем объяснить это тем, что клетки мозга, лежащие в основе нашего сознания, подвергаются лишь косвенному воздействию стимула, а именно через посредничество кожи соединительной ткани, мышц, надкостницы, нервных окончаний и концевых органов, распределенных в этих тканях, проводящих нервов, ганглиозных узлов и нижних центральных органов, вставленных в эти пути, и, наконец, связей последних с соответствующим центром сознания. Каждый из этих посреднических органов обучен определенным формам движения, поэтому более восприимчив к определенным стимулам, чем к другим, и склонен трансформировать стимулы, которые не являются для него однородными, насколько это возможно, в свой специфический режим функционирования. Поэтому неудивительно, что даже самый простой стимул на внешней поверхности вызывает ряд сложнейших форм движения в органах-посредниках, так что в итоге центр сознания получает целый комплекс специфических энергий (24) и может справиться с ними только посредством сильно качественно окрашенного синтеза. (Gr. III. 13.)

Представьте себе, что тот же самый мягкий тактильный раздражитель, который проводится от эпидермиса человека через столько средних звеньев к центру сознания, ударяет по голой родинке на поверхности его тела. Насколько хуже по качеству будет ощущение, вызванное непосредственно в осязаемой протоплазме, чем то, которое опосредовано столькими специфическими энергиями, столькими внутренними тонами промежуточных органов! Сравните также в сенсорной сфере человека разницу между простым тактильным ощущением, которое проводится непосредственно к органу сознания по белым нервным шнурам, и ощущением боли или зуда, которое вызывается стимуляцией того же участка кожи, но опосредовано открытием путей в серое вещество спинного мозга и соединительных шнуров от него к головному мозгу. Насколько более богатым по качеству является последнее ощущение в дополнение к его повышенной интенсивности! Чем через большее число посреднических органов прошел стимул, тем больше должно быть накоплено специфических форм движения, в которые он таким образом преобразуется; чем ближе, с другой стороны, воспринимающий центр находится к месту стимула и чем менее дифференцирована соответствующая плазма, тем беднее по качеству должно быть ощущение, возникающее от стимула, тем ближе оно будет подходить к интенсивности без качества. Эти различия двояки: с одной стороны, они последовательны в истории развития индивида и племени, с другой — одновременны в сосуществовании высоко- и низкоорганизованных живых существ и в сосуществовании индивидуальностей самых разных уровней. Новорожденный ребенок как бы нечувствителен и лишь очень постепенно обретает способность чувствовать, причем качественно более бедные и грубые по интенсивности ощущения предшествуют ему, а качественно более богатые и тонкие следуют за ним лишь постепенно и шаг за шагом. То, что происходит здесь в быстрой последовательности на основе унаследованных специфических энергий, занимает неизмеримые периоды времени в истории племен. Даже монера, которая, несомненно, даже не имея органа восприятия, уже может качественно воспринимать взрывную воздушную волну, сильный световой раздражитель, механическое давление или удар и химический раздражитель, несомненно, имеет за спиной длинный ряд предков, в которых плазма постепенно приобрела условия хранения и внутреннюю организацию, чтобы реагировать на такие разные раздражители различными видами вибраций.

Основные этапы, пройденные в филогенетической истории, и сегодня можно найти в царствах животных и протистов; более того, каждый человеческий организм объединяет в себе аналоги этих этапов. В белых и красных кровяных тельцах и других подвижных форменных элементах мы несем в себе монадную стадию, в рассеянных ганглиях и ганглиозных узлах — стадию развития моллюсков, в спинном мозге и удлиненном продолговатом мозге — примитивных рыб с еще неразвитым мозгом, в средних отделах мозга — позвоночных со слабо развитым мозгом (амфибий и птиц), в полушариях головного мозга — наконец, развитие млекопитающего типа, кульминацией которого является человек. Все эти стадии развития сравниваются здесь только в отношении их сенсорных возможностей, без учета других организационных различий.

Сегодня уже никто не сомневается в том, что каждый высший организм — это особь более высокого порядка, которая содержит в себе множество особей более низкого порядка. Сегодня также мало кто сомневается в том, что различные уровни индивидуальности обладают собственной способностью к ощущениям, и что ощущения низших уровней индивидуальности частично прямо и частично косвенно способствуют высшему сознанию. Существует лишь различие во мнениях относительно того, является ли содержание высшего сознания простым явлением пассивного суммирования содержаний низших индивидуальных сознаний, которые сливаются вместе, чтобы сформировать его, или же оно содержит плюс, происходящий из активных, синтетических функций, посредством которых низшие содержания сознания объединяются в высшее единство. (Gr. VIII. 29.) Я придерживаюсь последней точки зрения (vgl. Bd. III der Phil. d. Unb., 10. Aufl.), поскольку считаю синтез как таковой чем-то отличным от соединенных членов, поскольку рассматриваю его как активную функцию, которая не может возникнуть из простого объединения членов, и поскольку всеобъемлющее единство не может возникнуть из множественности объединенных. Только если синтетическая функция является активной функцией единства, добавляемого к членам (26), только тогда она является категориальной функцией; только если качество ощущения возникает из активного синтеза членов, но не является пассивной конгломерацией, качество может быть названо подлинной категорией. Если бы слияние многих компонентов в результат было лишь пассивным следствием неспособности различать и удерживать члены в стороне, результат должен был бы казаться более расплывчатым и неопределенным, чем члены, быть, так сказать, непонятным продуктом смущения, тогда как опыт учит нас, что в своем качественном единстве он более определенный, более ясный и более понятный, чем запутанная множественность членов, и что определенность возрастает с богатством качества.

Как ни велико различие между двумя концепциями, когда речь идет о том, является ли качество категорией в собственном смысле слова или нет, это различие исчезает, если речь идет только о том, что подчиненные индивиды поставляют компоненты для синтеза качества, но как этот синтез происходит из поставляемого таким образом материала, остается в стороне. В обоих случаях стимулы движения, которые остаются ниже порога восприятия индивидуального сознания более высокого порядка, должны в то же время лежать выше порога восприятия индивидуального сознания некоторого более низкого уровня, так что отрицательные «у» в формуле Фехнера получают свое значение. Чем более составным является индивид, тем выше порог его восприятия; поэтому мы должны также предположить, что чем проще индивид и чем ниже уровень его индивидуальности, тем ниже он опускается в область нашего опыта.

Вибрационные стимулы, направленные в мозг, которые уже не попадают в масштабное сознание, которое мы называем своим в более узком смысле, все еще могут достигать сознания в других, более просто устроенных средних частях мозга и даже оставаться там в памяти. Они также могут лежать выше порога своего индивидуального сознания в определенных ганглиозных клетках I мозга, не поднимаясь выше порога общего сознания. С другой стороны, даже более слабые стимулы, которые остаются ниже порога сознания клетки, могут, тем не менее, подниматься выше порога отдельных частей клетки, которые мы выделяем как (27) конститутивные форменные элементы, имеющие важное физиологическое значение в клетке. То, что остается ниже порога этих элементов, может лежать выше порога белковой молекулы, и так мы можем спуститься дальше к атомам химических элементов, чтобы в конце концов прийти к аналогичным первоатомам, порог восприятия которых мы должны считать бесконечно близким к нулю. Поначалу кажется парадоксальным, что чем ниже уровень индивидуальности человека, тем выше должна быть его способность воспринимать слабые стимулы; но при ближайшем рассмотрении этот парадокс вскоре исчезает. Уже один только размер делает разницу понятной. Мы считаем естественным, что слон не замечает упавшего на него желудя, а раздавленное им насекомое очень хорошо это чувствует. Но столь же естественно, что микроскопические существа чувствительны к еще более тонким раздражителям, которые опять же проходят для насекомого бесследно. Как не может быть естественным, чтобы особи гораздо меньшего размера были чувствительны к еще более слабым раздражителям, если только их чувствительность внезапно не прекращается где-нибудь Мы считаем естественным, что животное двигает конечностями и напрягает мышцы-антагонисты тем быстрее, чем оно меньше, например, комар двигает крыльями во многие сотни раз быстрее, чем орел. Не должно ли быть естественным, что способность улавливать быструю смену впечатлений идет рука об руку с быстротой смены движений? Не следует ли считать, что смена движений — это реакция на смену воспринимаемых стимулов; как может скорость того и другого не находиться в отношении друг к другу? Но если скорость колебаний молекул и атомов связана со скоростью комариных крыльев, как скорость света и тепла связана со скоростью звука, то необходимо приписать молекулам и атомам также способность воспринимать эти колебания как отдельные впечатления. Это, конечно, устраняет предпосылку для синтетического связывания их с качеством. Только по телеологическим причинам порог ощущений должен быть значительно повышен у высших организмов, потому что иначе они были бы совершенно сбиты с толку и подавлены массой ощущений, хлынувших в их сознание. На более низких уровнях индивидуальности, с другой стороны, эта телеологическая причина для поддержания высокого порога отпадает, и, наоборот, для соответствующего способа реакции этих индивидов необходимо, чтобы они могли воспринимать и слабые стимулы, оказываемые на них крошечными особями их вида. (Gr. III. 156.)

Кажущийся парадокс снижения порога ощущений с понижением уровня индивидуальности заключается лишь в том, что низший и простейший индивид должен обладать более богатым содержанием ощущений, чем высший, из-за более низкого порога ощущений. Однако при этом упускается из виду, что с понижением уровня индивидуальности и порога ощущений понижается и богатство качества, которое становится нулевым там, где порог ощущений становится бесконечно малым, а именно у простейших атомов, которые уже не заключают в себе никаких индивидуальностей. Качество достигает максимума на высотах индивидуального порядка градации, но этот максимум должен быть куплен тем, что порог чувствительности также достигает своего высшего уровня и масса стимулов, остающихся ниже порога, также становится максимальной. В той мере, в какой все больше и больше различий в интенсивности воспринимаются как таковые по мере снижения порога, восприятие различий в качестве также снижается, т. е. становится качественно беднее и беднее, в то время как в интенсивном отношении оно становится богаче, поскольку отношения интенсивности компонентов качества, которые остаются бессознательными для высших уровней индивидуальности, все же приходят в сознание как отношения интенсивности на низших уровнях индивидуальности. Таким образом, каждому отводится свое, то есть то, что ему причитается и что он может использовать со своей точки зрения. Далее в следующем разделе мы увидим, что по мере снижения порога снижается и порог различий, а вместе с ним постепенно уменьшается способность оценивать интенсивные различия ощущений. (Gr. II. 47.) В соответствии с этим неудивительно, что мы, люди, не доходим до анализа качества и его разрешения в отношения интенсивности. В опыте нашего человеческого сознания мы слишком много находимся на верхней ступени лестницы, чтобы своим сознанием спуститься на нижнюю ступень. Но мы видим перед собой нисходящую лестницу и можем убедиться, поднимаясь и опускаясь по ее верхним ступеням, какое значение имеет это изменение уровня для (29) отношений между качественными и интенсивными различиями. Поэтому мы вправе заключить, что тот же закон проявит себя и на самых низких уровнях, т. е. что качество есть лишь синтез интенсивных сенсорных компонентов, которые в ходе их качественной реализации в качестве индивидуальных ощущений опустились ниже порога тотального сознания.

Определенность качества будет иметь различную степень в зависимости от того, лучше или хуже физиологическая проводимость между индивидами низшего порядка, для которых ближайшие компоненты к качественному синтезу все еще находятся выше порога. Если речь идет об объединении компонентов, которые все становятся сознательными в одной ганглиозной клетке, то проведение не вызовет никаких затруднений*, т.е. «внутренний порог», зависящий от сопротивления проведения, почти не будет приниматься во внимание.

Напротив, сопротивление проводимости между нервным веществом примитивных волокон, которые разделены миелиновой оболочкой и ведут к разным центральным органам, практически непреодолимо. Между этими двумя крайностями посередине находятся случаи, когда ганглиозные клетки лежат близко друг к другу в центре, но разделены клеточными стенками и соединены только короткими соединительными волокнами (с анастомозом или без него), или когда они лежат далеко друг от друга в одном центральном органе и соединены длинными соединительными волокнами, или когда различные группы ганглиев или центральных органов соединены короткими и прочными спайками, или, наконец, когда они соединены только длинными и относительно тонкими нервными путями.

В зависимости от качества проведения, либо все компоненты, лежащие выше порога у индивидов низшего порядка, входят в синтез индивидуального сознания высшего порядка с полной ясностью и остротой их отношений интенсивности; в этом случае они остаются ниже порога, но придают синтезу возможно большую качественную определенность. Или же они входят в высший синтез не в соответствии с более точным определением их отношений интенсивности, а лишь в расплывчатой и нечеткой форме; тогда последний действительно окрашивается ими и изменяется в своем качестве, но само качество остается неопределенным, нечетким, неясным, трудно запоминаемым и образно представляемым. Или, наконец, оба вида компонентов действуют совместно и текут из разных областей происхождения по разным каналам к точке, на основе которой происходит синтез; тогда на передний план сознания выходит резко и четко очерченное качество или смесь качеств как основа ощущения, но за ним, как бы на среднем плане и заднем плане, еще таятся всевозможные темные и неопределенные примеси, благодаря которым качественный характер всего синтеза более или менее окрашен и изменен. Синтезы первого рода — это сенсорные качества высших органов чувств; второго рода — большая часть телесных ощущений, вместе с болью и удовольствием, связанными с ними, а также небольшая часть смутных душевных чувств и настроений; третьего рода — большинство ощущений низших органов чувств и большинство душевных чувств. В то время как ощущения первого рода в основном дают интеллекту материал для формирования его теоретических и практических суждений, ощущения второго рода обитают в уме. При этом второй класс ощущений обладает наиболее сильной мотивирующей силой. Первый класс доставляет также восприятия слабой интенсивности и в то же время ясного качества, необходимые уму для образования суждений; второй же класс, поскольку слабые степени возбуждения не в состоянии преодолеть внутренний порог сопротивления проведению, передает в центр сознания лишь восприятия сильной интенсивности, но неопределенного качества, иногда неясные до непостижимости, и таким образом дает мощные возбуждения инстинктам, таящимся в деятельности. Оба класса фактически представляют собой лишь крайности теории, в то время как в действительности все подпадает под третий класс, только с разной степенью преобладания компонентов смеси, благодаря чему отдельные случаи приближаются больше к первому или больше ко второму классу, или сохраняют равновесие между двумя крайностями.

Компоненты смеси, которые добавляются к качеству синтеза в самом верхнем центре из более отдаленных центральных органов, связанных неадекватной проводимостью, при анализе оказываются в этом синтезе относительно неопределенными и неясными; но это не мешает им уже привести к вполне определенному и ясному специальному синтезу в центральном органе, из которого они поступают. Этот особый синтез, с его ясным определением качества, действительно сознателен в этом подчиненном центральном органе, но остается бессознательным для сознания высшего центрального органа, и поэтому относится для последнего к области относительно бессознательного или относительно бессознательных идей. Поэтому я имел основание сказать в «Phil. d. Unb.», что чувства получают свою качественную окраску от (относительно) бессознательных идей, но что удовольствие и неудовольствие любого рода, помимо этих качественных примесей, приложенных к ним, абсолютно однородны, отличаются друг от друга только знаком и градируются только по степени интенсивности.

Удовольствие и неудовольствие противопоставляются друг другу не как два различных качества, а как положительное и отрицательное количество одного и того же рода; различие смысла или направления, которое выражается в знаке, уже не относится к категории качества, а, как и различие интенсивности, к категории количества. То, что удовольствие и неудовольствие одной и той же величины не просто аннулируют друг друга, объясняется лишь тем, что в нашем сознании они также всегда предстают слитыми с различными качествами в контрасте знака; через эти неразрывно связанные с ними качества они лишены возможности просто компенсировать свою положительную и отрицательную интенсивность друг против друга и вынуждены входить в смесь (комплекс ощущений) как компоненты, в которой они остаются как противоположные компоненты результата ощущения. Но если мы вернемся к бескачественным первичным ощущениям индивидов низшего порядка, то это препятствие к компенсации отпадает. Таким образом, если удовольствие и неудовольствие совпадают у таких индивидов в один и тот же момент, то они действительно должны компенсировать друг друга. Конечно, надо допустить, что в них удовольствие и неудовольствие чередуются с различными фазами одного и того же единого колебания атома, в зависимости от перехода силы напряжения в живую силу или наоборот, т. е. что эти минимальные ощущения удовольствия и неудовольствия в законной модификации образуют последовательность без синтеза; но поскольку атом одновременно совершает самые разнообразные колебательные движения в разных направлениях и в каждом из них одновременно пересекается ряд поступательных волн с различными направлениями и формами движения, то изменения интенсивности и знака ощущений, соответствующих этим различным формам движения, также должны иметь подобные пересечения и сенсорные интерференции. (32) Таким образом, в атоме будет происходить непрерывная многообразная компенсация одновременных состояний ощущений, поскольку, несмотря на отсутствие синтеза последовательного, должна происходить интерференция всех одновременных фаз различных волн ощущений, которые являются субъективным коррелятом объективных волн движения. (Gr. III. 105.) (Gr. III. 115.) (Gr. 111. 150.) (Gr. V. 37.)

Выше я предположил, что первоначальное ощущение первозданных атомов было бескачественным; но теперь я более точно определил природу этого ощущения как ощущение удовольствия и неудовольствия с количественными различиями степени и направления, но без качественной окраски. В обеих версиях качественная окраска отрицается и выражается, что первичное ощущение обладает лишь количественными различиями; в первой версии, однако, первичное ощущение представлено как восприятие различий в интенсивности без какого-либо качества вообще, в последней оно описывается как ощущение удовольствия и неудовольствия. Если объединить обе версии, то получается, что качественно неокрашенные удовольствие и неудовольствие — это простая и всегда самоподобная форма, в которой внутренне воспринимаются различия в интенсивности. Если эту форму интернализации интенсивности с ее чисто количественными различиями следует называть качеством, то первую версию следует понимать только так, что к этому первичному качеству больше не присоединяются никакие качественные различия. Если, однако, вы хотите противопоставить сознательную интернализацию интенсивности как удовольствие и неудовольствие и ее бессознательную экстернализацию как воление, или активность, или энергию, или тенденцию к реализации, как внутреннее и внешнее, сознательное и бессознательное, не признавая уже в этом проявление качества, то первая версия остается в силе в том более широком смысле, что отрицаются не только качественные различия, но и сам качественный характер первичного ощущения. Фактическая ситуация в обоих случаях одинакова, только буквальный смысл слова «качество» приобретает несколько иное значение.

В обоих случаях мы стоим с первичным ощущением на границе категории качества, и вопрос лишь в том, по эту сторону, за границей или точно на границе. Возможно, последнее предположение ближе всего к истине: удовольствие и неудовольствие как первичное ощущение — это качество in statu nascendi, еще не само качество, но материал, из которого синтетически формируется все качество, первородный зародыш, из которого оно вырастает, и по этой самой причине из всех возможных видов интенсивности только одна способна и подходит для этого синтетического формирования качества. (33) С этой точки зрения спор о том, следует ли называть первобытное ощущение как удовольствие и неудовольствие качеством, был бы пустым и неплодотворным спором. Всякое качество содержания сознания есть качество ощущений или композиция их с другими качествами ощущений или с бескачественными функциями. Мышление как логическая функция не имеет в себе ничего, что можно было бы назвать качеством; это скорее чисто формальная функция, которая заимствует все содержание, а вместе с ним и все качество, из ощущений и восприятия. Зрение само по себе является лишь синтезом сенсорного содержания и формальных интеллектуальных функций; оно качественно постольку, поскольку качественны ощущения, из которых оно состоит, а то, что оно добавляет, — это не что-то качественное, а что-то количественное: экстенсивное количество. Воление также является пустой формой, везде тождественной самой себе, только интенсивно различной, чье видимое качество полностью переходит в его содержание; но это содержание, в той мере, в какой оно является качественным, есть ощущение, или восприятие, или воображение, построенное из ощущений. Качество характера складывается из соотношения интенсивностей по существу постоянного ряда влечений, а качество влечений заключается в предрасположенности реагировать качественно определенной волей на качественно определенные мотивы; качественное определение этих двух, однако, снова приводит исключительно к качествам ощущений. То же самое относится и к качественным различиям предрасположенностей ума и духа, которые всегда являются предрасположенностями центральных органов к более легкой возбудимости определенных видов ощущений.

Таким образом, в субъективной области качество — это исключительно категория ощущения, т. е. категория, которая применима только к ощущению, а ко всем другим психическим действиям и диспозициям — только в той мере, в какой они включают в себя ощущения или предназначены для ощущений. Теперь остается только один вопрос: существуют ли в сфере объективного какие-либо реальные качества, будь то те, которые лишь субъективно подражают качеству ощущения, или те, которые не имеют с ним никакого сходства. (Gr. III. 156.) (Gr. 1.157.) (Gr. II. 23.)

(34) b) Качество в объективно-реальной сфере

Если под сферой объективного мы понимаем только содержание сознания, в той мере, в какой оно пространственно организовано восприятием и противопоставлено форме сознания, то очевидно, что все качества объектов восприятия — это качества ощущений и не более того. Ведь объекты восприятия — это не что иное, как пространственно организованные ощущения, спроецированные в пространство представления. Этот факт остается фактом, независимо от того, исходить ли из трансцендентального идеализма, что этим объектам восприятия не соответствует ничего трансцендентально реального, заранее сознательно произведенного субъектом восприятия, или же из трансцендентального реализма, что им соответствуют реальные вещи сами по себе, которые сами по себе стоят под пространственно-временными и категориальными формами бытия. Объекты всегда качественны только потому и только в той мере, в какой им присущи качества ощущения. Эта имманентная концепция объективного, таким образом, не меняет того факта, что ощущение — единственное место для развертывания категории качества.

Если же под сферой объективного понимать эпистемологически трансцендентную или транссубъективную сферу вещей в себе, реальность, независимую от того, что она представлена воспринимающим ее сознанием, мир индивидуации или объективную реальность, то становится не так легко ответить на вопрос, может ли и должна ли категория качества быть предпослана даже в ней, где ощущение все еще отсутствует или где внутреннее ощущение не рассматривается. Науки, изучающие свойства транссубъективной (эпистемологически трансцендентной) реальности вещей, называются естественными науками. Они разрешили трансцендентно-объективные причины звука, света, тепла, электричества, магнетизма и т. д. в состояния колебаний определенных форм и скоростей, т. е. в движения с чисто количественной детерминацией. Различие между состояниями материи они объясняли также различными формами движения, вызываемого воздействием возрастающего тепла в одних и тех же элементах. Различия в плотности они трактуют как наличие (35) большего или меньшего количества одних и тех же элементарных составляющих в одном и том же объеме; удельный вес, таким образом, также превращается из качественного в количественное определение. Проницаемость и непроницаемость различных веществ для света, тепла и электрической индукции или для световых колебаний, поляризованных в определенных плоскостях, объясняется определенным пространственным расположением частиц, т. е. широкими количественными отношениями. Различные свойства изомерных веществ объясняются различным положением одних и тех же составных частей, свойства химических соединений вытекают из положения элементарных составных частей, которое они вынуждены принимать для данного соединения. Свойства химических элементов, их удельный вес, удельная теплота, положение в электрическом ряду, связь их химических сродств, их многовалентность, устойчивость размерных отношений в соединениях[2] спектроскопическое разложение исходящих от них световых лучей и другие явления, все они взаимосвязаны, указывают на то, что элементы вовсе не являются элементами, а представляют собой композиции из сходных первоэлементов.

Эти первоэлементы, однако, должны быть поняты без качества и обладать лишь количественными различиями знака, если различия вообще еще предполагаются в них, и если не предпочтительнее считать всю материю состоящей из совершенно однородных элементов (либо просто из атомов эфира, либо просто из атомов тела, таких как атомы водорода или их первичные составляющие).

То, что природа должна быть растворена в бескачественных первоэлементах, уже часто признается; но то, что положительные и отрицательные предзнаки, прямое и обратное движение, отталкивающее и притягивающее проявление силы не являются качественными определениями, все еще кажется многим парадоксальным. Это нежелание вызвано хотя бы тем, что Кант принял обозначение утвердительного и отрицательного суждения как качества суждения из найденной им логики. Ясно, однако, что в этом обозначении термин качество используется в совершенно ином, переносном смысле. Если пространственные определения места являются экстенсивно-количественными, но не качественными определениями, то из этого следует, что изменения места также являются экстенсивно-количественными определениями, которые показывают, как изменяются экстенсивно-пространственные определения места за определенное экстенсивное количество времени. Перемещается ли точка из A в B или из B в A за определенное время, т. е. проходит ли она расстояние A B в этом или в противоположном направлении движения, является частью экстенсивно-количественного определения изменения места и вовсе не предполагает качественного определения. Вызывает ли атом A движение атома B от него или к нему — это тоже чисто количественное различие детерминации, потому что оно исчерпывающе описано и характеризуется своими экстенсивно-количественными результатами. Анализ же не имеет другого средства арифметически выразить направление движения на расстоянии, кроме знака, и потому не выражает никакого качественного различия ни в движениях, ни в проявлениях силы, а также совершенно не способен и не имеет права внести в них по своей воле качественное различие, которое еще не лежало бы в них самих как в экстенсивно-количественных определениях. Размеры пространства также дают только обширные количественные определения без всякого качественного привкуса; аналитически это выражается в том, что мнимое количество не качественно, а только количественно отличается от действительного количества, потому что получается чисто математическими операциями (умножением расстояний + a и -a и квадратным корнем из произведения), т. е. операциями, которые только влияют на количественный характер.

Если естественные науки еще не сказали последнего слова, то это потому, что они еще так молоды и не желают заходить дальше, чем эксперимент дает им твердую почву. В той мере, в какой они достигли чего-либо до сих пор, (36) эти достижения заключались в том, что они разрешили качества объективно реальных вещей, предполагаемые наивным реализмом здравого смысла, в количественные определения и таким образом сделали их доступными для математической обработки. Качественный остаток, который они оставили до сих пор, гораздо беднее, чем сумма качеств, с которой они начали, и каждое новое продвижение состоит в том, чтобы сократить этот остаток еще больше. Открывшаяся перед ними перспектива ясно указывает на сведение качества к нулю как на конечную цель, даже если их приближение к этой цели навсегда останется лишь асимптотическим.

Однако эта ситуация отнюдь не произвольно возникла в естественных науках, а является результатом логической необходимости. Не потому, что естественные науки питают особое пристрастие к мере, масштабу и расчету, они извращают и интерпретируют качества до тех пор, пока не переосмыслят их как количественные детерминанты; но поскольку все научное знание об объективно реальных качествах состоит в их количественном анализе, естественные науки вынуждены использовать меру, масштаб и расчет, чтобы осуществить это превращение качества в количество правильным способом и с максимально возможной точностью. Этот количественный анализ предполагаемых объективно-реальных качеств со стороны естественных наук является точной параллелью количественному анализу данных субъективно-идеальных качеств со стороны психологии. Последний стал возможен только потому, что он смог опереться на первый и создал посреднические переходы от одной стороны к другой в физиологии чувственного восприятия и физиологической психологии. Если это было сделано, то разрешение качеств ощущений на отношения интенсивности может, наоборот, служить тому, чтобы разрешение предполагаемых объективно реальных качеств на интенсивные и экстенсивные отношения количества предстало в правильном свете. (Gr. II. 22.)

Разница с обеих сторон состоит в том, что качества ощущения действительно существуют как качества, хотя они и состоят из количественных компонентов; ибо синтез, который добавляется, превращает результат в нечто качественно иное, чем сумма компонентов, и это качественно иное удостоверяет себя как субъективно идеальное существование непосредственно через опыт для сознания. С объективно-реальной стороны (37), однако, результирующая не становится чем-то качественно отличным от суммы компонентов, а остается количественно иной группировкой, которая также обладает различными по форме вибрациями и интенсивно и формально передает различные импульсы движения. Различия в форме здесь, однако, сами являются лишь количественными различиями, а именно другими отношениями интенсивности, времени (скорость, ускорение) и пространственной протяженности (положение, группировка, фигура движения). Поскольку исходящие от него эффекты становятся таким образом количественно различными, впечатление, которое они производят на органы чувств, также становится количественно различным, а последнее неизбежно приводит к другим качественным синтезам ощущений.

Мы называем сами вещи качественно различными и приписываем им различные объективно-реальные качества, когда впечатления, получаемые от них нашими органами чувств, заставляют наше восприятие прибегать к качественно иным синтезам. Таким образом, мы проецируем наши сенсорные качества как готовые качества из себя на вещи в себе и невольно выводим из качественного различия наших субъективно-идеальных ощущений качественное различие объективно-реальных причин наших ощущений. Мы забываем, однако, что наши чувственные качества — это лишь субъективно-идеальные синтезы количественных компонентов, и что эти чисто количественные компоненты поначалу не позволяют нам делать какие-либо выводы о других, кроме количественных, воздействиях вещей на наши органы чувств. Только если умозаключение о количественно различных причинах окажется недостаточным для объяснения качественного различия исходных ощущений, можно гипотетически прибегнуть к предположению о качественных различиях вещей, если это действительно улучшит перспективы объяснения.

Однако ни при каких обстоятельствах поспешное проецирование субъективных перцептивных качеств на объективно реальные вещи не может претендовать на нечто большее, чем временное мысленное сокращение для понимания того, о чем идет речь, которое остается в силе только до тех пор, пока физическое исследование не поставит на его место нечто лучшее. Нечего возражать против того, чтобы и в дальнейшем говорить о синем стекле, когда мы уже давно поняли, что это выражение означает не качественное, а количественное определение стекла, а именно такое расположение молекул, при котором через него проходят только световые лучи определенной скорости, возбуждающие в нас определенные нервные и мозговые колебания и тем самым поставляющие нам компоненты для синтеза синего качества ощущений.

Было бы, однако, совершенно неверно заключать из продолжающегося существования такого использования языка, который имеет право на существование только как сокращение термина, что голубое стекло также обладает голубым качеством, независимо от того, считается ли это объективно реальное качество таким же или отличным от соответствующего качества нашего ощущения. Но столь же неверно было бы утверждать, что остатки качественных проекций, еще не окончательно разрешенных естественной наукой, имеют поэтому временное право на дальнейшее существование в каком-либо смысле, кроме как в качестве сокращения выражения, подлежащего исправлению. Пережитки наивного реализма, как те, что все еще остаются в мышлении, так и те, что продолжают существовать в языковом обиходе, несмотря на их концептуальный распад, никогда не могут быть утверждены в качестве авторитета против научного знания, которое начинается только с фундаментального разрыва с наивным реализмом.

Наивный реализм, который некритически отождествляет вещи (сами по себе), воздействующие на наши органы чувств, с объектами восприятия (в нашем сознании), производимыми нами, естественно, должен также рассматривать чувственные качества объектов восприятия как непосредственно воспринимаемые, объективно реальные качества вещей. Она должна либо отречься как наивный реализм, когда естественная наука покажет ей, что вещи отличаются от наших чувственных представлений; либо, если она хочет утвердить себя, она должна фундаментально отвергнуть научный метод исследования как умственную аберрацию, которая ставит мышление в противоречие с самим собой. Точно так же трансцендентальный идеализм, отрицающий трансцендентально реальные вещи сами по себе и ищущий эмпирически реальные вещи в самих объектах восприятия, должен также отрицать трансцендентальную объективность качеств и выдавать имманентную объективность того же самого за единственно возможную реальность. Поэтому он тоже должен либо отказаться от трансцендентального идеализма, когда естественная наука покажет ему, что вещи отличаются от наших чувственных представлений, либо, если он хочет утвердить себя, он должен отвергнуть научный метод исследования как внутренне противоречивую умственную аберрацию. Ведь если естествознание утверждает, что вещи на самом деле таковы, какими они должны мыслиться в соответствии с его доктринами, а трансцендентальный идеализм утверждает, что вещи на самом деле таковы, какими они видятся в акте восприятия, то на самом деле вещи не имеют качества и в то же время имеют качество, то есть они противоречат сами себе.

Единственный выход из этого противоречия — если и наивный реализм, и трансцендентальный идеализм ложны, а истинен только трансцендентальный реализм. Тогда непосредственно наблюдаемые объекты восприятия наделены качеством, но сами опосредованно и репрезентативно воспринимаемые вещи не имеют качества. В восприятии, как утверждает наивный реализм, наблюдается не сама причина наших чувственных воздействий, а их следствие; в естественных же науках объектом исследования являются не имманентные объекты восприятия, как утверждает трансцендентальный идеализм, а их трансцендентальные причины, вещи в себе, которые трансцендентальный идеализм отрицает.

Предположение трансцендентального идеализма о том, что наше умственное оборудование заставляет нас думать о вещах без качества, в то время как они существуют только как качественные объекты восприятия, параллельно другому его утверждению, что наше умственное оборудование заставляет нас думать о восприятиях как о следствии внешних, материальных причин, хотя они являются только следствием внутренних, нематериальных причин, и таких внешних причин вообще не существует. Противоречивость нашей душевной организации нисколько не уменьшается, а только усугубляется, если трансцендентальный идеализм допускает, что количественная концепция естественных наук — это просто помощь мысли, чтобы проиллюстрировать нам несуществующие причины наших восприятий; ведь яркое для нас — это именно качественное, а бескачественное количественное — это продукт абстракции мысли, которая остается практически недоступной для чисто живого ума.

С точки зрения наивного реализма, качество ощущений дает опыт лишь постольку, поскольку сами вещи действительно страдают именно этими качествами независимо от всякого восприятия. С точки зрения трансцендентального идеализма, качество ощущения дает опыт именно (40) потому, что субъективно идеальные объекты восприятия сами являются единственными существующими вещами. С точки зрения трансцендентального реализма, качество ощущения, взятое непосредственно как оно есть, еще не дает опыта, но дает его косвенно, через то, что оно учит о различиях вещей и постепенной градации этих различий. Как субъективно-идеальный объект представления лишь косвенно является представителем сознания объективно-реальной вещи в себе, так и качество ощущения является лишь представителем сознания тех особенностей отношений интенсивности, по которым вещи в себе отличаются друг от друга. Это всегда качественные различия ощущений, посредством которых сознанию открывается объективно реальное различие вещей в себе и посредством которых сознание получает возможность распознавать реальные различия вещей. Вся задача физики и химии в их исследовании вещей состоит в том, чтобы выйти за пределы качеств с помощью качественных различий ощущений и проникнуть в чисто количественные различия вещей. Никто не отрицает, однако, что эти науки являются эмпирическими науками, т. е. что! они целиком придерживаются непосредственно данного опыта как исходного пункта и основы исследования, чтобы путем правильного истолкования этого непосредственного (субъективно-идеального) опыта определить, что в действительности составляет запас нашего косвенного опыта, т. е. что мы эмпирически вынуждены предполагать о мире вещей как таковом. Для такого определения нашего косвенного опыта качество ощущений представляет собой, безусловно, самую важную часть материала и в то же время ту часть, с помощью которой мы должны произвести все точные измерения экстенсивных пропорций, которые, в свою очередь, только и могут дать нам точную информацию об интенсивных пропорциях.

Хотя некоторые признают, что природа должна быть растворена в бескачественных элементах и что их качества не следует путать с субъективными качествами ощущений, они считают, что должны придерживаться того факта, что даже в природе объективно реальные качества возникают из определенных количественных конфигураций элементов, которые не сравнимы с сенсорными качествами ощущений, но связаны с ними так же, как объективно реальные вещи сами по себе связаны с субъективными явлениями, которые их представляют. Если бескачественные первоэлементы соединились, образовав атомы водорода и кислорода, то в результате возникли элементы определенного качества, которые качественно отличаются как друг от друга, так и от бескачественных первоэлементов. Точно так же, когда водород соединяется с кислородом, их соединение — вода — также, как объективно реальная вещь в себе, качественно отличается от изолированных элементов, из которых она была образована. Это качественное отличие проявляется не только в различии ощущений, вызываемых нашими чувствами, но и в иной причинности, которую вода оказывает на все другие тела по сравнению с ее элементарными составляющими.

Теперь причинность, которую вода здесь, а кислород и водород там оказывают на другие тела, а значит, и на наш организм, заключается в динамических эффектах, которые исходят от связанных в них уратомических сил. В зависимости от того, действуют ли эти уратомарные силы изолированно или объединены в системы, их общий эффект различен, а когда они сгруппированы в системы (элементарные атомы, молекулы), результирующие системные силы снова должны быть различными, в зависимости от обширной количественной конфигурации уратомов в каждом типе системы. Теоретическая физика исчерпывающе выражает эти различия системных сил в их общем действии с помощью математической формулировки, достаточно доказав, что состав чисто количественных определений совершенно достаточен для их характеристики. Но что, кроме этого, к ним еще присоединяются качественные различия, или что расширительно-количественные составы сил как объективно реальных системных сил имеют также качественный характер, об этом никто бы не подумал, если бы мы не пользовались нашими субъективными чувственными качествами как удобными символами и мысленными сокращениями для характеристики конфигураций сил, которыми они вызываются. Поскольку все мы вышли из наивного реализма, некритически принимающего субъективные качества органов чувств за объективно реальные качества вещей самих по себе, тенденция к этой проекции в виде непроизвольных ассоциаций воображения цепляется за нас, даже если мы уже давно осознали in abstracto, что эта проекция не может быть критически обоснована. Последний остаток этой фальсификации мышления проявляется в тенденции приписывать различные объективно реальные качества различным системным силам, которые, как предполагается, не имеют ничего общего с нашими чувственными качествами, но все равно считаются качествами. Однако они являются просто пятым колесом повозки, поскольку эти гипотетические неизвестные качества не вносят ни малейшего вклада в объяснение природных процессов и поэтому не имеют никакой легитимации. — Если теперь мы должны предположить, что в трансцендентной объективной реальности нельзя найти никакого качества, а только количество, то это верно лишь в той мере, в какой мы игнорируем тот факт, что каждое существо в себе, которое может производить эффекты и впечатления на другое, само также может испытывать эффекты и получать впечатления от других существ в себе. Как только мы примем во внимание, что каждая вещь, существующая сама по себе, которая является трансцендентной объективной реальностью и причиной (41) привязанностей других, со своей стороны также является внутренней, впечатлительной вещью и подвержена влиянию других, мы должны признать, что качество присуще каждой вещи в себе. Но его следует искать не в его объективно-реальном существовании и деятельности, а лишь в его субъективно-идеальном бытии-в-себе и страдании, в его ощущении и сознании, и как таковое оно остается чем-то направленным только вовнутрь, чем-то, что может быть воспринято и существует только для самого ощущающего субъекта.

Как реалисты (например, Кирхман), так и идеалисты (например, Лотце) неоднократно пытались приписать чувственные качества нашего человеческого опыта тем вещам, которые их в нас возбуждают, например, колебания воздуха — качеству звука, колебания эфира — качествам синего и красного. Намерение состояло отчасти в том, чтобы спасти соответствие восприятия тому, что воспринимается, и аутентификацию адекватного внешнего существования через восприятие в интересах наивного реализма, а отчасти в том, чтобы обогатить и эстетически приукрасить весь мир через универсализацию того, что субъективно считалось самым ценным, — ощущений. В основе обоих стремлений лежит верное ядро — понимание того, что мир вещей, рассматриваемый естествознанием только в соответствии с количественными отношениями его внешнего существования, сам по себе есть в то же время внутренне чувствующая и ощущающая монада, которая качественно формирует свои ощущения. Но ошибка этих стремлений заключается в том, что они не учитывают степень индивидуальности воздействующих на нас комплексов монад как вещей в себе, а предполагают ту высокую степень синтетического развития качества, до которой дошло человеческое сознание, даже в атомах воздуха и эфира, или даже в скоплениях таковых, не имеющих индивидуальности. То, что вибрирующая масса воздуха в органной трубе должна иметь однородное восприятие тона, противоречит отсутствию у нее индивидуальности как случайного целого: но то, что отдельные молекулы воздуха должны иметь восприятие тона, является ошибочной оценкой уровня их индивидуальности, которая еще не допускает такого синтеза, а застревает в восприятии меняющейся интенсивности ощущений в различных фазах вибрации. Не следует отрицать, что низшие уровни индивидуальности также могут обладать яркими ощущениями и даже аналогом (42) наших эстетических чувств; но специфическое развертывание эстетических чувств в человеческом сознании, связанное с богатством наших сенсорных качеств и постепенным ростом наших синтезов, невозможно ожидать на низших уровнях индивидуальности. Столь же мало чувственные качества нашего сенсорного восприятия, уровень синтеза которых основан на наших специфических сенсорных энергиях и вместе с ними является продуктом длительного филогенетического ряда развития, могут быть помещены в индивиды или агрегаты индивидов, лишенные всех предпосылок для столь сложных синтезов.

Поэтому мы должны держаться следующего: в сфере вещей самих по себе или в мире индивидуации, со стороны их объективно-реального внешнего существования, существуют только количественные отношения без всякого качества, со стороны же их субъективно-идеальной внутренней самости существуют и качественные отношения; но богатство или бедность последних зависит от степени синтеза отношений интенсивности, а они опять-таки от уровня индивидуальности и развития вспомогательных механизмов для сложных синтезов (специфических энергий органов чувств и нервных центральных органов). Таким образом, остается верным, что здесь качество имеет место только в ощущении, и единственный вопрос, который теперь остается, заключается в том, нет ли в метафизической сфере, которая лежит за миром индивидуации, такого же качества. (Gr. 1. 121.) (Gr. 11. 22.) (Gr. 111. 101.)

c) Качество в метафизической сфере

Если рассматривать деятельность Абсолюта в мире и его процессе как единую, всеединую, то в ней можно обнаружить столь же мало качеств, как и ощущений. Для того чтобы единая деятельность вообще была определенной, она, однако, должна быть многоединой, внутренне структурированной, внутренне многообразной; но эта многообразность не требует качественных различий, а довольствуется количественными. То, что естествознание рассматривает и исследует как объективно реальный мир, метафизика рассматривает как многоединую деятельность абсолютного субъекта деятельности; естествознание подчеркивает только сторону множественности, метафизика — сторону единства во многоедином; первое рассматривает абсолютную функцию со стороны видимости с периферийной точки зрения, второе — со стороны (43) сущности с центральной точки зрения.

Но если интенсивные и экстенсивные различия уже достаточны для естествознания, чтобы составить многообразие в мировом единстве, то эти различия будут тем более достаточны для метафизики, чтобы составить внутреннее многообразие в содержании единой абсолютной деятельности.

Однако это относится к деятельности лишь постольку, поскольку она центробежна, т. е. ведет от единства сущности к множественности объективно-реальных видимостей. Там, где структурированная абсолютная деятельность сталкивается сама с собой или где ее количественно различные частичные функции вступают в закономерно предопределенный конфликт друг с другом, там, однако, возникает ощущение, а с ним и зачатки сознания и качества. Но как сознание, возникающее таким образом, является не единообразно централизованным, а многократно периферийным, так и качества, возникающие для этих сознаний и в них самих. Царство множества периферийных сознаний, вместе с имманентными им качествами ощущений, является необходимым продуктом многоединой деятельности, но это только ее продукт. Внутренний мир ощущений разворачивается одновременно во времени с внешним миром пространственно движущегося бытия, но концептуально он является лишь следствием последнего. С первым столкновением двух противоположных частичных функций возникает и ощущение, но оно остается идеальным последействием этого столкновения. (Gr. IV. 5.)

Соответственно, внешний мир движущегося бытия есть первичный, а внутренний мир разумного сознания — вторичный мир видимостей, первый — единый объективно-реальный мир видимостей, второй — царство многих субъективно-идеальных миров видимостей, отделенных друг от друга. Первые бессознательны и содержат только количественные различия, вторые сознательны и в своем особом содержании проявляют, в порядке возрастания, как качественные, так и количественные различия. Только первое дает непосредственную видимость единственной сущности, видимость из первых рук; вторые дают лишь косвенную видимость из вторых рук, которая опосредована первым. Первая, таким образом, представляет собой двойное лицо, в зависимости от того, рассматривается она с центральной или периферийной точки зрения, со стороны сущности или видимости, то есть метафизическое и научное лицо; вторая, напротив, полностью и во всех отношениях принадлежит стороне видимости, и только предсознательная деятельность, способствовавшая ее формированию, по-прежнему относится к области метафизики.

(44) В той мере, в какой метафизика охватывает ту бессознательную абсолютную деятельность, которая центробежным образом устанавливает объективно реальный, первичный, единый мир видимостей, в той мере, как было показано, она не имеет ничего общего с качеством, с какой бы стороны ни рассматривать эту деятельность; но в той мере, в какой метафизика охватывает также те предсознательные частичные функции, которые способствуют возникновению качества во многих сознаниях, вопрос все же требует рассмотрения. Эта функция теперь по существу является синтетической интеллектуальной функцией, которая объединяет компоненты, остающиеся ниже порога ощущения тотального сознания более высокого порядка, и поднимает их над порогом в качестве интенсивно определенного качества. В той мере, в какой предсознательные функции являются лишь относительно бессознательными, они все еще могут содержать качество, которое, конечно, как было показано выше, исчезает при достижении предела, оставляя лишь различия в интенсивности. Но там, где относительно бессознательные функции, дающие материал для синтеза, ведут обратно к абсолютно бессознательным, там ощущение прекращается и указывает на воление, или желание, или стремление как на свою причину. Но воление само по себе способно только к интенсивным различиям, и в той мере, в какой оно является абсолютно бессознательным волением^, т. е. имеет абсолютно бессознательное понятийное содержание, оно тоже может принадлежать только к центробежной стороне абсолютной активности, т. е. в соответствии с тем, что было сказано выше, оно может проявлять только количественные различия. Таким образом, остается только синтетическая интеллектуальная функция, как та метафизическая деятельность, в которой можно было бы предположить существование качественных различий.

Но эта синтетическая функция является формально-логической, и она, вероятно, настолько далека от подозрений в качественной окраске, насколько это возможно. Если бы она сама по себе производила качество ощущений, то идея о том, что она уже должна была бы нести в себе качество ощущений, которое она выводит на сознание, могла бы показаться более обоснованной. Однако она производит качество не из себя самой, а из бескачественных интенсивных ощущений индивидов сознания самого низкого порядка. Качество, таким образом, является лишь продуктом тех различий в интенсивности, которые остаются ниже порога. различия интенсивности и интеллектуальный синтез.

Синтетическая функция, со своей стороны, не добавляет ни малейшего материала к возникновению качества, но только материал, уже данный в последовательном порядке для одновременного восприятия. Материал в конечном счете исходит из воли и ее различий в интенсивности, вокруг которых бессознательная интеллектуальная функция лишь обматывает объединяющую ленту. Качество возникает не только из воли и ее различий в интенсивности, и даже не только из логического синтеза, но является общим ребенком обоих родителей. (Gr. IV. 28.) Однако это следует понимать не так, будто пустое воление и безвольная интеллектуальная функция вместе уже порождают качество, а только индивидуальное воление, определенное по содержанию, и интеллект, способный к действию, т. е. несущий в себе воление. Ибо только индивидуальное, закономерно определенное воление может сталкиваться с другими такими же и испытывать их влияние, и только интеллект, охваченный реализующей тенденцией, то есть волевым усилием, и ставший способным к действию, может объединить интенсивные впечатления в качественное впечатление. Тем не менее, в представлении материала для размышления на первый план выступает волевая сторона, из которой проистекают различия в интенсивности; в синтетической функции — интеллектуальность или логичность, которая определяет более тесную связь и слияние и тем самым, однако, обусловливает и своеобразный характер получаемого качества. Детерминация содержания воли в формировании ощущения интенсивности и тенденция к реализации в синтетической интеллектуальной функции, с другой стороны, представляются рефлексии необходимыми условиями, но все же только как условия для того, чтобы другие определяющие факторы продукта стали эффективными, и в этом смысле можно, конечно, сказать, что качество ощущения является продуктом бессознательного воления, порождающего различия интенсивности, и бессознательного воображения, которое их связывает, хотя на самом деле оба атрибута абсолютного субъекта представлены с обеих сторон.

Если, таким образом, качественные различия столь же мало обнаруживаются в бессознательных функциях, из которых возникает качество, как и в бессознательной функции, задающей первичный Единый мир, то придется воздержаться от поисков качества в метафизической сфере, поскольку она содержит функции, связывающие сущность с видимостью. Остается, однако, вопрос, не следует ли предполагать качественные различия в абсолютной сущности, лежащей до и вне абсолютной функции.

(46) Со стороны индивидов или монад таких качественных различий, конечно, искать не следует. Ибо синтетические интеллектуальные функции, организующие чувственный материал в субъективный мир видимостей, и органически-телеологические функции, обеспечивающие существование и увеличение жизни, можно считать индивидуально различными лишь постольку, поскольку различны телесная основа организма и втекающие в нее телесные влияния. С другой стороны, то, как абсолютная деятельность сама по себе логически и телеологически реагирует на эти условия, установленные предшествующими актами, уже не может считаться индивидуально окрашенным, а зависит исключительно от общих законов и универсальной телеологии. Органические же условия, которыми обусловлено индивидуальное разнообразие общей деятельности, показывают, понимаемые как объективно реальные, исключительно количественные различия. Прошло то время, когда силы и законы рассматривались как качества, присущие материи как ее субстанции, и только наивно-реалистический материализм сегодня еще чтит такую некритическую концепцию. (Gr. IV. 14.) (Gr. IV. 20.) Конкретные индивидуальные силы рассматриваются сегодня только как количественно определенные формы деятельности, а законы — как логическая и телеологическая детерминация этих форм деятельности, неизменность которых гарантируется самоподобием логического, а универсальность — уникальностью динамической функции. Материя, однако, рассматривается уже не как изначальная субстанция (materia prima), которая сама по себе обладает этими двумя качествами, а как постоянный продукт закономерной игры сил, которая отражается в субъективном облике материи в сознании. Различные составы динамических функций приводят к различным субстанциям, но их различия чисто количественные, в то время как различные субстанции, которые соответствуют им как субъективные появления в сознании в качестве представителей процесса, тем не менее, качественно различны.

Только плюралистическая и индивидуалистическая метафизика, предполагающая изначальную, неразвитую множественность индивидуальных субстанций, могла бы сегодня еще прийти к идее сохранения качественных различий в природе этих различных субстанций, будь то поиск этих различий в интеллектуальной, будь то поиск их в характерологической диспозиции (47) (Лейбниц и Банзен). Однако такое допущение даже не является необходимым для плюрализма, если он придерживается индивидуального эволюционизма в том смысле, что каждое отдельное существо поднимается шаг за шагом от низших к высшим ступеням развития, а все различия между современными индивидами объясняются отчасти временным смещением этих индивидуальных курсов развития по отношению друг к другу, а отчасти влиянием различных окружающих обстоятельств. Монистическая метафизика в любом случае может приписать особям только феноменальное, но ядро-сущностное или даже существенное различие; поэтому она должна отрицать всякое качественное различие в сущности, а феноменальные различия она приписывает объективно-реальным различиям организации, а те — количественным различиям в действии сил, составляющих организмы. (Gr. II. 26.) Если соблазн перенести понятие качества на материальные природные вещи уже достаточно велик, то в случае с духовными личностями он еще больше. Если, с одной стороны, наивный реализм и, с другой стороны, путаница между естественным существованием вещей и их разумной внутренней стороной преодолены, то возникает ясное осознание того, что возможные качества, которые еще можно приписать материальным вещам природы, должны быть чем-то совершенно иным и несравнимым с субъективными разумными качествами, которые вызываются ими в сознании и которыми они представлены и символизированы для сознания. В случае же с качествами, приписываемыми духовным личностям, легко затушевывается понимание того, что эти качества должны быть чем-то совершенно иным и несравнимым с качественными явлениями сознания, которыми они представлены и символизированы для сознания. Это понимание так легко затушевывается, потому что человек полагает, что оба типа качеств являются психическими качествами, и упускает из виду разницу, существующую между бессознательной психической деятельностью и бессознательными физиологическими диспозициями, с одной стороны, и сознательно-психическими явлениями — с другой. Все таланты, способности, навыки, интеллектуальные, уютные и характерологические предрасположенности становятся осознанными нами только через их деятельность, да и то лишь через сложные сознательно-психические явления, сенсорное воздействие которых составляет качественный компонент в самом реальном смысле. Мы выводим определенные диспозиции только из этих качественных сознательно-психических явлений, которые являются их продуктами, и ради сокращения мысли и сокращенного языкового обозначения переносим качественные детерминации продуктов на диспозиции и функции, которыми они производятся. Тот, кто бессознательно отрицает психические функции или смешивает их с сознательно-психическими явлениями, естественно, будет склонен переносить качества ощущений, воспринимаемых последними, на психические функции, которые их «производят», не учитывая, что они должны быть prius своих продуктов и поэтому еще не могут быть поражены теми качествами, которые возникают только в их продуктах. ~Тот, кто верит в чисто психические диспозиции, будет столь же естественно склонен проецировать качества, которые он спроецировал с субъективно-феноменальных продуктов на психические функции, которые их производят, и во второй раз с этих функций на диспозиции, которые их определяют, не замечая, что все психические функции являются супраидеальными, что все психические функции супрадуховны, а все конкретные и индивидуальные диспозиции, к которым они in concreto относятся, имеют уже не психическую, а материальную природу и заключаются лишь в предельно количественных определениях, а именно в определенном расположении молекул в организме. Ничто не мешает нам для практических целей продолжать использовать обычные качественные обозначения психических диспозиций (например, добро и зло); но мы должны сознавать, что таким образом выражаем очень сложные результаты надиндивидуальной бессознательной психической деятельности и индивидуальных материальных диспозиций, что первые не имеют ни качества, ни обширного количества, а вторые — только обширное количество и никакого качества как такового. — Поэтому качество можно искать только в самом единственном существе. Субстанция или предмет, помимо своих атрибутов, несомненно, полностью неопределенна и поэтому также лишена качества. Отношение субстанции к ее атрибутам можно, однако, сравнить с «отношением вещи к ее атрибутам, так же как нечувственное и сверхчувственное отношение можно сравнить с чувственным. Но как мало абсолютная субстанция является вещью в чувственном смысле этого слова, так же мало атрибуты являются свойствами субстанции в чувственном смысле этого слова. Однако совпадает ли слово «свойство» с «качеством», если отбросить чувственную концепцию, — это вопрос, который забывают рассмотреть те, кто считает себя вправе рассматривать атрибуты как свойства субстанции только потому, что они противопоставляют их ей так же, как противопоставляют свойства вещи. То, что это недопустимо, следует из того факта, что все качественные свойства вещи являются случайными, то есть такими, которые способны изменяться и могут скоро быть и скоро не быть, тогда как атрибуты должны мыслиться как вечные и неизменные. Даже качества химических элементов, которые являются относительно наиболее устойчивыми, изменяются или уступают место другим, частично противоположным качествам, когда элементы вступают в химические соединения; таким образом, для доказательства их случайности нет необходимости даже обращать внимание на состав элементов (48) и их спектроскопически наблюдаемое разложение при высоких температурах.

Атрибуты, каждый из которых рассматривается отдельно в соответствии с его сущностью или природой, не имеют никакого сходства с качествами, известными нам эмпирически. Нелогичная воля или слепая сила предстает как чистая интенсивность без качества, а логический формальный принцип в своей абстрактной пустоте содержания также кажется настолько далеким от качества, насколько это возможно. Идея, наполненная содержанием, сама по себе уже является продуктом обоих атрибутов, телеологической реакцией логической воли на антилогическую; даже если бы она обладала качеством, это качество не принадлежало бы только одному из атрибутов, но уже было бы результатом сотрудничества и логического конфликта обоих. Но даже идея все еще полностью лишена качества; ибо формально она есть actus логического формального принципа, но по содержанию она не предлагает ничего, кроме количественной множественности, которая становится объективно-реальным миром через реализацию воли. Волевая идея или исполненное идеей воление, таким образом, также первоначально является лишь интенсивностью, наполненной количественными различиями, пока она не достигает ощущения и качественного синтеза ощущения в конфликте с равными ему.

Не может быть и речи о качественном различии между волевым и бессознательным воображением по той простой причине, что оба они, как акты, являются лишь нераздельными сторонами одной и той же деятельности, но не двумя различными видами деятельности. Только мы в своем абстрактном мышлении разрываем их на две различные деятельности, не признавая, что все наше абстрактное воображение также основано, с одной стороны, на воле к абстракции, а с другой — на созерцании и ощущении, и что все ощущения кажутся воображением без воли только потому, что представление о первичных различиях интенсивности, которые являются аффектами воли через желание, остается ниже порога. Сознательное воображение может быть освобождено от непосредственной воли к осуществлению только потому, что оно является бессознательной конструкцией относительно бессознательных столкновений воли, т. е. представляет собой временное, неустойчивое состояние равновесия всех борющихся воль, которые имели место в данный момент, без перевеса воли на одну сторону. Воля и воображение находятся поэтому всегда в неразрывном единстве, как в сознательной, так и в бессознательной психической деятельности, и образуют лишь противоположные полярности (49) этого единства, которые не распределены по разным точкам, а проникают друг в друга в каждой точке, не отказываясь от своего полярного характера, хотя для видимости он и кажется местами нейтрализованным. Если, следовательно, единой деятельности нельзя приписать никакого качества, то тем более невозможно приписать его взаимопроникающим в ней полярностям. (Gr. IV. 55.)

Если мы будем думать о воле как о дремлющей способности до начала мирового процесса, а также о логическом формальном принципе до его актуализации как о пустой логической возможности, то для нашей абстрактной рефлексии будет, однако, еще труднее, чем в деятельности, представить себе реальное единство обеих сторон, несмотря на их идеальное различие, как это гарантировано в единстве субстанции. Отсюда растет соблазн ложной гипостазации атрибутов, против которой я всегда решительно выступал, а вместе с ним и опасность переноса чувственного образа различия качеств на противоположность сущности. (Без сомнения, атрибуты различны, ибо каждый из них не есть то, чем является другой, не есть сущность, в которой состоит другой; ибо один не логичен, другой не динамичен. Несомненно, их различие — это также не количественное различие на основе одной и той же сущности, а различие самих сущностей. Если теперь исходить из чувственного опыта, согласно которому всякое неколичественное различие является качественным, и перенести это на отношение атрибутов друг к другу, то различие сущностей, только потому, что оно не является количественным, также предстает как различие качества. Но именно такой перенос опыта из субъективно-чувственной сферы в абсолютно сверхчувственную недопустим. Мы должны ограничить категорию качества сферой ощущений и признать, что сверхчувственная сущность неизменных атрибутов есть нечто совершенно иное, чем чувственное качество изменчивых случайностей. Мы никогда не должны забывать, что качество тоже проистекает из деятельности Всеединого, но мы также не должны забывать, что оно является лишь вторичным продуктом синтеза количественной множественности во вторичном феноменальном мире сознания.

2. Количество ощущений

α) Интенсивное количество

а) и b) Интенсивность в субъективно-идеальной сфере и ее отношение к объективно-реальной сфере

(50) Только те различия интенсивности в компонентах ощущения переходят в качество, которое остается ниже порога в реализации результата. Но общее впечатление также входит в сознание с определенной интенсивностью, по которой оно отличается от других ощущений того же качества; ибо только те отношения интенсивности, по которым отдельные относительно бессознательные компоненты отличаются друг от друга, остаются ниже порога, а те, в которых они согласуются, накапливаются и поднимаются в виде суммы выше порога. Эта сумма одинаковых индивидуальных интенсивностей должна, следовательно, также восприниматься сознательным разумом как интенсивность. Каждое качество, таким образом, возникает в связи с определенной интенсивностью; действительно, существуют интенсивные ощущения, которые еще ниже качества (у индивидов низшего порядка или у первобытных атомов), но нет качественных ощущений, которые не проявляли бы в то же время определенной интенсивности.

Один и тот же звук, будь он простым или составным, может звучать сильнее или слабее, один и тот же свет, будь он простого качества или составного, может светить ярче или тусклее, один и тот же запах или вкус может казаться более или менее интенсивным. Если качество ощущения является составным, то при изменении интенсивности оно остается неизменным при условии, что его компоненты увеличиваются в одинаковой пропорции; если же они увеличиваются в разных пропорциях, то качество составного ощущения также претерпевает большие или меньшие изменения. Если, например, на одном и том же инструменте один и тот же тон исполняется очень тихо и очень сильно, то соотношение силы обертонов друг к другу и к основному тону меняется, а значит, меняется и цвет тона, тогда как умеренное изменение степени силы сдвигает соотношение силы обертонов слишком незначительно, чтобы это было заметно по изменению цвета тона. Если смешать хинин с дистиллированной водой или сероводородный газ с атмосферным воздухом в различных пропорциях, то интенсивность горечи или неприятного запаха изменится без изменения качества того или другого; это действительно так, если дистиллированная вода и атмосферный воздух в таких соединениях не влияют на вкус и запах или, по крайней мере, настолько незаметны, что об усилении или ослаблении производимого ими впечатления по отношению к горькому и неприятному запаху не может быть и речи. Напротив, смесь цветного и белого света, когда яркость одного из компонентов увеличивается, вызывает не просто разницу в интенсивности комбинированного ощущения, а качественную разницу в насыщенности, поскольку ощущение белого света само по себе является качеством.

Когда интенсивность приближается к порогу ощущений, качество ощущений также теряет четкость вместе с интенсивностью; по мере приближения к пределу, за которым ощущения гаснут, они сначала становятся несколько размытыми. Это менее очевидно, если интенсивность постепенно уменьшается или если, поднимаясь от нижнего порога, человек уже знает, какого качества ощущения следует ожидать, чем если он вообще не знает, какие слабые ощущения возникнут, и должен определить, в какой момент времени и с каким качеством ощущения возникнут первыми. Поэтому очень слабые запахи и вкусы либо вообще не замечаются, даже если они уже превышают порог, либо легко сбиваются, если на них обращают внимание.

Качество также размывается при очень высоких уровнях интенсивности, когда орган временно или постоянно поврежден. При ослепительном свете, слишком резком звуке, раздражителе, который разъедает нос, различение (52) между цветом, тоном и запахом становится нечетким, а боль поврежденного органа смешивается с интенсивными и качественными ощущениями. Сенсация имеет как верхний, так и нижний порог; с первым нельзя экспериментировать, как и со вторым, потому что орган находится под угрозой. При превышении верхнего порога ощущения прекращаются так же, как и при превышении нижнего порога, поскольку орган временно или навсегда теряет способность передавать ощущения. Однако до достижения этого верхнего предела необходимо пройти переходную зону, в пределах которой увеличение раздражителя сначала приводит не к увеличению интенсивности конкретного сенсорного ощущения, а только к связанному с ним чувству боли, но затем даже вызывает уменьшение конкретного сенсорного ощущения, пока оно не погаснет при продолжающемся увеличении боли. В то время как прямым путям сенсорных нервов уже нечего передавать в орган сознания, активизируются другие пути, которые функционируют с сенсорными восприятиями умеренной степени ниже порога.

Таким образом, нормальный рост интенсивности ощущений происходит только между эмпирическими пределами, которые оставляют переходные зоны чуть выше нижнего и чуть ниже верхнего порога. В этих пределах регулярность нарастания также еще не совершенна; отчасти это объясняется тем, что изоляция примитивных волокон для более сильных раздражителей не совершенна, а допускает частичный пропуск (иррадиацию) раздражителя, отчасти тем, что более сильные раздражители также делают более или менее большие волновые круги в центральных органах и воздействуют на более отдаленные части, отчасти также несовершенством оборудования органов чувств. В целом, однако, можно отметить, что интенсивность стимула и ощущения находятся в закономерном соотношении друг с другом, и этот закон лишь затуманивается органическими осложнениями. Можно предположить, что чем ниже органические вспомогательные механизмы для реализации ощущений, тем ниже уровень индивидуальности, тем ближе нижний и верхний пороги к нулю и бесконечности, и тем хуже качество получаемых ощущений. Поэтому закон мог бы действовать в совершенно незамутненной чистоте и безграничности только в первозданных атомах, где отсутствуют все усложнения, качество равно нулю, порог ощущений = ¹/_∞, а каждая величина стимула преобразуется в ощущение просто интенсивной определенности. Этот закон, известный под названием Web ersehen, вызывает много споров, потому что он не проявляется в полной чистоте и незамутненности в областях, доступных нашему опыту. Но она повсюду проявляется как основополагающий закон, даже в тех случаях, когда взгляды сравниваются в соответствии с их обширными различиями, поскольку только эти обширные различия взглядов основаны на интенсивных различиях восприятия. Его ограничения вполне понятны из органического устройства индивидов более высокого порядка; вопрос лишь в том, понятен ли и сам закон.

Когда мы сравниваем экстенсивные величины друг с другом, мы делаем это с помощью операции измерения; мы применяем одну к другой до тех пор, пока ее объем не будет измерен. Это возможно потому, что обе величины предстают перед нашим взором одновременно и в то же время раздельно, потому что одну можно перемещать и накладывать на другую, и потому что каждый раз мы видим остаток измеряемой величины так же ясно, как и ту часть, которая уже измерена, и саму меру. При сравнении объективно реальных различий в интенсивности сил мы должны прибегать к хитрости, превращая их в сравнение обширных визуальных величин, например, при взвешивании, наблюдая за отклонением языка и подсчитывая веса, которые таким образом определяются как равные. Этот прием, однако, полностью проваливается при сравнении субъективно идеальных перцептивных величин друг с другом, которые, конечно, одновременны, но не настолько смежные, чтобы их можно было сдвигать друг относительно друга и вычитать друг из друга сколько угодно раз. Поэтому прямое измерение одной интенсивности ощущений другой невозможно в том смысле, что можно было бы обозначить присутствие одной из них в другой определенным числом. Можно, конечно, почувствовать, какая из двух интенсивностей больше, но нельзя непосредственно определить, во сколько раз она больше другой.

(54) Но поскольку вся жизнь построена на предпосылке, что интенсивность ощущений сравнивается количественно, здесь необходимо использовать другой прием. В одном случае количественная оценка возможна, если разница настолько мала, что все равно отчетливо воспринимается. Теперь это становится единицей измерения, с которой оперирует субъективная оценка интенсивности. Эта мера тоже не может быть применена точно и определена численно, но она, по крайней мере, позволяет сделать грубую оценку, приблизительную оценку, тогда как прямое сравнение двух ощущений разной интенсивности без вмешательства этой помощи вообще не позволяет сделать никакой пропорциональной оценки. Мы можем составить лишь приблизительное представление об интенсивности каждого ощущения, оценив количество наименьших приращений, необходимых для увеличения интенсивности от нуля до данной величины; это мы называем ее степенью. Соответственно, мы можем оценить соотношение двух интенсивностей ощущений только по соотношению чисел наименьших приращений, необходимых для их увеличения от нуля до двух данных величин; это мы называем соотношением их степеней[3]. Однако наименьшие увеличения интенсивности, которые используются как равные единицы степени при оценке ощущений, субъективно равны, то есть как наименьшие увеличения, которые еще можно заметить, но они не равны объективно как увеличения интенсивности стимула. Объективно они представляют собой равную долю соответствующего уже данного размера стимула, то есть растут пропорционально ему, а субъективно они воспринимаются как равноценные строительные блоки интенсивности ощущения. Отсюда вытекает закон Вебера о том, что интенсивность ощущений подобна логарифмам интенсивности соответствующих стимулов («Психофизика» Фехнера, т. II, с. 6 и далее); ведь ряд интенсивностей ощущений — это арифметический ряд, а ряд интенсивностей стимулов — геометрический; первый показывает экспоненты к силам, из которых состоит второй. Чем ниже нижний порог, тем меньше порог различий, тем больше число приращений и тем труднее оценить это число или отношение этих (55) чисел; там, где порог становится бесконечно малым, самые маленькие заметные приращения становятся дифференциалами, а их сумма — интеграцией. Отсюда следует, что приблизительный и неточный характер количественной оценки интенсивности ощущений должен становиться тем более очевидным, чем ниже лежит порог, и что поэтому сознание становится тем более неопределенным в отношении определенности интенсивности ощущений, чем ниже человек спускается по лестнице индивидуации. С другой стороны, чем выше порог и чем больше порог различия, тем легче и точнее становится оценка, так что и в этом отношении на высших ступенях индивидуальности ограничение и содержание сознания становится средством прояснения. (Gr. III. 150.)

Субъективная интенсивность ощущений ни в коем случае не является простой реализацией объективной интенсивности стимула, а представляет собой ее логарифмирование, которое проявляется как сгущение или сжатие; только в результате объединения ряда мельчайших увеличений ощущений получается результат, который представляется нам как интенсивность ощущений. (Gr. III. 115.) Различия в интенсивности стимулов требуют гораздо больших чисел для определения их отношения, чем различия в интенсивности ощущений; бессознательная интеллектуальная функция, которая преобразует или трансформирует бессознательную интенсивность стимулов в сознательную интенсивность ощущений, является поэтому суммирующей, сжимающей, суммирующей или интегрирующей, или синтетической функцией, т. е. истинной категорией. Таким образом, показано, что субъективная интенсивность ощущения зависит от объективной интенсивности стимула или является ее математической функцией, но ни в коем случае не тождественна ей, не является простым пассивным рефлексом сознания на нее, не является простым высвечиванием интенсивности стимула в сознании индивида, а представляет собой закономерную реакцию самодеятельности индивида на интенсивность стимула с синтетической интеллектуальной функцией. Поскольку все ощущения изначально являются просто ощущениями интенсивности, которые возводятся в качество только благодаря добавлению синтетических интеллектуальных функций, ощущения теперь должны быть классифицированы в соответствии с их двумя наиболее важными сторонами (интенсивность и качество). Теперь показано, что в двух своих важнейших аспектах (интенсивность и качество) ощущение является продуктом активных синтетических интеллектуальных функций, а интенсивность ощущения также является подлинной категориальной функцией.

Когда я говорил об оценке количества приращений как основе для оценки степени интенсивности ощущения (56), я отнюдь не имел в виду сознательную дискурсивную рефлексию, а скорее бессознательную деятельность, которая совпадает с синтетической интеллектуальной функцией и является для нее лишь описательным выражением. Бессознательным является как интенсивность стимула как таковая, так и функция самосохранения, с помощью которой пострадавший индивид встречает стимул, поглощает его, переваривает и тем самым делает его органически безвредным; бессознательным является также последний акт этого процесса, определение интенсивности ощущений путем логарифмирования интенсивности стимула, и только конечный результат всего этого процесса становится сознательным: интенсивность ощущения, или интенсивное ощущение, или ощущение степени интенсивности как, пока что, единственное и неповторимое содержание ощущения. Мы не знаем, что на самом деле происходит в этом процессе; мы знаем только, что дискурсивные моменты, на которые мы делим этот процесс, чтобы прояснить его для нашей рефлексии, происходят не последовательно, отдельно и разделенно во времени в бессознательной интеллектуальной функции, а одновременно и сжато в один момент. Когда стимул попадает в ганглиозную клетку или монеру, он либо сразу же рефлекторно преобразуется в движение, либо перерабатывается в клетке таким образом, что никакого внешнего движения из него не возникает. В реальности обычно происходит смешение обоих эффектов, так что либо одна, либо другая часть смеси преобладает над другой. Чем больше клетка обладает специфической рефлекторной энергией, то есть чем лучше она развила механизм автоматического преобразования сенсорного стимула в двигательный, тем больше она предрасположена к тому, чтобы вся живая сила или механическая энергия, полученная в сенсорном стимуле, снова вытекала из нее в виде двигательного стимула, и тем меньше внутреннее трение и вызванная им потеря энергии. Действительно, даже клетка может преобразовать часть силы напряжения, накопленной в ней в процессе питания, в живую силу по случаю стимула и добавить ее к преобразованной энергии стимула, так что общая энергия исходящего от нее двигательного стимула может стать значительно больше, чем энергия поступающего к ней сенсорного стимула. Однако энергия чувствительного стимула может также перерабатываться внутри, и двигательный импульс может быть вызван лишь косвенно, окольным путем и через некоторый промежуток времени из питательно накопленной (57) силы напряжения; в этом случае рефлекс уже становится отражением, даже если это происходит еще не в формах дискурсивного абстрактного рассмотрения, а в нерешительных колебаниях общих ощущений.

Если представить себе пограничный случай, который, вероятно, никогда не произойдет, что энергия, поступающая в чувствительный стимул, будет преобразована в двигательную реакцию автоматическим рефлексом без потери трения и без какого-либо вклада со стороны внутреннего источника силы, то невозможно будет предвидеть, в каком отношении этот процесс будет чем-то иным, кроме механического события, и как это плавное преобразование энергии из одной формы живой силы в другую может привести к ощущению. Если же, напротив, вся энергия раздражителя всасывается в клетку и перерабатывается в ней без возникновения двигательного импульса, то живая сила должна быть преобразована в напряжение, внешнее нарушение неустойчивого равновесия должно быть преодолено и должна быть получена новая форма неустойчивого равновесия; это вынужденное нарушение и реакция становятся чувствительными как неудовольствие. Если же не только энергия стимула преобразуется в двигательные импульсы, но и накопленное внутреннее напряжение запускается им и происходит его разрядка в живую силу, то эта разрядка ощущается как удовольствие. Если же стимул частично перерабатывается внутри и частично преобразуется в двигательный импульс, то только первая часть процесса вызовет неудовольствие, последняя же не вызовет никаких ощущений вообще. Наконец, если переработка стимула сочетается с освобождением накопленного стимулом напряжения, то неудовольствие первой части смешивается с удовольствием второй, образуя смешанное ощущение, в котором преобладает первый или второй компонент, в зависимости от того, больше ли живой силы преобразуется в напряжение или больше напряжения в живую силу. (Gr. III. 115). Преобразование живой силы в напряжение может быть либо преобразованием молярного движения в молекулярное, либо поступательных вибраций в стационарные колебания; первое, например, при раздражении монеры ударом, давлением или укусом, второе — при воздействии звуковых волн, света или тепловых лучей. У более высокоорганизованных животных, где центральные органы, как правило, получают стимулы только через поступательные колебания чувствительных и сенсорных нервов, для органа высшего сознания имеет значение только второй случай (58). Лучше всего стоячие колебания можно представить на примере эллиптической орбиты спутника вокруг центрального тела, находящегося в одном из фокусов эллипса. Вблизи солнца планета демонстрирует наибольшую скорость и жизненную силу, на расстоянии от солнца наименьшую, но наибольшую напряженность, поскольку расстояние наибольшее. В той части ее пути, где ее течение ускоряется, напряжение преобразуется в жизненную силу, и наоборот, в той части, где ее течение замедляется. Поэтому каждый первобытный атом в планете должен испытывать удовольствие в первой части своей орбиты и неудовольствие в последней. Однако такие же отношения происходят с каждым атомом, который колеблется вокруг молекулы на молекулярном расстоянии.

То, что физика называет живой силой, вовсе не сила в метафизическом смысле, а механическая энергия, то есть накопление проявлений силы за определенный период времени. То, что физика называет силой натяжения, также не является силой в метафизическом смысле, а представляет собой такую пространственную группировку сил, что исходящие от них проявления силы получают возможность суммироваться и тем самым производить значительную механическую энергию. На расстоянии от Солнца мгновенное выражение силы (величины ускорения) притяжения, заключенной в Солнце и планете, наименьшее; тем не менее физики называют их силу натяжения наибольшей в этой точке, поскольку возможность для накопления импульсов ускорения и увеличения скорости наибольшая на протяжении орбиты. Вблизи Солнца величина ускорения максимальна; тем не менее физик называет силу натяжения здесь минимальной, поскольку пространственное расположение системы в этой точке уже не дает возможности увеличить скорость, а значит, и механическую энергию.

Если спутник теперь движется от далекого солнца к близкому, то он следует направлению движения, которое соответствует тенденции гравитации, а именно приближению. Если же, напротив, он движется от ближнего солнца к дальнему, то механически вынужден следовать направлению движения, которое противоречит тенденции силы, а именно удалению. В первом случае постоянное изменение его положения и возможность выражения его силы в вызываемых им импульсах ускорения находятся в гармонии с его естественным стремлением, во втором — в противоречии с ним, которое навязывается ему тангенциальной скоростью, отвлекающей его от его (59) цели, т. е. механическим принуждением, приходящим извне. Неудивительно, что противоречие вынужденного действия с присущей ему естественной тенденцией ощущается каждым затронутым им атомом как неудовольствие, тогда как жизнь самого себя в своем естественном режиме движения ощущается как удовольствие. Это объясняет, почему переход от живой силы к бодрости ассоциируется с неудовольствием, а переход от бодрости к живой силе — с удовольствием.

То же самое можно понять, когда атом, обладающий отталкивающей силой, движется навстречу другому атому, обладающему отталкивающей силой, со скоростью, механически навязанной извне. Его естественная тенденция — удаляться от другого, и, несмотря на его усилия реализовать свою тенденцию, выражающиеся в постоянных отрицательных импульсах ускорения, он, тем не менее, все больше приближается к отталкивающему противнику благодаря начальной скорости, которую ему придают, так что он вынужден по закону развивать свои отталкивающие импульсы все сильнее и сильнее.

Только когда начальная скорость, противоречащая тенденции отталкивания, полностью поглощена все возрастающим отрицательным ускорением, она достигает положения, которое физик называет максимальной силой натяжения, и с этого момента она действительно может использовать свои отталкивающие импульсы для удаления от отталкивающего противника. В первой части своего пути он будет испытывать неудовольствие, в последней — удовольствие, независимо от того, движется ли он по одной и той же прямой линии к противнику и от него или по гиперболе. Максимум возбуждающей силы совпадает здесь также с минимумом скорости, но именно с максимумом, а не, как раньше, с минимумом импульсов ускорения. (Gr. III. 115.)

Удовольствие и неудовольствие являются, таким образом, как уже объяснялось в предыдущем разделе, архетипической формой чистой интенсивности ощущений, без качества, дифференцированной только в положительном и отрицательном смысле. Экстенсивная оппозиция направления находит свой аналог в оппозиции удовольствия и неудовольствия, и обе они выражаются алгебраически с равными правами как оппозиция знака. Интенсивность ощущений атома отрицательна, если изменение места, навязанное ему извне, противостоит его собственной тенденции к движению и превосходит ее в столкновении; она положительна, если его собственная тенденция к движению побеждает в конфликте (60) или может реализовать себя беспрепятственно. Мы еще не можем точно проследить положительную и отрицательную интенсивность ощущений в ганглиозной клетке до интенсивности ощущений в составляющих ее атомах, но у нас есть в переходе от живой силы к силе натяжения среднее звено, которое соединяет эти два явления и позволяет нам с достаточной вероятностью предположить аналогичное поведение в обоих. (Gr. II. 19.)

Механическое принуждение, навязанное извне, будь оно названо переданной начальной скоростью или разумным стимулом, всегда предстает как принуждение, навязанное собственной воле и неохотно переносимое, преодоление этого принуждения — как удобство, а проживание себя в своей власти — как удовольствие.

Проживание себя естественным (т.е. законным, или характерологическим) способом собственной силы или воли как единственное свободное от противоречий и потому благотворное состояние. То, что физиологически называется переходом от живой силы к напряжению, психологически предстает как подавление воли, как недопущение ее удовлетворения через естественную реализацию ее содержания, как вынужденное неудовлетворение, как событие, противоречащее собственному стремлению. То, что физиологически означает разрядку напряжения в живую силу, психологически является удовлетворением воли. То, что физиологически называется механическим внешним принуждением, психологически предстает как чужая воля, противостоящая собственной воле и сталкивающаяся с ней, будь то непосредственное выражение воли другого индивида или группы таковых (например, при столкновении отталкивающихся атомов или одноклеточных или лишенных мембран организмов, борющихся друг с другом) или как косвенное влияние таковых через механическую передачу их мощных волеизъявлений (например, при борьбе людей друг с другом с помощью оружия). (Ср. Phil. d. Unb. 10th ed., II, 37—38, 469—471, I, 452—453, III, 106—127). Состоит ли подавление только в том, чтобы помешать спонтанно желаемой разрядке, или же оно вынуждает к поведению, противоречащему собственной склонности, в обоих случаях воспринимаемое неудовлетворение есть неудовольствие, так же как воспринимаемое удовлетворение есть удовольствие. Неудовлетворенность делает себя чувствительной, потому что она уже содержит в себе контраст между тем, к чему стремятся, и тем, что достигается, между своей и чужой волей, который воспламеняет сознание; удовлетворение же, лишенное этого контраста в себе, нуждается в контрасте с сознательной неудовлетворенностью, чтобы ощущаться, чтобы стать сознательным, чтобы стать удовольствием. (Gr. II. 60.) (Gr. III. 150.) У индивида, у которого порог ощущений равен нулю и, соответственно, подпороговый порог также равен нулю, могут возникать ощущения удовольствия и неудовольствия и контраста между ними, но не постепенная градация воспринимаемых удовольствия и неудовольствия в зависимости от их интенсивности. Только когда порог ощущений, а вместе с ним и порог различий, поднимается выше нуля, становится возможной интеграция минимальных увеличений ощущений, а вместе с ними и внутреннее восприятие интенсивности описанным выше способом. Таким образом, первоначальные интенсивности ощущений, которые еще не стали качественными, представляют собой не что иное, как интенсивности удовольствия и неудовольствия. Но как только и в той мере, в какой интенсивности ощущений входят в качестве компонентов в синтетические качества ощущений, их различия в интенсивности также приводят к тому, что их характер удовольствия и неудовольствия опускается ниже порога тотального сознания. То, что остается перед сознанием более высокого порядка, — это качество, которое как таковое не ощущается ни как удовольствие, ни как неудовольствие, так же мало, как и как интенсивность. (Gr. III. 105.)

Но как качество не является чистым качеством, а остается пораженным накопленной интенсивностью компонентов, так и синтетическое ощущение не свободно от удовольствия и неудовольствия. Смесь удовольствия и неудовольствия в компонентах остается ниже порога, но эмоциональное отражение ее все же попадает в сознание в целом. Оно становится тем менее заметным, чем точнее сбалансированы в компонентах удовольствие и неудовольствие, но тем отчетливее проявляется в виде своеобразного эмоционального настроя ощущения, чем больше в компонентах преобладает одна из двух сторон. Современная сенсорная физиология все больше признает, что нет ощущения, которое не было бы связано с эмоциональным стимулом, то есть с удовольствием или неудовольствием, даже если эта примесь может быть очень сильно оттеснена на задний план, и мы привыкли абстрагироваться от этих примесей в случае сенсорных восприятий, которые служат объективной ориентации, потому что они не служат нашим целям.

Нужно сначала искусственно свести себя к самой наивной точке зрения свежего и еще совершенно незамутненного восприятия, чтобы распознать эмоциональную примесь в, казалось бы, эмоционально безразличных сенсорных качествах. В искусстве (62), однако, чувственно приятные качества высших чувств восприятия снова находят себе поддержку, которой они лишены в практической жизни, хотя и в искусстве удовольствие и неудовольствие, связанные с ощущениями, составляют лишь самую элементарную основу и притворы действительного прекрасного. С этой точки зрения исчезает и парадокс утверждения, что все ощущения, так же как они изначально имеют в себе только различия в интенсивности, также изначально являются только удовольствием и неудовольствием разной интенсивности. В интересах организма, чтобы в слабых и промежуточных степенях ощущений, служащих объективной ориентации, не было слишком заметной примеси чувства, так как это отвлекало бы интерес от объективного и отбрасывало бы его назад, к его собственной субъективности. Как наше сознание привыкло абстрагироваться от все еще существующих эмоциональных примесей в ощущениях зрения, слуха и осязания, так и бессознательное развитие организации должно было привести к такому расположению этих органов чувств, чтобы удовольствие и неудовольствие в компонентах простых качеств примерно компенсировали друг друга, потому что иначе эти органы чувств не соответствовали бы своей биологической цели существования.

В случае с органами чувств, которые, как запах, вкус и половое чувство, предпочтительно служат для отбора пищевых материалов и сохранения вида, наоборот, возникновение удовольствия и неудовольствия необходимо для того, чтобы выполнить биологическую цель ощущения и предложить индивиду сильные мотивы. По этой причине даже в случае сложных ощущений интенсивность идет параллельно удовольствию и неудовольствию от ощущений в определенных эмпирических пределах. Неприятный запах или вкус вызывает тем большее неудовольствие, чем он интенсивнее, а приятный в определенных пределах — тем большее удовольствие. С другой стороны, в высших чувствах не только качество, но и интенсивность результирующего ощущения как бы отделяется от существующей слабой примеси ощущений.

Ибо интенсивность результирующей указывает на количество положительных и отрицательных максимумов, имевших место в компонентах, на степень возбуждения и волнения в целом без учета знака; результирующая смесь чувств, однако, указывает на среднее преобладание положительных интенсивностей над отрицательными или наоборот. Только (63) когда одновременные компоненты соединяются вместе, как в гармонии тонов, происходит отменяющая интерференция в отношении максимумов положительной и отрицательной интенсивности, а также в отношении характера ощущения; когда же последовательные компоненты синтетически сплавляются, такой интерференции для интенсивности не происходит; в то время как удовольствие и неудовольствие компенсируют друг друга в соответствии с их знаками, ощущение абсолютной степени возбуждения (т. е. абстрагируясь от знака) остается как сумма компонентов. То, что для индивида низшего порядка является последовательностью положительных и отрицательных эмоциональных возбуждений, для индивида высшего порядка или для синтетического тотального сознания является постоянным состоянием качественно интенсивного ощущения без преобладания положительного над отрицательным или наоборот, т. е. без решительно приятного или неприятного характера. Таким образом объясняется отрыв чистой интенсивности ощущения от удовольствия и неудовольствия у индивидов высшего порядка; тем самым становится понятным, что все ощущения изначально есть не что иное, как удовольствие и неудовольствие, вся изначальная интенсивность есть интенсивность удовольствия и неудовольствия, и что не только все качество, но и вся интенсивность в высших сознаниях, которая кажется оторванной от удовольствия и неудовольствия, есть лишь продукт синтетического построения из удовольствия и неудовольствия ощущений низших уровней сознания.

c) Интенсивность в метафизической сфере

Удовольствие и неудовольствие, первоначально как простые восприятия знака с весьма несовершенными восприятиями интенсивности, но постепенно поднимающиеся до все более совершенных восприятий интенсивности по мере повышения порога, являются, таким образом, единственными составными частями всей синтетической структуры качественных и интенсивных ощущений. Но сами по себе удовольствие и неудовольствие — это не более чем формы реализации воли в ее столкновении с другими волями, или способ, с помощью которого бессознательная воля в связи со столкнувшимися волями обретает ту внутренность, или рефлексию над собой, или сознание, которых ей недостает. Само воление — это чистая интенсивность, обращенная вовне, неудовольствие — интенсивность, отброшенная назад на себя чужеродной интенсивностью, удовольствие — интенсивность, освобожденная от подавления и теперь наслаждающаяся собой. (64) Удовольствие и неудовольствие в их чистоте — это не что-то другое, помимо воли, а сама воля, отраженная на самой себе, в той мере, в какой она становится чувствительной, то есть просто аффекты или модусы воли.

Воление как абстрактное не есть воление, поскольку нет ничего, в чем оно могло бы реализовать свою тенденцию; реальное воление есть лишь разделенное воление, вступающее в конфликт с самим собой в своих частичных функциях. Там, где должны иметь место динамические или волевые отношения, должны столкнуться по крайней мере два выражения силы или воли, каждое из которых активно или действует против другого, и каждое из которых пассивно или страдает через другое. В каждом из них интенсивность его активности зависит от него самого, а интенсивность его пассивности зависит от интенсивности активности другого.

Только как абстрактное, нереальное воление нечувствительно; но как реальное воление, разделенное на множество частей и воюющее с самим собой, оно сразу же является и чувствующим волением. Как подавленное выражение силы, как страдающее воление, воление предстает как неудовольствие; как избыток активности, вызывающий страдание в другом волении, оно предстает как удовольствие, постольку поскольку подавление таким образом переходит в разрядку или страдающее воление в победоносно преодолевающее воление. Эта внутренняя сторона, из которой возникают элементы субъективно-идеального мира, столь же существенна для воления, как и внешняя сторона, из которой возникают элементы объективно-реального мира. Как эти два мира в конечном счете являются лишь двумя сторонами или видами одного и того же мира, так и внешнее и внутренне обращенное воление являются лишь двумя сторонами или видами одного и того же воления. Если вы хотите использовать математический образ, который здесь имеет лишь значение поясняющей симилы, вы можете сравнить отношения между волей и чувством с отношениями между реальным и воображаемым. Мнимое выражает пропорции в измерении, которое не учитывается в приближении; например, среднее пропорциональное расстояний +a и -a на оси абсцисс есть расстояние a √-1, которое лежит на оси ординат, то есть выпадает по вертикали из рассматриваемого измерения. Однако величины мнимые могут быть функциями величин действительных и наоборот. То, что кажется исчезающим в измерении реального (65), появляется в измерении воображаемого, и наоборот. Бессознательная тенденция к реализации, которая не может утвердить себя вовне или, по крайней мере, не полностью, переходит в воображаемое измерение ощущения как неудовольствие; удовольствие, которое исчерпывает себя как ощущение, появляется в реальном измерении как утверждение содержания воли.

Интенсивность остается неизменной, даже если (как в случае с восприятием) ей приходится бежать из реального в воображаемое измерение или (как в случае с мотивацией) возвращаться из воображаемого измерения в реальное; разумеется, при таком переходе в другое измерение единица измерения также становится другой, так что интенсивности обоих измерений несоизмеримы друг с другом (как 1 и √-1). По отношению к новой единице измерения степень одной интенсивности является математической функцией степени другой. Если исходная. Если исходные интенсивности ощущений соотносятся друг с другом как логарифмы интенсивностей стимулов, то в психологических терминах это означает, что они ведут себя как логарифмы степеней подавления и разрядки, которым подвергается собственное воление под воздействием так называемого стимула, или, короче говоря, они являются их логарифмическими синтезами в измерении, проходящем через воление, и это то, что мы называем сенсацией. Более грубая аналогия из материального мира — две струи воды, которые встречаются и вынуждены уклоняться в сторону в направлении, перпендикулярном их взаимному направлению движения.

Ни действительное a, ни мнимое b √ — 1 не являются исчерпывающим выражением числовой величины, а только комплекс обоих, a + b√-1. Таким образом, ни интенсивность воления, ни интенсивность ощущения не являются всей интенсивностью, а только единством обоих. Если мы, как познающие, идем от известного к неизвестному, мы должны выводить интенсивность воления из интенсивности данного нам ощущения, которое, с точки зрения сознания, является чем-то трансцендентным, бессознательным, непосредственно непостижимым. Если же мы встанем на точку зрения абсолюта и генетической деривации, то воление будет реальным приусом ощущения, а последнее — идеальным побочным продуктом или воображаемым сопутствующим элементом воления или реальных событий. Та сторона интенсивности, которая доступна непосредственному опыту, есть лишь субъективно-идеальная интенсивность (66) ощущения; мы ничего не испытываем непосредственно в отношении той интенсивности, которую нам действительно интересно знать, — интенсивности объективно-реального мира, но косвенно — всего, что касается нас и имеет к нам динамическое отношение. Таким образом, интенсивность ощущений, как и качество ощущений, дает лишь косвенный опыт объективно-реального мира. (Gr. 1. 143.) Вся интенсивность мира распределяется между объективно-реальной и субъективно-идеальной сферами таким образом, что первая получает интенсивность содержательно реализованной, т. е. уже функционально структурированной воли или конкретного выражения силы, вторая — интенсивность индивидуальных ощущений, возникающих в результате столкновений воли.

интенсивность индивидуальных ощущений, возникающих в результате столкновений воли. Сразу видно, что интенсивность объективно-реальной сферы на шаг ближе к интенсивности метафизической сферы, чем к интенсивности субъективно-идеальной сферы. То, что с точки зрения объективно-реального мира явлений представляет собой комплекс множества сталкивающихся сил, с точки зрения всеединого существа есть внутренняя множественность единой абсолютной воли (Gr. IV. 40.) (Gr. IV. 78)] То, что там представляется как разнообразие индивидуально организованных сил, здесь предстает лишь как разнообразное распределение общей интенсивности воления по различным моментам содержания, т. е. по внутреннему разнообразию идеи, причем это распределение само определяется не слепой волей, а идеей. Множественность же субъективных интенсивностей чувства остается ограниченной периферийными точками столкновения и не сливается в единство в абсолютном субъекте, хотя все индивидуальные субъекты являются лишь периферийными ограничениями абсолютного субъекта (Gr. V. 151.). Абсолютный субъект, как абсолютный, действительно обладает всеми этими интенсивностями чувств, поскольку он является их общим носителем и производителем, но он обладает ими не в смысле единого абсолютного сознания, а только как существенной основой множества ограниченных индивидуальных сознаний (Gr. IV. 109, 131.). Интенсивность в абсолютной сфере ограничивается, таким образом, волением, и интенсивность ощущения становится для нее предметом рассмотрения только в том случае, если допустить в ней потустороннее несчастье, возникающее от переполнения пустого воления или бесконечной потенции в состоянии возбуждения над всяким конечным идеальным содержанием.

Таким образом, связь между волей и ощущением больше не подлежит сомнению. С психологической точки зрения можно спорить о том, является ли воление продуктом эмоционального процесса или чувство есть сопутствующий фактор воления; с метафизической точки зрения нельзя сомневаться в том, что воление есть генетический prius.

Но как бы ни относиться к вопросу о приоритете между ними, несомненно, что они образуют более тесное единство. Как бы ни называть принцип интенсивности — волевым (стремление, сила, инициатива) или ощущением (удовольствие и неудовольствие, чувство), — всегда остается тот факт, что принцип интенсивности охватывает воление и ощущение или ощущение и воление в себе и между собой и таким образом объединяет их в единство принципа. Тот, кто хочет избежать спора о приоритете, может предположить, что объективно-реальное воление и субъективно-идеальное чувство являются лишь согласованными следствиями принципа интенсивности, и отказать ему в обозначении метафизического воления, равно как и чувства. В конце концов, в этих словах нет ничего плохого, если только ясно и согласованно изложить суть дела. Здесь важно осознание того, что интенсивность проявляется только в воле и чувстве, но ни в чем другом в мире и вне его. В частности, другой принцип, логический, идея, воображение, не демонстрирует ничего интенсивного. Через это противопоставление воображению единство воления и ощущения становится совершенно безошибочным и неопровержимым. Неинтенсивное находится на стороне логической идеи, так же как интенсивное — на стороне нелогического принципа интенсивности (не говоря уже о воле или силе). Интенсивность так же чужда логике и идее, как и качество, и это фундаментальная ошибка панлогизма — наделять свой принцип силой и властью, вместо того чтобы довольствоваться хитростью идеи, которая берет на службу другую силу. Логическое всегда равно самому себе; идея также имеет количество в своем содержании, но не в форме интенсивности, а в форме протяженности. Все различия интенсивности должны быть сначала преобразованы в различия протяженности, чтобы стать логически сопоставимыми и точно измеримыми. Сознательное воображение, правда, представляет различия интенсивности в степени яркости; но они Но они основаны на различиях в интенсивности ощущений, которые входят в воображение как строительный материал, в то время как синтетические (68) интеллектуальные функции, которые осуществляют это строительство, лишены интенсивности так же, как и качества. Сенсорная основа сознательного воображения, однако, происходит от волевых аффектов на органической основе, то есть от того, что отсутствует в чистом воображении или бессознательной идее. Только в той мере, в какой воображение пронизано и перемежается элементами воли, оно также проявляет различия в интенсивности, но не в той мере, в какой оно свободно от них.

Отсюда следует, что интенсивность как таковая и в отрыве от ее количественного определения — это вовсе не категория, а принцип, а именно принцип самого нелогического, который объективно предстает как воление или выражение силы, субъективно — как ощущение. Но поскольку интенсивность постепенно определяется, она подпадает под категорию количества, а поскольку постепенное определение включает в себя неявные количественные отношения, оно также подпадает под категорию отношения. Когда мы говорим о категории интенсивности, мы всегда имеем в виду лишь категорию количества в ее применении к принципу интенсивности или интенсивного количества. (Gr. IV. 26.) (Gr. IV. 105.) (Gr. V. 26.)

ß) Обширное количество ощущений или темпоральность

a) Темпоральность в субъективно-идеальной сфере

Ощущение проявляет не только интенсивность, но и протяженность, хотя и только одного измерения, а именно временной протяженности или длительности. Во временности ощущений, в длительности отдельных ощущений и комплексов ощущений, возникает вторая сторона количества, экстенсивное количество наряду с интенсивным; но здесь протяженность все еще ограничена одним измерением, временным.

Таким образом, качество и количество становятся основными категориями ощущений. Только благодаря временному распределению различных степеней интенсивности по определенной протяженности возникает возможность такой множественности интенсивности, что из нее могут возникнуть качества.

Стимул, действующий лишь мгновение, либо вообще не вызывает никаких ощущений, либо вызывает длительное ощущение, которое быстро нарастает до кульминации, после чего постепенно исчезает. Тогда следует предположить, что кратковременный внешний (69) стимул возбуждает постоянные колебания в органах чувств или центральном органе, которые теперь действуют как постоянный, физиологический стимул и вызывают постоянное ощущение.

Однако, строго говоря, здесь нет даже кратковременного внешнего раздражителя. Удар или укус в эпидермис действует как раздражитель только тогда, когда он отодвигает или раздвигает ткани на поверхности на определенную глубину, и перестает действовать только тогда, когда он снова достигает поверхности, отступая; но это движение туда-сюда требует времени. Взрыв возбуждает волну воздуха, которая не изолируется от внешней среды, а сопровождается несколькими вторичными волнами; но даже первичной волне требуется короткое время от начала вздутия до пика давления воздуха и для того, чтобы снова опуститься.

Согласно приведенным выше объяснениям, качественные ощущения возникают только тогда, когда синтезируется последовательность сходных стимулов и изменение соотношения их интенсивности воспринимается как постоянное состояние. Соответственно, качественные ощущения возможны только при длительности серии сходных изменений интенсивности, поскольку только более частое повторение одного и того же внешнего стимула усиливает общее впечатление настолько, что оно поднимается выше порога стимуляции. Чисто интенсивные различия в ощущениях, которые мы можем ожидать только у индивидов самого низкого порядка, могут, однако, встретиться здесь с таким низким порогом, что, например, фазы светового колебания атома эфира все еще воспринимаются как различные фазы регулярного изменения интенсивности ощущений; но каждая из этих фаз снова будет иметь продолжительность, даже если она коротка. Поскольку краткость или длительность измеряется, по сути, шкалой нашей обычной продолжительности ощущений, а она зависит от случайной высоты нашего уровня индивидуальности и нашего порогового положения, не следует придавать ей фундаментального значения. То, что относится к нашему уровню, можно перенести и на другие, принимая во внимание изменившиеся обстоятельства.

Когда мы слышим органный тон, звучащий с постоянной силой в течение определенного времени, или видим спектральный цвет, светящийся в течение определенного времени, у нас создается впечатление, что качественно и интенсивно постоянное ощущение имеет определенную продолжительность, увеличение которой так же не зависит от нашего произвола (70), как качество и интенсивность ощущения. Тем не менее, в этом есть определенный обман. Подобно тому, как мы сами синтезировали качество ощущения, обобщили и единообразно конституировали отношения интенсивности, не вошедшие в качество, как интенсивность качества, так и мы сами сначала создали субъективную видимость постоянной длительности этого интенсивного качества, синтезировав протяженность временных фаз компонентов ощущения и представив их как единое количество времени. С другой стороны, из данных нам компонентов ощущения мы могли бы, по закону, составить только это качество, из остатка неиспользованных в этом синтезе соотношений интенсивности, только эту общую интенсивность и никакую другую, как только мы осуществили этот синтез автоматически; точно так же, однако, мы можем приписать эту постоянную длительность только созданному таким образом интенсивно-количественному ощущению, которое обозначено временным расстоянием первого и последнего компонентов в их предельных точках и осуществляется во всем своем протяжении суммой временных изменений.

Длительность ощущения в этом смысле является, таким образом, подлинной категорией, ибо она не существует объективно как постоянная длительность, а лишь субъективно производится как таковая самодействующей синтетической интеллектуальной функцией. То, что способ этого производства, а значит, и его результат связаны с данными объективными условиями и ни в коем случае не являются предметом субъективного произвола, столь же несомненно, как и то, что условия того временного синтеза, который приводит к появлению постоянной длительности ощущения, сами по себе уже временны по своей природе. В синтезе качества даже последние субъективные компоненты уже не являются качественными, не говоря уже об объективных условиях. В синтезе интенсивности объективные условия сами имеют интенсивный характер, но они лежат как бы в другом измерении интенсивности, чем ощущения, и находятся в других постепенных отношениях друг к другу, чем результаты синтеза. В синтезе постоянной длительности объективные условия не только сами имеют временную природу и ту же размерность, но и находятся в тех же экстенсивных отношениях друг к другу в различных частных случаях, что и результаты[4], и даже (71) совпадают с ними в своих начальной и конечной точках, хотя и отличаются по временному интервалу между ними.

Для восприятия длительности ощущения не обязательно размышлять о неизменности ощущения в течение этого промежутка времени; достаточно, чтобы восприятие изменения отсутствовало. Ведь синтез длительности возникает именно потому, что одни и те же компоненты повторяются ниже порога и позволяют объединить их в одно и то же качество; гарантия неизменности компонентов, таким образом, уже дана тем, что бессознательная интеллектуальная функция способна объединить их в одно качество, и нет необходимости подтверждать этот факт рефлексией.

Только когда продолжительность ощущений становится настолько большой, что усталость и изменения внимания приводят к непроизвольным колебаниям качества и интенсивности, возникает вопрос, являются ли эти фактические нарушения постоянства чисто субъективными причинами или в то же время вызваны изменением объективных условий. Только тогда возникает рефлексия по поводу постоянства, когда навязывается становление другим. —

Различные ощущения могут быть одновременными или следовать друг за другом. Когда ученик, занимающийся музыкой, представляется новому учителю, а тот, чтобы проверить его, заставляет его определить высоту ударов любой ноты фортепиано или интервалы между несколькими нотами, ударяемыми одновременно, ученик слышит в первом случае последовательность отдельных нот, во втором — их одновременность. Не сам ученик решает, какие тона и в каком порядке ударяет учитель, а учитель решает этот выбор и порядок, а ученик лишь воспринимает вызванные учителем раздражители и законным образом формирует из них задуманные учителем тона. Хотя звуковые ощущения ученика — это синтез, произведенный им самим, их результат, тем не менее, не зависит от него и подчиняется учителю, поскольку только учитель производит стимулы, которые являются объективными условиями для законного производства учеником звуковых ощущений. В этом смысл положения о том, что последовательность и одновременность субъективно производимых ощущений объективно определяются способом их производства, а значит, и их результатом. Ибо произвол учителя принадлежит объективно реальному, эпистемологически трансцендентному миру в той же мере (72), в какой воздушные волны, производимые струнами фортепиано, принадлежат сознанию ученика. В этом примере полностью отсутствуют какие-либо причинно-следственные связи между последовательно или одновременно ударяемыми нотами; все они являются одинаково согласованными эффектами причинности учителя и случайных процессов в его мозгу. Тем не менее, последовательность и одновременность ощущений настолько прочно установлены, что субъективность слышащего ученика не может поколебать их объективную реальность и может лишь рецептивно пытаться уловить и правильно назвать данную последовательность.

Если сначала звучит тон c, а затем без паузы тон g, то длительность каждого из этих двух тонов зависит от промежутка времени, заполняемого колебаниями более медленного и более быстрого рода. Временная конечная точка первого тона является также временной начальной точкой второго. Внутри каждого из них происходит синтез до постоянной длительности ощущений. Но когда звучит второй, первого уже нет, и пока звучит первый, второго еще нет. Объективный синтез, таким образом, не происходит между тонами или группами стимулов в целом, потому что столкновение их границ еще нельзя назвать синтезом. Субъективно, однако, такой синтез между тонами в целом возможен; как сознание может уловить отношение интенсивности и качество (интервал) обоих тонов, так и их временные отношения как Prius и Posterius, до и после. Здесь действительно возникает новый синтез.

Если в объективном процессе первый тон возникает не сразу, как второй, и наоборот, то в синтезе временной последовательности устанавливается и признается, что первый тон предшествует второму, а второй — первому; теперь они осмысляются как звенья временной связи, охватывающей оба. Последовательность как голая фактичность есть, конечно, нечто объективно данное и определенное; но в этом смысле она еще не есть ни отношение, ни временное отношение, а лишь основа для отношения, которое должно быть сформировано (схоластическое fundamentum relationis). Само же временное отношение, поскольку оно заключается в сопоставлении двух начал как prius и posterius и в идейном включении реальных отдельных процессов, есть лишь то, что понимается под Suk-f75) цессией в субъективном смысле. Это есть нечто новое в том же смысле, как если бы напряженный синтез понимал единство обоих тонов как соотношение сил 3:2 или как если бы качественный синтез понимал оба тона как интервал пятых. Объективные условия для этого даны во всех трех случаях, и результат каждого из трех синтезов, когда он осуществляется, избавлен от всякого субъективного произвола. Но сам факт осуществления синтеза во всех трех случаях является чем-то субъективно добавленным, что, взятое чисто объективно, могло бы быть и опущено, и поэтому последовательность является такой же синтетической интеллектуальной функцией или категорией, как и длительность.

В случае одновременности или одновременности это различие между фактическим fundamentum relationis и relatio или отношением как таковым становится неясным. Ибо здесь члены уже фактически поняты как одно целое, и нужно только признать, что они таковы; сознание находит их оба как содержание одного и того же акта сознания, тогда как членов последовательного отношения оно не находит таким образом, а должно восстановить по памяти по крайней мере один из них, если не оба. Синтез совпадения уже задан теми интеллектуальными функциями, которые произвели отдельные ощущения, и остается лишь эксплицитно осознать это совпадение, реально существующее в акте сознания как временное отношение. Разумеется, это происходит только в противопоставлении последовательности, как утверждение, что последовательности нет; повод задуматься об одновременности, в частности, обычно дается только там, где разные временные ряды ощущений протекают одновременно, и внимание направлено на определение того, какие члены разных рядов совпадают во времени (например, при наблюдении за движением какого-либо объекта). Например, при наблюдении за движением звезды в телескоп одновременно с отсчетом ударов маятника часов или при прослушивании дирижером правильного использования различных инструментов). Объективное совпадение соответствующих членов разных рядов дано как факт; субъективный темпоральный синтез сводится к пониманию этого факта как временного отношения, как одновременности или синхронности. Несомненно, что сознание, несмотря на свою узость, которая не позволяет ему воспринимать слишком много одновременного содержания, может, тем не менее, воспринимать несколько (74) ощущений одновременно. В случае более длительных, одновременных ощущений восприятие временной связи может поддерживаться и усиливаться тем, что внимание может попеременно переключаться то на одно, то на другое ощущение и при возвращении находить другое. Но даже при таком быстром переключении внимания между двумя одновременными постоянными ощущениями (например, при сравнении высоты двух одновременно звучащих тонов) ощущение тона, не являющегося центром внимания, остается рядом с другим, предпочитаемым, и только кажется ослабленным, когда другой усиливается. Вся эта игра внимания с качелями неприменима там, где мы имеем дело не с непрерывными, одновременными ощущениями, а с сериями коротких впечатлений, совпадение или несовпадение которых необходимо установить (например, разный ритм и такт разных голосов в музыкальном произведении). Здесь внимание должно быть равномерно распределено по нескольким рядам, при условии, что они ритмически и музыкально равноценны и имеют одинаковую ценность; нет времени для перескакивания внимания между совпадающими впечатлениями, так как короткое отдельное ощущение давно бы исчезло, прежде чем смена направления внимания была бы завершена. Сознание должно либо сразу уловить одновременность, либо оно вообще не в состоянии этого сделать. Музыкальный опыт показывает, однако, что сознание вполне способно уловить одновременность даже самого короткого стаккато в самом быстром темпе.

Во многих случаях, однако, большинство совпадающих ощущений должно рассматриваться как единство, как одно составное ощущение, которое может быть искусственно разложено на большинство только путем размышления. Но это касается только тех случаев, когда компоненты хотя бы частично близки к тому, чтобы опуститься ниже порога ощущений, или когда еще нет опыта составления ощущений из более простых компонентов. Но даже в пределах одной и той же сенсорной области достаточно совпадений ощущений, которые сразу же распознаются и воспринимаются как таковые, например, очень высокий и очень низкий тон. Легче распознать большинство совпадающих ощущений, если оба они принадлежат к разным связанным сериям ощущений, например, музыкально (75) руководимые голоса (например, в фуге), или инструменты разного тембра, или грохот проезжающей по улице машины, пение птицы за окном и занятия ребенка чтением в соседней комнате. Несомненно, большинство совпадающих ощущений воспринимаются даже самым тупым восприятием, если они относятся к разным органам чувств, например слуху, обонянию, вкусу и ощущению. Поэтому нет необходимости в пространственной локализации ощущений, чтобы выделить их как несколько, несмотря на их совпадение; напротив, локализация ощущений возможна только благодаря тому, что ощущения с разными локальными признаками (качественными и интенсивными характеристиками), несмотря на их одновременность, понимаются как разные ощущения и располагаются рядом друг с другом. Только одновременность различных серий ощущений позволяет измерить длительность постоянного ощущения, т. е. возвести неопределенную длительность в определенную. Представьте себе, что в темноте тон звучит с одинаковой интенсивностью без перерыва и что никакое другое чувство не получает никакого другого впечатления. Было бы совершенно невозможно определить продолжительность звука, если бы человек не обладал чувством времени, которое, в зависимости от хода мыслей и ощущаемых органических процессов (сердцебиение, дыхание, чередование сна и бодрствования), непроизвольно измеряет продолжительность и таким образом получает представление о том, сколько длился звук — секунды, минуты или часы. Ощущение, измеряемое таким образом, может быть и нулевым, то есть временным отсутствием ощущений между двумя границами, отмеченными положительными ощущениями, например, пауза между двумя нотами в музыкальном произведении или пауза между двумя согласованными сигналами. В случае прерывистых ощущений, которые настолько коротки, что их длительность кажется мгновенной, измеряется только длительность отсутствия ощущений или паузы между двумя ощущениями и, таким образом, одновременно определяется их временной интервал или временное расстояние друг от друга. Но независимо от того, относится ли измеряемая длительность к положительному ощущению или к отсутствию ощущения, к промежутку между двумя ощущениями, измерение всегда состоит в установлении временного совпадения между начальной и конечной точкой измеряемой длительности, с одной стороны, и ощущениями, принадлежащими к смежному ряду преемственности, с другой.

(76) Таким образом, серия последовательностей представляет собой меру, с помощью которой измеряется длительность ощущения или пустой промежуток времени между двумя ощущениями; применение этой меры, однако, заключается в установлении одновременности границ измеряемой длительности с определенными точками серии последовательностей. Длительность — это нечто постоянное или непрерывное, а последовательность — нечто дискретное или прерывистое. Таким образом, темпорально непрерывное становится темпорально определенной величиной для субъективного восприятия времени только через темпоральную конфронтацию с темпорально дискретным. И наоборот, дискретное становится преемственностью только тогда, когда оно применяется на фоне непрерывной длительности какого-либо ощущения. Таким образом, полноценное восприятие времени достигается только через одновременность длительности и последовательности в непрерывном и дискретном. Это достигается путем разложения непрерывной длительности на множество последовательных компонентов, то есть на последовательность сходных вещей, посредством рефлексии, но суммирования этой последовательности в единую длительность, несмотря на разнообразие последовательных ощущений, и теперь оба ряда в целом и в своих компонентах устанавливаются как одновременные.

Для того чтобы ряд последовательностей можно было использовать в качестве меры, он должен, однако, удовлетворять условию, что дискретные ощущения, следующие в нем друг за другом, действительно следуют друг за другом через равные промежутки времени, то есть что продолжительность паузы между каждыми двумя дискретными пиками ощущений одинакова. Если, например, мы измеряем длительность звукового ощущения по количеству вдохов, сделанных во время него, мы предполагаем, что интервал между каждым вдохом и последующим имеет одинаковую длину. Если мы измеряем продолжительность дыхания по количеству ударов сердца, которые оно содержит, чтобы проверить точность этого предположения, мы снова должны предположить, что между каждыми двумя ударами сердца существует равный промежуток времени. Если мы также хотим проверить это предположение, произнося один и тот же слог как можно быстрее (например, татата), мы должны предположить, что временной интервал между каждыми двумя слогами, произнесенными как можно быстрее, всегда одинаков для одного и того же человека. Если, наконец, для того чтобы иметь возможность сравнивать даже эти малые промежутки времени, мы прибегаем к самым малым элементам времени, которые мы еще можем понять как таковые, мы снова должны предположить, что эти промежутки времени, которые все еще находятся выше (77) порога сознания, не только кажутся одинаковыми, но и действительно одинаковы, даже при частом повторении и под воздействием стимулов различного типа и силы. Все эти предпосылки, однако, оказываются верными лишь в пределах определенных колебаний, т. е. основные показатели всех таких субъективных последовательностей ощущений лишь приблизительно одинаковы и изменяются в зависимости от физического состояния, настроения и действующих на них раздражителей; поэтому полученные с их помощью результаты относительно продолжительности постоянных ощущений лишь приблизительно верны, даже если принять во внимание ошибку компенсации ускоренного и замедленного дыхания, ускоренного и замедленного биения пульса в более длинных сериях.

Отсюда следует, что у нас нет прямой возможности оценить длительность постоянных ощущений, а та приблизительная оценка, на которую мы способны, основана на непроизвольном сравнении с последовательными рядами, которые сами обладают лишь приблизительной равномерностью. Ошибки, присущие самой мере, совпадают с теми ошибками измерения, которые возникают при полубессознательном, лишь приблизительном сравнении постоянной длительности с дискретной последовательностью. Поскольку все такие приблизительные измерения основаны на бессознательном подсчете повторения основной меры в течение измеряемой продолжительности, то чем больше измеряемая продолжительность по сравнению с основной мерой или чем чаще последняя содержится в первой, тем больше должны быть ошибки оценки. Поэтому там, где необходимо более точное измерение времени, следует искать дискретные последовательности, которые, не через последовательность самих ощущений, а через последовательность движений стимулов, вызывающих ощущения, дают уверенность в единообразии, например, вращение Земли, вращение звезд, течение воды, качание маятника. Ничто не может более ясно указать на неспособность ощущений измерять длительность, чем необходимость искать меру временности субъективных ощущений в процессах движения объективно реального мира. Ведь даже чувственные последовательности дыхания, биения пульса и быстрой речи — это только субъективные впечатления, возникающие из органических последовательностей движения, и даже относительная регулярность первых гарантируется только регулярностью вторых, даже если она изначально принимается ощущением только добросовестно и необоснованно, чтобы не остаться совсем без меры времени. (Gr. III. 119.)

Это отношение было бы совершенно непонятным, если бы вся временность, не только ощущений, но и движения, была просто субъективной. Ведь тогда бессознательная синтетическая интеллектуальная функция должна была бы, с одной стороны, создавать равномерную последовательность смен движения (например, небесных тел), то есть субъективно производить имеющиеся в нашем распоряжении меры времени, а с другой стороны, она оказалась бы неспособной непосредственно определить длительность ощущения. Интеллектуальная функция, создающая время, должна была бы прикрываться восприятием движения внешнего чувства, чтобы тайком вводить определение времени в ощущения внутреннего чувства, которое она не способна определить непосредственно в сфере последнего. Но это, казалось бы, противоречит предположению трансцендентальных идеалистов о том, что темпоральность — это прежде всего форма внутреннего чувства, то есть всех невизуальных и непространственных содержаний сознания. Если же в смысле трансцендентального реализма допустить, что длительность и последовательность ощущений — это субъективные формы, производимые синтетической интеллектуальной функцией, но что при этом производстве конкретная временная детерминация их определяется в конкретном случае временным характером объективно реальных стимулов, а они заключаются в процессах движения объективно реального мира, то все чудесное исчезает.

Для того чтобы установить концепцию дискретной последовательности ощущений, мы предположили выше, для простоты, что мгновенные ощущения чередуются с непрерывными паузами в ощущениях. Однако это предположение требует двойной коррекции. С одной стороны, как уже отмечалось, не существует сиюминутных ощущений, а есть только те, которые быстро нарастают до пика и затем постепенно затухают с меньшей интенсивностью; с другой стороны, не существует абсолютных пауз в ощущениях, а есть только чередование различных внешне обусловленных ощущений, а также внешне и внутренне (органически) обусловленных ощущений (например, субъективных звуков, субъективных световых и цветовых образований через кровяные раздражители в ухе и на сетчатке глаза). В первом случае временной интервал не может быть измерен между абсолютно дискретными точками ощущений, а только между гомологичными точками в нарастании и спаде ощущений; во втором (79) случае качественно иное ощущение занимает место нервного ощущения. Гомологичные точки в волнах ощущений поднимаются в постоянном потоке нарастания и спада и должны быть сначала отделены (диссоциированы) от мышления и выведены наружу; пауза, однако, теперь является лишь паузой для этого качества ощущений. Если постепенное угасание одной волны ощущений еще не закончилось, когда начинается следующая волна, как это всегда бывает со стимулами, которые следуют друг за другом довольно быстро, то для этого качества ощущений нет даже паузы. Однако мы должны сделать аналогичную поправку в отношении другого предположения, сделанного для получения понятия длительности, а именно, что ощущение может существовать в постоянном качестве и интенсивности в течение определенного периода времени. Это тоже верно лишь приблизительно, поскольку начиная со второго момента орган реагирует на стимул, имеющий постоянную длительность, иначе, чем в первый момент. Изучение послеобразов в органах зрения и слуха учит нас этому факту; ведь послеобразы, которые появляются изолированно, когда стимул слышен, накладываются на продолжающееся ощущение, когда стимул продолжается, и изменяют его качественно и интенсивно. Таким образом, кажущееся постоянным ощущение является настолько же изменяющимся ощущением, насколько кажущийся дискретным ряд является постоянно изменяющимся ощущением. Мы говорим о постоянном, непрерывном ощущении только тогда, когда изменения кажутся незначительными и, в частности, интенсивность достаточно постоянна, тогда как о дискретной серии мы говорим, когда изменения цикличны или осцилляторны, повторяются через приблизительно равные промежутки времени и, в частности, когда сильные колебания интенсивности привлекают внимание к заметным пикам.

Абсолютное постоянство и абсолютное прерывание сменились непрерывным изменением, в котором иногда преобладает приблизительное постоянство, иногда изменение. Кажущаяся дискретность возникает только для субъективного восприятия из циклической или колебательной повторяемости и регулярного ритма непрерывного изменения. Длительность и последовательность теперь являются временными моментами изменения, а изменение предстает как единственный временной элемент в сфере ощущений. Длительность теперь не атрибут постоянного ощущения (будь то положительное, будь то (80) нулевое ощущение), а атрибут меняющегося ощущения от одной фазы его изменения к другой. Категория последовательности лишь констатирует, какая фаза в смене фаз является более ранней, какая более поздней: независимо от того, что обе они переходят друг в друга неуклонно и постепенно. Всякая определенная длительность теперь является интегралом сукцессий с минимальным изменением, но всякая сукцессия состоит из дифференциалов, каждый из которых имеет длительность, хотя и минимальную. (Gr. II. 22.)

Изменения могут быть как интенсивности с постоянным качеством (например, повышение и понижение тона), так и качества с постоянной интенсивностью (например, повышение и понижение тона); то есть интенсивность и качество ощущений являются независимыми переменными для сознания каждого конкретного уровня индивидуальности или соотносятся друг с другом как различные измерения ощущений. Эта независимость переменных друг от друга на определенном уровне сознания не исключает возможности того, что качество этого уровня сознания также зависит от изменений в соотношениях интенсивности ощущений на более низких уровнях сознания, которые остаются ниже порога для этих уровней; ведь то, что высшее сознание воспринимает как интенсивность, есть лишь остаток интенсивности низших уровней, который не был поглощен в качественном синтезе. Но поскольку сильные изменения в соотношениях интенсивности на низших уровнях изменяют не только качество или интенсивность только высшего уровня, но и обоих одновременно, изменение ощущений также становится комбинированным, в котором изменение одного измерения становится математической функцией изменения другого.

Независимо от того, является ли изменение ощущений односторонне интенсивным, односторонне качественным или комбинированным, всегда следует отличать степень изменения от его продолжительности. При одной и той же длительности изменение может в один раз показать очень значительное отклонение конечного состояния ощущения от начального, в другой раз — незначительное; одна и та же степень изменения может быть достигнута в один раз при короткой, в другой раз при большой длительности. При этом длительность всегда должна мыслиться как измеряемая равномерной последовательностью одновременных других ощущений (например, слуховых ощущений ударов маятника); степень изменения, таким образом, в каждом конкретном случае должна быть выражена как математическая (81) функция единиц времени, прошедших за время его длительности. Если то же самое изменение достигается за более короткое время, мы называем это изменение более быстрым; скорость изменения — это количество изменений, достигнутое за единицу измерения времени. Скорость может быть равномерной или неравномерной в течение всего времени изменения, в первом случае ее ускорение равно нулю, во втором — положительно или отрицательно; ускорение, в свою очередь, — это увеличение скорости в единицу времени. Точно так же ускорение может быть равномерным или неравномерным в течение всего времени изменения, то есть оно может либо сохранять, либо изменять как свой знак, так и свою величину; и, наконец, изменение ускорения может подчиняться простому или сложному закону, если не принимать во внимание случай беззаконного изменения ускорения.

Если дифференцировать меру изменения по времени, то получится скорость изменения; если снова дифференцировать ее по времени, то получится ускорение скорости; если снова дифференцировать ее, то получится закон изменения ускорения. Нет необходимости углубляться в функциональные отношения между изменением и временем; ведь закон ускорения изменения можно считать постоянным во все времена в соответствии с нашими предыдущими знаниями. Если бы и он мог изменяться в ходе изменений, то изменчивость была бы внесена в сам закон мира, и мы лишились бы всякого твердого основания для исчислимости хода мира.

Эти теоретически неопровержимые математические отношения между степенью изменения ощущения, его скоростью, его ускорением и законом его изменения в ускорении практически бесполезны только потому, что изменение ощущения происходит не по своим имманентным законам, а целиком зависит от изменения стимулов, происходящего вне ощущения, в объективно реальном мире. Поэтому эти математические отношения приобретают свое практическое значение только в объективно реальном мире, где движение занимает место простого изменения, а расстояние — место меры изменения; теоретически, однако, они были бы так же применимы к простому изменению, как (82) к движению: при условии, что существовало бы точное измерение для общего результата изменения за определенную продолжительность. Несмотря на практическую неприменимость, они сохраняют свою принципиальную силу для прояснения отношений между понятиями меры изменения, скорости, ускорения и закона изменения ускорения, которые ведут себя как данные эмпирические величины, первый, второй и третий дифференциальные коэффициенты.

В каждом из этих дифференциальных коэффициентов числитель — это дифференциал величины, которую нужно дифференцировать, а знаменатель — дифференциал времени. Наше дискурсивное мышление способно представить эти дифференциалы только как однородные отрезки постоянной природы, которые отделены от своих соседей внезапными, скачкообразными изменениями. Мышление, вероятно, понимает, что это не соответствует непрерывности изменений. Какими бы малыми ни представлялись ему эти отрезки, они всегда остаются.

Однако в тот момент, когда отрезки становятся равными нулю, они перестают быть компонентами потока, который не может состоять из как можно большего числа нулей. В случае дифференциальных коэффициентов ошибка в числителе и знаменателе уравнивается таким образом, что исчезает и при переходе бесконечно малого в нуль; но если рассматривать числитель или знаменатель по отдельности, то речь идет уже не об отношении двух переменных, которое только в момент прохождения обоих через нулевую точку показывает величину, к которой оно приближается с обеих сторон, а о компонентах конечного результата, которые никогда не могут быть нулевыми, не переставая в этот момент выступать в качестве компонентов. Дискурсивное мышление может все больше и больше уменьшать ошибку и приближать ее к нулю, переходя от обычных бесконечно малых к бесконечно малым более высоких порядков и так до бесконечности; но оно обманывает себя, если считает, что тем самым преодолевает ее в принципе. Таким образом, он признает ошибку, от которой страдает, и стремится ее преодолеть; но на самом деле это преодоление остается лишь приближением и столь же полным постулатом мысли, который по своей природе невыполним.

Одна из причин этого кроется в абстрактном характере сознательной дискурсивной мысли; ведь абстракция сама по себе есть разделение или усмотрение, которое может привести только к дискретному (83), а непрерывное способно постичь лишь приблизительно, посредством бесконечно продолжающегося усмотрения. Другая причина этого феномена, однако, заключается в том, что понятийный материал, с которым оперирует наше дискурсивное мышление, заимствован из ощущений, в которых, однако, приращения, лежащие непосредственно над порогом различия, образуют последние непреодолимые единицы, из агрегации которых ощущения складываются мозаичным образом. Эти строительные блоки изменений должны казаться постоянными и неизменными сами по себе, поскольку они являются последней точкой, ниже которой ощущения прекращаются, по крайней мере для сознания данного уровня индивидуальности. Рост такого строительного блока может выглядеть только как внезапное, рывковое изменение, уже не как постоянное изменение, потому что внутреннее разделение роста уже невозможно для восприятия этого сознания. Однако такие минимальные увеличения существуют не только для интенсивности, но и для времени, потому что для восприятия небольших отрезков времени существует такой же порог, как и для восприятия небольших интенсивностей. Не только общая интенсивность ощущений, но и их продолжительность складывается из мельчайших частей, которые все еще можно воспринять, как мозаику.

Эти строительные блоки не бесконечно малы, а имеют конечный размер, однако субъективному восприятию они представляются абсолютными минимумами, тогда как для данного уровня индивидуальности сознания они лишь относительны. Поэтому сознание склонно рассматривать эти конечные части времени, которые являются наименьшими для его концепции, как бесконечно малые, ниже которых вообще нет меньших, то есть раздувать свои субъективно идеальные элементы времени до объективно реальных. Это объясняет, почему в истории философии (например, у Мотакаллемина и Роберта Хамерлинга) снова и снова появляется попытка составить объективно реальное время из дискретных атомов времени или пунктуальных частиц времени, то есть либо отрицание непрерывности объективно реального времени, либо желание построить реальную непрерывность из дискретных точек. В итоге субъективная темпоральность состоит из дискретных отрезков времени, но поскольку они не являются ни точечно протяженными, ни бесконечно малыми, а имеют конечный размер, в этом так же мало противоречия, как и в построении прямой линии из одних черточек, тогда как (84) построение линии из математических точек покоя является внутренне противоречивым делом.

Субъективная темпоральность, таким образом, кажется непрерывной, если не исследовать ее происхождение, а рассматривать более длительные отрезки времени, хотя она и состоит из дискретных элементов. Ведь, с одной стороны, каждый из ее дискретных строительных блоков уже сам по себе обладает непрерывностью, которая воспринимается только в единичном случае; с другой стороны, стыки в составе этих элементов субъективного времени слишком тонки, чтобы быть различимыми для нашего восприятия при взгляде на целое. Обычно они лежат ниже порога. Мы считаем длительность ощущения устойчивым потоком или непрерывным континуумом точно так же, как считаем таковым наше зрительное поле, хотя оно мозаично сложено из отдельных впечатлений от элементов сетчатки и их изолированной передачи в мозг, и даже содержит значительные пробелы. Точно так же мы должны предположить, что насекомые также получают однородные зрительные поля с видимостью непрерывности через свои составные глаза, хотя количество дискретных строительных блоков общей картины там меньше, чем у нас, и, таким образом, содержит еще больший обман. Число фасеток, от которых зависит размер поля зрения, варьирует у разных насекомых от 3 до 17000, число клеток сетчатки за каждой фасеткой, за счет которых повышается острота зрения на средних и больших расстояниях, — от 3 до 8. У некоторых низших животных (членистоногих) уже установлено. У некоторых низших животных (членистоногих) уже установлено, что каждая из клеток сетчатки связана с определенным нервным волокном, и, вероятно, так же обстоит дело у насекомых, так что зрительный нерв глаза стрекозы, например, должен содержать более 100 000 волокон, каждое из которых вносит свой вклад в мозаику зрительного поля.

У нас нет причин сомневаться, что та же иллюзия непрерывности, которая существует при восприятии пространства, может существовать и при восприятии времени. Но если для более совершенного восприятия пространства требуются специализированные органы зрения и осязания, то с восприятием времени дело обстоит иначе. Поэтому восприятие пространства должно становиться тем более несовершенным и неотчетливым, чем ниже мы опускаемся в ряду стадий индивидуации: восприятие времени, напротив, в этом не нуждается. Напротив, мы должны будем предположить, что вместе с порогом интенсивности порог времени также опускается тем ниже (85), чем проще становятся индивиды, и что, как и последний, он бесконечно близок к нулю в первобытных атомах. Другими словами: субъективное представление о времени с его псевдонепрерывностью тем больше приближается к непрерывному ходу реальных событий, чем ближе мы подходим к уратам в нашем нисхождении; в них оно становится интегралом временных дифференциалов, не достигая абсолютной непрерывности реальной темпоральности.

Субъективно идеальная длительность, таким образом, в двойном смысле является продуктом синтетической функции. С одной стороны, на каждом уровне индивидуальности мельчайшая ощутимая частица времени уже является бессознательным синтезом компонентов, лежащих ниже порога; с другой стороны, каждый более длинный отрезок времени является бессознательным синтезом таких мельчайших субъективных элементов времени, которые своими границами сливаются друг с другом. Первый вид синтеза совершенно бессознателен для сознания любого уровня и может попасть в сознание только низших индивидов, охваченных высшими; второй вид синтеза, напротив, бессознателен только при направлении внимания на все ощущение, но может стать более или менее ясно осознанным и в пределах данного уровня индивидуальности, если внимание будет сосредоточено на мельчайших воспринимаемых частицах времени и их последовательности. Это отношение аналогично отношению между перцептивным качеством средних тонов и качеством низших тонов, поскольку в первом случае компоненты результирующего качества всегда остаются бессознательными для человеческого сознания, но во втором они также могут быть подняты до сознания как компоненты путем изменения отношения внимания. (Gr. II. 22.)

b) Темпоральность в объективно-реальном смысле

Теперь, если эта кажущаяся непрерывность временности ощущения и его действительное составление из дискретных частей очевидно связаны с возникновением ощущения и существованием порога ощущения как предпосылки для него, то мы также не имеем права переносить эти отношения на то, что лежит до и вне ощущения, т. е. на те изменения в интенсивности выражения силы, которые мы называем стимулами ощущения. Здесь должна господствовать абсолютная непрерывность, потому что порог ощущения вместе с (86) ощущением не существует. Логическое противоречие состоит в том, что непрерывное состоит из абсолютно дискретного и что поток событий состоит из вневременных сечений этих событий; поэтому, если закон противоречия действителен в той сфере, которая находится за пределами ощущений, то там должна господствовать чистая непрерывность без всякого усмотрения, и то, что даже там, по-видимому, остается дискретным, может быть только гомологичными точками равных фаз в колебательных повторяющихся изменениях.

Если, однако, именно мышление установило эти объективные отношения, то это, конечно, не абстрактное, дискурсивное мышление, а конкретное, интуитивное мышление, которое, как и наше, не вынуждено цепляться за дискретные абстракции. Тогда это интуитивное понимание или интеллектуальное созерцание, которому не нужно разрывать поток событий на временные дифференциалы и собирать его заново путем интеграции, чтобы сделать его непрерывность приблизительно понятной с помощью отвлечений аналитического усмотрения, — бессознательное, абсолютное воображение, которое смотрит и создает, глядя, так же возвышенно над фрагментарным материалом наших ощущений, как и над формой нашей сознательной рефлексии в постоянном потоке. Симулируя видимость временной непрерывности, восприятие становится, именно благодаря этой видимости, верным изображением реального хода времени, которым оно не является в соответствии со своим генезисом из дискретных строительных блоков. Неточность восприятия в связи с бессознательной синтетической интеллектуальной функцией компенсирует ошибки непосредственного восприятия, вкравшиеся при его генезисе из дискретных элементов, и только аналитическая рефлексия должна быть добавлена, чтобы сделать эти ошибки снова видимыми.

Даже трансцендентальный идеализм, не признающий никаких внешних, объективно реальных, транссубъективных стимулов и полагающий, что временной ход ощущений определяется только переживающим субъектом бессознательным, но закономерным образом, противоречит сам себе как теория, стремящаяся объяснить опыт, когда отрицает временность и абсолютную непрерывность предсознательной синтетической интеллектуальной функции, которая должна определять временную последовательность, совпадение, длительность и смену ощущений. В покоящейся, самоподобной природе субъекта никогда не может быть причины для определения того, почему ощущение B должно следовать за ощущением A, и (87) не наоборот, почему в двух одновременных сериях ощущений a, b, c, d …. и α, ß, γ, δ …. должны совпадать по времени именно b и δ, а не какие-либо два других ощущения, или почему ощущение А должно длиться столько же, сколько одновременные последовательные серии ощущений a₁, a₂, a₃, a₄, a₅.

Если, как учит опыт, все это определяется не сознательным произволом, а предсознательным принуждением, имеющим свою собственную природу, если это принуждение не является простой иллюзией, скрывающей действие случайного случая и делающей тщетной всякую попытку объяснения, то предсознательное принуждение, определяющее эти временные отношения субъективных ощущений, само должно быть временным определением, т. е. функцией или деятельностью. Если временность протекания ощущений сама по себе не должна быть абсолютной, необусловленной, как видимость, если она должна иметь происхождение или генезис, то это происхождение само должно быть временным. Но если временность до и вне сознания отрицается, то ничего не остается, как приписать асеитичность возникновению временного хода ощущений, т. е. провозгласить абсолютный иллюзионизм.

Если мы хотим сохранить возможность объяснения генезиса субъективной видимости временности в сознании, то прежде всего должны признать, что такое объяснение связано с предпосылкой временности предсознательных процессов, из которых в результате возникает ход ощущений, т. е. что временность содержания сознания может быть объяснена только из временного бессознательного события. Теперь, поскольку мера времени мельчайших субъективно воспринимаемых частиц времени подвержена значительным колебаниям уже в пределах одного и того же сознания, а с уровнем индивидуальности и порог, скорее всего, опускается до бесконечно близкого к нулю, ничего не остается, как предположить, что временная функция, стоящая за и над всеми этими различиями, определяющая их, с одной стороны, и синтетически связывающая их — с другой, вовсе не связана с дискретными элементами времени, а абсолютно непрерывна. (Но тогда ложна и гипотеза трансцендентального идеализма, что темпоральность есть лишь форма сознательного воображения, а не бессознательных процессов, посредством которых впервые определяется конкретное, временное содержание, независимо от того, происходят ли эти процессы исключительно интрасубъективно (только в субъекте ощущения) или также интерсубъективно (между субъектом ощущения и другими силами).

Трансцендентальный идеализм не способен даже объяснить субъективное возникновение временности для сознания из нетемпоральных предсознательных условий, если он ограничивается теоретическим солипсизмом, не говоря уже о том, что он допускает сосуществование большинства разумных субъектов. Если временной процесс ощущения происходит в нескольких сознаниях, то, если временность просто субъективна, между временностью этих различных кажущихся процессов нет никакой временной связи, даже если их появление в обоих совпадает. Даже если бы для всех них была допустима общая временная точка отсчета, скорость сенсорного процесса в каждом из них была бы абсолютной и несравнимой со скоростью каждого другого. В темпоральных терминах это можно выразить так: если двум спящим снится одно и то же, то ни для одного из них не имеет значения, совпадают ли эти сны объективно по времени или расходятся на миллионы лет, протекают ли они с одинаковой или разной скоростью. Но такой способ выражения уже предполагает объективную временную связь между содержаниями различных сознаний, которая, согласно принципам трансцендентального идеализма, как раз и утверждается как невозможная. Если последовательность и одновременность — это только формы протекания ощущений в сознании и ничего более, то даже вопрос о последовательности или одновременности одних и тех же содержаний в разных сознаниях уже является абсурдным. Каждое возникновение тогда является временным для своего сознания, но само по себе не является ничем временным, что могло бы быть противопоставлено во временном отношении содержанию другого сознания при абстрагировании от этой формы сознания. В той мере, в какой индивидуальное сознание пытается это сделать, оно втягивает вневременные отношения в форму своей временности; оно должно настолько осознавать эту маскировку того, что существует в себе, чтобы признать временной способ взгляда на вневременные отношения, навязанный ему его психической организацией, неадекватным, неистинным и никогда не забывать о его неистинности. Трансцендентальный идеалист хорошо знает, что его представления о жене и детях организованы в его сознании в «определенной» последовательности (первое знакомство, брак, серия рождений). Брак, серия рождений) возникли; но то, что между содержанием его сознания и содержанием его жены и детей существует какое-либо отношение одновременности и последовательности, он должен описать как иллюзию.

Если трансцендентальный идеализм хочет избежать этого следствия из своих принципов, он должен допустить, что одновременность или последовательность процессов ощущения в различных сознаниях так определяется общей для всех синтетической интеллектуальной функцией,» что эти ощущения совпадают во времени в различных сознаниях. те, которые следуют друг за другом. Иными словами, одновременность и последовательность должны быть перенесены на

Это означает, что одновременность и последовательность должны быть перенесены на возникновение, так что абсолютная концепция, сознательная или бессознательная, определяет и устанавливает в себе временные отношения, которые являются транссубъективными для каждого отдельного сознания. Но поскольку эта абсолютная интеллектуальная функция темпорально определяет все сенсорные процессы вместе, она разворачивает деятельность временного рода, которая стоит до и над всеми индивидуальными сознаниями, за исключением того, что эта темпорально определяющая деятельность теперь одновременно определяет все сенсорные процессы индивидуальных сознаний и поэтому темпорально интегрирует их в себя и связывает их вместе. Если на почве солипсизма обман относительно временности предсознательной детерминирующей функции еще более возможен, то здесь, где речь идет об объяснении инстинктивно полагаемой одновременности и последовательности процессов ощущения в различных сознаниях, он полностью исключен.

Однако этот непоследовательный прорыв простой субъективности времени, подобный тому, который тайно лежит в основе учения Беркли и системы трансцендентального идеализма Шеллинга, еще недостаточен. Хотя в метафизической сфере она обеспечивает темпоральность, охватывающую все субъективно-идеальные временные процессы, она игнорирует объективно-реальный мир и его темпоральность. Она заменяет естественное опосредование ощущений периферийными, внешними стимулами центральным, мистическим вдохновением, а бодрствующие сознания — сновидящими, чьи сны поддерживаются в фактической и временной гармонии магическим влиянием центральной станции. Невозможно предугадать, какую ценность и значение имеет при этом условии сохранение временного и фактического соответствия. Для индивидуального сознания, которое узнает о своих жене и детях в сновидениях только благодаря магическому вдохновению, совершенно безразлично, видят ли они соответствующие жизни в то же время, что и оно, (90) или же они видели их сто миллионов световых лет назад, или будут видеть их после этого. В конце концов, нет никакого объективно-реального подтверждения централизованно внушенной идеи одновременности. Но тогда поддержание этой безразличной самой по себе одновременности и регулирование в соответствии с ней скорости сенсорных процессов (например, у многочисленных слушателей концертного исполнения) представляется, по меньшей мере, систематическим увлечением или педантичной причудой Абсолюта. (Gr. I. 103.)

Таким образом, переход от солипсизма к такой системе безоконных монад, по-видимому, не имеет объективной выгоды. Если сознание видит только свой собственный мир-мечту, замкнутый в себе, то «уже совершенно неважно, гармонируют ли как-то с ним и друг с другом объективно и совпадают ли по времени мир-мечты других монад. Для каждой монады вера в то, что ее мир-мечта гармонирует и совпадает с миром-мечтой других, имеет совершенно одинаковый практический эффект, независимо от того, является ли она истинной или ошибочной. Отдельные монады с их самодостаточной внутренностью вообще не соотносятся друг с другом, то есть так же, как соотносились бы друг с другом столь же многочисленные абсолюты. Общая регуляция их абсолютом, который их охватывает, предстает как немотивированный, гипотетический ингредиент. Как солипсизм утверждает абсолютный иллюзионизм в одном случае, так и учение о монадах не имеет оснований выходить за рамки утверждения абсолютного иллюзионизма в нескольких случаях. Однако неясно, как доктрина монад должна быть оправдана по отношению к солипсизму, то есть как должно быть оправдано умножение абсолютного иллюзионизма.

Дело сразу приобретает иной вид, если темпоральность предполагается не только в субъективно-идеальной и метафизической, но и в объективно-реальной сфере, то есть если она не просто ищется в сознательном ощущении и предсознательной интеллектуальной функции, но и обнаруживается в воле или в проявлении силы. Мы признали темпоральность как форму изменения, которая включает в себя длительность и последовательность, и увидели, что изменение в субъективно-идеальной сфере — это изменение ощущений в смысле качества и интенсивности, но что изменения качества выше порога могут быть прослежены до изменений интенсивности ниже порога. С другой стороны, в предыдущем разделе (91) мы видели, что интенсивность имеет как бы два измерения, ощущение и воление, которые ведут себя подобно субъективно-идеальной и объективно-реальной сферам. Так что если темпоральность в субъективно-идеальной сфере — это изменение интенсивности ощущения, то в объективно-реальной сфере мы можем предположить, что это изменение интенсивности воления или интенсивности выражения силы. Общим для обеих сфер является то, что временность — это форма изменения интенсивности, с той разницей, что там это изменение сознательной интенсивности, а здесь — бессознательной. Но поскольку воление, если не по времени, то по природе своей раньше, чем ощущение, временность объективно-реальной сферы также должна быть раньше по природе, чем временность субъективно-идеальной сферы, и должна относиться к ней, как причина к следствию. (Gr. IV. 42.)

Если трансцендентальный идеализм готов допустить одновременность процессов восприятия звука оркестрантами и слушателями концертного исполнения, то объяснить это он может только тем, что абсолютная синтетическая интеллектуальная функция внедряет в сознание всех оркестрантов и слушателей соответствующий ряд сновидческих образов, при этом она должна начинать с одновременного начального звука и поддерживать одновременность прогрессирования у всех них посредством равномерной скорости. Согласно взглядам трансцендентального реализма, воля дирижера, напротив, перемещает палочку и посредством исходящих от нее лицевых стимулов обеспечивает одновременность вступления и единый темп всех игроков, а воздушные волны, исходящие от инструментов, одновременно стимулируют слух слушателей и побуждают их производить те же звуковые ощущения в то же самое время. Согласно этому объяснению, временные отношения ощущений в сознании слушателей зависят от временных отношений изменений воли игроков, посредством которых различные звуковые вибрации вызываются из инструментов, а молекулы воздуха побуждаются к различным проявлениям силы. Сводя эти идеи о физическом посредничестве, существование которого в сознаниях он должен признать, к простым вспомогательным идеям субъективного мышления, не имеющим трансцендентальной истины, трансцендентальный идеализм лишает себя возможности использовать их для объяснения временных совпадений в нескольких сознаниях и полностью ограничивается объяснением из центрального вдохновения.

Ограничиваются ли временные изменения в объективно-реальной сфере изменениями в интенсивности воления или выражения силы — это вопрос, который будет обсуждаться в дальнейшем ходе исследования. Здесь же следует лишь отметить, что в объективно-реальном мире не может быть временного изменения качества в дополнение к изменению интенсивности, поскольку в нем вообще нет качества, но что, как отмечалось выше, более точные методы измерения времени посредством наблюдения за равномерными движениями уже указывают на то, что изменение места играет в объективно-реальном мире такую же важную роль, как и изменение интенсивности, или что изменение отношений протяженности стоит там наравне с изменением отношений интенсивности.

С точки зрения материализма и плюрализма изменение в объективно-реальной сфере остается одинаково непостижимым, независимо от того, мыслится ли оно в терминах кинетической картины мира как изменение расположения материальных масс, или как изменение качества многих веществ, или как изменение интенсивности существенно отдельных сил. Всегда появляется то, чего раньше не было, и исчезает то, что раньше было. Либо материальная субстанция появляется в пустом пространстве, где ее раньше не было, и исчезает в том месте, где она была. Либо какое-то качество появляется в субстанции, которой раньше не было, а другое качество исчезает и заменяется вновь появившимся. Или увеличение интенсивности динамической функции появляется в изолированной субстанции, которой раньше не было, а в другой раз часть интенсивности, которая еще была, исчезает. Всегда что-то создается из ничего или что-то разрушается, что справедливо кажется противоречащим мышлению. — Эти трудности преодолеваются только чистым, нематериальным динамизмом в сочетании с монизмом. Закон сохранения силы, истолкованный монистически, учит, что всякое увеличение интенсивности в одной точке или в одном отношении должно быть коррелятом уменьшения интенсивности в другой точке или в другом отношении. Интенсивность, развертывающаяся одновременно в молярных и молекулярных отношениях в мире в целом, остается постоянной; изменение между живой силой (93) и силой натяжения является либо только изменением между молярными и молекулярными динамическими отношениями, либо в той мере, в какой оно[5] сохраняется в ограниченных системах, оно выравнивается при объединении всех ограниченных систем в мировую систему. Изменение заключается только в изменении распределения постоянной общей интенсивности между различными частичными функциями, и это уже не вопрос силы или воли, а вопрос закона или идеи, и, таким образом, уже относится к области метафизики. (Gr. LV. 80.)

Для временности в объективно-реальном мире характерно то, что она, с одной стороны, абсолютно непрерывна, а с другой — полностью свободна от отношений и синтетических связей. Здесь есть только настоящее как постоянно текущее, но нет ни прошлого, ни будущего. Бытие и становление — это не объективно реальные способы существования, а объективно реальное чистое небытие, и только благодаря синтетически соотносящему и связывающему мышлению они обретают косвенное настоящее бытие в памяти или предвидении.

Объективно-реальное существование не имеет ни памяти о том, что уже не существует, ни предвидения того, что еще не существует; в нем существует только то, что действительно существует, но это только настоящее. По этой причине временность объективно-реальной сферы не имеет ни длительности, ни последовательности, поскольку настоящее не имеет длительности, а последовательность предполагает сравнение прошлого и настоящего, что здесь невозможно. Объективно-реальное существование, в той мере, в какой оно является многообразно структурированным, конечно, имеет совпадение определенных фаз в смене членов, но синтетическая конституция одновременности того, что существует вместе, отсутствует. Ибо, хотя существование темпорально, как объективно реальное оно ничего не знает о своей темпоральности ни сознательно, ни бессознательно, а значит, ничего не знает и об одновременности многих, существующих вместе.

С точки зрения дискурсивного мышления объективно реальное существование может быть понято только как дифференциал изменений, а его временная форма — только как дифференциал времени, хотя эти понятия лишь приблизительно отражают его непрерывность в дискретной форме. Несоизмеримость между абсолютной непрерывностью объективно-реальной темпоральности и дискретными понятийными образованиями абстрактной рефлексии не должна приводить нас к предположению о противоречивом характере объективно-реальной темпоральности; противоречие заключается исключительно в том (94), что мы хотим привести дискретное и непрерывное в конгруэнтность и соизмерить одно с другим и что мы должны довольствоваться этим приближением, поскольку нам отказано в непрерывности в сознательном мышлении, хотя мы ошибочно полагаем, что обладаем ею в ощущении и зрении. В нашем мышлении с дискретными понятиями нет ничего первичного, что имело бы право само по себе овладеть непрерывным; это скорее лишь понятийная тупость, которая борется с непрерывностью, разрубленной пороговым феноменом, и полагает, что перед ней искомый архетип в подобии непрерывности ощущения и видения, только для того, чтобы тут же снова растаять как ложное подобие под ее руками. (Gr. 1. 117.) (Gr. II. 22.)

c) Темпоральность в метафизической сфере

Такая голая фактичность временного изменения без всяких отношений и синтезов между более ранним и более поздним, как она существует в объективно-реальной сфере, была бы чем-то совершенно глупым и бессмысленным, что исключало бы всякое законное определение изменений в их скорости и ускорении. Закономерность изменения включает в себя и закономерность его временной детерминации, но сама закономерность уже есть всеобъемлющий синтез, посредством которого раннее и позднее располагаются по отношению друг к другу. Поскольку в голой фактичности нет места для такого синтеза, то для того, чтобы законность возобладала, должно существовать нечто, стоящее над фактичностью и определяющее ее; за объективно-реальной сферой должна лежать метафизическая сфера, в которой, в свою очередь, происходят такие синтезы и отношения. Синтезы и отношения, необходимые для законного определения временного хода изменений. Это, однако, интуитивно логическая связь изменений, которые, если смотреть с реальной стороны. Причинность, рассматриваемая с идеальной стороны, называется конечностью; ею определяется не только мера всех изменений, но и их скорость, их ускорение и их ускорение-трансформация; ею же определяется Prius и Posterius в последовательности, одновременность определенных фаз в изменении членов единого бытия и длительность отдельных фаз. Поток изменений без синтеза в сфере объективной реальности занимает среднее положение между интуитивным синтезом абсолютного мышления и рефлективным связыванием и сравнением субъективного мышления, в том смысле, что (95) определяясь первым, он дает второму материал для определения своего содержания. Как объективно-реальная сфера существования мира в ее отрыве от метафизической и субъективно-идеальной сферы! сама есть лишь нереальная абстракция, так и голая бессинтезная фактичность ее такова, т. е. она есть лишь перевалочный пункт для наблюдения, который не должен застывать в изолированной самостоятельности, как это делает натурализм. (Gr. IV. 42.)

Естественно, что синтез и отношение, в котором раннее и позднее находятся друг к другу, имеют в абсолютном мышлении иное значение, чем в сознательном мышлении индивида. В абсолютном мышлении не может быть и речи о сопоставлении прошлого, настоящего и будущего, о воспоминаниях и размышлениях о будущем, поскольку все, что мыслится таким образом, eo ipso вошло бы и в объективно-реальную сферу как то, что существует, и тем самым повергло бы существующее в полную путаницу. Как в объективной реальности только настоящее имеет бытие, так и в мышлении только настоящее развертывает актуальность; но если в сфере объективной реальности только явное актуальное может развернуть реальность и объективность, то в метафизической сфере все прошлое и будущее бытие имплицитно содержится в абсолютной идеальности актуального настоящего. Весь ряд прошлого — это отмененный момент в настоящей фазе развития как результат достигнутого до сих пор развития; весь ряд будущего заложен в нем как зародыш, которому только предстоит развернуться. И то и другое охватывается абсолютным логическим синтезом, который рассматривает настоящую фазу непрерывного потока одновременно как следствие и конец прошлого и как причину и средство будущего, не эксплицируя эти связи по отдельности. (Gr. IV. 28.)

Поэтому правильно, как уже утверждал Кант, что детерминации временности, напр. последовательность и одновременность, зависят от причинности (или, что то же самое, от конечности), что prius и posterius во временной последовательности определяются положением членов по отношению друг к другу как причины и следствия (или средства и цели) и что во времени совпадают те фазы различных процессов изменения, которые находятся во взаимодействии, реальной оппозиции или сотрудничестве друг с другом (ибо все одновременное в мире действует друг против друга или друг с другом, даже если (96) эти эффекты могут при определенных обстоятельствах быть бесконечно малыми). Ошибка Канта заключалась лишь в том, что он, с одной стороны, полагал, что может достичь посредством причинности, имманентной индивидуальному сознанию, того, чего способна достичь лишь абсолютная бессознательная причинность, а с другой стороны, он представлял себе частичный ряд изменений как отдельные причинности, а не как принадлежащие друг другу члены одной всеобъемлющей причинности. Все одновременно существующее является согласованным эффектом единой абсолютной причинности, и только потому, что оно таково, на него распространяется и временное единство. Множественность отдельных, несогласованных рядов причинности повлекла бы за собой и множественность временных изменений без временной сопоставимости и соизмеримости, независимо от того, понимается ли эта множественность как множественность безоконных индивидов сознания с чисто субъективными изменениями, или как множественность объективно реальных особых областей событий, или как сочетание обоих видов множественности. (Gr. IV. 36.)

Бессознательный логический синтез причин и следствий или целей и средств происходит вневременно в каждый момент актуальности, так как все прошлое и будущее имплицитно включено в настоящее содержание идеи. Только изменение настоящего содержания идеи происходит во времени, как того требует этот логический синтез. Темпоральный аспект идеи есть, таким образом, прогрессивная экспликация того, что имплицитно подразумевается в ней в каждый момент, и порядок этой экспликации столь же телеологически определен, как и содержание, которое еще предстоит эксплицировать в целом. Логический формальный принцип, осуществляющий логический синтез в каждый момент, остается тем же самым, что и постоянный импульс или движущая сила этого процесса (возвышение воли до воления) и постоянная конечная цель того же самого процесса \ возвращение воления к покоящейся воле\ Что меняется, так это только то, что эксплицируется в каждом случае, или фаза, в которой находится процесс развития мира; в дискурсивном смысле, каждое содержание нового момента определяется содержанием предыдущего на основе этих трех постоянных факторов. Только в этом смысле, как постоянно меняющееся определение текущего содержания мира, идея может быть названа функцией, т.е. деятельностью, которая связана с изменением и поэтому сама подвержена ему; как объективное видение или «видение», с другой стороны, она есть неизменный, самосущий покой.

(97) Меняется не постоянная форма, а изменчивое содержание абсолютной интуиции; но содержание меняется только потому, что меняется ее телеологическая детерминация. Логическая детерминация на основе трех постоянно самоподобных факторов в каждый момент времени различна, потому что мир-содержание предшествующего момента каждый раз различен; но мир-содержание предшествующего момента снова различен, потому что он был определен по-другому. Очевидно, что это круговая ошибка, которая не может быть устранена из самой природы логики. Идея придает временности меру и закон, раз она есть и дана; но она не может произвести временность из самой себя, потому что формально является чем-то вневременным во всех отношениях и втягивается во временность только благодаря тому, что она занимается временностью, ее регулированием и определением. Если идея должна быть побуждена к этому, то временность уже должна существовать без ее вмешательства, но как неопределенная, поскольку в противном случае идее не нужно было бы больше заботиться о ее определении. (Gr. IV. 27.)

Неопределенная временность может заключаться только в одном из трех постоянных факторов, на основании которых происходит определение мирового содержания каждого момента по сравнению с предыдущим. Но ее так же мало можно найти в абсолютно вневременном логическом формальном принципе, как и в конечной цели, которая возникает в явном виде только в конце времени; и то и другое — вовсе не функции, а неопределенную временность можно искать только в том, что по своей природе является функцией или деятельностью. Но это как раз и есть третий из постоянных факторов, воля, возведенная в воление. С одной стороны, воление есть деятельность κατ έξοχήν[6] и поэтому не может быть понято как вневременное; с другой стороны, если отбросить идею как его содержание, оно все равно остается пустым и неопределенным. В силу пустоты содержания и неопределенности воление, однажды возникнув, само по себе также не способно к изменению, поскольку изменение — это изменение детерминации, а неопределенное также не имеет детерминации, которая могла бы измениться.

Воля принесла с собой лишь одно формальное изменение, состоящее в том, что поднятая, активная воля заняла место спящей воли, или, скорее, она сама состоит в этом формальном изменении. Но кроме этого изменения, которое лежит в инициативе мирового процесса, она не способна ни к какому дальнейшему изменению самой себя (98). Будучи неопределенной деятельностью, она, однако, делает возможной и неопределенную темпоральность, подобно тому как идея делает возможным детерминированное изменение и, следовательно, детерминированную темпоральность в первую очередь через добавление детерминации содержания. Неопределенная временность — это не категория, а принцип или момент принципа, как и неопределенная интенсивность. Определенная временность может быть названа категорией лишь постольку, поскольку она является применением категории количества к неопределенной временности и ее неопределенному продолжению, то есть постольку, поскольку она является экстенсивным количеством. Когда мы говорим о временности как категории ощущения, мы всегда имеем в виду только экстенсивное количество ощущения в одном измерении неопределенной временности, вытекающей из принципа воли. (Gr. IV. 26.) (Gr. IV. 27).

Неопределенная временность — это, конечно, абстракция, не имеющая отдельной реальности, как и пустое воление; истинное — это единство временности и детерминации, как и единство воления и идеи. Однако в этом единстве временности и детерминации временность происходит от воления, которое само по себе есть деятельность и, следовательно, временность, а детерминация — от идеи, которая сама по себе не является ни деятельностью, ни временностью, но вынуждена иметь дело с ними только благодаря своей сцепленности с волением и, таким образом, сама становится пораженной ими. Нелогичное. Противоречие, присущее изменению, поэтому не снимается метафизическим наблюдением за изменением, но смещается назад и концентрируется в алогической инициативе, в которой и через которую алогичное по сути раскрывается как антилогичное. Только для того, чтобы снять это противоречие возвышения потенции до actus, логическое логически вынуждено иметь дело с противоречивым в той мере, в какой это необходимо для его снятия. Однако именно благодаря этому логическое становится идеей, которая теперь сама должна эксплицировать и актуализировать изменчивое содержание во времени, чтобы направить распределение интенсивности через это идеальное изменение таким образом, чтобы оно в конечном счете привело к окончательному изменению, с которым изменение и его противоречие прекращаются. (Gr. IV. 81.)

Отсюда становится понятным и соотношение временности и безвременной вечности. Вечна воля как способность волить или не волить, вечен логический формальный принцип, вечно субстанциальное единство способности (воля) и возможности (идея). (99) Будучи вечной, воля и ее потенциальность не зависят от того, желает она или не желает, и от того, как долго она уже желает; она может так же мало уменьшить или исчерпать свою бесконечную способность посредством функционирования, как логический формальный принцип может уменьшить или исчерпать бесконечную возможность своего идейного содержания посредством развертывания. Вечное образует незыблемый, бесконечный фундамент для временного, но, будучи вечным, оно не может ни обедняться, ни богатеть благодаря этому временному. Сущность вечного совершенно не зависит от того, был ли и будет ли временной процесс в прошлом и будущем, a parte ante и parte post, конечным или бесконечным, или же он конечен с одной стороны, но бесконечен с другой, является ли конечный или бесконечный процесс равномерным изменением, единым, самодостаточным мировым процессом, или же конечным или бесконечным рядом объективно не связанных между собой, самодостаточных конечных или бесконечных мировых процессов.

Вечность — это не временность более высокого порядка, чем обычная временность, а абсолютно вневременное самоподобие, покоящееся тождество сущности в противоположность беспокойству видимости. Это не линия, по которой проносятся временные отрезки мирового процесса (процессов), а точка, которая стоит на месте, в то время как исходящий из нее радиус описывает круговую линию, полюс покоя в полете явлений, стоящее сейчас в противоположность текучему сейчас временности. Эта неподвижность бытия существует и тогда, когда беспокойство временной видимости разворачивается на своей почве, и тогда, когда оно не разворачивается. Если из неподвижной центральной точки поднимается луч или радиус и тут же начинает вращаться, то центральная точка остается в том же положении, как если бы луч из нее не поднимался.

Временное никогда не может быть ограничено вечным, и наоборот. Если временность предполагается бесконечной с обеих сторон, то это утверждение сразу же становится очевидным; тогда само собой разумеется, что временное может быть ограничено только временным, но не вечным. Но если предполагается, что временность конечна с одной стороны, то не сразу очевидно, что конец времени ограничен только самим собой, но не пересекается с вечным в том измерении, где время могло бы продолжаться. Если я проведу прямую линию из точки C в B и начну вращать эту (100) линию CB вокруг C, то первая маленькая дуга окружности, образованная таким образом из B, конечно, ограничена начальной точкой B, но никогда больше C. Точно так же, если я остановлю вращение в точке A, дуга BA на ее другом конце, конечно, ограничена A, но не C. Продолжение дуги BA назад и вперед никогда не встретит C. Это также верно, если CA будет беспредельным. Это также верно, если предположить, что CA бесконечно мал. (Gr. IV. 82.)

Но, подчиняясь мысли и желая поставить нечто положительное на место простого лишения (не-времени), имагинативный взгляд дотягивается до единственного, что еще представляется, — вечности, и воображает, что временное должно граничить с вечным, если оно больше не граничит с чем-то другим временным. При этом вневременная вечность растягивается во временную протяженность, то есть снова предстает в образе линии, а конечное время применяется к ней как ограниченное расстояние. Тем самым, конечно, понятие вечности аннулируется и, противореча самому себе, трансформируется в понятие временной протяженности, и из такой противоречивой предпосылки неизбежно вытекают противоречивые последствия.

Этих противоречивых последствий можно избежать, если всегда помнить, что временное может только примыкать к временному и что если рядом с ним больше нет временного, то оно наталкивается на лишение временности, то есть может быть ограничено во времени только самим собой. Существует ли тот или иной случай, зависит от того, является ли изменение первым или последним, предшествует ли оно другому или следует за ним. Субъективное мышление не может сделать априорное заключение об этом; менее всего оно оправдано в утверждении логической невозможности того, чтобы одно изменение предшествовало или следовало за другим. Когда субъективное мышление делает это, оно помещает себя со своей временной последовательностью мыслей в начало или конец мирового процесса и утверждает, что до начала и после конца этого же процесса эта последовательность мыслей продолжала бы течь во времени, то есть его мысли были бы временными prius и posterius начала и конца мира. Он только забывает заметить, что предположение о его предшествующей или продолжающейся последовательности мыслей противоречит понятию начала и конца мира, потому что до начала и (101) после конца мира не может быть сознательной последовательности мыслей, так же мало, как и всякого другого изменения. Ни объективно вечность, ни субъективно временная последовательность мыслей философа не могут ограничить начало и конец ряда изменений; но они и не нуждаются в ограничениях, поскольку первое и последнее изменение отграничивают себя от неизменности и лишенности времени. (Gr. IV. 82.) (Gr. VII. 72.)

Если несколько конечных мировых процессов следуют друг за другом, то начало следующего последующего процесса совпадает по времени с концом предыдущего, поскольку между ними нет времени. Таким образом, с временной точки зрения это выглядит так, как если бы один и тот же мировой процесс продолжал свою серию изменений, даже если с фактической точки зрения это означает нечто совершенно иное, что один мировой процесс закончился с обращением воли в себя и начался новый с повторным возникновением воли. Если в рамках одного и того же мирового процесса причинность или телеология определяет, какое содержание события сталкивается в двух соседних точках времени, то это определение перестает действовать, когда финитив одного мирового процесса сталкивается с инициативом другого. Хотя их последовательность необратимо задана, оба они вообще не имеют синтетического временного отношения друг к другу, и только мы в своем темпоральном мышлении перемещаем их в непосредственных соседей, поскольку рассматриваем промежуточное безвременье, с которым оба граничат, как нулевое время. В рамках подъема воли и данного вместе с ним мирового процесса идея должна определять установленное таким образом неопределенное время; возможная последовательность нескольких подъемов воли, однако, уже никак не определяется логическим, а является последовательностью неопределенных времен, каждое из которых простирается от подъема до возвращения воли, вдыхания и выдыхания Брахмы, как называют это индийцы. Здесь также речь идет о смене, за которую цепляется время, о чередовании активности и покоя, но таким образом, что активность всегда задает неопределенную временность, покой — безвременье.

Если мы вернемся к притче о радиусе CB, вращающемся вокруг C, то движение от CB к CA будет означать конец мирового процесса, и радиус отступит к центру. Если затем он заново излучится из центра, чтобы продолжить движение от CA к CX, то дуга AX в A будет граничить с дугой BA. Поскольку эта картина пространственная, можно представить, что C, после выхода (102) CA, покоится в себе в течение любого времени до повторного выхода CA; но если считать, что BA и AX являются графическими репрезентациями временной протяженности или длительности, то сама временная пауза должна быть представлена как периферийное расстояние, например, как дуга AA₁ Идея, что вечное может покоиться между двумя временными мировыми процессами в течение определенного или неопределенного времени, может быть, таким образом, полностью исключена; Безвременье, которое может чередоваться с временностью, ни в коем случае не должно мыслиться как временная длительность, даже если чередование активности и покоя, неопределенного времени и безвременья само по себе является следствием. Но тогда эта последовательность была бы, по сути, чистой голой фактичностью без какого-либо всеобъемлющего синтеза, поскольку идея побуждается к актуализации только внутри каждой темпоральности, т. е. у нее нет причин синтезировать несколько мировых процессов. Эта последовательность мировых процессов действительно была бы только совершенно глупой и бессмысленной серией изменений, поскольку она соответствует нелогическому как принципу инициативы, но поскольку она может быть предположена только произвольной абстракцией внутри логической детерминации каждого мирового процесса. (Gr. IV. 100.)

Что, наконец, можно назвать «временем» в отличие от абстрактной формальной конституции «временности», с одной стороны, и от того, что несет в себе эту формальную конституцию, «временного» (т. е. деятельности и изменения), с другой? Время, понимаемое в этом более узком смысле, может быть ничем иным, как суммой всех временных протяженностей или тотальностью длительности. Время, таким образом, имеет с темпоральностью то общее, что, как и темпоральность, оно является абстракцией от темпорального и не принимает во внимание другую конституцию темпорального, от которой оно абстрагируется. С другой стороны, с временным его объединяет то, что оно имеет протяженность в одном измерении, обширную величину, определенную или неопределенную, и что, как и временное, оно является собирательным понятием, которое охватывает протяженность всех временных под собой и обобщает их в единстве. Таким образом, «время» — это конкретное единство в том же смысле, в каком таковым является «мир». Однако это единство времени простирается лишь настолько, насколько возможен синтез временного в соответствии с его временными детерминациями, т. е. насколько во временном существуют непрерывная длительность, последовательность и одновременность.

(103) Субъективно идеальное время для конкретного сознания есть, таким образом, субъективно идеальный синтез всего временного, имманентного этому сознанию, но не включающий в себя ничего трансцендентного сознанию, то есть ни субъективных процессов в других сознаниях, ни каких-либо абсолютно бессознательных процессов. Субъективно-идеальное время как реальное простирается только от того момента времени, до которого простирается память, до настоящего; субъективно-идеальное время как воплощение всей возможной временности, напротив, потенциально бесконечно взад и вперед, поскольку воображение не находит границ своему регрессу и прогрессии, когда оно гипотетически расширяет длительность существования сознания вместе с его мыслительной последовательностью. Субъективно идеальное время как реальное является мерилом для субъективного измерения всех больших периодов времени, а поскольку это мерило становится все длиннее и длиннее с увеличением продолжительности жизни, то объективно равные периоды времени кажутся тем короче, чем старше человек становится (например, год для 43-летнего человека — это четвертая часть того, что для 13-летнего, если память обоих начинается с четвертого года жизни). Это приводит к аналогу закона Вебера для субъективной оценки временных периодов.

Если существует несколько сознаний, то существует столько же субъективно идеальных времен, которые, как субъективно идеальные, стоят вне всякого временного отношения друг к другу и исключают возможность сравнительного синтеза (например, одновременности, последовательности, одинаковой или разной скорости течения жизни). Субъективно идеальное время расплачивается за свою потенциальную бесконечность взад и вперед сужением вбок, в узкие рамки индивидуальности сознания. За радостью этой бесконечности легко забыть, что она состоит лишь в произвольной игре воображения с пустыми, нереальными возможностями, и что реальное субъективное время каждого индивида ограничено продолжительностью его жизни и диапазоном его памяти. Если несколько субъективно-идеальных времен должны быть членами общего времени, то это общее время не может быть опять-таки субъективно-идеальным, а должно быть либо объективно-реальным, либо абсолютным.

В объективно-реальной сфере есть активность и изменение, то есть временность, и в ней тоже есть временность, но нет времени, потому что нет возможности синтеза. Синтез, который добавляется к объективно-реальной временности, приходит (104) либо впоследствии из субъективно-идеальной сферы, в которой он отражается, либо он дается ему с самого начала из метафизической сферы. В первом случае мы имеем дело с субъективно-идеальным временем, которое индивидуальное сознание применяет к своим сознательным отражениям объективно-реальных событий и переносит с них на сами объективно-реальные события, исходя из того, что между самим объективно-реальным событием и его сознательным отражением существует одновременность. В последнем случае речь идет уже не о конкретном объективно-реальном времени, а сразу об абсолютном времени, которое охватывает все объективно-реальные события и все субъективные процессы сознания, метафизически определяя все временное во всех трех сферах.

Это абсолютное время есть, таким образом, время метафизической сферы, которое в своем абсолютном синтезе охватывает все реальные, субъективно-идеальные времена как связи и организует их, так же как оно организует все объективно-реальные временные вещи. Однако абсолютное время как единый коллектив простирается лишь до бессознательного интуитивного синтеза абсолютной идеи. Там, где он обрывается, обрывается и абсолютное время. Как понятие абсолютности не имеет ничего общего с понятием бесконечности, так и понятие абсолютного времени не имеет ничего общего с понятием бесконечного времени; эти два понятия требуют друг друга в той же мере, в какой исключают друг друга. Является ли абсолютное время бесконечным в прямом и обратном направлении или конечным — это вопрос, который не может быть решен исходя из понятия абсолютности. Потенциальная бесконечность абсолютного времени в ту или иную сторону, конечно, не может быть оспорена, но она ничего не доказывает для действительной, актуальной бесконечности абсолютного времени, так же как потенциальная бесконечность субъективно идеального времени ничего не доказывает для актуальной бесконечности абсолютного времени. Бесконечность личности, длительность сознания доказывает. (Gr. IV. 42.)

Абсолютное время, т. е. время, синтетически относящееся ко всему временному в себе, есть не что иное, как абстракция временной протяженности от мирового процесса; оно точно так же длится, как и последний, но ни на мгновение не дольше. Поскольку оно есть лишь абстракция той деятельности и изменения, которые мы называем мировым процессом, оно началось с него и им же заканчивается. Пустое время — противоречивое понятие, поскольку оно означало бы: длительность изменения, которое не является изменением и не совпадает ни с каким одновременным изменением, в котором оно могло бы быть определено как пауза временной протяженности. Исполненное время мирового процесса, следовательно, также не может быть ограничено пустым временем, как уже объяснялось выше. Если бы мировой процесс продолжался еще дольше, то и время продолжалось бы еще дольше; но когда мировой процесс прекращается, то и течение времени ограничивается и обрывается с этим прекращением мирового процесса, причем время не нуждается ни в каком другом ограничении. То же самое относится и к началу мирового процесса. Абсолютное время также не выходит за пределы мирового процесса в том смысле, что оно могло бы классифицировать несколько последовательных мировых процессов как звенья внутри себя. Ибо между временными изменениями в двух последовательных мировых процессах невозможен синтез посредством абсолютной идеи, поскольку идея актуализируется только через возвышение воли и с ее возвращением к чистой потенции сама опускается обратно в простую логическую возможность. Ряд нескольких подъемов и спадов воли действительно был бы изменением, т. е. чем-то временным, как чередование активности и покоя, и как изменение имел бы в себе форму временности; но голая фактичность этой неопределенной временности без возможности синтеза никогда не могла бы называться временем. Различные последовательные абсолютные времена были бы вне всякой временной связи и сравнимости друг с другом; например, скорость одного мирового процесса нельзя было бы сравнить со скоростью другого, но они были бы несоизмеримы сами по себе.

Отношения между различными последовательными временными мировыми процессами одного и того же абсолюта были бы точно такими же, как между временными мировыми процессами нескольких абсолютов, существующих рядом друг с другом без всяких отношений, то есть вообще без отношений. Это был бы лишь особый случай такого сосуществования абсолютов, если бы большинство не связанных между собой монад сознания без объединяющей центральной монады разыгрывали бы каждый сам по себе свой субъективно-идеальный мировой процесс. Во всех этих случаях существует несколько абсолютных времен, не связанных друг с другом, но не одно абсолютное время, которое охватывает все времена. Но как каждого человека интересует только тот мир и тот абсолют, которым он сам является или по отношению к которому он находится, так и только то абсолютное время, которое включает в себя его субъективно-идеальное время как член (если оно не совпадает с ним). Но подобно тому, как (106) миры, положенные другими, нежели мой Абсолют, являются для меня как бы несуществующими по причине их несвязанности со мной, так и мировые процессы и абсолютные времена, которые мой Абсолют уже развернул из себя до этого мирового процесса или еще развернет из себя после его окончания, являются для меня как бы несуществующими по причине их несвязанности с моим мировым процессом. (Gr. IV. 100.)

 Das Folgende bis zum Schluss des Absates ist in der Handschrift als Einschaltung kenntlich. A. d. H.

 Эти явления уже дали Гегелю повод подробно рассмотреть «превращение количества в качество» в том разделе его «Логики», где речь идет о мере и узловой линии отношений меры (т. I, с. 395—452). Но поскольку он не проводит различия между объективно-реальной и субъективно-идеальной сферами, он также не признает, что реальное превращение происходит только в последней, тогда как в первой можно найти только количественные группировки, которые являются предпосылками для этого превращения. Его диалектическое перевертывание отношений, как будто качество также переходит в количество, совершенно ошибочно.

 Vgl. Fechners Psychophysik, Bd. I, S. 60 und 302.

 J. d. H.t der Synthese.

 A. d. II.: d. h. ein Wechsel zwischen lebendiger Kraft und Spannkraft. Gemeint ist die Möglichkeit von Veränderungen im Verhältnis von lebendiger Kraft und Spannkraft.

 Перевод «κατ'εξοχήν» на русский язык: «по преимуществу»