Джузеппе Чивитарезе

Психоаналитическая теория поля

Современное введение

Введение

Сразу хочу отметить, что я не отделяю работы Биона от постбионианской теории поля (ПТП), особенно в области теоретических концепций ПТП. ПТП является результатом наиболее творческого и самобытного развития теоретической мысли Биона и, благодаря заимствованиям из других традиционных направлений психоаналитической теории, делает подход Биона весьма полезным для техники лечения. Есть определенные области пересечения между теорией Биона и ПТП, хотя на самом деле на мое прочтение работ Биона неизбежно влияет ПТП; я также надеюсь, что со временем станут более понятными истоки ПТП, принадлежащие другим теоретическим направлениям.

Некоторые концепции Биона, при том что они принадлежат континууму, составленному классическим и кляйнианским психоанализом, по сути, знаменуют собой смену парадигмы, как ее определяет Кун (Kuhn, 1962). Бион вводит совершенно новый словарь, включающий, в частности, следующие понятия: трансформация и инвариантность, «O», содержимое контейнера, Таблица, галлюциноз, единение [at-one-ment] [1], ревери, негативная способность и вера, избранный факт, сновидное мышление наяву, альфа-функция, бета и альфа-элементы, сновѝдение, язык достижений, преконцепция, базовое допущение, непсихотическая часть личности, мессианская идея, становление и т. д.

Понятие проективной идентификации также приобретает особый смысл и используется для обозначения не патологического явления, а нормативного способа коммуникации. В контексте психоанализа, основанного на психологии одного человека, проективная идентификация еще не предстает как концепция, действительно принадлежащая сфере отношений. Впрочем, если эта концепция помещена в рамки психологии двух персон, а не психологии изолированного субъекта, то она сразу же приобретает ценность, так как придает клиническое и техническое содержание концепциям поля и протопсихической системы [2]. Представление о проективной идентификации именно в контексте отношений как о способе бессознательной коммуникации, которая сопряжена с понуждением в межличностном пространстве, помогает пониманию путей и средств, посредством которых может быть сформирована эта общая бессознательная область, а также реальных процессов межличностного влияния.

Но и это еще не всё. Бион подвергает традиционные концепции бессознательного и сновидений существенному пересмотру. Сны больше не являются королевской дорогой в бессознательное. Он считает, что сновѝдение создает бессознательное; «сновѝдение» в его теории понимается как способность придавать переживанию личный смысл (или, если угодно, создавать символы), которая передается от матери при рождении. Бессознательное становится психоаналитической функцией личности. Отождествление бессознательного с социальностью, с символическим, с вербальным и невербальным языком – со всем, что лежит в основе обретения субъектности и специфически человеческой способности «думать мысли» – пожалуй, нигде не появляется с такой степенью четкости, как у Биона. Не следует допускать какой-либо путаницы с бессознательным, которым интересуется нейронаука, хотя психоаналитическая теория, конечно, должна принимать во внимание открытия, сделанные в этой области.

Согласно ПТП, пациент и аналитик вместе порождают интерсубъектные поля. Как отмечает Огден, когда пациент находится в аналитической ситуации, он в сущности покидает удел своей индивидуальной психики, или, другими словами, он вступает в промежуточную психологическую область, то есть в ту область, в которой он пребывает вместе с аналитиком (Ogden, 2009). Пациент вступает в коммуникацию, которая в силу того, что она затрагивает его на таком глубоком уровне, может быть направлена на восстановление дисфункциональных областей в его внутренней групповой структуре, а также восстановлению непрерывного сообщения между разными частями его психического мира в их постоянном поиске лучших способов «мышления» (в данном контексте бессознательное мышление, сновѝдение, мышление и т. д. следует рассматривать практически как синонимы) по поводу эмоциональной проблемы текущего момента. По этой причине использование классических концепций переноса и контрпереноса для обозначения характеристик аналитического поля может ввести в заблуждение, поскольку они предполагают ситуацию, в которой анализируемый и аналитик противостоят друг другу, так сказать, «лицом к лицу» как две позитивные, чистые, цельные и отдельные субъектности, каждая из которых так или иначе выступает как «внешняя» по отношению к другой. Если мы воспользуемся знаменитым двусмысленным изображением вазы и двух профилей, созданным Рубиным, в качестве метафоры, то в подходе с позиции отношений внимание сосредоточено на двух профилях, а в ПТП – на вазе.

Кстати, некоторые повторы в этой книге могут быть объяснены способностью переходить от одной перспективы к другой при рассмотрении двойственных фигур. Это связано, с одной стороны, с тем фактом, что, как я знаю по опыту, некоторые теоретические вопросы трудноваты для понимания; с другой стороны, для достижения более целостного видения важно взглянуть на одно и то же с разных позиций, углов зрения.

---

1 Неологизм «at-one-ment» допускает несколько вариантов равнозначных переводов: единение, унисон, одновременность. Кроме того, в ПТП «at-one-ment» находится в этимологической связи со словом «atonement» (англ.) – искупление, расплата, примирение, что еще больше расширяет семантическое поле этого термина. – Прим. науч. ред.

2 Для объяснения, почему индивиды наделены такой сильной тенденцией к установлению связей, Бион выдвигает идею существования «протопсихической системы». Очевидно, об этом следует думать как об общности [totality], внутри которой индивиды являются просто динамическими элементами в отношении ко всем остальным. Считается, что все базовые допущения («психические действия, которые объединяет атрибут мощных эмоциональных побуждений» (Bion, 1961, p. 146); «„цемент“, который удерживает группу в собранном состоянии» (Lopez-Corvo, 2002, p. 39), присутствуют в этой общности, даже если они не активны. Таким образом, и для Биона субъект немыслим вне присущего ему социального измерения. Психика индивида выходит за его физические пределы; она трансиндивидуальна. Более того, в рамках этой системы нет различия между телесной и психической сферами.

Глава 1
Происхождение теории поля

doi: 10.4324/9781003219972-1

Термин «поле» мы встречаем уже у Биона. Например, в письме Рикману от 7 марта 1943 года он пишет: «Чем больше я размышляю об этом, тем больше убеждаюсь в необходимости очень серьезной работы в аналитическом направлении и в направлении теории поля для пояснения… представленной здесь системы…» (Conci, 2011, p. 82). Теория поля как таковая появляется в совместной статье Биона и Рикмана «Внутригрупповые напряжения в терапии: их исследование как задача группы», опубликованной в журнале Lancet в том же году (Bion, Rickman, 1943). Эту статью, которая впоследствии станет первой главой книги «Опыт в группах» (Bion, 1961), Лакан безоговорочно назвал «чудом» (Lacan, 1947). Однако именно Мадлен и Вилли Баранже принадлежит первенство в использовании концепции поля в качестве основы принципиально новой модели в психоанализе. В своей статье «Аналитическая ситуация как динамическое поле», первоначально опубликованной на испанском языке в 1961–1962 годах, они сосредоточили внимание на бессознательных сопротивлениях аналитической пары, возникающих на пути аналитического процесса – на так называемых бастионах. Преодоление этих сопротивлений, по их мнению, является одной из главных задач анализа. В этой модели заложено представление о том, что аналитик участвует в отношениях со всей своей субъектностью, что он неизбежно вовлекается в череду взаимодействия с пациентом, бессознательный смысл которых он может понять только на более поздней стадии.

Обычно, когда речь заходит о ПТП, кроме имен Вилли и Мадлен Баранже и их статьи 1961–1962 годов «Аналитическая ситуация как динамическое поле», также упоминают и имя Антонино Ферро, а именно его книгу «Би-персональное поле: опыт детского анализа», изданную в 1992 году. В промежутке между появлением в печати этих двух текстов в 1990 году в Италии была опубликована книга «Психоаналитическая ситуация как биперсональное поле» Баранже и Баранже-младшего под редакцией Антонино Ферро и Стефании Манфреди – членов Итальянского психоаналитического общества и Международной психоаналитической ассоциации. Как мы можем видеть, название этой книги перекликается с названием статьи тридцатилетней давности, но в нее вошли также и другие статьи. Интересно, что эта статья была впервые переведена на французский язык в 1985 году, а на английский – только в 2008 году и в 2018 году – на немецкий. И мы должны были ждать до 2009 года, пока под редакцией Летиции Глосер не вышла в свет книга на английском языке «Работа слияния: слушание и интерпретация в психоаналитической области» этих аргентинских авторов, в которую вошли десять статей. На страницах этой книги есть только три ссылки на работы Биона. Единственная действительно значимая ссылка на Биона содержится в отрывке пятой главы (текст этой главы был ранее опубликован как статья в 1993 году). В этом фрагменте Баранже отмечают, что их концепция базовой фантазии [phantasy] аналитической пары восходит не только к концепции бессознательной фантазии [phantasy] Мелани Кляйн, но и к концепции базовых допущений в группах, описанных Бионом (Bion, 1961), – другими словами, речь идет о фантазии [phantasy], которая не существует отдельно у кого-то из участников вне групповой ситуации.

Хотя Баранже не цитируют Биона в своей ставшей классической статье, Мадлен Баранже позже признала, что находилась под его влиянием с начала 1950-х годов (Churcher, 2008):

Именно знакомство с исследованиями малых групп Биона повлекло изменение и уточнение нашей позиций, выход за рамки модели взаимодействия в переносе–контрпереносе <…>. Тогда мы поняли, что поле – это гораздо больше, чем взаимодействие и интерсубъектные отношения <…>. Термин «базовое допущение», служащий для описания групповой динамики, мы переносим на аналитическую ситуацию и говорим о «базовой бессознательной фантазии». Базовая бессознательная фантазия возникает в аналитической ситуации, она создается ситуацией поля. <…> Эта фантазия является не суммой или комбинацией индивидуальных фантазий двух членов аналитической пары, а новой совокупностью фантазий, созданной самой ситуацией поля. Эти фантазии возникают в процессе аналитической ситуации и не существует вне полевой ситуации, хотя и коренятся в бессознательном ее участников.

(Baranger, 2005, p. 62f.)

В общей сложности статистика PEP определяет 1656 ссылок на работы Баранже: 284 раза до и 1383 раза после 1990 года. На «Ферро-эффект» популярности Баранже указывает тот факт, что за пятилетний период (1985–1989) 12 из 46 ссылок на работы этих аналитиков принадлежат итальянским авторам, за двухлетний период (1990–1991) – 11 из 22, а за двухлетний период (1992–1993) – 29 из 58. Помимо Ферро и Манфреди, на работы Баранже ссылаются Адольфо Паццальи, Грегорио Хаутманна, Лучану Ниссим Момильяно, Фернандо Риоло, Базилио Бонфиль, Микеле Бецоари, Франческо Барале и Коно Баму. Из вышесказанного с очевидностью следует, что эти авторы приобрели широкую известность во многом благодаря восприятию их идей в Италии спустя три десятилетия после публикации их основополагающей статьи, которая сейчас является самой цитируемой во всей психоаналитической литературе, а также что осуществилось привитие этих идей бионовской мысли.

Однако только в статье Бецоари и Ферро «Слушание, интерпретации и преобразующие функции в аналитическом диалоге», опубликованной в 1989 году, была окончательно установления связь между идеями Баранже и Биона (Bezoari, Ferro, 1989). Согласно моим изысканиям, возникновение ПТП связано с публикацией этой статьи, вышедшей на итальянском и на английском языках в один год.

Среди авторов, теоретические разработки которых были включены в синтез, начатый публикацией статьи Бецоари и Ферро и продолженный в работах других авторов, особенно Ферро и некоторых его последователей, наряду с Баранже и Бионом мы должны также упомянуть и Хосе Блехера. Ферро всегда придавал большое значение фундаментальному исследованию Блехера (Bleger, 1967) об «институциональной» природе сеттинга и различных компонентах так называемого индивидуального Мета-Эго (Civitarese, 2008). Отметим также здесь Франческо Коррао, Эудженио Габурри, Клаудио Нери и Роберта Лэнгса. В 1970-х годах Коррао пригласил Биона проводить семинары в психоаналитическом центре в Риме. Коррао способствовал распространению идей Биона; и в течение двухлетнего периода 1986–1987 годов им было опубликовано несколько статей о концепции герменевтического поля и о нарративе как психоаналитической категории (Corrao, 1986, 1987a–b). В тот же двухлетний период Габурри опубликовал две важные статьи о нарративах и интерпретации. Уже в 1981 году Нери и Коррао редактировали выпуск «Rivista di Psicoanalisi», официального журнала Итальянского психоаналитического общества (SPI, или Société psicoanalitica italiana), который был полностью посвящен Биону. В него вошли статьи Эудженио Гаддини, Мауро Манча и Игнасио Матте-Бланко. Несколько лет спустя вместе с Антонелло Корреале и Паолой Фадда он редактировал «Бионовские чтения» (Correale, Fadda, 1987). Наконец Лэнгсу принадлежит заслуга в распространении концепции поля Баранже за пределами южноамериканского региона. Уже в 1976 году из печати выходит его книга, название которой «Биперсональное поле», по его собственному признанию, он позаимствовал из ставшей классической статьи Баранже. Позже, в 1978 году, Лэнгс публикует книгу «Интеграции в би-персональном поле». Центральной темой этой книги американского автора является его концепция спиралевидной траектории развития аналитического диалога и подходы к наблюдению и пониманию возникающих в нем непосредственных бессознательных откликов на сказанное.

Как мы можем видеть, ПТП вобрала в себя множество идей и подходов, находящихся в сложном взаимодействии. Бецоари и Ферро принадлежит заслуга их синтеза, представленного в вышеупомянутой публикации. В течение следующих тридцати лет это направление развивалось благодаря главным образом усилиям Ферро и группы его учеников и последователей, которые съехались в Павию из разных уголков страны. Их привлекла Павия как место расположения знаменитого медицинского факультета и школы психиатрии, ведущими преподавателями которой были психоаналитики (Дарио Де Мартис и Фаусто Петрелла). Эти имена можно найти на обложках опубликованных на протяжении более десяти лет книг, написанных совместно с Ферро (Ferro et al., 2007) или под его редакцией (2013, 2016). Упомяну здесь также тех, кто принадлежит к самому узкому кругу его коллег: Маурицио Коллова, Джованни Форести, Фульвио Маццакане, Елене Молинари и Пьерлуиджи Полити, к которым позже присоединились Мауро Маника и Вайолет Пьетрантонио. Необходимо также здесь упомянуть Сару Боффито и Дэвида Вентуру из Италии, а также Монтану Кац, Говарда Левина и Лоуренса Брауна, Джека Фохела и их группу; а также Роберта Снелла и Келли Фьюри – за ее пределами.

Таким образом, у нас есть все основания говорить о Павийской школе психоанализа. Влияние, оказываемое этой школой, со временем росло. Согласно авторитетному мнению Кернберга, Эллиота, Прагера и Зелигмана, ПТП может быть причислена к основным течениям современного психоанализа (Elliott, Prager, 2016; Kernberg, 2011; Seligman, 2017). Кернберг приходит к такому выводу:

Все наиболее значимые изменения в современном спектре психоаналитической теории <…> либо имеют отношение к необионовскому подходу, либо к реляционному подходу <…> благодаря работе Ферро границы влияния необионовского подхода в Европе значительно расширились во всей Европе, особенно в Италии, и, до некоторой степени, также и в Латинской Америке <…>.

(Kernberg, 2011, р. 634)

Зелигман составил очень интересную схему временной динамики появления и развития психоаналитических школ, выделив пять основных психоаналитических направлений наших дней: современных кляйнианцев, современных фрейдистов, ПТП, реляционный психоанализ и французский психоанализ (Seligman, 2017).

Давайте теперь попробуем поместить ПТП в более широкий контекст общей истории психоанализа. Как мы знаем, история психоанализа начинается с неопубликованного при жизни Фрейда «Проекта научной психологии» (Freud, 1895) и продолжается в наше время в развитии школ реляционного психоанализа и психоаналитической теории поля. Как мы можем это понимать? В начале своего развития психоанализ предстает как естественная наука о человеческой психике, подобная химии и физике. Аналитик изучает пациента, его историю и его психику через увеличительное стекло и уверен в том, что может исцелить его, объяснив бессознательные механизмы мышления, которые понуждают его делать определенные вещи независимо от его осознанного соизволения. Со временем Фрейд убеждается в том, что метод, ограниченный применением этого чисто когнитивного инструмента, не работает. Постепенно он приходит к пониманию необходимости прохождения через опыт терапевтических отношений. Так появляется конфигурация нового вида невроза – «экспериментального», – скроенного по модели детского невроза с тем, впрочем отличием, что «внутри» невроза переноса находится аналитик.

Аналитик играет роль белого экрана, на который пациент проецирует бессознательные образы своих родителей. Однако, как мы видим, аналитику не удается избежать вовлеченности, он все же вынужден вступить в игру. Шаг за шагом аналитики приходят к осознанию того, что у них также есть перенос и контрперенос. С развитием подхода Мелани Кляйн еще больше возрастает понимание степени вовлеченности аналитика. С помощью проективной идентификации пациент создает бессознательную фантазию о том, что он может не просто размещать на аналитике свои проекции, но и контролировать его изнутри. Следующий шагом является разработка концепции разыгрывания [enactment]. Отщепленная часть личности пациента повторяет давние устойчивые паттерны отношений и тем или иным образом умудряется вовлечь аналитика в драму, разыгрываемую в процессе анализа, в качестве одного из ее персонажей. Это может происходить в той или иной степени без ведома аналитика. После появляются различные концепции «третьего» или «троичности» [thirdness], в рамках которых так или иначе постулируются, что при встрече и взаимодействии двух психик возникает третья, общая психика, которая присутствует одновременно в двух индивидуальных психиках и подчиняется своим собственным законам. Отметим, впрочем, ограничения всех этих версий «третьего» наряду с разыгрыванием как возможной вариации. Более того, целью анализа по-прежнему остается либо реконструкция истории пациента и перенесенных им травм посредством исследования того, как эти явления влияют на взаимоотношения, либо реинтеграция отщепленной части его личности, природа которой детерминирована не чем иным, как этими биографическими элементами.

Таким образом, мы видим, что стремление к более полному и четкому пониманию вклада аналитика (его личности, его бессознательного) в факты анализа проходит красной связующей нитью через всю последовательность возникающих с течением времени психоаналитических моделей. Крайнюю степень выражения эта тенденция находит в психоанализе Биона и его последующем развитии, воплощенном в ПТП. На чем мы основываем это наше утверждение? Дело в том, что, на мой взгляд, нет другой такой психоаналитической теории, которая столь радикально и последовательно предписывала бы аналитику отложить в сторону прошлое и конкретную реальность и максимально сосредоточиться на «сновѝдении» сессии – отсылка к сновѝдению служит лишь напоминанием о том, что аналитик всегда должен задавать вопросы: почему именно так? почему именно сейчас? что это значит с точки зрения бессознательного?

Это предложение носит всего лишь описательный характер; из него не следует автоматически оценочное суждение. Оно равносильно утверждению, что во время сеанса аналитическая пара потенциально, независимо от содержания разворачивающейся между участниками вербальной или невербальной коммуникации, на бессознательном уровне всегда своей третьей психикой, как динамический гештальт или группа, состоящая из двух индивидов, вовлечена в размышления о себе; то есть прежде всего она пытается придать смысл опыту, пережитому вместе здесь и сейчас. Наш разум нуждается в постоянном насыщении смыслом, подобно тому как наш организм нуждается в насыщении кислородом крови через дыхание.

Другими словами, расширение, рост нашей психики требует от нас постоянного создания новых смысловых структур, и этот процесс можно уподобить построению фигурок и конструкций из деталей наборов «Lego». Бета-элементы, которые Бион определяет как необработанные психикой ощущения и эмоции, вызывающие телесные реакции, можно уподобить деталям «Lego», у которых отсутствуют маленькие шипики, элементы, позволяющие им сцепляться, что, таким образом, делает невозможным создание новых стабильных объектов.

ПТП постулирует идеальную симметрию в любом коммуникативном обмене, разворачивающемся в бессознательном плане. Каждый раз, когда аналитик осознанно прибегает к психоаналитической теории для того, чтобы понять, что происходит на бессознательном/симметричном уровне отношений, он переходит на уровень асимметрии. Впрочем, это не означает, что бессознательная коммуникация может быть поставлена на паузу: каждая волна приводит в движение другую волну (или цикл). Если мы применим эту метафору к истории развития психоанализа, то увидим, что, какими бы далекими они ни казались, между Фрейдом, с одной стороны, а также Бионом и ПТП – с другой, существует удивительная преемственность. Отметим здесь также, что ПТП придает утверждению Фрейда о том, что «индивидуальная психология с самого начала является одновременно и психологией социальной», удовлетворительную теоретическую форму (Freud, 1921, р. 69).

Становится понятной центральная роль концепции поля. Своими корнями эта концепция уходит в область физики. В физике понятие «поле» описывает взаимную зависимость и взаимовлияния на расстоянии между элементами данной системы; позже мы находим это в теории гештальта, а также в работах Курта Левина и в философии Мерло-Понти (Bazzi, 2022). Основная идея заключается в том, что определенные явления могут быть изучены только в их динамической совокупности, которая считается чем-то большим, чем просто сумма отдельных ее частей. Более того, постулируется, что исследование человеческого разума невозможно без учета психологии субъекта в его отношении к объекту. В 1960-х годах некоторые влиятельные авторы пришли к такому же выводу. Так, Винникотт отметил, что младенец как отдельная сущность не существует, его следует рассматривать как составную часть диады/системы мать/дитя; Бион, находящийся под глубоким влиянием своего первого аналитика Джона Рикмана, утверждал важность взгляда на пару аналитик/пациент как на группу; Лакан с позиции своей теории подчеркивал радикально интерсубъектную природу Эго и тот факт, что началом реализации субъектности выступает изначальное отчуждение субъекта, который наблюдает свое отражение в объекте.

Мы вправе отдать должное Биону за то, что в 1943 году он первым ввел заимствованную из физики концепцию поля в психоанализ. Бион указывает, что «индивид в группе извлекает пользу из своего опыта, если он становится более точным в понимании своего места в эмоциональной сфере, и при этом он становится более способным принять как факт, что даже это возросшее понимание прискорбно не соответствует его потребностям» (Bion, 1961, р. 45). Если группа больше чем просто сумма составляющих ее индивидов, то нет смысла сосредоточиваться только на отдельных индивидах. Больший смысл имеет восстановление такого группового климата, который способствовал бы совместному развитию группы и субъекта. Если два контактирующих между собой человека находятся под влиянием возникающего эмоционального поля, то нет смысла действовать так, как будто его не существует. Отношения – это главный терапевтический фактор, но тогда нам нужно направить наше внимание не только на то, что происходит в piano nobile [3] сознательного взаимодействия между двумя субъектами; нам также нужно посмотреть на то, что происходит на интерсубъектном (неявном) уровне подвала.

Собственная отсылка Биона к концепции поля в физике носит весьма специфичный характер (здесь, очевидно, он говорит об индивидуальном психоанализе):

Согласно Гейзенбергу, в атомной физике возникла ситуация, в которой ученый не может полагаться на общепринятую точку зрения, согласно ей исследователь имеет доступ к фактам, поскольку факты, подлежащие наблюдению, искажаются самим актом наблюдения. Более того, при том, что поле, в котором ему приходится наблюдать взаимосвязь одного явления с другим, не имеет границ, ни одно из явлений «в» этом поле нельзя игнорировать, так как все они взаимодействуют.

(Bion, 1965, р. 45, курсив мой. – Дж. Ч.)

И далее:

Пациент, демонстрирующий, на мой взгляд, проективную трансформацию, для понимания которой необходимо обращение к кляйнианской теории, также использует поле, представляющее собой не просто аналитика или его собственную личность, или даже отношения между ним и аналитиком, но все это вместе и еще многое другое.

(ibid., р. 114, курсив мой. – Дж. Ч.).

Я думаю, что ради понимания «позднего» Биона, то есть его работ начиная с «Научение через опыт переживания» (1962a) и других его самых трудных и противоречивых работ, а следовательно, и ПТП, стоит перечитать не только его замечательные статьи, относящиеся к его кляйнианскому периоду, собранные в книге «Переосмысление» (Bion, 1967), но также и «Опыт в группах» (Bion, 1961). Бион прожил жизнь ученого, – вероятно, даже не отдавая себе вполне в этом отчета, поскольку он почти никогда об этом не говорил [4], – посвятив ее переработке своей теории групп для теории индивидуального психоанализа. Он сам совершает революцию в теории, но продолжает свою работу как кляйнианец. Хотя он и сформулировал ряд блестящих идей, разработка новой техники не была им завершена. Только с появлением ПТП мы получаем в свое распоряжение инструментарий, которым мы могли бы пользоваться в нашей работе. В этой модели аналитик видит в аналитической паре не двух взаимодействующих изолированных субъектов, а группу. Не существует такого «факта» анализа, который нельзя было бы рассматривать как нечто, что возникает как бессознательное совместное творение, как групповое или полевое явление. Это как в квантовой физике: частицы – это не дискретные элементы, а всего лишь колебания, распространяющиеся в поле. Их положение носит лишь вероятностный характер. Эту аналогию мы вправе применить и к разным интерпретациям одного и того же факта.

---

3 Piano nobile (ит.) – парадная часть частного жилого дома, предназначенная для приема гостей, торжеств. – Прим. науч. ред.

4 Насколько мне известно, он использует концепцию базового предположения по отношению к индивиду только один раз в своей книге «Внимание и интерпретация»: «На индивида также влияет эмоциональная ситуация в группе» (Bion, 1970, p. 4).

Глава 2
Основные понятия

doi: 10.4324/9781003219972-2

Бессознательное как психоаналитическая функция личности

Ключевым моментом для понимания Биона и ПТП, является основной постулат, из которого следует все остальное. Этот постулат гласит, что концепция бессознательного Биона как психоаналитической функции личности (по-видимому, моделью для этой конструкции послужила кантовская способность продуктивного воображения [produktive Einbildungskraft]), отлична от концепции бессознательного Фрейда. Другими словами, априорная для мышления способность разума к познанию, является не врожденной, а приобретенной. Априорное не следует путать с врожденным. Если идентичность субъекта определена возможностью восприятия времени, способностью сборки бесконечных рядов «сейчас», то в ее основании должно лежать чувство я. Такое чувство должно быть усвоено и развито другим, то есть объектом, который предоставляет ребенку первичную заботу, поскольку, помимо материальной заботы, это обязательно требует владения речью.

Ребенок рождается с «рудиментарным сознанием» (Bion, 1967, p. 116). Он воспринимает раздражители, но не осознает себя. Он воспринимает, не понимая. Это сознание, отмечает Бион, «не связано с бессознательным». Иными словами, все чувственные впечатления, относящиеся к я, попадают в одну и ту же категорию; все они сознательны. Органом, воспринимающим эту массу сенсорных данных о я, о себе, собранных новорожденным посредством его «сознания», является способность матери к ревери. Замечательный образ: в самом начале жизни ребенка мать (или воспитатель) выступает в роли его бессознательного, дополнением к примитивному сознанию ребенка! Через свое ревери, способность принимать и трансформировать проективные идентификации ребенка, мать выражает свою любовь к ребенку, контейнирует его тревоги и предоставляет ему средства для формирования его собственной альфа-функции и способности к мышлению. Концепция бессознательного Биона во многом совпадает с концепцией психической альфа-функции. Бион использует этот термин для того, чтобы обойти проблему, с которой мы сталкиваемся при попытке более четкого определения контуров бессознательного. Благодаря использованию концепции альфа-функции, мы можем сосредоточиться на том, что мы более или менее знаем, другими словами, на том, что оно, бессознательное, делает. Таким образом, альфа-функция – это психическая активность, которая объединяет различные восприятия. Это функция форматирования, упорядочивающая «чувственный» опыт, которая расположена между пассивностью «восприимчивости» чувств и активностью «спонтанности» интеллекта. Затем следует синтез мыслей, концепций благодаря «аппарату для мышления». Эта деятельность также присутствует в сновѝдении, которое использует концепции вещей и посредством процессов сгущения и смещения – соответствующих, согласно Лакану, метафоре и метонимии – создает новые синтезы между различными репрезентациями и мыслями сновидения.

Бион отвергает, или, скорее, заново изобретает, как и представители современной нейронауки (Westen, 1999), дихотомию Фрейда первичного/вторичного процесса (следуя за Бионом, я иногда предпочитаю такое написание слова – «бес|сознательный» – с тем, чтобы дать представление об отсутствии разрывов между сознательным и бессознательным, отношение между которыми можно уподобить двум сторонам ленты Мёбиуса). Возможно, вместо представления о бинарной оппозиции нам следует обратиться к идее континуума, один полюс которого соотносится с бесконечным и неконтролируемым созданием значений с помощью вербальных означающих речи и невербального языка образов, а другой полюс – с конечностью понятия, а также семантического или вербального значения. Очевидно, что каждый полюс сомато-психической конституции человеческого существа содержит свою противоположность. С одной стороны, образы обладают смыслом, так как есть созерцающий их субъект (живое существо), а с другой – смысл слова растворяется в семиотическом значении лингвистического означающего (акустического тела или передающего его письменного следа). Таким образом, сознательное и бессознательное как психоаналитические функции личности – другими словами, субъектный и интерсубъектный полюса индивида или субъекта в целом – находятся между собой в диалектических отношениях. Одного без другого не существует. Интенциональная функция внимания является ключевым элементом в переходе, или, скорее, в своего рода постоянном взаимодействии между фигурой и фоном и в усилении одного по отношению к другому. В чисто человеческой способности к коммуникации, а также хотя и в приватной, но всегда интерсубъектной коммуникации, каковой является мышление, речь занимает привилегированное положение, иногда являясь более «аналоговой», а иногда – более «цифровой». Согласно Выготскому и Лурии, основная функция языка заключается не в коммуникации, а в управлении вниманием (Vygotskij, Lurija, 1984). Эти авторы указывали на необходимость различения непроизвольного внимания, которое направляется стимулом, и внимания, управляемого речью, которое они называют «искусственным» или произвольным.

От работы сновидения к работе альфа-функции в сновѝдении и сновидному мышлению в бодрствующем состоянии

Немецкий термин Traumarbeit (работа сновидения) часто используется для обозначения описанных Фрейдом механизмов формирования сновидений, действующих, подобно риторическим приемам: сгущение (Verdichtung), смещение (Verschiebung), учет изобразительных средств (Rücksicht auf Darstellbarkeit) и вторичная обработка (sekundäre Bearbeitung). Работа сновидения направлена на маскирование латентных мыслей сновидения, осознание которых может прервать состояние сна. Благодаря этой работе происходит трансформация латентных мыслей в образы, при этом утрачивается непосредственная связь между этими образами и исходным тревожащим содержанием скрытых мыслей сновидения. Однако, опираясь на ассоциации сновидца, можно «распаковать» сновидение, получить доступ к исходному содержанию мыслей сновидения, следуя в направлении, обратном направлению работы сновидения.

Согласно представлению о сгущении, один образ может представлять собой амальгаму нескольких, подобно тому, как это имеет место в метафоре; благодаря смещению, выступающему аналогом метонимии, происходит передача инвестированной энергии от одного образа к другому; образность или учет изобразительных средств относится к трансформации в преимущественно визуальные образы; наконец вторичная переработка – это процесс своего рода окончательного редактирования явного содержания сновидения, которое придает определенную согласованность и понятность целому, тем самым качественно приближая ночное сновидение к дневным грезам.

Исходя из того, что бессознательное является психоаналитической функцией личности, Бион приходит к выводу, что сновидческая деятельность протекает и днем, и ночью. Ночное сновѝдение – это лишь малая часть гораздо более широкого и непрерывного процесса, который происходит как во время бодрствования, так и в состоянии сна. Сновидческое мышление всегда активно. С помощью альфа-функции оно непрерывно преобразует протоэмоциональный/сенсорный опыт (или бета-элементы) в единицы значения (альфа-элементы). Они могут не только быть визуальными, хотя термин «пиктограмма» [5] и наводит на такую мысль, но и принадлежать иным чувственным модальностям: слуховой, обонятельной, вкусовой, тактильной и кинестетической. Первоначально альфа-функция создает повествовательные последовательности в виде изображений, которые реальны (присутствуют в психическом пространстве), но остаются невидимыми (вне сферы восприятия), подобно нескольким флэшкам, расположенным одна рядом с другой. Впрочем, они могут стать доступны сознанию в случаях дневных грез или кратких ярких эпизодов сновидений в состоянии бодрствования. На сознательном уровне субъект создает серии вербальных нарративов (ощущения, чувства, действия), то есть нарративов, которые уже являются «интерпретациями» последовательностей сновидений – они подобны глоссам [6] в поэтическом тексте, передающим различные смысловые уровни, присутствующие в нем одновременно [7]. Бион полагает, что способность к сновѝдению требует активной диалектики кляйнианских «позиций» [8]. Он утверждает, что в сновѝдении между ними происходит взаимообмен; другими словами, вмешательство «избранного факта» (появление какого-то содержания, которое вызывает у аналитика удивление и расценивается им как возможный фактор, способный внести некоторую ясность в запутанную ситуацию) представляет собой критический момент, когда открывается возможность осцилляции между параноидно-шизоидным и депрессивным уровнями психики [9].

Таким образом, Бион пересматривает теорию сновидения и вносит в нее радикальные изменения. Парадоксально, но в его теории сновидение не является, как это было для Фрейда, низшим или вторичным психическим продуктом, функция которого сводиться лишь к нейтрализации угрожающих состоянию сна стимулов. Впрочем, для Фрейда уникальность сновидения состоит в том, что оно представляет собой своего рода окно в бессознательное (Meltzer, 1984). Кроме того, согласно Биону, инфантильное желание, которое в силу вмешательства цензуры представлено в тексте явного содержания сновидения в замаскированном виде, утрачивает неизменную роль основного двигателя для работы сновидения. Для Биона сновидение – это способ, посредством которого психика мыслит реальное (обозначаемое как «О»: «происхождение», «зеро», «вагина» и т. д.), а значит, мыслит и конструирует саму себя. Вот почему Гротштейн помещает его во второй столбец Таблицы Биона – столбец фальсификации/подделки/конструирования реального (что, естественно, может обращаться в ложь) (Grotstein 2007; см. также: Civitarese, 2013a).

Сновидение в конечном счете эквивалентно «работе перевода» опыта, то есть мышлению. Альфа-функция сновѝдения создает «контактный барьер», динамичную и полупроницаемую преграду, состоящую из альфа-элементов (наших деталей «Lego»), этот барьер отделяет бессознательное от сознательного и обеспечивает сбалансированное функционирование психики. По сути, это похоже на решение кинорежиссера использовать макро- или широкоугольные объективы для съемки данной сцены или объекта. У нас есть возможность бодрствовать или засыпать и видеть сны только при условии сохранности способности трансформировать «сырые» эмоции и ощущения в альфа-элементы. Как только давление по обе стороны контактного барьера – и со стороны внутреннего мира, и со стороны фактической реальности (косая черта в формуле Unc/Cs) – становится чрезмерным, приобретает травматический характер, создается угроза нормальному функционированию альфа-функции и сновидческому мышлению. Тогда на смену контактного барьера приходит бета-экран, непроницаемая мембрана, состоящая из бета-элементов, которая, наподобие разреза хирургического скальпеля, отделяет бессознательное от сознательного. Итогом такой динамики являются психические страдания: от полностью бессознательного психоза и галлюцинаций до гиперконкретного мира, в котором индивид отрезан от своего внутреннего мира и живительной влаги своих эмоций, то есть более эго-синтонной формы нарушения психического функционирования, но не менее злокачественной в некоторых отношениях, чем «психоз». Однако и сновидения, не вызывающие ассоциаций, и застывшая, иссушенная и выхолощенная реальность – все это «похоже на охваченность галлюцинациями» (Bion, 1992, р. 112).

По мнению Биона, Фрейд был сосредоточен, в первую очередь, на «негативных» аспектах сновидений, на процессах сокрытия и искажения содержания, разрушения смысла ради предотвращения немедленного его осознания. Бион же подчеркивает положительные аспекты создания и синтеза смысла переживаемого. Не существует сознательного восприятия реальности, которое при этом не было бы и «сновидным», то есть прошедшим переработку благодаря творческой активности сновидного мышления в бодрствующем состоянии. Бион интересуется тем, как «конструируется необходимое сновидение» (ibid., p. 33; Civitarese, 2013b). Как утверждает Ферро, сновидения – это психические элементы, которые в последнюю очередь нуждаются в интерпретации как расшифровке; скорее, они уже являются более или менее успешным продуктом символических/поэтических способностей индивида.

Новая теория аффекта

Если в работах Фрейда правят визуализация и репрезентации (Barale, 2008), то в теории Биона центральное место, без сомнения, принадлежит эмоциям (Green, 1998). Верно, что с изобретением/открытием невроза переноса анализ перестает быть исключительно когнитивным процессом и становится совместным, интерперсональным путешествием в область проживания нового опыта. Здесь следует отметить, что Мельтцер указывает на «отсутствие у Фрейда содержательной теории аффектов во всех его работах» (Meltzer, 1984, p. 19), поскольку он рассматривает их «как проявления смысла, а не как вместилища смысла» (ibid., p. 16).

Мелани Кляйн первой подвергала пересмотру значимость аффектов, сместив фокус анализа на самые ранние бессознательные фантазии пациента, действующие здесь и сейчас, а также на ситуации возникновения тревоги. Бессознательные фантазии всегда уходят корнями в доэдипальный период жизни и окрашены мощными аффектами. Впрочем, до сих пор считается, что этот подход до некоторой степени является умозрительным, многие авторы критикуют его за недостаточность внимания к роли объекта (окружающей среды).

Только у Биона бессознательный эмоциональный опыт переживания настоящего действительно приобретает значение. При этом речь идет не только об эмоциональном опыте индивида, пациента, но и об опыте пары как системы, которую создают анализанд и аналитик. В каждый данный момент эмоция сигнализирует о слабости или силе связи, которая удерживает двух членов диады вместе, а относительно внутренней ситуации субъекта – о тех или иных репрезентациях в рамках целостного Эго. То, что Бион описывает как «атаку на связь», следует понимать прежде всего как атаку на связь отношений (Bion, 1959). Целью этого «нападения» является разрушение бесконечной серии интерактивных «микросцепок», обеспечивающих прочность инферентных связей, построенных в ходе мыслительных процессов.

В своем стремлении заложить прочный фундамент психоанализа как науки Фрейд начинает с биологии и с того, что он назвал влечениями, в поисках глубинных объяснений человеческого поведения. Мельтцер указывает на этот факт как на вероятную причину того, что Фрейду не удалось разработать удовлетворительную теорию аффектов, поскольку в рамках этого подхода аффекты, как правило, рассматривались в качестве продуктов разрядки психической энергии. Даже принимая во внимание саму теорию влечений и то, как она объясняет необходимость дифференциации психики с учетом активности влечений и с обязательной отсылкой к культуре и языку – указание, например, на важность словесных репрезентаций в формировании осознанного опыта – мы не встретим в работах Фрейда идеи о том, что появление психического требует участия другой психики; по крайней мере, в той формулировке, в которой ее предложил Бион [10].

Если Фрейд считал, что психика в своем развитии проходит путь от принципа удовольствия к принципу реальности, то для Биона эта траектория начинается с отсутствия смысла и ведет к интерсубъектному созданию смысла посредством переживаемого опыта. Теория мышления Биона начинается с концепции истины, понимание которой невозможно вне контекста отношений. В его теоретической системе присутствует, по сути, только одно «влечение», которое Гротштейн (Grotstein, 2004) обозначил как «влечение к истине», при этом сам по себе термин «влечение» полностью лишен какой-либо коннотации связующего звена между соматическим и психическим, со всеми вытекающими из этого следствиями в терминах экономии энергии. Истина в своей нулевой степени, то есть проблеск какого-либо смысла, который ребенок может придать опыту, представлена единением (at-one-ment) с матерью. В этой идее нет и намека на биологию (в отличие от фрейдовской гидравлической модели психических энергий), хотя без труда можно заметить, что каждому «психическому феномену» соответствует «запись» в биологических процессах. Тело, о котором говорит Бион, – это живое тело, субъектное тело, тело, которому можно приписать интенциональность и которое «знает» и «понимает» мир по-своему.

В зависимости от того, являются ли возмущения приятными/позитивными или неприятными/негативными, возмущения, представленные волнами «непереваренных» или сырых эмоций, либо отталкивают нас от бесформенного и бесконечного хаоса материи, частью которого мы неизбежно остаемся, либо толкают навстречу ему. Эмоциональный опыт не только придает смысл переживанию, но и побуждает к дальнейшей дифференциации. Огден очень точно подытожил это:

Теория мышления Биона построена на четырех пересекающихся и взаимосвязанных принципах функционирования психики: 1) движущей силой мышления выступает потребность человека в познании истины – реальности того, кто он есть и что происходит в его жизни; 2) осмысление наиболее тревожных, выводящих из равновесия вещей требует соучастия двух психик; 3) способность к мышлению развивается для того, чтобы принять мысли, порождаемые тревожащим эмоциональным опытом; и 4) личности присуща психоаналитическая функция, и сновѝдение является основным процессом, посредством которого эта функция осуществляется.

(Ogden, 2008, р. 12)

Более того, в отличие от Фрейда, который считал бессознательное совершенно чуждым принципу реальности, Бион полагает, как он сам объяснял одному из своих пациентов, что «без фантазий и без сновидений у вас нет средств, с помощью которых вы могли бы осмыслить свою проблему» (Bion, 1967, р. 25). В то же время единение связано со способностью матери принимать тревоги ребенка и «сновѝдеть» их – по сути, с ее любовью к ребенку и признанием его.

Как можно видеть, Бион считал, что теория аффектов, теория влечения к истине, теория бессознательного и теория сновидений тесно переплетены друг с другом. Важно помнить, что для него эмоции всегда связаны с (человеческими) отношениями и, следовательно, с H (ненавистью), L (любовью) или K (знанием). Он пишет: «Эмоциональный опыт не может рассматриваться в отрыве от отношений» (Bion, 1962a, р. 84). Здесь эмоция синонимична смыслу (даже когда он эстетический, семиотический, невербальный: первоначальный интерсубъектный синтез множества протоэмоциональных и протосенсорных элементов), а смысл – синоним отношений. Эмоциональные и процедурные паттерны, которые упорядочивают восприятие мира сначала ребенком, а позже и взрослым индивидом, детерминированы не только биологически и инстинктивно, но и всегда уже социальны и культурны. Какой-либо смысл невозможен вне отношений, он рождается только в отношениях. По определению, то, что мы называем смыслом, мы можем уподобить меду, который добывается неутомимой рабочей пчелой процесса взаимного признания сознательного и бессознательного.

Концепция трансформации

Рассмотрев в общих чертах теорию бессознательного, сновидений, мышления и аффектов Биона, обратимся теперь к концепции трансформации как к особой психоаналитической концепции и попытаемся понять, почему Бион счел необходимым включить эту концепцию в свои построения. Затем мы перейдем к рассмотрению вытекающих из этого следствий для техники в нашей клинической работе.

Попробуем разобраться с вопросом, в чем состоит отличие принципа искажения (Entstellung) сновидений Фрейда от принципа трансформации Биона.

Психоанализ живет не в аквариуме, он включен в более широкий контекст современных ему общественных процессов. Вся великая философия прошлого века, от Гуссерля и Хайдеггера до Мерло-Понти и Дерриды, по сути, была направлена на демонтаж как картезианского солипсизма, так и вытекающей из него позитивистской концепции знания. В психоанализе произошло нечто похожее на то, что свершилось в философии, нечто равносильное прорыву к окончательному пониманию, что Я есть мы, а мы есть Я (Hegel, 1807), – а именно обретение понимания того, что аналитическая ситуация представляет собой не сумму двух изолированных монад, включившихся во взаимный обмен, пусть и бессознательный, но, как выразился Лакан, является тем местом, где Эго – это Другой.

В сущности, Фрейд был уверен в том, – разумеется, до некоторой степени это упрощение, – что благодаря его «золотому принципу», принципу искажения сновидений, которое, как он полагает, является единственным открытием, к которому он пришел совершенно самостоятельно (Freud, 1932), он может уловить реальность бессознательного, «фантазий», травм и прошлой истории. Очевидно, концепция «искажения» содержит идею о том, что за сновидением скрыто нечто подлинное или неискаженное, и это необходимо извлечь и сделать явным. Таким образом, «распаковка» результатов работы сновидения служит выявлению латентных, «истинных» мыслей, скрытых «за» или «под» обманчивыми образами сновидения. Фрейд пишет, что сновидение не думает, не вычисляет; оно просто трансформирует. Бион серьезно отнесся к этому утверждению, особенно к содержащемуся в нем упоминанию трансформации. Впрочем, он придал этому термину совершенно другое и абсолютно оригинальное значение. В отличие от Фрейда он считал, что нет первичной истины, исторической или бессознательной, которая должна быть раскрыта, а есть только трансформации, необходимые для развития психики/психик и, следовательно, развития способности индивида придавать личный смысл опыту.

Итак, искажение и трансформация – это совершенно разные концепции. Те, кто утверждают, что искажение в конечном счете представляет собой трансформацию, апеллируют к общему значению этого слова и упускают из вида то, что в психоанализе термину «трансформация» присвоено особое специфическое значение. Для Биона и ПТП из идеи трансформации следует, что чем меньше мы поглощены размышлениями о причинно-следственных связях, тем лучше действует наша способность воспринимать то, что происходит перед глазами аналитика и пациента. Здесь задействован очевидный феноменологический принцип: близость позволяет нам делать наблюдения, которые иначе для нас были бы невозможны. Данный принцип определен как феноменологический, поскольку он постулирует, что выделение сигнала требует подавления шумов.

Бион развивает свою концепцию трансформаций как новую теорию наблюдения в психоанализе, которая, как он полагает, «превосходит те, которые уже используются сознательно и бессознательно» (Bion, 1965, p. 42). Сессия становится динамическим полем, образованным двумя, сознательно и бессознательно контактируемыми друг с другом психиками, непрерывно пронизываемыми волнами эмоциональных сил различной природы и интенсивности. Подобно искушенному сёрферу, аналитик должен выбрать правильную волну («избранный факт») и позволить ей нести себя до тех пор, пока она благополучно не доставит его к берегу.

Бион резко критикует традиционный подход, который рассматривает историю в наивно каузальных терминах. Он рассматривает такую позицию как пример «психоза» психоанализа, который проявляется в «симптомах» высокомерия, любопытства и глупости (Bion, 1958; Civitarese, 2021a). Высокомерие (гибрис [11]), которое осуждает Бион, заключается в претензии на способность объяснять словами вещи, которые, по определению, невыразимы. На теоретическом/техническом уровне это означает придание чрезмерного значения вербальному/семантическому языку и недостаточный учет невербальной, аффективной, семиотической и эстетической стороны языка.

Зададимся вопросом: в чем состоит особенность концепции трансформации? Многое объясняет уже один только подзаголовок книги «Трансформации» – «Переход от обучения к росту», – который является одновременно и теоретическим манифестом, и исследовательской программой. Одним смелым штрихом Бион обозначает смену теоретической позиции, которая лежит в основе его идеи о том, что возможности классического психоанализа до определенной степени исчерпаны и по этой причине мы стоим перед необходимостью начать всё сначала. Сегодня мы бы сказали об этом как о переходе от «парадигмы доказательности» (Ginzburg, 1986) к парадигме эстетического (Civitarese, 2014), от психоанализа подозрения к психоанализу уважения (Nissim, Momigliano, 1992); или от модели развития психики, основанной на удовлетворении влечений, к модели, основанной на интерсубъектном [12] признании – процессе становления субъектности через частичное взаимное самоотчуждение. Суть подхода Биона состоит не в том, что он ставит под сомнение присутствие в нас животного начала как такового; он переосмысливает то, как оно встраивается в человеческий порядок значений и смысла. Попытка «узнать» причину психических страданий означает понимание того, что именно не работает на этом уровне. Это переход от интрапсихического к интерсубъектному или трансиндивидуальному, от искажения к трансформации.

Можно, конечно, также найти другие эквивалентные формулировки: «…от знания о реальности к тому, чтобы быть реальным» (Bion, 1965, р. 153); или, в кантовском стиле – больше интересоваться тем, как протекает мышление, а не тем, что мыслится; больше быть, а не знать: переход от психоанализа, который сосредоточен на деформациях предположительно истинных репрезентаций реальности, к психоанализу, который имеет дело с процессами трансформации, посредством которых убеждение в том, что является истинным, созревает интерсубъектно; от психоанализа, который стремится сделать сознательным бессознательное, к психоанализу, который стремится сделать бессознательное сознательным, и т. д. Чтобы выразить эту концепцию – начать процесс обучения на опыте, который обогатит бес/сознательную способность субъекта к символизации, – Бион изобретает активный глагол в активном залоге «to unconscious» – «делать бессознательным», хотя он использует его только в форме причастия 2 – «unconscioused» – «сделанный бессознательным», при переводе немецкого слова «unbewusst», «бессознательное» (Bion, 1992, р. 353), в другом месте он пишет, что человек должен быть заодно с реальностью.

Обратившись к более общему контексту дискурса, мы в «Трансформациях» находим развернутый ответ:

Аналитика должен заботить главным образом тот материал, о котором он имеет наиболее прямые свидетельства, а именно – эмоциональное переживание аналитических сессий как таковое. Именно в его подходе к этому материалу понятия трансформации и инвариантности могут сыграть проясняющую роль.

(Bion, 1965, p. 7)

Попробуем кратко изложить некоторые основные теоретические принципы Биона:

а) только то, что открыто непосредственному наблюдению аналитика и пациента, доступно исследованию и трансформации;

б) по определению, есть нечто, «О», общее для аналитика и пациента, что представляет собой актуальный бессознательный эмоциональный опыт пары, или, так сказать, их «базовое допущение»;

в) однако эмоциональный опыт, разделяемый парой, никогда не может быть познан, поскольку он является «реальностью высшего порядка», вещью в себе; он может быть лишь началом, истоком («О») возможных трансформаций; если бы мы могли «видеть» что-то тем, чем оно «на самом деле» является, мы не нуждалась бы в концепции трансформации;

г) концепция трансформации является наиболее полезной в отношении эмоционального опыта сессии. На явном уровне трансформации могут исходить как от пациента, так и от аналитика; трансформации аналитика (интерпретации) являются трансформациями с психоаналитической точки зрения.

Однако в «Трансформациях» мы находим, по крайней мере, еще один пассаж, в котором Бион ясно дает понять, почему он помещает эту концепцию в центр своих теоретических построений:

Я не претендую на объективную реальность в той мере, в какой я понимаю смысл, обычно связываемый с этим термином, но для меня фактическая ситуация (сопряженность), эмоциональное состояние (скажем, ненависть, также сопряженная), репрезентация (Tпβ) являются постоянно сопряженными, и я записываю (E3 Таблицы) или связываю (E1 Таблицы) их с понятием «трансформация».

Из теории преобразований следует, что, когда я вижу один элемент уравнения O, Tпα, Tпβ + L, или H, или K, то и другие элементы также должны присутствовать. Однако я не говорю о том, что один является причиной для другого, хотя в целях удобства я могу (как в примере на предыдущей странице, когда я использовал фразу «вследствие ненависти») использовать теорию причинно-следственных связей, чтобы выразить свою мысль. Суть связывания – посредством имени «трансформация» – того, что кажется постоянной сопряженностью элементов, выражена в надежде найти смысл постоянной сопряженности.

(Bion, 1965, p. 68–69)

Итак, сказать «смысл» не то же самое, что сказать «причина». Первый термин принадлежит прагматической теории истины, в то время как второй относится к репрезентационистской теории (к идее «объективной реальности»). В этом отрывке Бион заявляет о новом методе: «Я вижу, как будто бы в первый раз, что какие-то элементы встречаются вместе в некой конфигурации, после чего я повергаю проверке повторяемость этого наблюдения». Таким образом, когда впоследствии в поле моего внимания попадают только некоторые из этих элементов, я могу предположить, что и другие элементы этой конфигурации тоже присутствуют, даже в том случае, если они остаются вне сферы моего наблюдения.

Что следует из такого подхода, который мы можем назвать «феноменологическим»? Бион, как и Гуссерль, полагает, что из трех несвязанных способов переживания объекта: знакового (посредством языковых актов), репрезентативного (через подобия) и перцептивного – только третий дает нам вещь во плоти и крови (leibhaftig) [13]. Находясь в присутствии другого человека, мы можем эмпатически понять его душевное состояние, и это понимание имеет квазиперцептивный характер, что находит отражение в таких распространенных выражениях, как «позеленел от злобы» или «покраснел от стыда». Такое понимание при условии, что оно является взаимно однозначным, может быть определено как унисон, оно возникает благодаря «сопряжению» («взаимной передаче смысла» или «взаимному осознанию» (Bion, 1965, p. 133), метонимической перестановке (транспозиции) или «кросс-модальному соответствию» (Zahavi, 2014, p. 157). При следовании такому подходу речь идет о принципе единства. В каком-то смысле все модели психоанализа, особенно модели отношений, основаны на подобной феноменологической редукции, имеющей, впрочем, частный характер при сохранности традиционных представлений о субъекте и бессознательном, однако не о том бессознательном, которое описывает Бион, определяя его как психоаналитическую функцию личности, а о вытесненном бессознательном классической теории.

Отправной точкой во всех этих рассуждениях Биона, конечно же, выступают идеи Мелани Кляйн и ее блестящая инновация – сопоставление детской игры со сновидениями взрослых. Концепция игры в детском анализе неявно содержит ряд идей, которые только у Биона приобретают отчетливые очертания. В игре все делается как бы понарошку (всё происходящее на сессии принадлежит фантастическому миру сновидения); аналитик полностью вовлечен в «психоаналитическую игру», и разворачивающиеся нарративы появляются благодаря вкладу всех игроков; игра невозможна без правил, которые устанавливают до ее начала – и даже в том случае, когда какие-то правила изобретаются в момент самой игры, всегда остаются в силе те правила, которые принадлежали более широкому контексту отношений, служащему фоном для игры. В игре важны не главные персонажи или повороты сюжета, а, скорее, то, как человек учится символизировать (мечтать, думать – перерабатывать опыт) через создание историй; в театре внутреннего мира живут внутренние объекты (персонажи), постоянно занятые плетением узоров, которые затем придают смысл опыту проживания событий внешнего мира. Эти внутренние объекты не тождественны всецело репрезентациям, скорее, они представляют собой процедурные паттерны, которые постепенно, начиная со времен первичных отношений, встраивались в телесную сферу; с ними связаны представления о степени и преждевременном развитии переноса как целостной ситуации; прото-интерсубъектную концепцию проективной идентификации и т. д.

Такой взгляд помогает Биону повлиять на обычный ход вещей, когда аналитик, например, читая историю жизни пациента и протоколы сессий, тут же выстраивает жесткие причинно-следственные связи между теми или иными конкретными фактами и предполагаемыми событиями. В этом случае происходит немедленное затопление поля неизвестного – речь здесь идет не о чем-то неопределенном и универсальном, а об общем для пары бессознательном эмоциональном опыте – тем, что уже известно. Концепция трансформации, подчеркивая важность феноменологического наблюдения и не позволяя соскальзывания к противоположным концепциям, в которых универсализм знания основан либо исключительно на объекте (простодушный реализм), либо исключительно на субъекте (наивный идеализм), отходит от установления непосредственной и «очевидной» причинно-следственной связи. Таким образом, ему удается предотвратить сворачивание процесса означивания в некую ожидаемую теорию травмы.

Как мы увидим более отчетливо ниже, в этом состоит один из главных мотивов, побудивших Биона ввести концепцию «O» в книге «Трансформации». В самом деле, тем самым он придает большую силу принципу систематического сомнения, функциональная ценность которого заключается в том, чтобы поднять аналитическое слушание на более высокий уровень восприимчивости и преодолеть «мифологию» исторических или объективных данных.

Соответственно, сам по себе термин «трансформация» несет в себе несколько идей:

а) процесса – того, что происходит между A и B, причем не только в A, но и в B;

б) «эпистемологического» внимания к тем способам познания, которые перекликаются с переходом от докритической философии к критической, которая становится у Биона теорией мышления, то есть теорией, которая прежде всего ставит под вопрос саму способность к познанию;

в) кризиса любых метафизических или позитивистских претензий (возможности определения конечной истины), поскольку «О», которое подлежит трансформации, никогда не может быть достигнуто непосредственно;

г) отвержения любой попытки поверхностной эклектики, утверждения правомерности формулирования теорий, более адекватно описывающих факты анализа, при условии, что принятый вертекс является не догматическим, а научным и, следовательно, допускает (уважительную) конкуренцию между теориями, по Куну;

д) и последняя в списке, но не менее важная идея – необходимости ввода новых терминов для описания одних и тех же вещей и явлений (очевидно, что они никогда не могут быть «одними и теми же») в силу старения и изнашивания принятых ранее терминов. Именно это главным образом побуждает Биона обратиться к интертекстуальным знаниям логики, философии, математики, мистицизма и литературы в первую очередь и прежде всего для того, чтобы решать поставленные перед собой задачи, то есть приносить пользу психоаналитическому вертексу. В отличие от Фрейда Бион являет собой убедительный пример плодотворного интеллектуального кочевничества, которому должны следовать все аналитики.

Давайте теперь рассмотрим некоторые из вышеприведенных моментов более подробно и займемся поисками ответов на следующие вопросы: если Бион отказывается от идеи «объективной реальности», то чем тогда для него является «истина»? Как он может сделать ее, как он сам выражается, «пищей, необходимой для развития психики»? И наконец, как он может утверждать, что истина представляет собой единственное «влечение», которое он желает развивать?

Что мы имеем в виду, когда утверждаем, что «О» сессии – это единственное, что по-настоящему важно?

Согласившись с тем, что центральной темой в теоретических разработках в психоанализе является максимально возможное признание важности субъектности аналитика по отношению к vis-à-vis субъектности пациента (мы назвали это «красной нитью», проходящей через всю историю психоанализа), мы приходим к тому, что исключительной важностью в анализе обладает то, что происходит здесь и сейчас, а также бессознательный эмоциональный климат («О») аналитической ситуации. Почему это так? Дело в том, что каждый раз, когда мы перестаем обращать внимание на «здесь-и-сейчас», мы откатываемся к объективации пациента – по сути, это равносильно отказу от самого радикального и инклюзивного способа рассмотрения роли нашего бессознательного как детерминанты факта, подлежащего исследованию. Впрочем, многих сбивает с толку то, как Бион говорит об «О» сессии. Мы нуждаемся в некотором упрощении ситуации. Хотим ли мы понять, что такое «О»? Если хотим, то нам следует ознакомиться с теорией групп Биона. Бион говорит нам, что группы ведут себя как единое целое, когда их охватывают сильные бессознательные эмоции, которые он называет «базовыми убеждениями». Некоторые из этих базовых убеждений (в проработанной или рабочей группе) ведут к развитию, другие – к регрессии (борьбе/бегству или зависимости). Конечно, ни одно из этих допущений никогда не бывает сугубо однозначным.

Представьте коллектив врачей-психиатров из числа персонала отделения психиатрической клиники. Задача этой группы профессионалов – оказывать помощь больным – порой становится неэффективной из-за того, что время от времени ее охватывают мощные штормы аффектов. В такие периоды в ней случается отыгрывание, агрессивное поведение, обмен рабочей информацией может быть блокирован из-за нарушений коммуникации и т. д. Основная внутренняя задача этой группы клиницистов (впрочем, как и любой другой группы) заключается в целенаправленных усилиях, благодаря которым она вновь стала бы рабочей группой. Легких путей к достижению этой цели не существует. Единственным способом ее достижения является обеспечение функции самонаблюдения/супервизии. Если мы захотим, нам без труда приходят на ум ситуации, когда группа действует как единое целое, например, когда группа атакует или спасается бегством. Однако нам почему-то сложно думать об аналитической паре – или, как мы говорим, диаде – как о реальной группе. Почему это так?

По сути, субъект сам по себе уже представляет собой внутреннюю группу индивидуальных сущностей, возникших в результате бесконечных идентификаций в прошлом и находящихся в постоянном диалоге друг с другом; таким образом, функционирование даже двух отдельных индивидов также подчиняется законам групповой динамики. Итак, вернемся к вопросу о том, что же такое «О» сессии. Прагматичным и полезным приближением к концепции Биона может быть представление об «О» как о базовом допущении «группы» аналитик – пациент во время сессии. Если мы согласимся с тем, что это базовое допущение – об эмоциональном климате, или атмосфере – может быть в высшей степени позитивным или в высшей степени конструктивным, то в дальнейшем нам может помочь использование знаков плюс (+) или минус (–), которые мы могли бы присваивать каждому моменту. Разумеется, что, как в примере с рабочей группой психиатров или футбольной командой и т. д., если в данный момент мы ставим знак минус (–), то перед нами стоит задача изменить его на плюс (+). Другими словами, прибегая к терминологии Кляйн, перейти из PS (параноидно-шизоидной позиции) в D (депрессивную позицию). Знак плюс (+) указывает на рост групповой психики (как и составляющих ее индивидуальных психик), то есть группа способна принимать новые идеи, не распадаясь и не утрачивая своей идентичности, при этом она стимулирует субъективации.

В чем смысл трансформаций в O и K?

Сказанное выше объясняет это различие. Чисто интеллектуальное знание (K), которое не основано на опыте, пережитом во время сеанса (O), подвержено искажению. Это происходит по двум причинам: а) потому что в нем заключено в основном нечто уже известное, оно не содержит то, что неизвестно; таким образом, вместо участия в живых отношениях выбирается удовлетворение желания обладать неким отстраненным знанием о другом; б) потому что его легче отделить от аффективного, телесного знания, которое раскрывается только тогда, когда аналитик заново обнаруживает, что вместе с пациентом он является главным действующим лицом на сцене. Большинство людей, которые приходят в анализ, страдают именно от своего рода деперсонализации или разрыва между абстрактным (интеллектуальным) и эмоциональным (телесным) мышлением. Интеллектуальные защиты от тревоги становятся гипертрофированными, потому что они используются для компенсации дефицита эмоционального или телесного знания, которое обычно определяется в терминах концепции аффективной или отношенческой компетентности.

Для аналитика проблемой является доступ к этому плану бытия, который не тождествен области абстрактных значений языка, но представлен паттернами или формами так называемого имплицитного или процедурного знания. Очевидно, что психоаналитическая интерпретация всегда содержит интеллектуальную составляющую. Однако возникает вопрос, насколько соотносится интеллектуальное содержание интерпретации с предполагаемой скрытой истиной (если он ограничен K), направляет ли он нас именно к O, то есть к обучению на эмоциональном опыте – поощряет ли оно альтернативную игру взаимодействия и вовлечения или оно способствует первому, то есть обретению отвлеченного знания, в ущерб второму, то есть обучению на опыте переживания. Бион и ПТП постулируют, что эмоциональная атмосфера в кабинете аналитика всегда заряжена любовью (L) или ненавистью (H); другими словами, она прогрессивна или регрессивна (Civitarese, 2020а, 2021b). Это основная диалектическая пара, которая управляет аналитическим процессом, поскольку сама по себе третья сущность, знание (K), может способствовать как любви, так и ненависти.

Интерсубъектность и ПТП

Концепция интерсубъектности предоставляет нам хороший шанс дать краткую характеристику современной парадигмы психоанализа. Современные аналитики в большей степени стали ориентироваться на идеи Гуссерля (а некоторые из них и на идеи Гегеля, который, впрочем, использовал другой термин – «признание» [Anerkennung] [14]), отдаляясь от тех моделей психоанализа, в основе которых лежит картезианская концепция изолированного субъекта, предпринимающего попытки солипсистски понять самого себя. Вся философия прошлого века пытается сбросить Декарта с пьедестала, и, на мой взгляд, ей это очень хорошо удается.

Довольно бессмысленно рассуждать об индивиде вне контекста его включенности в группу/ы. То, что мы называем субъектом, или дазайном [15], или здесь-бытием, можно уподобить монете, у которой есть две неотделимые друг от друга стороны: мы можем условно назвать их «субъектность» и «интерсубъектность» (Civitarese, 2021b). Отношения между этими двумя аспектами диалектичны, то есть одно не может существовать без другого. Мы не можем сказать, что сначала утверждается субъектность как полюс индивидуальности субъекта, а затем интерсубъектность, или наоборот. С самого начала с тех пор, как простая материя подверглась преобразующему действию противоположных сил природы, они либо присутствуют одновременно, либо их нет. Это верно как для дорефлексивной или долингвистической субъектности и интерсубъектности (как в случае с животными), так и для лингвистической субъектности и интерсубъектности (исключительно человеческой).

Ключевой момент заключается в том, что интерсубъектность не следует понимать как простое взаимодействие двух отдельных индивидов. К такому утверждению можно отнестись только как к банальности – в противном случае не было бы там. Интерсубъектность скорее следует понимать как нечто относящееся к существованию общего фона, который обладает как аспектом биологии/инстинкта, так и лингвистическим/культурным аспектом, то есть является гомогенным и неразделимым по своей природе. То, что Гуссерль исследовал всю свою жизнь, называя это «интерсубъектностью», Фрейд обозначил как «бессознательное». Мы видим себя монадами, автономными субъектами и эпицентром (хабом), наших собственных мыслей и действий – это то, что является видимым. Трудность состоит в том, чтобы увидеть невидимое интерсубъектности или бессознательного. Гуссерль и Фрейд, оба ученики [16] философа Брентано (Aenishanslin, 2019), начали с изолированного субъекта, как будто они стремились радикализировать позицию сogito Декарта, но они оба были вынуждены согласиться с тем, что быть «субъектом» означает быть субъектом по отношению к чему-то; чему же, если не к Другому?

Различные модели психоанализа заявляют о своей приверженности интерсубъектности, однако впоследствии они в большей или меньшей степени оставляют позиции групповой психологии (которая отличается как от «реляционной», так и «би-персональной») и подпадают под влияние парадигмы психологии одной персоны. Другое заблуждение состоит в том, что интерсубъектность означает абсолютную симметрию между пациентом и аналитиком. Между тем, если в бессознательном плане отношений мы можем говорить о симметрии, то это, безусловно, не так в сознательном плане. Однако представление о диалектическом взаимодействии сознательного и бессознательного возможно, и с этим нам поможет аллегория двух сторон ленты Мебиуса: один ее конец поворачивается на 180 градусов и соединяется с другим. В заключение отметим, что философское учение – от Гегеля до Гуссерля и Мерло-Понти – об интерсубъектности помогает нам уточнить наши концепции «третьего», «поля», бессознательного как бесконечного (Bion, 1965), или общего бессознательного, и создать на основе этого внутренне согласованную последовательную технику клинической работы.

Почему ПТП более радикально интерсубъектна, чем другие направления психоанализа?

ПТП не ограничивает область, в которой событие может рассматриваться как интерсубъектное, симметричное, совместно сгенерированное или совместно сконструированное в пределах сферы отношений, за которыми мы обнаруживаем (наивно) реалистичный взгляд на вещи. Вместо этого мы строго придерживаемся постулируемой нами установки, согласно которой практически все может быть истолковано как бессознательное событие, разворачивающееся в поле сессии, а не только то, что имеет отношение к отщепленному аспекту личности пациента. Когда мы принимаем во внимание этот аспект, структура поля в конечном счете может быть соотнесена с патологией пациента. Но не противоречит ли это основному принципу симметрии бессознательного поля?

Приведу пример. К сновидению, о котором пациент рассказывает мне во время сессии, я отношусь не только как ко сну, который приснился пациенту, когда он спал ночью дома, что само по себе, впрочем, важно, но я рассматриваю этот рассказ как часть сновидения, которое я вместе с пациентом создаю здесь и сейчас, преобразуя лишенные смысла бета-элементы в наделенные смыслом вербальные элементы и репрезентации. Независимо от того, кто рассказывает о сновидении (или кому принадлежат ревери или галлюциноз), этот сон является нашим совместным сновидением.

Другой пример: пациент рассказывает мне о травматическом эпизоде из своего детства, и это уже многое говорит мне о нем и его личности. Но, добавив еще одну линзу, используя оптику полевого подхода, я заключаю, так сказать, эту информацию в скобки (или отодвигаю ее на задний план) и отношусь к ней как к рассказу о сновидении, которое мы переживаем вместе здесь и сейчас. Почему я так поступаю? Потому что это помогает мне интуитивно воспринять эмоциональный опыт, который выражает история, и вернуть его в аналитическое поле. Отсюда вытекает целый ряд соответствующих последствий, как теоретических, так и технических.

Контейнер/содержимое

Эта формула, изобретенная Бионом для описания природы и качества связи между двумя понятиями, великолепна как по своей простоте, так и по своему соответствию опыту практической жизни. Примерами конкретных отношений (Бион также использует символы для обозначения женского и мужского: ♀♂) являются: рот/сосок, влагалище/пенис, группа/индивид, мать/ребенок и т. д. Отношения контейнер/содержимое всегда множественны и взаимны, а также практически бесконечны, если мы также учитываем малые масштабы взаимодействия. Ребенок держит во рту сосок, в котором содержится молоко, и в то же время его держат руки матери, в то время как оба они существуют в более широких контекстах, которые охватывают и поддерживают их, и т. д. Концепция ♀♂ представляет собой чрезвычайно мощный и универсальный инструмент. Если на нее смотреть как на наследницу концепции проективной идентификации, то Бион переформатирует ее в сексуальную метафору, что демонстрируют символы, которые он выбирает для ее графического изображения, или метафору мыслящей психики как пищеварительного аппарата. Благодаря этим метафорам мы легко можем себе представить, что может произойти, если слишком много содержимого (содержащегося) будет помещено в неподходящий контейнер, или обратную ситуацию, когда контейнер становится бесконечным и уже не способен воспринять и придать форму (смысл) содержимому.

Для того, чтобы разобраться с этим ключевым вопросом, нам необходимо обратиться к модели отношений мать–младенец (я намеренно избегаю выражения «мать–дитя»). Начиная с того момента, когда ребенок еще не понимает значения слов, мать уже в состоянии наделить младенца мыслящей психикой. На первых порах эта способность может выражаться только в сонастроенности, основанной на музыке проприоцептивных и экстероцептивных ощущений, первых проявлений ранних эмоций, зарождающихся моделей действий и навыков и т. д. В центре находятся процессы взаимной регуляции аффекта, согласования первичных или невербальных «концепций». Мы отмечали выше, что Бион возвращает эмоции в центр психоанализа, тогда как Фрейд главную роль отводит репрезентации. Основное внимание уделяется процессам прогрессии/регрессии, характерным для группы (даже состоящей всего из двух человек) и определяемым взаимодействием базовых допущений. Психоанализ Биона антиинтеллектуалистичен. Цель состоит в том, чтобы определить базовое допущение, чтобы изменить его. Рождение и рост психики происходит каждый раз, когда создается порядок, и это может происходить только в социальном плане. Расширение психики означает расширение бессознательного, которое Бион понимает как психоаналитическую функцию личности, ответственную за придание смысла прожитому опыту. Вместо перевода содержаний бессознательного в сознание в психоанализе Биона протекает обратный процесс. Бессознательное больше рассматривается не как своего рода Дантов Ад, заключенный в индивидуальной психике, а как измерение доязыковой и лингвистической интерсубъектности, которое диалектически взаимодействует с измерением доязыковой и лингвистической субъектности и, таким образом, позволяет разворачиваться процессу становления субъекта. Дистанция, отделяющая нас от Фрейда, может показаться непреодолимой, но – повторюсь здесь – это не так, если мы пойдем по пути, очерченному уравнением, связывающим сновидение и игру, а также игру и работу символизации, выведенную Мелани Кляйн.

В идеале индекс психического роста (ИПР – psychic growth index, PGI) следовало бы измерять в конце каждой сессии подобно тому, как рассчитывается индекс Доу-Джонса (DJI) после дня торгов на Уолл-стрит. И этот индекс отражал бы колебания чувства свободы воли или способности чувствовать и действовать как свободное человеческое существо у субъекта – кумулятивный процесс (кумулятивный рост), который протекает незаметно для глаз.

---

5 Второй элемент, который входит в создание слова, «грам» от гр. γραμμα, которое происходит от γράϕω «писать».

6 Глосса – иноязычное или непонятное слово в тексте книги с толкованием, помещенным либо над самим словом, либо под ним, либо рядом на полях. Первоначально глоссой называли само непонятное слово, позже – пояснение непонятного слова в самом тексте. – Прим. науч. ред.

7 Повествовательные производные сновидческого мышления подобны волнам эхокардиограммы. Они демонстрируют трансмодальные соответствия с анатомией сердца, но не идеальную изоморфию.

8 Параноидно-шизоидная позиция (PS) – это психическое состояние, в котором доминируют тревога и спутанность, но также и открытость новому; в депрессивной позиции (D) доминируют интеграция и осознанность, но этой позиции также свойственна некоторая стагнация. В непатологических состояниях всегда имеет место непрерывное и дискретное колебание от одного положения к другому и обратно.

9 «Избранный факт» можно уподобить благоприятной для инвестиций ситуации на фондовом рынке в ожидании скорого роста индексов тех или иных инструментов; в нашем случае это смысл и субъектная активность.

10 «Бионовская концепция объекта весьма индивидуальна. Она отличается и от и взглядов Фрейда, и от теории Кляйн. Хотя она может показаться довольно умозрительной, все же она производит впечатление более правдоподобной по сравнению со многими другими. Бион полагает, что все многообразие опытного переживания не может быть объяснено одной лишь связью с грудью через кормление. Мать кормит младенца не только своим молоком или грудью, она питает его также психически, она фантазирует о чувствах и „ментальных“ состояниях ребенка. И, таким образом, она позволяет ребенку забирать обратно те свои измененные с ее помощью проекции, которые он прежде размещал в ней» (Green, 1998, р. 656).

11 Гибрис – древнегреческая и древнеримская богиня высокомерия, гордыни, спеси, возмутительного поведения. Термин «гибрис» или «хюбрис-синдром» служит для описания синдрома профессиональной деформации личности, основной чертой которого является слепое, враждебное здравому смыслу высокомерие. – Прим. науч. ред.

12 На страницах этой книги я использую данный термин и как прилагательное, и как существительное. Читатель сможет понять, как именно следует понимать этот термин, приняв во внимание контекст: относится ли он к описательному или феноменологическому уровню; относится ли он к простому взаимодействию между двумя людьми или же к онтологическому либо метапсихологическому уровню, где он описывает возникающую объединяющую двух людей идентичность, также определяемую как «трансцендентная», так как она выходит за пределы досягаемости как сознания, так и отдельного существования конкретного индивида. В этом втором значении интерсубъектность субъекта находится в диалектическом соотношении с его субъектностью, выражающей противоположный аспект – его обособленность. Важно помнить об этих различиях, так как они помогают нам преодолеть ложную дихотомию между индивидуальностью индивида и его «групповостью». Как мы видим, термин «субъект» также неоднозначен, его определение зависит от контекста: употребляем ли мы его в его обычном значении – субъект как эмпирическое существо – или используем в спекулятивных рассуждениях, имея в виду его структуру.

13 Leibhaftig (нем.) – живой, воплощенный, сущий, реальный. – Прим. науч. ред.

14 Anerkennung (нем.) — признание, благодарность, признание заслуг. – Прим. науч. ред.

15 Dasein, da-sein (нем.) – da – «тут, здесь, вот»; sein – «быть». – Прим. науч. ред.

16 Будучи студентом венского университета, Фрейд прослушал полный курс лекций Брентано по философии. – Прим. науч. ред.

Глава 3
Модель отношений «мать–младенец»

doi: 10.4324/9781003219972-3

В ПТП модель аналитической работы основана на представлении о процессе, посредством которого новая психика рождается в отношениях матери и ребенка. Поэтому, прежде чем мы перейдем к обзору некоторых рабочих инструментов, мы остановимся на этой модели. Бион в отличие от Фрейда и вместе с Винникоттом ставит отношения матери и ребенка в центр психоанализа в качестве модели возникновения и развития психики. Впрочем, в отличие от Винникотта он, возможно, делает это в меньшей степени «клинически» и в большей степени теоретически. Это одно из главных новшеств, содержащихся в его эссе «Психоаналитическое исследование мышления» (Bion, 1962b), наряду с этим он утверждает отказ от бинарной оппозиции между первичным и вторичным процессом и вводит концепцию альфа-функции. Однако рассуждать об этой модели я бы предложил в рамках схемы «мать–младенец», а не «мать–дитя». Термин «младенец», по сути, обозначает ребенка, который не понимает абстрактного смысла слов. Приняв эту стадию взаимоотношений за отправную точку, мы получаем более точную объяснительную модель невербального общения в психоанализе взрослых пациентов – со временем мы осознали исключительную важность этого аспекта в любом анализе и с любым пациентом.

Представление о том, как происходит общение матери и младенца, основано на концепции контейнера/содержимого. Это одна из самых известных, простых, широко используемых и эффектных метафор Биона. Ребенок передает свои тревоги матери. Если мать достаточно восприимчива и способна к ревери, она позволяет этим тревогам оставаться внутри нее некоторое время и трансформирует их. После того как они были «смягчены» или переварены, она возвращает их ребенку измененными в той форме, которая позволяет ребенку справиться с ними самому. Однако если способность матери к ревери (не в общепринятом смысле фантазирования, а, скорее, как способ любить, смотреть на другого взглядом, наполненным нежностью и «преконцепциями» того, каким станет ребенок) выражена слабо, эти тревоги, достигшие уже гораздо большей интенсивности, рикошетом возвращаются обратно к ребенку и превращаются для него в «безымянный ужас». Это выражение весьма удачно, поскольку передает идею особого торможения в развитии символического мышления у ребенка – отсутствия слов для обозначения вещей, отсутствия имен.

Порой при слишком одностороннем понимании этой модели не учитывают в полной мере взаимность, которая всегда составляет основу отношений как при благоприятном, так и при неблагоприятном развитии событий. Прежде всего позвольте пояснить. Когда мы говорим о том, что мать «содержит» или «контейнирует» тревоги ребенка, мы не имеем в виду сознательный процесс, отправным моментом которого является осознанное намерение. Обмен всецело протекает по каналам коммуникации, которые недоступны непосредственному контролю. Это сразу же закрывает возможности для упрощенных интерпретаций таких понятий, как «единение», «контейнирование» или даже «признание». Далее, давайте поразмышляем, что нам кажется более убедительным: идея принятия-и-восстановления или все-таки идея «танца», в котором мать и ребенок в определенный момент синхронизируют свои движения и экспрессию, так что в итоге мы имеем динамическую систему, способную в той или иной степени трансформировать охватывающую ее эмоциональную турбулентность? Танец был бы невозможен, если бы присутствовали только отдельно ребенок и отдельно мать.

Например, Мерло-Понти, все творчество которого вслед за Гуссерлем посвящено попытке преодоления дихотомии субъект/объект в психологии, совершенно не согласился бы с Бионом в том, что эмоции не поддаются осмыслению (Civitarese, 2015a). Напротив, он убежден, что эмоции человека всегда могут быть прочитаны, что они всегда находят выражение в теле и в действиях. Он пишет об этом так:

Необходимо отбросить предрассудок, согласно которому любовь, ненависть или гнев являются «внутренними реальностями», доступными единственному свидетелю – тому, кто их испытывает. Гнев, стыд, ненависть, любовь не являются психическими фактами, скрытыми в интимных глубинах другого, они представляют собой типы поведения или стили жизни, видимые извне. Они находятся на этом лице или в этих жестах, а не спрятаны за ними. <…> эмоция есть не внутренний психологический факт, а вариация наших отношений с другим, которого мы знаем по телесному выражению…

(Merleau-Ponty, 1945a, p. 52–53)

В другой работе он добавляет, что «видение есть ощупывание взглядом… толщина плоти между видящим и вещью является конститутивной как для видимости, присущей вещи, так и для телесности, присущей видящему; она выступает не преградой между ним и ею, а средством коммуникации» (Merleau-Ponty, 1964, p. 134–135) или что «видимое воздают друг другу должное и больше невозможно понять, кто видит, а кто является увиденным» (ibid., p. 139).

То, что при этом возникает, как и в случае элементов фигур, изучением которых занимается гештальтпсихология, – «автономная» межтелесность [17]: что-то вроде музыкального мотива (неважно, известного или сочиненного). Винникотт мог бы сказать, что у каждого по отдельности может сложиться образ завершения, подобно тому как при исполнении музыки у слушателей может возникнуть интуиция финала произведения, а значит, оба немедленно попадают под его влияние и чувствуют себя помещенными в него и контейнируемыми. Фухс и Де Йэгер описывают этот процесс следующим образом:

Когда два человека взаимодействуют… координация их телодвижений, высказываний, жестов, взглядов и т. д. может обрести такой импульс, который перекрывает индивидуальные намерения каждого и приводит к порождению общих смыслов. <…> «То, что посреди» становится источником действенной интенциональности обоих партнеров. Каждый из них переживает и ведет себя иначе, находясь вне этого процесса; смысл также создается совместно и не обязательно может быть отнесен к кому-то одному из них.

(Fuchs, De Jaegher, 2009, p. 476)

Итак, танец выстраивается на основе принципа обратимости или отображения. Подобно тому, как если я прикасаюсь левой рукой к своей правой руке, то в моих ощущениях будет не только прикосновение к чему-то, но и ощущение, возникающее в ответ на это прикосновение, источником которого будет обладающая своей чувствительностью другая рука; так что, если я, прикасаясь, чувствую и одновременно вижу другую руку, то возникает иное и в то же время схожее чувственное впечатление по типу обратимости или отражения. То, что в первом случае составляет всю мою собственную плоть, во втором – «плоть мира» (Merleau-Ponty, 1964). Видимое, сама возможность данности восприятия (чувствительность) обеспечены этой хиазматической структурой опыта.

Данная концепция мне кажется более убедительной по сравнению с моделью простого взаимодействия, пусть даже очень интенсивного, между матерью и ребенком. Но тогда нам следует отказаться от представления об одностороннем контейнировании матерью аффективной жизни ребенка и признать, что иногда ребенку также приходится контейнировать тревоги матери. Однако мы скорее стали бы думать о поле, сотканном движениями пары «мать–дитя»; о структуре или устройстве, о чем-то, что иногда в целом способствует росту обоих, а иногда препятствует ему; иными словами, оно может функционировать как в прогрессивном, так и в регрессивном направлении.

На это можно возразить, указав на очевидность сильного отличия между способностями символизации матери и младенца. Да, это действительно так. И все же давайте представим реальные ситуации взаимодействия матери и ребенка. Действительно ли у нас есть основания для уверенности в том, что, допустим, способность ребенка – естественно, рассматриваемая на его или ее уровне (или «стиле» бытия) – реагировать на стимулы, исходящие от матери, не может быть столь же эффективным средством контейнирования ее тревоги, как и рефлексивные способности матери, которые она использует по мере необходимости при контейнировании ребенка? Или, скажем иначе: уверены ли мы, что отсутствие отзывчивости со стороны ребенка дезорганизует мать в меньшей степени, чем отсутствие эмоциональной отзывчивости матери дезорганизует ребенка? Я пытаюсь сказать здесь, что нам, если мы желаем создать более убедительные модели превратности отношений матери и ребенка, возможно, в гораздо большей степени, чем обычно, следует придерживаться целостного, интерсубъектного и эгалитарного подхода. Я полагаю, что принятие этой точки зрения поможет нам выработать подход, в большей степени основанный на представлениях о симметрии в отношениях между матерью и младенцем, между аналитиком и пациентом, а также более точно оценивать значимость невербальной коммуникации.

Итак, мы признаем, что ребенок зависит от матери гораздо больше, чем мать зависит от ребенка, однако, возможно, мы сможем лучше понять значение особого танца, который они исполняют вместе, если пренебрежем такого рода различиями. Если мы вспомним о концепции динамики признания Гегеля, который прибегает к модели диалектики отношений «раб–господин» для ее объяснения, то обнаружим, что, согласно этой модели, у господина есть все, а у раба есть только его состояние зависимости. Таким образом, в остроумных примерах, которые Гегель черпает из литературы, чтобы проиллюстрировать свой тезис, Креонт является правителем города, тогда как Антигона не наделена какой-либо властью; точно так же племянник Рамо полностью зависит от богатого Бертена [18]. Однако мы сможем понять, что значит «признать» друг друга, если согласимся с тем, что на фундаментальном уровне все эти различия исчезают. Взаимное признание, которое структурирует аффективную связь, не допускает иерархий. Как отмечает Фрейд в книге «Неудовлетворенность культурой» (Freud, 1930, p. 130), она основана на опыте любви (Liebeserfahrung). Это невозможно было бы понять, принимая во внимание только лишь элементы конкретики и символические навыки.

Как мы знаем, Винникотт говорит о состоянии двойной зависимости ребенка (материальной и духовной) от матери (Winnicott, 1965). Однако мы также должны помнить и о зависимости матери от ребенка. Наверное, не «двойной», если мы исключаем материальный аспект, но, безусловно, эмоциональной. Если же мы обратим наш мысленный взор на психические страдания материи, когда дела идут не очень хорошо, то и здесь мы могли бы говорить о двойной зависимости в том смысле, что последствия возможного краха отношений в конечном счете могут относится не к одной только духовной сфере.

Какие преимущества мы получаем, отказываясь от строгой однонаправленноcти в нашем подходе, другими словами, если мы не только постулируем вслед за Винникоттом, что младенец не существует отдельно от матери, но и попробуем выйти за рамки «реляционного» или просто интерактивного видения? На мой взгляд, такая точка зрения обозначена в следующем замечании Биона: «Способность матери к ревери является для младенца рецептивным органом, при помощи которого он собирает и усваивает впечатления и ощущения своего я, получаемые его [рудиментарным] сознанием» (Bion, 1962b, p. 309). Когда мы говорим о том, что развитое сознание матери и рудиментарное сознание ребенка перекрываются, мы постулируем целое, которое является чем-то большим, чем сумма составляющих его частей. Вообще говоря, пренебрежение конкретными различиями между матерью и младенцем, в том числе большим разрывом между их способностями к абстрактному символизму, было бы нелепым в случае, допустим, судебного разбирательства, в ходе которого обязанности каждого члена пары оценивают с точки зрения качества отношений. Однако, памятуя о том, что наша цель состоит в обретении по возможности более точного понимания динамики взаимодействия матери и ребенка на эмоциональном уровне, такой феноменологический по своей сути подход помогает нам увидеть то, что иначе мы не смогли бы рассмотреть.

Это позволяет нам, например, быть более чуткими к переживаниям матери и ослабить влияние установок, детерминированных чувством вины, которые приобрели, как мы знаем, настолько широкую распространенность, что это уже стало притчей во языцех и источником шуток: «Аналитики всегда злы на матерей». «Преувеличение» роли матери обусловлено завышенной оценкой абстрактного мышления и эпистемологического аспекта анализа в противоположность его онтологическому, аффективному аспекту, аспекту «становления». То, что я здесь пытаюсь сформулировать, согласуется с идеями Биона, а именно: отдать приоритет описательному или наблюдательному подходу, а не генетическому или причинно-следственному. Все дело в том, что последнее порой заслоняет собой первое, и это может иметь фатальные последствия.

Из сказанного выше следует необязательность строгой расстановки акцентов в распределении ролей между контейнирующим пациента аналитиком и пациентом, лишь иногда контейнирующим аналитика (концепция Биона о «лучшем коллеге»). Таким образом, мы получаем более убедительную модель того, как танец – как я это обозначил – исполняется в бессознательном плане отношений. Очевидно, что сознательные усилия и матери, и аналитика выстроить отношения подчинены идее «заботы», в которой мы усматриваем два аспекта: и «заботы о», и заботы как терапии. Однако приверженность только такой точке зрения накладывала бы на нас ограничения, когда мы вступаем в область процессуальности и бессознательных феноменов сессии.

С этих позиций, на мой взгляд, может быть полезной идея межтелесности, предложенная Мерло-Понти. Возможно, нам следует думать о проективной идентификации как об открытии образующих интерфейс связей, каналов, всегда и «автоматически» осуществляющих коммуникацию в обоих направлениях, наподобие системы артериальных и венозных сосудов или роли плаценты в жизнеобеспечении плода. Тогда нам было бы легче получить образ целого, функциональной пары, а не фиксировать наше внимание только на содержании, которое «перескакивает» от одного субъекта к другому по каналам нематериальных средств коммуникации. Не случайно, как это упоминалось выше, с моделью контейнера/содержимого связана сексуальная метафора коитуса и, следовательно, в конечном счете экстатического/чувственного единения. Если мы прибегаем к проективной идентификации для концептуализации этой функциональной сущности, то мы можем получить яркий образ расширения контейнера, понимание того, что мы, по сути, являемся частью сообщества, члены которого объединены множеством взаимных связей, а его природу мы можем понять при условии того, что примем во внимание не только «духовный» его аспект, но и аспект телесности (уже в «Феноменологии восприятия» Мерло-Понти писал: «Я – это поле, это опыт» (Merleau-Ponty, 1945b, p. 429); и в другом месте: «Я это интерсубъективное поле» (ibid., p. 478); или: «…подобно тому, как части моего тела формируют определенную систему, тело другого и мое тело представляют собой единое целое, изнанку и лицо одного и того же феномена, и анонимное существование, выражением которого в каждый момент является мое тело, отныне населяет оба тела» (ibid., p. 370)). Без плоти, телесности или чувственности не было бы Духа. Эта «научная фантастика» в отличие от фрейдовской модели, в которой психика ребенка представлена изолированной, наподобие птенца, находящегося внутри яйца (Freud, 1911), привносит новые смыслы в наше понимание знаменитого высказывания Винникотта о том, что нет ребенка без матери.

На Венецианской биеннале 2019 года азербайджанские художники Канан Алиев и Ульвия Алиева [19] представили произведение «Эффект слинки» («слинки» означает «вороватый», «скрытный», «тайный», «похотливый» и т. д.) – инсталляцию с фигурами женщины и мужчины, соединенными большой пружиной, которая шла от головы одной фигуры к другой. Намерение авторов состояло в том, чтобы побудить людей задуматься об отчуждающих аспектах виртуальной реальности. В контексте наших рассуждений этот образ может быть принят как аутентичное отражение антикартезианской идеи субъектности. В конце концов проективная идентификация представляет собой канал, по которому транслируется и отчуждение, аспект субъектности, и то, что его устраняет.

Впрочем, образ Канана Алиева все же сильно тяготеет к сфере отношений; в нем все еще слишком много от связи между отдельными «головами». Возможно, более удачными для визуального представления идеи, которую я стараюсь здесь объяснить, являются две картины Гуариенто: «Группа из десяти ангелов» и «Отряд вооруженных ангелов», которые находятся в музее Эремитани в Падуе. Нимбы изображенных на этих картинах ангелов перекрываются.

Некоторые золотые диски окаймлены лучами и символизируют свет Духа, который пронизывает всех ангелов и объединяет их в единое целое. Моя цель здесь состоит в изложении модели отношений не только между матерью и младенцем, но и любых других отношений. В основании этой модели лежит, помимо идеи Биона о процессе проективной идентификации ↔ способности матери к ревери/альфа-функции, также и другие его идеи, в том числе вдохновленные опытом исследования групповых процессов. Важная роль в этой модели отведена эмоции как чувственной концепции или идее, а также первичной абстракции и представлению об истине как пищи для ума.

Следуя по этому пути, можно также убедиться в том, что по сравнению с подходом Винникотта, который показывает нам реального ребенка, взаимодействующего с матерью (достаточно вспомнить удивительную концепцию переходного объекта – кусок ткани, наделенный свойством приносить успокоение, который мы все любили и лелеяли), «теоретический» ребенок Биона парадоксальным образом оказывается ближе к этому существенному измерению межтелесности и воплощенной интерсубъектности, которое позже приведет к развитию ПТП.

Важно, однако, отметить, что техника, предложенная Бионом и получившая развитие в работах более поздних авторов, действительно реализует знаменитый принцип Винникотта на практике так, как, возможно, не делал этого сам Винникотт. Винникотт объединяет мать и дитя в систему, но для него эта система не является полем в том радикальном смысле, который, как мы видели, приписывает этому термину Мерло-Понти. Ссылка на Мерло-Понти здесь не случайна, поскольку в его работах коренится теория поля супругов Баранже, его идеи также очень близки к концепции Биона о сновидениях и бессознательном. Возможное объяснение этого парадокса заключается в том, что, как это характерно для Биона, в основе его подхода к паре/группе «мать–дитя» лежит его опыт изучения малых групп. Бион рассматривает проективную идентификацию как форму коммуникации, которая является нормальной, синхронной и фактически всегда двусторонней, впрочем, эта интерпретация концепции проективной идентификации допускает расширение за счет включения в нее того, что находится за рамками сферы «нормального».

Здесь, на мой взгляд, мы находим ответ на вопрос об относительно редком использовании концепции интроективной идентификации. Это вызвано тем, что она уже содержится в концепции проективной идентификации. Если я удаляю что-то из себя и помещаю это в другого, происходит не только частичное отчуждение другого с моей стороны, но другой, в свою очередь, изменяет/отвергает меня. Иными словами, концепция проективной идентификации по своей сути диалектична. И конечно, никогда не следует забывать, что интерсубъективизм Биона основан на радикальном пересмотре концепции бессознательного и сновидения. По сути, мой тезис заключается в том, что у Биона модель группового функционирования всегда действует в качестве скрытого теоретического оператора, возможно, бессознательно, как в модели отношений «мать–младенец», так и в более общем плане во всех последующих его теоретических разработках (Civitarese, 2021c).

Подводя итог, я хочу сказать, что взгляды Биона на отношения «мать–младенец», с одной стороны, оказали большое влияние на изменение парадигмы современного психоанализа, а с другой, принимая во внимание развитие ПТП, мы видим, что они также исполняли исключительную эвристическую функцию.

Итак, позвольте мне кратко перечислить основные пункты моей аргументации:

1. Проективную идентификацию как модель, ограниченную рамками нормативного невербального общения (как указывал Бион) можно рассматривать в качестве целостной психоаналитической теории того, что Гегель определил как диалектику признания; этот термин мы можем рассматривать как синоним термина «единение» (at-one-ment).

2. В работе «Психоаналитическое исследование мышления» Бион предлагает выдающуюся диалектическую модель, которая предлагает интуитивное объяснение происхождения темпоральности, отталкиваясь от игры вещь/не-вещь или грудь/не-грудь против «ничтойности» [noughtness] [20], а также от принципа толерантности переносимости к фрустрации, вызванной отсутствием объекта (Bion, 1962b; Civitarese, 2019a). В этой связи, повторяю, важно исходить из модели «мать–младенец», а не из отношений «мать–дитя». Иными словами, мы должны исследовать вопрос, как у ребенка, который не понимает значения слов, может развиться пси­хика.

3. Бион подчеркивает значение эмоции как «концепции» или «чувственной идеи» (схема тела, имплицитная память и т. д.), обоюдно принятой парой эмоциональной истины и пищи, которая питает психику. Положительная эмоция выражает удовольствие связи, которое возникает от взаимного признания.

4. Вдохновленный групповым мышлением, Бион, учреждая подлинный психоанализ межтелесности, или интерсубъектности, с позиций динамического поля, выходит за рамки простого взаимодействия. Именно с этих позиций я переосмысляю отношение контейнер/контейнируемое. Бион дает нам инструменты, позволяющие выйти за рамки картезианского понимания субъекта как развоплощенного трансцендентального Эго и, таким образом, разработать более убедительную теорию, в которой субъект обладает живым телом, бессознательное является символической функцией личности, а сновидения выражают поэзию психики и тела. Ничто из вышеперечисленного не появляется у Биона в законченном виде, подобно Минерве из головы Юпитера; так что нам нужно постараться понять, что было посеяно и что со временем дало всходы и расцвело в ходе дальнейшего развития его взглядов и концепций, что мы обнаруживаем в ПТП.

5. Бион убедительно обосновывает выбор в качестве модели для психоанализа взрослых отношений между матерью и младенцем и, следовательно, способа развития психики ребенка в тот период, когда он еще не владеет речью. Из этого следует, что, возможно, нам следует пересмотреть нашу одностороннюю модель матери, которая «контейнирует» и трансформирует тревоги ребенка. С определенной точки зрения ребенок с самого рождения способен вступать в интенсивный диалог, который сразу же становится чем-то бóльшим, чем простое взаимодействие между отдельными субъектами (хотя ребенок не является субъектом в собственном смысле этого слова; здесь все зависит от того, как мы понимаем эти отношения). С первых мгновений ребенок, подобно тому, как его контейнирует мать, сам «контейнирует» тревоги матери, способствует усилению ее идентичности, удовлетворяет ее глубочайшие желания и т. д. В конечном счете в качестве контейнера для тревог обоих выступает ритм и гармония (музыка) танца отношений, который они исполняют вместе. На это взаимодействие можно посмотреть как на возможность социального взаимопонимания, которое «возникает в результате динамичного процесса взаимодействия и координации двух воплощенных субъектов, связанных друг с другом» (Fuchs, De Jaegher, 2009, p. 470). Создаваемое таким образом «общее пространство» непрерывно осциллирует от моментов синхронизации (сонастройки, унисона или, как однажды выразился мой пациент, «моментов качества»), когда партнеры находятся «в фазе», до моментов рассинхронизации, когда они находятся не в фазе. Когда условия благоприятны, взаимодействие приводит к улучшению компетенции отношений – сначала имплицитно, но затем и эксплицитно. В этом взаимодействии также важное значение имеют и абстрактные смыслы: непосредственно, когда речь идет о совместных лингвистических способностях, которыми обладают обе стороны, и косвенно, когда этими способностями обладает только один из вовлеченных во взаимодействие субъектов.

Хотя оба подхода великолепно дополняют друг друга и я совершенно не готов отказаться ни от идей Винникотта, ни от идей Биона, то, как Бион описывает отношения матери и ребенка (как мы видели выше, он делает это скорее как теоретик, чем как педиатр), в конечном счете в гораздо большей степени послужило появлению конкретных и инновационных технических решений, имеющих большое значение для нашей работы с пациентами. Короче говоря, ориентируясь в своей работе на идеи Винникотта, вы все еще можете оставаться в русле мейнстрима, тогда как взгляды Биона ставят вас перед выбором. Он меняет все известные координаты теоретической сцены и предлагает принципиально новый подход.

---

17 Межтелесность (intercorporeity) – специальный термин Мерло-Понти (см.: Мерло-Понти, 2006, с. 189–226). – Прим. науч. ред.

18 Рамо и Бертен – персонажи философско-сатирического диалога Дидро «Племянник Рамо». – Прим. науч. ред.

19 URL: https://www.youtube.com/watch?v=GXp_KROm-V0.

20 Noughtness (англ.) – неологизм Биона: «nought» – ноль, ничто. Noughtness можно перевести и как «опустошение», «опустошенность». – Прим. науч. ред.

Глава 4
Как это помогает в работе с пациентами?

doi: 10.4324/9781003219972-4

В этой главе я более подробно остановлюсь на описании основных инструментов, которые аналитики используют в своей клинической работе с пациентами. Идея набора инструментов многое проясняет в аналитической теории поля. Бион внес выдающийся вклад в психоанализ, однако многие авторы, вдохновленные его мышлением, остаются в той или иной степени ограничены рамками кляйнианского подхода. Только благодаря объединению в ПТП различных направлений и идей авторов, которые были упомянуты в предыдущих главах, нам действительно удалось разработать психоаналитический инструментарий. Под «инструментами» здесь я подразумеваю концепции и теории, которые могут быть достаточно четко сформулированы, их легко объяснить другим, с их помощью может быть найден новый способ работы, живой и согласующийся с современной эпистемологией.

Интерпретация или беседа?

Поскольку для нас особое значение имеет то, насколько эмоциональная атмосфера аналитического поля способствует формированию связей, то есть психическому росту – росту, который, согласно Биону, происходит при возникновении «истины», являющейся пищей для психики, – особую важность приобретает использование всех тех инструментов, которые открывают нам возможность почувствовать этот климат. Только тогда мы можем попытаться определить, имеем ли мы дело с L («бычьей» – игра на повышение) связью или же с H («медвежьей» – игра на понижение) связью. Далее я описываю эту задачу как интуитивное восприятие и постижение «сновидного мышления в состоянии бодрствования» аналитического поля, чтобы стать, так сказать, О сессии.

Когда аналитическое поле регрессивно (находится в H), перед аналитиком стоит задача возвращения его в прогрессивную модальность функционирования (в L). Чаще всего это достигается через беседу с пациентом, благодаря которой у пациента появляется чувство признания. При этом аналитик располагает рядом возможностей в достижении этой цели, которые я в образовательных целях и для упражнений объединил в схеме, обозначив ее аббревиатурой SCREAM.

В рамках данного подхода я различаю интерпретацию и беседу. Если интерпретацию аналитик предлагает в момент восприимчивости к тому, что происходит на бессознательном уровне отношений, то беседа представляет собой сознательное вмешательство аналитика, которое призвано направить аналитический процесс в нужное русло, к исцелению.

Короче говоря, признание в первую очередь требует эмоциональной настройки (формирования психического контейнера), тогда как подтверждение интеллектуальных гипотез о психическом содержании не играет в этом ведущей роли.

К основным инструментам, позволяющим оценить качество связи или качество аналитического поля в данный момент времени, относятся: сновидения, ревери, ревери действия, соматические ревери, внезапное появление в сознании ярких фрагментов сновидений, трансформация в сновѝдении и трансформация в галлюцинозе.

Сновидение

Сновидения по-прежнему остаются теми вратами, через которые мы получаем исключительную возможность доступа в бессознательное. Рассказ о сновидении сам по себе всегда остается весьма весомым признаком желания открытости и сближения, готовности к игре толкования. Более того, это указывает, что у пациента уже сформирована более чем адекватная способность символизировать.

Однако в ПТП аналитик слушает повествование о сновидении пациента (или вспоминает о своем собственном сновидении, которое в рамках другой теории было бы названо контрпереносным сновидением) так, как если бы это было сновидение аналитического поля, приснившееся здесь и сейчас, то есть совместное сновидение, которое приснилось третьей психике, созданной аналитиком и пациентом, о ней самой в реальном времени.

Другими словами, аналитик, слушая рассказ о сновидении, не объективирует его как только лишь сон, приснившийся пациенту ночью, не воспринимает его как только ведущую в глубины его психики via regia. Таким образом, для аналитика рассказ пациента о своем сновидении не является рассказом пациента о его ночном или приснившемся в иное время сновидении, принадлежащем исключительно ему (или принадлежащем исключительно аналитику в случае сновидения аналитика).

Приведем схематичный пример: Пациент А. рассказывает, что ему приснился лев в саду, и он побежал в дом, чтобы спрятаться там. С позиции полевого подхода смысл этого сновидения может быть следующим: нам снится, что лев свободно разгуливает по саду, а мы забаррикадировались в доме; или сегодня мы чувствуем (или нам кажется), что мы находимся в ситуации, когда мы в ужасе от того, что на нас набросится и терзает дикий зверь [21]. Очевидно, что первая возможная гипотеза заключается в том, что эмоциональная атмосфера поля действительно пропитана преследованием (H) и что необходимо что-то предпринять – лучше рано, чем поздно, – чтобы снова сделать ее пригодной для жизни.

Ревери

Ревери – это сновидение, которое нам снится в состоянии бодрствования. Это происходит постоянно; это подобно дыханию психики, которое, впрочем, мы обычно не замечаем. Если мы все же обратим на это внимание, то мы отнесемся к этому точно так же, как к рассказу о ночном сновидении или как к истории о событии в реальности, но представленной в форме вымысла, то есть преобразованной в сновидение. Подобно сновидению, приснившемуся в ночное время, ревери всегда обладают особым статусом, так как благодаря им у нас есть возможность непосредственно соприкоснуться с работой трансформации, выполняемой альфа-функцией. Ее предназначение состоит в том, чтобы мгновение за мгновением переваривать бета-элементы и производить альфа-элементы, которые становятся строительным материалом для мыслей как в состоянии сна, так и наяву.

Ответ на вопрос о том, как нам поступать технически с ревери, аналогичен техническим рекомендациям относительно сновидений или контрпереносных сновидений, как они обозначены в других моделях. Простых ответов не бывает, поскольку каждое понятие представляет собой узел в сети понятий. Можем ли мы быть уверены в том, что классическая интерпретация опирается на более надежную основу, чем интерпретация ревери или ее включение «в полевой контекст»? Я так не думаю. Существует равная вероятность как верного, так и неверного использования интерпретации как инструмента.

Резюмируя сказанное выше, повторюсь: по сути, аналитик может использовать ревери так же, как и сновидение в предыдущем примере. С точки зрения техники полевого подхода нет принципиальной разницы между рассказом пациента о своем сновидении (то есть того, кто берет на себя задачу «прочитать» текст, который был написан вместе) и ревери аналитика. Например, в какой-то момент сессии аналитику пришел на ум новостной сюжет многолетней давности о том, как во время кормления тигр напал на кормившую его женщину и убил ее: она была неосторожна и оставила открытой дверцу в клетке. В отличие от ассоциаций ревери, как и сновидения, проявляются вне очевидной связи с аналитическим диалогом; они воспринимаются в состоянии пассивности, проникают глубже и непосредственно выражают бессознательные эмоции в форме историй и образов.

Ревери действия и соматическое ревери

У меня сложилось впечатление, что в психоанализе нам постоянно приходится иметь дело с двумя большими проблемами, двумя разделениями. В своем известном высказывании Людвиг Бинсвангер, основатель экзистенциальной психологии, называет разделение между субъектом и объектом (которое исходит главным образом от Декарта) «раковым заболеванием психологии» (Spiegelberg, 1972, p. 202). Другое разделение – это разрыв между психикой и телом, и мы вряд ли преодолеем этот раскол, если просто отдадим приоритет телу перед психикой. Решением скорее, может стать отказ от дихотомии в нашем подходе к этой проблеме и обращение к диалектике. Нам следует исходить из того, что мы погружены в мир и что в создании смыслов участвует наше тело – через ощущения, эмоции, действия – и что в то же время, как пишет Хайдеггер: «Если понимать язык как „казание“ в смысле „позволять чему-то быть показанным“, то „внимать“ (Vernehmen) – это всегда язык и вместе с тем говорение слов (Wortsagen)» (Heidegger, 1987, p. 249). Вот почему концептуализация места, которое телесность занимает в анализе, имеет первостепенное значение.

Давайте теперь обратимся к соматическим ревери, или к тому, что, отдавая дань уважения живописи действия [22] (также известной как «абстракция жеста»), я стал обозначать как ревери действия. На мой взгляд и в согласии с приведенной здесь аргументацией, семиотические процессы означивания в целом не могут быть отделены от семантических процессов означивания – кстати, даже слово обладает телесностью, и особенно поэтическое слово. Итак, если говорить о предполагаемом конкретном значении ревери действия, то по аналогии с беспокойством и аффектами ипохондрика ревери действия должно направить наше внимание на невербальную коммуникацию. Ощущения, жесты, а также длительные последовательности взаимодействия, например, при общении с помощью приложений для мобильных телефонов и т. д., могут быть интерпретированы как полевые явления.

Разница между ревери действия и соматическим ревери заключается в том, что первое составляет главным образом действия, тогда как второе – телесные ощущения различного характера.

Внезапное появление в сознании фрагментов сновидений

Мы используем термин «вспышки сновидений» для обозначения образов с сильным сенсорным компонентом, которые внезапно возникают в сознании пациента или аналитика. В чем-то они имеют сходство со сновидением или ревери, содержащим один только необычайно интенсивный образ. В некотором смысле их можно уподобить воспоминаниям, которые Фрейд называет «очень ясными» (überdeutlich) [23], придавая им особое значение. На уровне интерпретации мы бы относились к ним так же, как и к любому другому продукту психики, принадлежащему к области сновидений. Если пациент, которому только что повысили оплату за сессии, восклицает, что перед его мысленным взором внезапно возник плакат к фильму «Психо» (с почти галлюцинаторной яркостью, которая ему самому больше, чем кому бы то ни было еще, кажется удивительной), было бы достаточно предположить, что в этот момент качество эмоциональной связи между пациентом и аналитиком изменилось, в ней появились сильные персекуторные мотивы.

Трансформация в сновѝдении

Трансформация в сновѝдении (ТС) – это один из самых ценных инструментов, которыми мы располагаем для понимания сновидческого аспекта аналитической сессии. Основная идея заключается в том, что ко всему сказанному в ходе анализа можно относиться как к переплетению нарративных производных сновидческого мышления, протекающего в состоянии бодрствования. Простой технический прием состоит в том, чтобы предварить то, что говорит пациент (или даже то, что говорит аналитик, поскольку в этой модели оба занимают симметричные «позиции» в аналитическом поле) короткой фразой: «Мне приснилось, что…», или: «Мне снится, что…», или еще лучше: «Мы видим сновидение о том, что…». Таким образом, этот инновационный инструмент – челнок, перемещающийся между различными символическими мирами, – во мгновенье ока позволяет нам восстановить контакт с бессознательным уровнем коммуникации и качеством эмоционального переживания здесь и сейчас. Это простой и интуитивно понятный способ настроиться на бессознательный (сновидческий) поток диалога, который можно уподобить устройству железнодорожной стрелки, переводящей железнодорожные пути. Реальность в рассказе пациента, в котором часто присутствуют два измерения, немедленно обретает яркость и полноту сновидения. Огромная заслуга Ферро заключается в том, что он не только четко сформулировал эту концепцию, но и радикализировал ее оригинальным способом и в абсолютной логической согласованности с теорией – и это то, что делает ПТП поистине уникальной. Можно с уверенностью сказать, что после изобретения концепции трансформации в сновѝдении, более того, оставаясь верной духу, если не букве, учения Фрейда, ПТП завершает сдвиг парадигмы в психоанализе, который мы уже связали с именем Биона.

Важно иметь в виду, что в нашей работе было бы абсурдно придавать слишком большое значение трансформации в сновѝдении, другими словами, неустанно интерпретировать бессознательную структуру реальности. Мы обнаружили бы, что слишком сильно тяготеем к рациональному и абстрактному полюсу мышления и чрезмерно ограничиваем наши онейрические или образные способности и нашу вовлеченность в отношения. Чтобы избежать механического использования ТС, в идеале было бы, чтобы аналитик, ее усвоив, забыл о ней, а затем каждый раз открывал заново, или, что еще лучше, позволил бы себе быть открытым для нее заново. Чувство удивления является частым признаком того, что произошла радикальная смена перспективы. Важность этого трудно переоценить. Разница между двумя способами слушания такая же, как между произвольным и непроизвольным запоминанием. Идеальное использование трансформации в сновѝдении сопряжено с состоянием пассивности, которое Бион рекомендует и действительно предписывает, обобщив это в концепции негативной способности/веры (НС/В), то есть слушания без памяти, без желания и без понимания, и переключения между этой модальностью и избранным фактом (НС/В ↔ ИФ).

В некоторых случаях аналитик может отступить от этого правила и использовать ТС для «форсирования» сновѝдения на сеансе. Он может даже намеренно прибегать к этому в наименее вдохновляющие моменты, чтобы как-то изменить ситуацию изматывающей скуки и безнадежных повторов. Даже если использовать его более активно, оставив пассивную установку НС/В (что, в конце концов, является другим видом активности), результатом всегда является своего рода очарование волшебства.

Персонаж как нарративная голограмма сессии и эмоциональная функция

Один из самых простых способов трансформировать конкретность материальной реальности в сновидение – обратить внимание на «персонажей» и повествовательные сюжеты, которые появляются и, соответственно, разворачиваются в аналитическом диалоге. Аналитик приходит к выводу о качестве функции H или L из действий персонажей. Каждый персонаж можно рассматривать как своего рода голограмму поля, то есть эмоциональную, аффективную или связующую функцию, которая активна в любой момент времени. Как и в случае получения голографического изображения через слияние в интерференции двух отдельных лазерных лучей, которые проецируют на светочувствительную пластину, трудно сказать, принадлежит ли голограмма поля пациенту или аналитику. На самом деле голограммы во время сессии приходят из той области, которая появляется благодаря вовлечению в аналитические отношения пациента и аналитика, которые, уже будучи наделенными «валентностями», формируют связь.

Этот термин Бион использует для обозначения предрасположенности человека к невербальному общению, а также к неосознаваемому влиянию друг на друга. Это тот самый феномен, который навел Фрейда на идею коммуникации от бессознательного к бессознательному и который нейробиологи объясняют, ставя акцент на его биологической основе, говоря, например, о зеркальных нейронах.

Модели для концепции полевых персонажей почерпнуты из произведений Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора» и «Сегодня вечером мы импровизируем»; упомянем в этой связи и знаменитое исследование Владимира Проппа о морфологии сказки, оказавшее огромное влияние на структурализм, центральный тезис которого заключается в том, что существует бесконечное количество персонажей, но лишь ограниченное количество повествовательных функций (Propp, 1928). «Персонажами», конечно, могут быть не только люди или животные и т. д., но и абстрактные сущности. Часто это второстепенные персонажи, которые в определенный момент становятся главными героями, или скрытые персонажи, которые выявляются только благодаря восприятию формальных аспектов аналитического дискурса или в результате событий, подобных парапраксиям (особенно если их понимать как трансформации в галлюцинозе).

Трансформация в галлюцинозе

Концепция трансформации в галлюцинозе (TГ) впервые сформулирована Бионом, но она приобрела статус полноценного технического инструмента только в подходе ПТП. Если вкратце, то концепция ТГ, основанная на двух новых постулатах Биона о бессознательном и сновидении, предлагает совершенно отличное от классической интерпретации понимание ошибочных действий, оговорок и отыгрывания. В ПТП все эти феномены не рассматриваются как намеки, указывающие на тайные (и часто «злые») импульсы бессознательного пациента (или, возможно, аналитика). Напротив, аналитик относится к ним как к формам совместного создания смысла. В отличие от ТС, ТГ становится таковой только в том случае, когда аналитик осознает «ошибку» (секунду спустя или месяцы спустя) – в этом есть что-то от пробуждения ото сна, – и исправляет ее. ТГ является чем-то гораздо большим, чем ревери или пересказ сновидения, оно является сновидением, созданным в состоянии бодрствования.

Таким образом, здесь термин «галлюциноз» является не более чем метафорой, заимствованной из психиатрической семиотики – среды его естественного «обитания». В качестве метафоры он служит для выражения идеи о том, что субъект может находиться во власти сновидческой (галлюцинаторной) активности при том, что фактически он не находится в состоянии сна (в первоначальном значении: без патологических изменений личности или сохраняя способность осознавать и критически относиться к ошибочным представлениям, заблуждениям). По сути, ТГ представляет собой не более чем частный случай галлюцинаторной активности, протекающей в норме, которая физиологически пронизывает восприятие. Ее отличительной особенностью является чрезмерная интенсивность, вплоть до искажения реальности. Однако такое искажение мы не считаем аналогичным искажению сновидений, открытому Фрейдом, его идее о том, что нечто скрыто «за» сновидением. Как раз наоборот, мы рассматриваем это как форму самовыражения, которая сигнализирует об особой эмоциональной неотложности.

Возможно, эти «галлюцинации» возникают, когда мы в большей степени подвержены тревоге, которая возникает из-за нашей неспособности что-то понять или придать этому смысл. Это приводит к возникновению ситуации, в которой в процессе эмоционального переваривания необработанных ощущений проективная активность как будто бы начинает превалировать над перцептивной активностью, переводя в регистр видимого то, что обычно присутствует, но остается незамеченным. До тех пор, пока мы находимся внутри «галлюцинации», мы ничего не можем с этим поделать. Однако в тот момент, когда нам удается осознать свою ошибку, галлюциноз или «осознанная галлюцинация» превращается в сновидение (здесь под сновидением понимается не только погружение в галлюцинаторный мир сна, но и пробуждение). В этот момент нам становится доступна символическая форма, тождественная во всех отношениях ночным сновидениям. Мы можем использовать ее для того, чтобы попытаться восстановить связь с пациентом. Ужас перед потерей смысла – перед утратой интернализованного объекта, с помощью которого мы ориентируемся в мире, – оборачивается в возвышенное переживание явления прозрения смысла.

ТГ, которая, по сути, представляет собой сон наяву, является техническим инструментом, который в силу его принадлежности к наиболее способному к размышлению о бесконечности аспекту психики заставляет бессознательное работать более интенсивно. Вот почему ТГ обладает яркостью и силой убеждения, которые присущи только снам, пока они нам снятся, а также сразу после пробуждения, пока мы все еще находимся под влиянием их образов.

Таким образом, мы уже не смотрим на сновидения с подозрением и относимся к их образам не как к неосознаваемым репрезентациям, которым до времени удалось ускользнуть от вытеснения, а, скорее, как к выражению непрерывной работы, проделываемой бессознательным по «поэтическому» осмыслению реальности. Это соответствует «скандальному» принципу, сформулированному Ферро, согласно которому в некоторых случаях имеет смысл сначала говорить, а потом – думать, а не наоборот. Причина очевидна: это может быть способом вызвать бессознательное на разговор, активизировать его функцию символизации, что достигается главным образом принятием принципов негативной способности и бессознательного как психоаналитической функции личности.

В чем же тогда разница между ТС и ТГ? Различие состоит в том, что ТС, как и ревери, по большей части осознается и в ней есть место осознанному намерению. В ТС я «принимаю решение» слушать определенным образом. В ревери образы проходят перед моим мысленным взором, при этом я «знаю», что я бодрствую и что эти образы принадлежат области фантазии. Однако с ТГ дела обстоят иначе. Как мы уже отмечали выше, пока я не исправлю «ошибку», я абсолютно убежден в аутентичности ТГ («пробуждение» происходит немедленно при оговорках и парапраксиях, но в иных случаях ТГ чаще всего может понадобиться гораздо больше времени для «пробуждения»). Это похоже на полное погружение в фантасмагорический мир образов сновидений. Я могу узнать, что мне что-то «приснилось», только очнувшись от этого сна. Только когда я начинаю осознавать свою «галлюцинацию», я превращаю ее в «галлюциноз». Хотя паттерн ТГ в некотором роде повторяет паттерн ТC или ревери, степени осознанности между ними и ТГ существенно различаются.

Беседа как путь к признанию

Другой способ обратить внимание на невербальную коммуникацию – в идеале всегда понимаемую как совместное сновѝдение – состоит в том, чтобы использовать все возможности для того, чтобы сделать интерпретацию естественной [24] или воплощенной. Приведу небольшой пример, иллюстрирующий концепции воплощения, который понятен каждому: когда-то давно, если мне нужно было удалить документ с экрана моего компьютера, на котором стояла некая операционная система, я должен был ввести соответствующую инструкцию в командную строку. Теперь у меня есть Мак и я удаляю документ с экрана простым перетаскиванием при помощи мышки его иконки к иконке, изображающей корзину. Понятно, что второй метод уже не требует специальных знаний синтаксиса команд и создает иллюзию обращения с реальными объектами. Сейчас у нас появилась виртуальная реальность, и вместо набора текста инструкций на клавиатуре или нажатия на кнопки вы надеваете специальные перчатки и просто двигаете руками. Это и есть пример того, что инструкции все в большей и большей степени воплощаются, принимая очертания внешней реальности. Таким образом, погружение, или иммерсивность, и интерактивность постепенно все сильнее и сильнее сближаются (Civitarese, 2008).

Моя идея состоит в том, что в виртуальной/сновидческой реальности или пространстве аналитического сеттинга нечто подобное должно произойти и с интерпретацией как аналогом «составления инструкций», то есть «интерпретированием». Интерпретация должна быть естественной, ненасыщенной и дискурсивной. Наше участие в диалоге может быть спонтанным и живым, без перерывов «в демонстрации фильма» (эмоции) или в повествовании. Погружение всегда должно сопровождаться интерпретацией, а интерпретация всегда должна в каком-то смысле быть погружением. Интерпретация может быть до некоторой степени более погружающей или же до некоторой степени более интерактивной. Такой подход к интерпретированию кардинально отличается от тех интерпретаций, суть которых сводится к заявлению: «То, что вы мне говорите, и то, что у вас на уме, – это совершенно разные вещи».

Анализ, на мой взгляд, – это скорее про беседу, чем про интерпретирование. Неважно, какой нарративный регистр использует пациент (сон, воспоминание, фантазия, восприятие), цель всегда состоит в том, чтобы уловить содержащиеся в повествовании подсказки, позволяющие интуитивно понять, как разворачивается процесс взаимного признания. Здесь под «интерпретацией» я подразумеваю не только то, что вы говорите пациенту, но также и то, как аналитик слушает бессознательное в аналитическом диалоге. Эти два аспекта связаны, но первый (интерпретация как слушание) остается имплицитным (Ii), тогда как второй (интерпретация как определенный тип понимания, сообщаемый пациенту) становится эксплицитным (Ie). Главное же, о чем мы должны всегда помнить, состоит в том, что оба этих аспекта интерпретирования так или иначе оказывают мощное влияние на аналитическое поле. В некотором смысле и то, и другое является «интерпретациями». Молчаливая интерпретация может влиять на аналитическое поле гораздо сильнее, чем вербальная интерпретация. Причина этого состоит с том, что она может менять эмоциональный тон (Stimmung) [25] поля.

Таким образом, интерпретация (бессознательного) и признание становятся двумя ключевыми словами в нашей работе – альфой и омегой клинической практики. То, к чему мы стремимся, – это признание. Дело в том, что взаимное признание не сводится к одной только сознательной его составляющей. Часто встречающейся ошибкой является представление об этом как о чем-то, относящемся только к сфере сознания. Признание – это обозначение процесса, посредством которого происходит рождение и рост психики. Почему мы интерпретируем бессознательное? Потому что мы пытаемся определить, в каком направлении – верном или неверном —продвигается этот процесс, является ли он прогрессивным или регрессивным. Весь психоанализ можно свести к этим двум словам: интерпретация и признание. Иммерсивная интерпретация (или интерпретация погружения) – это интерпретация, к которой больше не прилагается ярлык с надписью «толкование». Интерпретация – это главным образом способ слушания (Ii) дискурса бессознательного.

Ненасыщенная интерпретация и аббревиатура SCREAM

К какому бы вмешательству (Ie) ни прибегал аналитик, важно, чтобы его источником было Ii или восприимчивость аналитика к Ucs. Мне всегда задают вопрос: что я обычно говорю пациенту? В итоге, суммируя спектр возможных рекомендаций, я придумал аббревиатуру SCREAM, которая расшифровывается так: осуществлять самораскрытие (self-disclosure, к нему прибегать редко и весьма осмотрительно), учитывать роль хора (chorus), как в греческом театре, уделять внимание ревери (reveries), маркировать эмоции (еmotion), быть бдительным в отношении трансформации в гaллюцинозе (по-итальянски allucinosi), использовать метафоры или сравнения для переформулирования того, что только что сказал пациент и т. д.

Впрочем, аналитик также может предложить «глубинную» интерпретацию, если она сформулирована на языке, который Бион называет «язык достижений» и который понятен пациенту. Всё же ключевым фактором терапии является восприимчивость аналитика к дискурсу бессознательного, то есть качество его слушания, то, как он слушает, чтобы настроиться на эмоциональную волну пациента.

Если во время прослушивания я сохраняю разделение на ты и я, тогда все вращается вокруг тем: «Ты делаешь это со мной», «Я делаю это с тобой», «Ты бессознательно нападаешь, соблазняешь, манипулируешь, сопротивляешься…». Если же я слушаю, приняв полевую точку зрения, я воспринимаю все сказанное на сессии как отражение того, что мы сновѝдим вместе. Это является катастрофическим изменением: как я уже говорил ранее, в моем восприятии при взгляде на знаменитую двусмысленную или двойственную фигуру Эдгара Рубина профили сменяются вазой. То же самое можно сказать и об аналитической ситуации: если мы сосредоточиваемся на бессознательном функционировании аналитической пары здесь-и-сейчас, это не означает, что индивидуальная история пациента и факт травмы в прошлом перестает существовать, исчезает. Если я на некоторое время сосредоточусь на фигуре вазы, профили все равно останутся на своем месте. Однако если я слушаю из этой позиции, то и всё, что я говорю пациенту, будет звучать по-другому. И это тоже будет интерпретацией, впрочем, не выходящей за рамки жанра повествования, предложенного пациентом. Другими словами, основная цель состоит в создании инструментов для развития мышления. Поиск значимого содержания полезен, однако прежде всего мы должны внимательно относиться к способности пациента переносить то, что мы ему говорим. Есть риск того, что содержимое, превышающее вместимость контейнера, может стать фактором ятрогении. Важны и содержимое, и контейнер, но контейнер занимает приоритетное место в иерархии.

Вероятно, у нас вызвало бы сильное раздражение, если бы при просмотре захватывающего фильма (например, «Последний из могикан» – мой любимый фильм, который я пересматривал несколько раз), в какой-то момент кто-то прервал бы показ и попросил некоего киноведа объяснить происходящее на экране. Иначе обстоит дело с появлением Карини Домье, критика и писателя, персонажа в фильме Феллини «8½» (на мой взгляд, самом прекрасном его фильме), а также с главным героем в «Малкольме и Мари» Левенсона. Феллини и Левенсон – мастера сновидений; они не нарушают цельность ткани истории.

Другой пример: Паула рассказывает аналитику, что прежде она цепенела от одного только взгляда своей матери. Та приучила ее мгновенно реагировать на малейшее движение ее головы. Выслушав это сообщение, аналитик мог бы сказать, что здесь присутствует кто-то, кто, кажется, требует абсолютного контроля и кто оставляет слишком мало пространства и свободы движения для другого. Между строк могло бы читаться следующее: «Возможно, вы видите меня эдаким „Медузой-Аналитиком“: одного моего взгляда достаточно, чтобы обратить вас в камень. Но это заблуждение, и объяснение этому кроется в вашей прошлой истории – все это относится к вам». Так аналитик перемещает в настоящее сцену из рассказа пациента о прошлом.

Именно поэтому в одной из своих работ (Civitarese, 2008) я рассуждал об интерпретации переноса как о риторической фигуре металепсиса [26], или как о нарушении временных рамок нарратива пациента. Аналогией может послужить сюжет короткого рассказа Кортасара, в конце которого главный герой поражает читателя ударом кинжала. Другие примеры можно найти также в фильмах Вуди Аллена. Иммерсивный комментарий, который находился бы в согласии с планом повествования, предложенным пациентом, и который также был бы интерактивным (другими словами, обладал бы потенциалом вызова позитивных «климатических» изменений), был бы основан на интерпретации происходящего, которую чаще всего аналитик держит в уме. Это могло бы быть просто: «Она [мать] пронзала вас взглядом» (итальянское слово «fulminare» означает «поражать», а «fulmine» – «молния», так что здесь я также использую и метафору). Другим вариантом комментария могло бы быть: «Наверное, это было похоже на жизнь в казарме»; или: «В подобных ситуациях вы страшно боитесь совершить ошибку».

Итак, повторюсь, самым важным является то, как вы слушаете. Очень важно уважать контекстуальную рамку нарратива пациента и просто комментировать его истории, однако вместе с тем имеет значение и позиция, из которой аналитик слушает пациента, а именно позиция «нашести» [we-ness] здесь и сейчас. Виньетка, приведенная выше, как будто бы передает ощущение витающей в воздухе «заторможенности», вызванной страхом (ваш страх/мой страх) перед взглядом Медузы-Горгоны, который может возникнуть в ответ на то, что кто-то что-то скажет. В качестве возможного варианта: если я затем просто предложу общий комментарий, упомянув о каком-то событии в прошлом, при том, что мое слушание пациента я организую, исходя из теоретической позиции, согласно которой все сказанное или бессознательно прочувствованное во время сессии всегда относится к непосредственно происходящему в аналитической ситуации, то это было бы способом признания ответственности за участие в том, что действительно происходит сейчас.

Аналитик помещает прошлое на задний план и сосредотачивается на том, как эмоциональная связь или функция, которая активна здесь-и-сейчас отражена в аналитическом диалоге независимо от его явного содержания. В приведенном примере атмосфера пропитана ужасом перед леденящим душу, мертвящим взглядом. Это то, что возникает на общем бессознательном уровне двух психик, вступивших во взаимную коммуникацию и создавших полевую систему. Вот почему мы говорим о поле, однако «поле» – это просто метафора. Она служит для описания того уровня психических событий, который мы концептуально характеризуем как общий и не обладающий четкими границами, так что здесь мы неизбежно прибегаем к пространственным метафорам, хотя, рассуждая о тех областях психического опыта, в отношении которого невозможно с определенностью сказать, что «это твое, а это мое», более правильным было бы говорить о процессах.

Таким образом, задача аналитика как самостоятельного отдельного субъекта состоит в том, чтобы способствовать позитивным трансформациям. Это его работа. Парикмахер стрижет волосы, а аналитик формирует связь с пациентом. При этом он вполне отдает себе отчет в том, что у него никогда не будет четкого заранее прописанного плана действий, гарантирующего ему контроль над происходящим. Так что мы вновь возвращаемся к необходимости всегда прислушиваться к сигналам, поступающим от интерсубъектного третьего или поля. Нам нужно прислушаться к тому, как мы (бессознательно, совместно) стараемся преобразовать новые бета-сигналы, постоянно атакующие поле. Этот процесс никогда не прекращается.

В классическом психоанализе есть концепция, которая ближе всего подходит к этому, – это идея интерпретации, но не переноса, а в переносе. Разница очевидна, потому что в случае интерпретации в переносе мы остаемся в контексте нарратива пациента, который искажает или неверно понимает слова и поведение аналитика. Однако было бы ошибкой утверждать, что ненасыщенная интерпретация и интерпретация в переносе – это одно и то же. У них совершенно разная как концептуальная, так и теоретическая основа. Мы можем рассматривать двух субъектов либо как взаимодействующих, либо как формирующих третью психику (поле или систему), представляющую собой нечто большее, чем просто взаимодействие. По этим причинам невозможен внешний критерий, который помог бы нам найти идеальный баланс между иммерсивностью (погружением) и интерпретацией. На мой взгляд, баланс достигается через развитие собственной индивидуальной способности восприятия того, что происходит на сессии, из позиции радикальной онейрической перспективы, а также бессознательного дискурса. С развитием этой способности аналитик обретает возможность отслеживать атмосферные изменения поля, а также распознавать и наблюдать отклик, который вызывают у пациента его сознательные действия.

Отмечу здесь, что я прибегаю к сопоставлению «погружения» и «интерактивности» также с тем, чтобы прояснить еще один момент. Иногда (впрочем, на самом деле почти всегда) мы как бы «теряемся» в наивном реализме повседневной жизни. Впрочем, нет причин для слишком сильного беспокойства по этому поводу; важно понять концепцию общего сновѝдения пациента и аналитика во время сессии. Со временем этот принцип заявит о себе в повседневной работе с пациентами, и мы отдадим должное его практической ценности. Как говорил Джеймс Гротштейн, вам не нужно беспокоиться о том, что вы слушаете без памяти и желания (Grotstein, 2007). Память, желание и понимание вернутся к вам в нужное время. Они пробудят вас от застревания в реальности или конкретике и вернут к нашей концепции интерактивности, или иммерсивной интерактивности (отличающейся от простой иммерсивности), – и это будет тем моментом, когда мы «интерпретируем».

С сожалением приходится признать, что Ферро и мне, а также другим близким нам по духу авторам, похоже, не удается донести мысль до всех наших читателей, что анализ в нашем понимании не происходит в туманной мечтательности или атмосфере утраты связи с реальностью. Такое впечатление может складываться из-за того, что мы придаем слишком большое значение идее сновѝдения во время сессии. Однако эта идея служит только лишь напоминанием о том, что мы всегда нуждаемся в той или иной степени в пробуждении или, по крайней мере, в том, чтобы прислушиваться к общему для аналитика и пациента бессознательному смыслу сказанного. Не более того.

Например, если предлагаемый пациентом нарративный регистр относится к истории или травме в реальности настоящего, мы, конечно же, относимся с уважением к этому сегменту дискурса. Возьмем банальный пример: когда пациент произносит фразу: «Вчера кошка выбежала из дома», – я мог бы просто задать вопрос: «Почему?». Пациент на этот вопрос мог бы ответить: «Потому что какой-то раззява оставил дверь открытой». Тогда я мог бы сказать: «Иногда мы думаем, что можем полагаться на того или иного члена семьи, но с опытом приходит понимание, что лучше было бы этого не делать». Итак, эта коммуникация носит весьма открытый характер. Однако я полагаю, что в данном случае я признаю свою ответственность участия в том, что произошло на этой сессии: мы оставили какую-то «дверь» открытой, и «кошка» выбежала. На это пациент мог бы заметить: «Да, это так, но обычно они осторожны». На это высказывание можно посмотреть как на свидетельство того, что в ответ на мой комментарий пациент почувствовал, что я его «контейнирую». Я мог бы сказать: «Да», – и градус преследования в атмосфере сессии сразу же понизился бы: «Что бы мы делали, если бы не могли никому доверять в доме?». Тогда пациент может сказать: «Но сейчас я не знаю, где кошка, и я очень беспокоюсь». На это я мог бы ответить: «Да, потому что вы представили себе, что она попала в беду». Тогда пациент мог бы сказать: «Верно, но ведь говорят, что у кошек девять жизней», – и т. д.

Чего я точно не сказал бы в этой ситуации, так это что-то вроде: «Вы сейчас рассказываете мне о сновидении, которое снится нам обоим. В этом сновидении кошка выбежала из дома в оставленную кем-то открытой дверь. Этот сон – это своего рода грезы, ревери, которые передают нам то, что происходит с нами, когда мы погружаемся в атмосферу страха, беспокойства, тревоги и взаимного недоверия; видимо, мы размышляем, располагаем ли мы в действительности достаточными для решения этой проблемы ресурсами». Ни в коем случае я не стал бы говорить нечто подобное. Я слушаю пациента, оставаясь на уровне его дискурса. Важно, что, слушая пациента таким образом, я доверяю своему бессознательному и бессознательному пациента, я перестаю быть подозрительным или морализирующим. На самом деле, когда я так слушаю пациента, я неизбежно узнаю о его жизни, прошлом, травме, которую он перенес, и с этим, как мне кажется, нет никакой проблемы. Я не вижу также каких-либо трудностей с поддержанием такого, скажем, бинокулярного видения, которое придает восприятию происходящего глубину и перспективу, подобно тому как это происходит при зрительном восприятии. В самом деле, в повседневной жизни мы прибегаем к такому функциональному расщеплению или творческой диссоциации между различными планами интенциональности, когда мы намекаем или иронизируем, читаем сказку и т. д. Тем не менее я должен признать, что нам, похоже, не удается быть достаточно убедительными в разъяснении этого аспекта техники коллегам с помощью приводимых нами клинических примеров.

Переход от «я/ты» к «мы» и этика психоанализа

Пациент А. рассказывает, что у него уже есть опыт психотерапии, которую он оборвал спустя короткое время после ее начала, так как постоянно чувствовал стыд перед терапевтом и осуждение с его стороны. По его словам, это ощущалось им как невыносимое давление. Аналитик может выслушать это сообщение различными способами:

I

В первой модели аналитик обсуждает с пациентом содержание его дискурса, делится с ним своими проницательными наблюдениями относительно описываемых пациентом эмоций и реакций. В своих комментариях аналитик связывает причину и следствие, всегда при этом оставаясь на уровне конкретики или реалистичности. Несколько упрощая, мы могли бы обозначить этот способ работы как «просто психотерапия».

II

Во второй модели аналитик выдвигает гипотезу, что пациент чувствует осуждение и стыд потому, что он проецирует на аналитика бессознательный образ (imago) строгого родителя, то есть у него формируется перенос. Вместе с тем аналитик может подумать о том, что на самом деле он сам бессознательно оказывает слишком сильное давление на А., что наводит его на мысли либо о своем собственном переносе на пациента, либо о своей реакции на его перенос, то есть о своем контрпереносе. В таком подходе к работе мы бы распознали краеугольные камни классической фрейдистской модели техники.

III

В третьем случае аналитик может подумать, что А. заставляет его действовать определенным образом, оказывая на него давление. Именно пациент оказывает давление на психотерапевта. Так пациент пытается избавиться от какого-то невыносимого для него психического содержания и спроецировать это содержание на аналитика.

Это похоже на своего рода перенос+++, корни которого уходят не в инфантильный невроз, но к бессознательным примитивным фантазиям, активируемым здесь и сейчас. В этом случае мы оказываемся в рамках кляйнианской модели.

IV

Другой пример имеет отношение к реляционной модели или модели интерперсонального подхода: в какой-то момент анализа аналитик осознает, что в течение двух месяцев (или любого другого периода времени) он на самом деле оказывал сильное давление на А. Этот факт он может истолковать как еще одно воспроизведение сцены из детства пациента, в которой с пациентом подобным образом обращалась его мать. Отсюда аналитик пришел бы к умозаключению, что пациент втянул его в разыгрывание, в котором он сыграл роль матери.

V

Аналитик, придерживающийся позиции ПТП, мог бы посмотреть на эту ситуацию так: здесь и сейчас мы – пациент и я – пытаемся переработать поток элементов протосенсорности, возникающей в поле, и придать им смысл; именно этой цели служит выбор персонажей «пациент» и «психотерапевт» в истории, которую мы создали вместе (или сновидения, которое мы оба сновидим, или игры, в которую мы играем). Этот конкретный нарратив о прерванной терапии является продуктом их совместной бессознательной работы. Аналитик посмотрел бы на эту деятельность как лучшее, чего они смогли достичь на этой сессии. Эмоция, выраженная через нарратив (сновидение или игру), которую пациент и аналитик бессознательно и сознательно создали вместе, представляет собой О сессии, то есть базовое допущение группы из двух человек, которую они сформировали. Затем аналитик стал бы искать ответ на следующий вопрос: что мы наблюдаем в данном случае – H или L? Что происходит в этом эпизоде: рост или разрушение связи? Поскольку в их случае речь идет о стыде и страхе осуждения, нарратив, по-видимому, указывает на усиление жесткости критики совести (Супер-Эго), которая причиняет боль им обоим. Всегда существует базовая взаимность: они оба бессознательно чувствуют давление осуждения и стыдятся того, что не оправдывают ожиданий друг друга. Разумеется, под «повествованием» мы подразумеваем не просто слова, но, как уже говорилось выше, чувства, эмоции, ощущения, ревери, поступки и т. д.

Сравнивая вышесказанное о модели ПТП с другими моделями с позиции восприимчивости к дискурсу бессознательного, мы приходим к трем очень важным выводам:

1. Я доверяю пациенту и себе: я больше не слушаю с подозрением то, что говорит пациент, исходя из представления о бессознательном как об адской преисподней (сопротивление, манипуляция, соблазнение и т. д.).

2. Рассказанная история – это история о нас, о тебе/мне, а не только о тебе или только обо мне. Отсюда, естественно, следует, что я чувствую себя более вовлеченным, живым и ответственным. Самым важным является то, что близко нам.

3. Я вступаю в более тесный контакт со своим собственным чувством стыда, и это дает мне более выгодную позицию для того, чтобы переработать его; другими словами, я вижу неизбежную обратимость, свойственную любой/му полевой/му эмоции/аффекту. Вот почему можно сказать, что даже эмоция, о которой осведомлены либо пациент, либо аналитик, остается неосознаваемой до тех пор, пока она не окажется в поле и не будет отнесена к обоим действующим лицам. Недостаточно сказать, что пациент и аналитик – это некие «локации» поля, поскольку метафора поля как раз предоставляет такой угол зрения, с которого на бессознательном уровне ни одна из «локаций» не отличается от другой.

---

21 Основная техника анализа заключается, с одной стороны, в деконкретизации реальности, а с другой – в конкретизации сновидений. Если я хочу получить представление о бессознательном климате, превалирующем в аналитическом поле, или о внутреннем мире пациента, или о моем собственном, я должен представить себе, что бы я почувствовал, если бы действительно встретил льва в саду. – Прим. науч. ред.

22 Живопись действия – направление абстрактного экспрессионизма. Суть живописи действия заключается в том, что ее главной целью является сам акт творения, а не полученный результат. – Прим. науч. ред.

23 См.: Фрейд, 2008а, с. 403–404. – Прим. науч. ред.

24 Митчелл Уилсон напоминает нам о словах Якова Арлоу, который часто говорил, что разговор между аналитиком и пациентом в чем-то должен быть похожим на разговор между водителем такси и пассажиром (Wilson, 2020).

25 Stimmung (нем.) – эмоциональное состояние, настроение, расположение духа. – Прим. науч. ред.

26 Металепсис – буквально означает «замещение». Понятие «металепсис» имеет два значения: 1) разновидность метонимии; в металепсисе слово или выражение, обозначающее предшествующий момент, заменяется словом, обозначающим последующий (например, «гроб» вместо «смерть»); 2) частный случай эвфемизации. – Прим. науч. ред.

Глава 5
Клинические примеры

doi: 10.4324/9781003219972-5

ПТП основана на базовых принципах теории Биона и дополнена новыми оригинальными разработками. Прежде всего в ПТП добавлена универсальная в своем клиническом приложении теория техники, которой легко обучать. На мой взгляд, ПТП являет собой свидетельство практической ценности идей Биона, демонстрируя их подлинную востребованность в наши дни. Кроме того, как пишет Ферро, она помогает избежать искушения не всегда строгого выборочного использования ключевых постулатов теории Биона из своего рода «Меню Бион» – Bion à la carte. В частности, я хотел бы особо отметить установку рассматривать всю сессию, а на супервизии также и анамнестический отчет как сновѝдение – область, в которой, согласно Мельтцеру, происходит зарождение смысла (Meltzer, 1984), или, выражаясь иначе и более точно, речь идет о том, чтобы уделять внимание всем событиям онейрического спектра, а также об идее использовать в качестве ориентира взаимодействие персонажей нарратива. Теоретико-технические приемы, приведенные в нижеследующих виньетках, не встречаются как таковые у Биона, а являются творческим развитием его теорий. При этом не стоит забывать и об очень ценной концепции негативной способности/веры.

В качестве иллюстраций из соображений конфиденциальности я использую несколько коротких виньеток аналитических сессий, а также фрагментов случаев, представленных к супервизии. В моем подходе к супервизии есть много общего с тем, как я работаю аналитически – в супервизии происходит нечто еще, помимо просто предоставления рекомендаций по вопросам теории и техники, а именно супервизант вовлекается в совместную бессознательную работу, направленную на то, чтобы придать эмоционально-эмпирический смысл как сеансу супервизии по мере его протекания, так и отраженной в нем сессии между пациентом и аналитиком, клинический материал которой представляет супервизант. Цель состоит в том, чтобы прийти к моменту «сновѝдения» проблемы, которая лежит в основе «кошмара», переживаемого аналитиком и пациентом. Если на аналитической сессии бессознательное эмоциональное переживание пары вытекает из аналитического диалога, разворачивающегося во время сессии, то на супервизии мы уже располагаем написанным текстом, над которым мы собираемся работать, однако совместное чтение этого текста уже в новом контексте также означает и его переписывание. В обоих случаях речь идет об активации «интегрированного» режима слушания, который является одновременно логическим и эмоциональным. В таком режиме возможен, так сказать, запуск действия интерсубъектной (совместной) бессознательной функции персонажей – как пациента, так и аналитика (или поля). Я надеюсь, что эти виньетки могут дать приблизительное представление о новых возможностях интерпретации, предоставляемых ПТП, исходя не столько из идеи искажения, сколько из концепции трансформации.

Как нам хорошо известно, на две строчки текста легко можно потратить многие часы, и именно в этом заключается большая часть очарования психоанализа и игры в интерпретацию. Поэтому я ограничусь здесь приведением очень кратких примеров того, как аналитик может выслушать текст сессии или супервизии с позиции полевого подхода. Прежде всего необходимо помнить об отличиях между работой, основанной на концепции искажения, и работой, основанной на концепции трансформации. В первом случае фокус помещен на реконструкции прошлого и на том, чтобы связать травму с переносом, то есть на искажении и непонимании пациента. Во втором случае, хотя мы в так или иначе неизбежно исследуем прошлое и настоящее пациента, мы все же сосредоточены, в частности, на квантовом уровне конструирования инструментов для мышления здесь и сейчас.

Все эти примеры демонстрируют нам, как можно работать, исходя из целостного и строгого (радикального) представления о происходящей на бессознательном уровне коммуникации между индивидуальными психиками. Мы можем с уверенностью сказать, что она представляет собой самый крайний способ и в то же время – состояние открытости или взаимного влияния между индивидами. Ссылаясь на эту способность, Фрейд пишет об «инфекции» [27] (Infektion), Бион, заимствовав термин из химии, о «валентностях», а Гегель парадоксальным образом использует слово «заражение» (Ansteckung) [28] для обозначения процесса, ведущего к появлению самосознания (Bion, 1961; Freud, 1921, p. 107; Hegel, 1807, p. 295).

Трансформация в галлюцинозе и скрытые персонажи

Конкретность

Коллега подготовила письменный текст для супервизии. Она просит меня пропустить первую страницу истории жизни пациента и начать сразу со второй страницы. Во время представления клинического материала она сообщает главным образом в косвенной речи только то, о чем говорит пациент: длинный список тяжелых утрат и травм. С позиции полевого подхода этот факт рассматривается не только в контексте аналитической сессии, которую представляет супервизандка, но и в контексте самой супервизии как таковой. Мне сразу приходит на ум, кто/что именно может быть самым важным «персонажем» сеанса, и это его конкретность, а следовательно, и конкретность слушания аналитиком. Материал аналитической сессии, читаемый вслух, узурпирует место, обычно отведенное анамнезу, текст которого был пропущен. Таким образом, тексту сессии присвоен тот же фактический характер, что и анамнезу, материальной реальности. Все это наводит на мысль о своего рода (временной?) глухоте к тому, что происходит в аналитическом поле здесь-и-сейчас.

Я хочу сказать, что такого рода ревери действия уже наводит на мысль о том, что аналитик склонен читать аналитический диалог, избегая его трансформации в сновѝдении, то есть не задаваясь вопросом, в чем может заключаться его бессознательный смысл. Вместо этого она относится к нему как просто к факту, подобно тому, как обычно относятся к анамнестической части материала. Впоследствии это предположение подтверждается во время чтения текста материала сессий на супервизии. В связи с этим не лишены смысла размышления об атмосфере скорби, связанной с травматическими воспоминаниями, которая доминирует на сессии, как о метафоре/сновидении утраты контакта между аналитиком и пациентом.

Это пример того, как совершенно незначительное событие становится значимым в контексте восстановления достаточного уровня эмоциональной сонастроенности. Теоретическая предпосылка состоит в том, чтобы рассматривать его как сновѝдение полевой альфа-функции, которая вступает в игру как на аналитической сессии, так и на супервизии. Обратите также внимание на парадоксальность жеста коллеги, рекомендовавшей мне пропустить первую страницу текста. С одной стороны, он выражает призыв отложить в сторону историю и конкретность – Бион сказал бы о слушании без памяти, а с другой стороны, он предельно точно указывает на то, что как раз этого-то и не происходит, когда мы обнаруживаем текст аналитической беседы на месте, которое обычно отведено материалу анамнеза. Как будто бы здесь происходит раскол между теорией и практикой, который поле бессознательно пытается устранить с помощью ревери действия.

Лаура или Марио?

Лаура говорит аналитику, что она расстроена из-за того, что Марио не пригласил ее на свою вечеринку. Аналитик предполагает, что Марио не пригласил ее из-за того, что она по своему обыкновению почти всегда отклоняет такие приглашения. Так аналитик оправдывает его поступок. Я предполагаю: Лаура, возможно, почувствовала себя как бы стоящей перед зеркалом и видит, что у нее пятно на платье или с ней что-то не так, поэтому она не заслуживает приглашения. Однако позже в какой-то момент обсуждения я оговариваюсь и вместо имени пациентки – Лаура – поизношу: Марио. Затем, к моему удивлению, мне на ум приходит мысль, что это похоже на то, что я (или, скорее, «мы», которое говорит не только через пациента, но также даже и через меня самого) бессознательно понял, что аналитику в целом удалось принять точку зрения Лауры, то есть оправдать не Марио, а Лауру-как-Марио, разделить страх Лауры, что другие люди будут смеяться над ней. Мое (наше) бессознательное прочтение каким-то образом корректирует мое (наше) сознательное чтение.

Наоми Кэмпбелл

П.: Я учусь прощать. Моя лучшая подруга Джада переспала с моим парнем. Сейчас я смеюсь над этим. Это было двойным предательством. Я хочу откровенно поговорить с ней, а не играть в молчанку. Призналась в своей неуверенности. Может, ему нравится быть со мной? Я не Наоми Кэмпбелл, может, ему больше нравится быть с такой женщиной, как она? У нее красивые длинные ноги и симпатичная попка.

А.: Конечно, осознание того, что вы – Наоми Кэмпбелл, может быть болезненным, но есть же у вас и другие, внутренние качества.

На самом деле аналитик оговорился, он хотел сказать, что осознание того, что она не Наоми Кэмпбелл, может быть болезненным. Как это обычно бывает, ошибка раскрывает другую возможную истину: может ли быть так, что быть похожей на знаменитую модель является болезненным, так как ею восхищаются только (или главным образом) из-за ее красоты? Или потому, что, будучи чернокожей, она принадлежит к меньшинству, которое было и остается маргинализированным во многих отношениях?

Это пример того, как использование ТГ (трансформации в галлюцинозе) может открыть новые смысловые перспективы. Конечно, с точки зрения практики теории поля в данном случае на карту была поставлена аутентичность связи между пациентом и аналитиком и вытекающие отсюда риски «предательства».

Пробелы

Особенность данного текста, представленного для супервизии, заключается в каком-то очень специальном использовании многоточий. Иногда – это просто классическое троеточие, но в других местах аналитик добавляет гораздо больше точек.

В тексте точки главным образом соединяют два слова («чувство …………………………… если бы я был») без пустого пространства между ними и словами.

Я свел вместе в виде списка последовательность всех случаев многоточий, встречающихся на последней странице данного текста, удалив из него все слова:

……

…….

….

…………….

…………….

…………….

………….

………………

……….

……………..

………….

……………………………………

………

…….

…….

………………….

……….

……………….

……………………………………………

……….

……

……….

……………….

…….

……….

………….

………….

….) ………….

………….

………………

Ниже показано, как выглядит та же страница после того, как цвет букв был изменен на серый, при этом положения, которое занимают многоточия на странице, были сохранены:

sta a lei prendere spazio ……)

E: eh io, diciamo sono sempre al solito punto ……. le vacanze sono state tranquille …. lo sai, io e il mi’ marito non siamo di quelli che si discute, si fanno scenate ……………. è stata una convivenza civile ……………. D miracolosamente da un mese a questa parte sembra un altro bambino, non ha più fatto scenate, io a dire il vero sono anche preoccupata che possa esplodere da un momento all’altro, infatti spesso ci ho parlato, l’ho invitato a dirmi come si sentiva, se c’era qualcosa che non andava, ma lui mi ha detto che non voleva più comportarsi male ……………. chi lo sa forse davvero ha elaborato qualcosa dentro di sé …………. comunque lunedì rivede la S (la sua terapeuta) e vediamo ……………… in compenso adesso è il mezzano che fa confondere ……….

Comunque devo riconoscere che il mi’ marito effettivamente si è impegnato, ……………. mi ha sostenuto di più con i bambini, spesso gli diceva di ascoltarmi quando magari li brontolavo e facevano finta di niente, gli diceva che facendo in un certo modo mi mancavano di rispetto …………. in questo ha seguito quello che aveva detto la S …………………………………… poi per il resto resta sempre lo stesso ……… si è fatto prendere in giro da R per una settimana, gli diceva di fare i compiti dopo pranzo e R gli diceva che li avrebbe fatti la sera dopo la doccia, poi la sera gli diceva che li avrebbe fatti dopo cena ……. io l’ho lasciato fare ……. mi ero imposta di delegare a lui questa cosa …………………. ma alla fine sono dovuta intervenire, non gli potevo permettere di prendere in giro in quel modo …. l’ho messo a fare i compiti e da quel giorno li ha fatti sempre dopo pranzo insieme a D ………. sarà un caso ………………. mah ………………………………………….

………. Poi …… con l’altro ………. è andato via ad agosto arrabbiato perché non ero stata abbastanza presente, avevo sempre i bambini ………………. ci siamo sentiti, ci siamo sempre tenuti in contatto ……. un giorno mi dice che non è alla mia altezza, che ci dobbiamo separare perché io sto meglio dove sono, lui non potrebbe darmi niente ………. e poi anche se io non lo cerco, è lui a ricercarmi e a dirmi che mi ama …………. ci siamo rivisti martedì mezz’ora per un saluto …………. (è laconica quando parla di lui, non scende in particolari ….) …………. certo quello che provo per lui non lo provo per il mi’ marito ………….

……………… Se c’è una cosa che ho capito quest’estate, è che nonostante l’impegno che possa averci messo anche con i bambini, i miei sentimenti nei suoi confronti

Суть здесь в том, чтобы подчеркнуть удивительную роль, которую играет знак препинания, усиливающий визуальное впечатление от текста. Пунктиры, образованные отдельными точками, как бы передают ощущение ритма «дыхания» отношений, запечатленного в чередовании встреч во время сессий («вещь» или объект присутствует) и расставаний на перерывы («вещь» или объект отсутствует, или присутствует только символически). Некоторые линии из точек не вызывают отторжения, сносны и способствуют рождению мысли (не-вещь [no-thing], то есть символ, обозначающий вещь); другие же как бы превышают лимит толерантности и уничтожают мысль (ничтойность) [29], так, в некоторых случаях кажется, что они ведут как бы в пустоту, в ничто, как, например, представлено здесь:

«скажи…………………»

Иными словами, здесь мы видим удивительную репрезентацию эмоциональной метрики отношений. Пробелы становятся важным персонажем в этой истории. Мысль, которую я хочу здесь подчеркнуть, состоит в том, что может оказаться полезным обратить внимание на риторику, используемую при построении текста, как на способ сновѝдения сессии.

Алан Тьюринг

В другом тексте для групповой супервизии аналитик представил различные разделы, используя следующую нумерацию и выравнивание страниц:

0000000000
1111111111111111111
2222222222222222222222
33333333333333333
444444444444444444444444444

Эта особенность не осталась незамеченной. Пациентка Л., казалось, ревностно оберегала какую-то тайну или, скорее, тайна, как будто бы, содержалась в тексте/анализе/поле. Группа интерпретировала ряды цифр как код, который мог бы стать ключом к тайне, подобно тому, как Алан Тьюринг блестяще раскрыл шифр «Энигмы» во время Второй мировой войны; эта ассоциация уже указывала на присутствующее, но неосознаваемое чувство, несущее в себе оттенок преследования. Множество нулей, казалось, намекало на «O» Биона (бессознательный общий эмоциональный опыт) и на его «додсоновскую» [30] математику, которую он так назвал в честь автора «Алисы в стране чудес» в «Трансформациях».

Само собой разумеется, что серия из выделенных жирным шрифтом троек может быть соотнесена с идеей центральной роли эдиповой триангуляции. Другими словами, числа рассматриваются как «персонажи» в аналитическом поле и как репрезентация пути субъективации: новорожденный (1), к которому приложена материнская функция, или, иначе говоря, он помещен в материнскую семиотическую хору [31] (2), а затем уже внутри нее младенец испытывает воздействие отцовской/разделяющей функции (как отражающей закон), или встречает так называемого третьего (3). Очевидно, что преследование в аналитическом поле может быть связано с «эдиповыми» проблемами в сознательном управлении аналитиком эмоциональной дистанцией во время сеанса.

В случае Л. диагноз «рак груди», который ей недавно поставили, можно было бы истолковать как аллегорию поля. «Рак груди» или рак объекта/аналитика-как-«груди» может свидетельствовать о частичном провале «сакрального разговора», которым, по сути, всегда является аналитический диалог.

Смайлик

Презентация клинического материала сессии содержит описание того, как пациент вступил в отношения с замужней женщиной после начала анализа, и в этот момент, возможно, намекая на так называемый латеральный перенос [32], автор добавляет в текст знаки препинания (;;;).

Казалось, что автор материала как бы понимающе – и до некоторой степени по-снобистски – подмигивала своим коллегам, будто бы говоря им: «Но мы-то знаем, в чем дело!». Тем не менее, навязчивая повторяемость этих знаков создавала впечатление, которое трудно было игнорировать, какого-то преувеличения, избыточности или выхолащивания аффекта, что характерно при использовании смайликов, в частности, обозначающих подмигивание – ;-).

Когда происходит что-то подобное, важно избегать немедленного насыщения этого различными смыслами. Вполне уместно в данном случае задать вопросы: «Подмигнули ли аналитик и пациент друг другу? Испытывали ли они приятное чувство взаимопонимания или это было что-то больше похожее на сговор?». Но что важнее ответов на эти вопросы, так это то, что с этого момента у аналитика возникает преконцепция, которая в конечном счете может «реализоваться» (как факт) и превратиться в мысль. Теперь у нее есть своего рода маленький сосуд, который будет сознательно и бессознательно влиять, на что именно она обращает внимание, и на ее выбор того, что в него положить.

Будучи помещенным в коробку, содержимое, именуемое аналитическим «фактом», приобретет определенную синхронистичность, акаузальную упорядоченность в том смысле, что оно не может быть основано на строгой логике причины и следствия, а именно это и происходит во многих материальных и нематериальных контейнерах, которые мы используем.

Тиамин

С. снится, что она сидит в моей приемной и спрашивает другую пациентку, какое средство ей следует использовать, чтобы у нее перестали выпадать волосы. «Единственное, что нужно, – это тиамин!» – таков категоричный ответ.

Это все равно, что сказать, что, если вы хотите исцелить печаль разлуки во время сессий и между ними, вам не обязательно нужны великие страсти, подобные страстям Вертера, всё, что вам нужно, – это немного любви (L) или немного ти-ам-ино (ti-am-ino; по-итальянски «ti amo» означает «я люблю тебя», а уменьшительный суффикс -ino/a обычно также выражает близость, теплоту и привязанность).

Травля

Пациентка Р. говорит:

Так что, начиная с 2008 года, после моего развода меня одолевало чувство вины из-за того, что я не захотела остаться со своим мужем. И всё это время чувство вины не угасало. И вот как-то я задумалась над тем <…> а как моя мать относилась ко <…> когда я была маленьким ребенком? Что, если она идеализировала меня как дочь, и каждый раз, когда мне не удавалось соответствовать этому идеалу, она чувствовала разочарование и была расстроена? Я вспоминаю о том времени, когда меня травили здесь, в школе в Милане в начале 1070-х годов. Мне кажется, что тогда я отказалась от идеи давать сдачи.

Вчитываясь в этот текст перед супервизией, аналитик видит ошибку в тексте: супервизандка пропустила местоимение «мне», которое должно стоять между «ко» и «когда». В течение остальной части сессии, добавляет супервизандка, пациентка продолжала отождествлять себя с ней («желая быть мной»)!

Данный фрагмент текста может быть подвергнут деконструкции и реконструкции с использованием психоаналитических теорий в результате чего мы получаем группы-трансформаций в соответствии с последовательностью событий, например:

«Мне» пропущено [на этом сеансе аналитик как будто бы отсутствовала, и у пациентки возникло чувство, что ее как будто бы не замечают; говоря более строго, с точки зрения поля каждая из них чувствовала себя непризнанной другой] → Мне не удавалось соответствовать [Р. (каждый в психоаналитической паре) чувствует себя каким-то образом вынужденной соответствовать ожиданиям аналитика (другого)] → Она чувствовала разочарование и была расстроена [для обеих атмосфера сессии пропитана преследованием] → Я вспоминаю о том времени, когда меня травили [отношения несут явную печать насилия] → в начале 1070-х годов [еще одна ошибка или трансформация в галлюцинозе: дата указывает на раннее Средневековье: метафорически что-то очень древнее или очень примитивно функционирующее].

Распутывая узел

С.: Моя надежда угасает… этот узел невозможно развязать, может быть, нам следует разрубить его мечом.

Однако я читаю: «…это не невозможно развязать» [33]. Итак, я чуть было не сказал, что надежда есть, потому что сказанное С. я услышал как: «Узел не так уж и невозможно развязать». Это появилось как бы из моего сновидения, приснившегося мне до моего «пробуждения», до того, как я осознал свою ошибку. Даже если явное содержание того, что мне пришло на ум и позже было произнесено вслух, совпадают, то есть что есть надежда, фраза, пронесшаяся только в моем сознании в тот момент, была не более чем поверхностным, предварительным комментарием или претензией на то, чтобы выдать желаемое за действительное. И только после того, как я почти мгновенно действительно с чувством удивления очнулся от галлюциноза, я был в состоянии понять, что эта фраза отражает истину. На самом деле именно это пациентка и ее аналитик бессознательно говорили себе. Но чтобы сделать это очевидным, потребовалось расширение поля (и третья психика) на супервизии.

Хэппи-энд

«Да, действительно хороший фильм, – комментирует Л. и добавляет, – со счастливым продолжением» [34]. Именно орфографическая ошибка была той деталью, которая привлекла мое внимание. Однако бессознательное никогда не ошибается. Похоже, что окончанием [the end] фильма о сессии в данном случае была просьба не заканчивать его или выражение надежды на скорую встречу при прощании. Существительное «конец» [«end»] превратилось в отглагольную часть речи – герундий, образованный от союза, который выполняет фундаментальную функцию связывания («and»), части речи, которая не отделяет, а соединяет. Это похоже на то, как дети, слушающие сказку, все время спрашивают: «А дальше? а дальше?..»

Ревери действия

Заколдованный замок

Бывает, что в нашей аналитической работе мы обнаруживаем себя в ситуации, атмосфера которой чем-то напоминает описанную в романе «Заколдованный замок». Вроде бы есть ощущение теплоты, близости, плавности коммуникации, но вместе с этим начинают возникать образы и истории, относящиеся к очень трагическим событиям. Однако при слушании этих историй не пользуются концепцией бессознательного как инструментом. Впрочем, даже если это и происходит, им не уделяют должного внимания, принимая их за «искажения пациента», вызванные переносом.

Во время дистанционной сессии по Zoom терапевт незаметно для пациента за рамками кадра веб-камеры кладет ноги на подставку, чтобы принять более удобное и естественное положение. Этот движение можно было бы рассматривать как ревери действия или телесное ревери, или как трансформацию в действии – как сновидение о том, как оба, терапевт и пациент, становятся более свободными и в меньшей степени скованными жесткими рамками своих ролей.

Они поссорились при обсуждении оплаты сессий, но затем вернулась идиллическая атмосфера. Теперь у аналитика появилась возможность контакта с взаимным гневом, который все еще витает в воздухе. На самом деле, несмотря на смягчение эмоционального общего климата сессии, что находит выражение в изменении положения ног, фактом также является связь – одна среди прочих, которые мы раскрыли, – между «ноги вверх» и «Руки вверх! Кошелек или жизнь!».

Улиткотигр

Коллега-аналитик говорит мне, что в начале анализа она боялась своей пациентки. Она уточняет, что все время сравнивала ее «с улиткой». При этих словах, однако, она делает жест двумя руками, как будто бы изображая свирепое животное, которое вот-вот набросится на вас и разорвет на части. Я несколько удивлен. Когда я был ребенком, мы с товарищем по играм устраивали соревнования улиток на скорость. Мне и в голову не приходило, что они могут быть настолько опасными животными. Я шутливо комментирую жест коллеги: «Может быть… она похожа скорее на тигра, чем на улитку!»

Мы могли бы подумать, что образ такой агрессивной улитки, – словарь определяет улиток как подкласс легочных брюхоногих моллюсков – возможно, служит представлением угрозы нарциссизму аналитика, которая хотела бы получать больше положительных откликов в ответ на ее терапевтические усилия, а также ожидала более быстрого прогресса своей пациентки. Впрочем, важно отметить, что в итальянском языке слово «mollusco» также имеет значение «слизняк» и может послужить для обозначения трусливого, инертного, лишенного силы воли и характера человека.

Впрочем, факт остается фактом: этот улиткотигр – чрезвычайно запоминающийся персонаж; если мы рассматриваем его как символ, появившийся в сновѝдении анализа, а также и в супервизии, то мы могли бы предположить, что он воплощает страх перед новыми идеями, неспособность воплотить их в жизнь и, таким образом, оказаться «медлительным» (неумным) и т. д. Одним словом, новые идеи воспринимаются как тигры, предстающие в обличье улитки. С этой точки зрения было бы оправданно рассматривать жест аналитика-супервизантки как совместное ревери действия, передающее бессознательную эмоцию, которая возникает не только, когда происходит встреча пациентки и аналитика, но и когда аналитик встречается со мной на супервизии. Таким образом, мне как супервизору следует уменьшить видение, «визию», сверху (супер) до приемлемого уровня. В самом деле, возникло чувство угрозы и, следовательно, страха (красный свет) перед суждением другого человека. Вот почему два безобидных глазных стебелька улитки превратились в когти.

Подушка на кушетке

Лори ложится на кушетку, но тут же оборачивается и смотрит на меня с выражением ужаса и замешательства на лице. «Здесь кое-чего не хватает!» – говорит она. Я тут же протягиваю ей диванную подушку, которую предыдущая пациентка имела привычку убирать перед тем, как она ложилась на кушетку в начале сессии, и которую я не успел вернуть на ее обычное место. Я объясняю ей, что произошло, хотя предпочел бы этого не делать. Наступает пауза. Но я опять начинаю говорить, пытаясь донести до нее некую мысль (как будто бы я не в состоянии себя контролировать). Я говорю ей, что в анализе мелкие происшествия, подобные этому, часто имеют значение. Со временем формируются привычки, и, когда что-то меняет привычный уклад, люди чувствуют себя растерянными или дезориентированными. Она спрашивает: «Как будто падаешь или чувствуешь головокружение!?..» Я снова ловлю себя на том, что говорю что-то как бы по принуждению, и вспоминаю вслух знаменитый эпизод с неровным тротуаром во дворе дома в Париже, который вызывает у рассказчика в романе «В поисках утраченного времени» Пруста серию непроизвольных воспоминаний о Венеции. После паузы Лори говорит: «Я собиралась спросить вас о вашем интересе к Фуко. Я видела, что у вас есть его биография, вон там, на полке напротив». Я снова спрашиваю ее, есть ли у нее какие-нибудь идеи по этому поводу, и думаю про себя, как это может быть связано с тем, о чем мы только что говорили. Пациентка: «Ну, помимо его исследований безумия, рождения клиники… Меня… меня интересует именно гомосексуальность… Мы с подругой часто ходили в тот клуб, где чувствовали себя объектами вожделения. Это было пьянящее чувство… Там были трансы и лесбиянки… Однажды у меня была менструация, и А. все равно захотела заняться любовью. Было много крови, и ее вид вызвал у меня сильную тошноту, неодолимые позывы к рвоте, как это было когда-то давно, когда я получила травму – перелом основания черепа…». Я говорю ей, что меня поразила аналогия между началом сеанса и этим воспоминанием, что это связано с другой ситуацией, в которой она чувствовала себя потерянной… что, кажется, между этими двумя вещами есть какая-то связь. «Однажды в школе, – продолжает она, – они посадили меня за парту одну и директор этой частной школы наорал на меня, пригрозил, что выгонит меня, если я не перестану их доставать!»

В самом начале сессии, устроившись на кушетке, Лори обнаруживает, что чего-то не хватает. Тот факт, что это был материальный объект, который позволяет ей принимать определенное положение тела, контекст и обескураживающее удивление, которое она демонстрирует, дает нам основание предположить, что она, возможно, заново переживает сенсорную или семиотическую травму. Размеренность аналитических сессий, определяющих, помимо прочего, ритм жизни, бытия, кажется внезапно нарушенным. Мы можем предположить, что это событие как-то перекликается с травматическим переживанием из далекого прошлого, запечатленным в невытесненном бессознательном. Это объясняет, почему Лори так реагирует в данной ситуации. Она как будто бы заблудилась. Следует также отметить, что я забыл вернуть подушку на ее обычное место. Моя забывчивость могла бы символизировать то, что я утратил поддерживающую и контейнирующую функцию анализа и как будто бы почувствовал это и испытывал потребность в том, чтобы придать ей репрезентативность. Возможно, это послужило, как это случилось позже, толчком к тому, чтобы Лори вспомнила и, возможно, реконструировала историю травмы головы, полученную в прошлом.

Отсутствующая подушка превратилась в перелом основания черепа, давнюю травму, которая подорвала ее способность мыслить. Ощущение того, что ей негде приклонить голову, дает импульс металептическому скольжению, переносящему ее со сцены аналитической ситуации на другие уровни смысла: из аналитического поля в ее внутренний мир и, наконец, в ее прошлое. Может ли все это быть связано с недостатком материнской функции ревери? Можно ли посмотреть на мой поступок как на своего рода интерпретацию? Или как на разыгрывание? В любом случае на этом дело не заканчивается, потому что сразу после этого я слишком много говорю (как будто активирую функцию самоконтроля) и предлагаю ей ненужные объяснения. Вероятно, это происходит потому, что на меня произвело впечатление выражение ужаса, мелькнувшее в ее глазах, так что я почувствовал необходимость компенсировать причиненный ущерб. Я чувствовал, что должен что-то сделать или сказать. Другими словами, находясь во власти этого импульса, я предложил пациентке, так сказать, подушку из слов и моего присутствия в дополнение к реальной подушке, которую я уже вернул на ее место.

В моем упоминании Пруста явно присутствует оттенок интеллектуализации. С одной стороны, внезапно почувствовав себя выведенным из равновесия, я нахожу убежище в культуре и книгах и дистанцируюсь от эмоций, которые кажутся мне слишком гнетущими; с другой стороны, я вспоминаю этого писателя не столько из снобизма, сколько из любви к его творчеству. Так что в этом есть что-то от подарка: я делюсь чем-то своим, что является ценным для меня. Однако, как это обычно бывает, это еще не вся история: несколько лет назад я действительно заболел в Венеции, а затем «пошел в разнос» из-за внезапной и потенциально серьезной проблемы со здоровьем. Одним словом, происходит глубинный процесс идентификации с пациенткой, или, иначе, бессознательный психологический процесс понимания, прикрытый на поверхности банальной ассоциацией. Впрочем, на самом поверхностном уровне Лори включается в интеллектуальную беседу, но и здесь есть кое-что еще. Она противопоставляет Фуко Прусту: через гомосексуальность первого формируется связь с гомосексуальностью другого и с академическим интересом пациентки к этой теме. Лори вспоминает свои собственные прегрешения прошлого, которые мы можем рассматривать как неудачные попытки взять быка за рога, подвергнуть себя тому, что приводило ее в ужас, и это не только кровоточащая рана секса, но и отсутствие другого. Все внезапно сходится на «гомосексуальном» решении проблемы через отсутствие различий и к драматическому воскрешению в памяти в каком-то смысле эпизода насилия.

Я исхожу из аналогии с подушкой, которую не вернули вовремя на свое место, факта перелома (?) основания черепа и относительного разрыва связи с сенсорным уровнем Эго, но превалирующим для меня является мое собственное ощущение пространственной дезориентации (головокружения), как будто бы я потерял конец нити, распутывая клубок. Далее я использую плоды психологической работы, проделанной бессознательным, и я пытаюсь сказать нечто, что помогло бы нам разобраться в происходящем. Возможно, анализ должен проводиться в течение длительного времени, оставаясь, так сказать, в русле «женского гомосексуализма». Ферро представил бы эти отношения так: (♀♀), то есть как отношения, которые сами по себе не могут быть генеративными (Ferro, 2002, 2007). Здесь допустим только очень узкий диапазон колебаний между разными точками зрения, иначе коммуникация чревата «кровавыми» разрывами или переломами. Впрочем, без этого невозможно проговаривание и символизация старых травм. Все зависит от сохранения устойчивости пары. В самом деле, предупреждение Фрейда о том, что ничто не может быть уничтожено «заочно», остается в силе. Упоминание школьного эпизода, вероятно, указывает на то, что нам следует внимательно относиться к уровню тревоги: недостатки контейнирования или способности к ревери переживаются как активное преследование.

Я прокомментировал виньетку, опираясь на принцип здесь-и-сейчас абсолютного антиреализма аналитического поля (что, очевидно, соответствует абсолютному реализму бессознательной психической реальности!), придерживаясь всё же принципа, который я бы назвал слабой субъектностью, который мы встречаем где-то на полпути между психологией одной персоны (психологией субъекта) и экстремально интерсубъектной теорией. Если мы отдаем предпочтение последней, то наше прочтение всех событий поля будет максимально обезличенным, так как мы беспрекословно отказались бы от каких-либо отсылок к субъектности (что на практике невозможно, поскольку субъектность субъектов всегда находится в отношении диалектического напряжения с эмоциональным полем, которое они бессознательно генерируют). Тогда сессия предстала бы перед нами как повествование, состоящее из персонажей и событий, рассказанных несколькими авторами, идентификация которых стала бы для нас невозможной в этом законченном готовом произведении, полностью состоящем из вымысла. В самом деле, игроки компьютерной видеоигры обычно не знакомы друг с другом. Они не знают ни историй жизни других игроков, ни того, как они выглядят. Они знают только их аватары: для них этого более чем достаточно, чтобы участвовать в увлекательных играх и повышать уровень своих игровых навыков и мастерства игры (то есть символизировать).

Сновидения

18 мая 2020 года, последний день карантина

Это была ночь перед понедельником, снятием ограничений первого карантина.

Мы едем в Геную. За поворотом дороги открывается вид на холмистый ландшафт – скорее тосканский, чем лигурийский, обширный, красивый, в нем преобладает ярко-зеленый цвет. Однако удобная дорога подходит здесь к концу. Далее она переходит в широкую грунтовую дорогу, уходящую вниз направо. Здесь либо строят новую автомагистраль, либо, возможно, полностью меняют асфальт. Я вижу ответвление от дороги, но оно идет не вниз, а вверх, в гору. Через некоторое время я продолжаю путь пешком. Склон становится все круче и круче, и я обнаруживаю, что я уже карабкаюсь вверх по вертикальной ледяной стене. Мне становится не по себе. Я пытаюсь поднять глаза, посмотреть вверх, но не могу этого сделать. Я не в состоянии продолжать движение и спрашиваю С., которая находится на некотором расстоянии впереди от меня, видит ли она вершину. Я просыпаюсь.

Фрейд говорит, что сердцевина сновидения всегда остается сокрытой, и даже это сновидение может быть истолковано многими различными (но не обязательно произвольными) способами. Однако, на первый взгляд, мне кажется, что отсылки к текущим событиям очевидны. Неопределенность перспективы следующего дня (автострада без асфальтированного покрытия). Карантин закончится, но вирус, хотя и невидимый, все еще существует. Кроме того, существует невидимое измерение смерти: ледяная стена, одиночество, риск заболеть в этот период и умереть. Но конечность жизни можно воспринимать и позитивно, как утверждает Фрейд в своем блестящем эссе «О быстротечности» [35], как то, что лежит в основе чувства красоты – это относится к морю и холмам, которые возвращают меня в ту часть Италии, где я родился (Freud, 1916).

Однако ключевым моментом, который я хотел бы выделить особо, является та часть сновидения, когда я осознаю, что не могу видеть то, что находится передо мной (на самом деле, надо мной), и прошу о помощи. Во сне я интуитивно понимаю, что это единственный способ сохранить свою человеческую сущность и покинуть заброшенную пустошь кошмара. Этот момент, глубинное значение которого заключается в обращении к другому или (повторное) открытие того, что мы можем видеть (мыслить; по-гречески θεωρεῖν означает «видеть» и «рассматривать» или «размышлять») только благодаря другому, который находится во мне и видит за меня, и наоборот, и т. д. – заслуживает внимательного отношения.

Например, мы могли бы спросить себя: о чем мы говорим, когда говорим об интерсубъектности? Что происходит с фрейдовской концепцией бессознательного, если рассматривать ее в свете интерсубъектности? Что мы можем сказать о недовольстве «цивилизацией», в которую мы погружены? Неужели мы обречены на несчастье? Действительно ли, что, как говорят некоторые, человечество в целом (хотя, конечно, со многими бесценными исключениями), похоже, находится во власти непреодолимого стремления, ведущего к упадку, вырождению и деградации? И если мы не получаем взаимного признания в отношениях доминирования, то что каждый из нас может сделать, начиная с себя, своего окружения, для создания «устройств», благодаря которым действительно могут возникнуть события подлинного интерсубъектного признания, тем самым противодействуя «деградации»?

Король лев

Это была мучительная ночь, в течение которой я просыпался несколько раз. Я огорчен тревожными новостями о вспышке коронавируса.

Мне снится, что я нахожусь в саду дома, где я родился. По другую сторону забора я вижу силуэт взрослого льва. Я пугаюсь и бегу сказать всем, что нужно немедленно запереться в доме. В другой сцене – я не уверен, приснилась ли она мне до или после предыдущей – я вижу маленького львенка, играющего и бегающего по саду с собакой или домашней кошкой.

После пробуждения я интерпретирую этот сон как изображение опасности, которую я не мог предвидеть или от которой мне едва удалось спастись. На следующий день за обедом я рассказываю этот сон своей семье с тем, чтобы несколько разрядить общее настроение озабоченности. Но на самом деле я делаю это потому, что это кошмар. Это похоже на приступ психического расстройства. Актеры в моем внутреннем мире, которые постоянно общаются друг с другом, разыгрывая мои эмоциональные «драмы» и тем самым придавая им смысл, не могут справиться самостоятельно и решают обратиться за помощью к группе извне. Как сразу же замечает один из членов моей семьи: «Понятное дело, лев носит корону („corona“ по-итальянски)!».

Контекст этого сна – это реальность, в которой мы все находимся и переживаем ее (на момент написания никто не знает, чем это закончится). Принимая во внимание как мой возраст, так и то, что я не могу позволить себе прервать работу на неопределенный срок, я понимаю, что я наиболее подвержен риску заражения теми, кто может открыть клетку со львом. Как глава семьи я являюсь «королем львом» в сложившейся ситуации. Ассоциация с диснеевским фильмом наводит меня на мысли об эдиповом подтексте всей этой ситуации. Накануне я повысил голос на одного из своих детей (то есть на нашего «львенка»), который, по моему мнению, не вполне осознавая серьезность нависшей угрозы, хотел пойти со своими друзьями пить аперитив на главной площади.

Я также вспомнил похожий сон, который приснился мне в начале моего анализа, 30 годами ранее, а также то, что имя моего аналитика, который преждевременно умер, когда ему было примерно столько же лет, сколько мне сейчас, содержало «лев».

Я также размышляю о том факте, что в этот период, еще до введения официальных ограничений, я запретил себе навещать своих очень старых родителей, все еще живущих в доме, который мне приснился. Я ни за что не хотел явиться к ним носителем вируса, «короны», и т. д. Для тех, кто в курсе определенных тем, это еще одно подтверждение нерасторжимой связи между «короной» и призраком отцеубийства (Эдип, Карамазовы, Макбет и, конечно же, Гамлет: «Змея – убийца твоего отца – в его короне»).

В этом разборе своего сновидения я придаю особое значение функции, которую Фрейд в книге «По ту сторону принципа удовольствия» приписывает работе сновидения и которую позже Бион в полной мере раскрывает в своих работах: преобразование испуга (Schreck) в страх (Angst) (Bion, 1992). Если испуг может привести к психической травме, то страх служит сигналом опасности и, таким образом, сохраняет Эго. Хотелось бы также обратить здесь внимание на удивительное и неразрывное переплетение мотивов и поколений, прошлого и настоящего, реальности и бессознательных фантазий, которые составляют ткань ревери и сновидений.

Клаустрофобия

Пациент Z. рассказывает свой сон:

Я в доме, я сильно болен, я очень устал, у меня была какая-то болезнь, но в доме не было темно, в нем было полно играющих детей, у меня были темные круги под глазами. Я вышел в сад, там находилось несколько людей, они были спокойны, светило солнце, а посреди сада стоял гроб, этот гроб предназначался для меня, и я попросил, чтобы мне дали что-нибудь, усыпили, потому что мне было страшно идти прямо в гроб, ведь я мог там задохнуться и меня могло вырвать… mamma mia…!

Смысл этого повествования меняется полностью, если на это посмотреть не только как на сновидение, которое приснилось пациенту ночью дома, а как на сон, который они сновѝдят сейчас вместе во время сессии, рассказывая его друг другу. Это уже не только кошмар пациента о том, что внутри него находится мертвая мать, или о том, что он чувствует удушье в утробе-гробу, иначе говоря, об области клаустрофобии в его психике. Можно предположить, что здесь речь идет и о ставших таковыми аналитических отношениях. Почему так произошло? Мы этого не знаем, но важно задать этот вопрос.

Это может быть, например, связано с некоторой педантичностью аналитика, следствием чего является его склонность к катехизации пациента. Человека, который и так уже страдает от чрезмерно развитого чувства долга, эти завуалированные призывы к изменениям могут только еще глубже погрузить в кризис. Отношения становятся «удушающими» – и это слово как нельзя лучше передает их суть. Анализ превращается в клауструм. Поле передает очень мощный сигнал об этом через сновидение. Это вызывает в памяти ситуации, эмоциональный аспект которых почти невозможно помыслить. Даже просто думать об этом крайне неприятно: например, как это происходит в сцене в фильме «Убить Билла», когда Уму Турман хоронят заживо, или главного героя в «Похоронах», или в сцене в фильме Бунюэля «Андалузский пес», в которой мужчина берет лезвие бритвы и разрезает глаз женщине, смотрящей прямо на зрителя.

Трансформация в сновѝдении

Аналитик-ветеринар

А. начинает сеанс с того, что говорит: ее кошке нездоровится, ей пришлось отвезти кошку к ветеринару. Затем она спрашивает, почему больше не слышно собаки аналитика; возможно, она тоже приболела? Наконец, она говорит, что отказалась от идеи изучать психологию и вместо этого думает о ветеринарии. Она подчеркивает, что у животных все «физиологично» и что с ними нет проблем с интерпретациями. По этой причине, добавляет она, как она полагает, она была бы очень хорошим ветеринаром; сделай она такой выбор, ей сопутствовал бы успех.

Ее слова явно указывают на сгустившуюся атмосферу тревоги во время этой сессии, вызванной желанием все понимать с помощью теорий психоанализа и, возможно, недостаточной способностью к восприимчивости более «животных» аспектов отношений. В каком-то смысле аналитик кормит пациента, однако в данном случае аналитик держит пациентку на вегетарианской, а иногда даже и на веганской диете, всегда внимательно следит за тем, что можно и чего нельзя есть. Всем аналитикам также следует изучать ветеринарию, но «все хотят быть психологами, – говорит А., – никто не хочет быть ветеринаром».

Утрачено при редактировании

Мне предстоит провести супервизию на вебинаре. Первое, на что я с изумлением обращаю внимание, я получил две версии истории болезни пациента, одну за другой. Причина этого довольно проста и понятна: аналитик после отправки первого варианта еще раз просмотрел текст и отредактировал его, удалив некоторые фрагменты, которые могли бы нарушить конфиденциальность пациента, раскрыть его личность. Однако на этот факт, только на первый взгляд внешний по отношению к аналитическому полю, создаваемому не только в анализе, но и в супервизии, можно посмотреть как на фрагмент сновидения или кошмара, в котором пара оказывается в ловушке и ищет выход. «Сновѝдение», конечно, для нас означает попытку осмыслить общий эмоциональный опыт. Более того, предполагается, что сновѝдение о супервизии находится в резонансе со сновѝдением аналитической сессии, которой посвящена супервизия, и, следовательно, может представлять собой его расширение, эволюцию или трансформацию; то есть оно может способствовать изменению атмосферы: на смену чувства преследования, возникающему, когда нечто остается непонятным, вместе с пониманием приходит чувство облегчения.

Оба текста уже невозможно было проанализировать на предмет отличий, да в этом и не было необходимости. Между тем нам известно, что одна версия была отозвана, а другая открыта для доступа участникам вебинара. Мы можем посмотреть на этот факт как на своего рода ревери действия, то есть нечто, что было инсценировано парой, которую мы составляли на данный момент, и что может быть полезным для интуитивного понимания происходящего.

Как я уже говорил выше, важно не поддаваться искушению слишком быстро наполнить этот факт определенным смыслом. Однако здесь из «дидактических» соображений и ради ясности изложения я поступлю иначе. Небольшим примером того, как маленькая «коробочка» преконцепции может быть насыщена фактом, благодаря которому приходит понимание, может быть фраза из материала сессии, когда пациент упоминает своего предыдущего аналитика: «Та, другая, слишком откровенно рассказывала о себе». Если мы прислушаемся к этому с позиции идеи совместного сновѝдения о сессии, то у нас может возникнуть вопрос, можем ли мы что-то сказать о взаимодействии пациента и его нового аналитика, исходя из этого фрагмента? Если необходимость редакции первого варианта была вызвана бóльшей озабоченностью по поводу конфиденциальности, то по аналогии следует, что ревери действия, связанного с отправкой этого текста, можно рассматривать как сновидение аналитика (или, скорее, как сон, созданный супервизионной группой, частью которой и она, и я в настоящее время являемся) о возможности того, что своего рода «неуважение» во время сессии с пациентом может стать проблемой при анализе.

На поверхностном уровне создается впечатление, что здесь мы можем иметь дело с утратой способности в полной мере учитывать принцип «переносимости интерпретации», что, в свою очередь, может подспудно привести к определенному росту уровня насилия в аналитических отношениях, которое в конечном счете является взаимным. С этой точки зрения пациент чувствует себя уязвимым перед явно обозначающимися «различиями» и реагирует, как мы читаем в тексте, «тошнотой и убийственной яростью»; аналитик, в свою очередь, становится объектом агрессии со стороны пациента, подвергаясь оскорблениям.

Деменция

Пациент С. опасается, что у него развивается болезнь Альцгеймера. Аналитик успокаивает его. Ранее она отмечала, что часто чувствует давление со стороны этого пациента, настоятельно требующего от нее оставаться «в рамках разумного». Нам известно, что утешение и подбадривание в анализе обладает весьма относительной ценностью. Кроме того, с другой точки зрения, если мы рассмотрим термин «деменция» в контексте бессознательной коммуникации и аналитического поля, то некоторое понуждение может иметь отношение к склонности и пациента, и аналитика – представленной персонажем «болезнь» – оставаться слишком «разумными».

Полевой характер «деменции» может указывать на некоторую неадекватность интерпретации его бессознательного значения. Эффективность работы аналитика требует от него конгруэнтной степени дисциплинированного неразумия, или «деменции» в виде негативной способности и веры, то есть слушания без памяти, желания и понимания.

Центральный момент всегда состоит в том, чтобы с необходимостью читать диалог сеанса как театральный текст, написанный двумя авторами; это означает, что с точки зрения бессознательного взаимодействия невозможно точно определить, кому именно принадлежит авторство той или иной строки или страницы. Такой способ видения, который действительно сопряжен с разительной сменой перспективы, имеет важные последствия.

Например, если мы выслушиваем жалобы пациента на определенного человека в его жизни как аллегорическое повествование о том, как пара или группа из двух человек – аналитика и пациента – рассказывают друг другу о качестве воздуха, которым они дышат, то мы больше не можем объяснять происходящее с привлечением концепции переноса в строгом смысле и предлагать интерпретации переноса. Нет смысла вслушиваться с подозрением в повествование о происходящем, которое складывается в режиме реального времени. На смену я/ты приходит мы, а на смену там-и-то­­гда – здесь-и-сейчас. Обратите внимание: замена я/ты и там-и-тогда не означает их отмену; это похоже на переход при смене фигуры и фона, когда мы разглядываем двойственную фигуру. Для психического роста требуется не абсолютизация субъектом какого-то одного вертекса, но обретение многих вертексов и свободный переход от одного вертекса к другому. Таким образом, субъект расширяет свои возможности. Эмоция – это именно та телесная реакция, которая сигнализирует о движении при значимой смене субъектом вертекса.

В этом случае аналитик может подумать, что текст, который пациент берет на себя труд зачитать (но это также могут быть собственные ревери аналитика), – это рассказ, который они бессознательно написали вместе, следовательно, он правдив, на самом деле он должен быть правдой; кроме того, он отражает эмоциональный климат между ними, в котором присутствуют смущение, разочарование, обида и т. д. Хотя терапевт не является единственным автором текста сессии, его роль диктует, что именно на нем лежит обязанность изменения атмосферы в его кабинете. С этой точки зрения даже до того, как аналитик произнесет хоть одно слово, на сессии уже действует главный терапевтический фактор, который заключается в его способности восстанавливать свое право собственности на эмоцию, которая была бессознательной либо потому, что она вообще не была распознана, либо потому, что она была приписана только пациенту (или только одному аналитику).

Мамуля

Аналитик предлагает пациентке поразмыслить о связи между травматической историей ее отношений с матерью и тем, как она реагирует на перерывы в анализе, а также о сходстве между аналитиком и ее «мамулей». Это обоснованный и корректный способ интерпретации. Попробуем, однако, добавить еще одну линзу (так это делают офтальмологи, оценивая нарушение зрения и подбирая очки пациенту) и посмотрим, удастся ли нам получить несколько более четкое изображение.

Рассмотрим один из возможных вариантов трактовки фигуры «мама» как некую «фигуру в танце», «движение», совершаемое парой «аналитик–пациент». Такая фигура (персонаж, полевая голограмма) может выражать эмоциональную истину аналитической пары в данный момент времени или на данной стадии анализа. Поскольку она является «общей», не принадлежит кому-то одному, мы могли бы признать ее результатом диалектического процесса сонастройки, протекающем на бессознательном уровне, следовательно, чем-то по необходимости истинным, по крайней мере, для них, поскольку это их точка зрения, не связанная непосредственно (или исключительно) с травматическим событием в анамнезе пациента. Воспоминание о прошлом – это не что иное, как способ усвоения бета-элементов в настоящем.

Взглянув на происходящее на сессии под этим углом зрения, аналитик мог бы задуматься над тем, что она могла бы сделать или сказать, чтобы изменить атмосферу, отравленную функцией «мамуля», функцией, которая делает невозможной коммуникацию и вместо подлинной эмоциональной сонастройки предлагает поверхностное взаимное подбадривание и простой обмен «информацией». Примечательно, что с этой точки зрения любые разговоры о перерывах между сессиями были бы восприняты, по сути дела, как отсылка к прерываниям контакта во время сессии.

Рай и ад

Т. описывает свое состояние безысходности и отчаяния, которое охватило его после того, как он принял решения изолировать себя дома, соблюдая ограничения своего рода добровольного карантина, и связывает его с воспоминаниями детства. Он ненавидел ходить в детский сад. Из маленького окошка в комнате детского сада он обычно смотрел на свой дом, стоявший на возвышении по соседству, страдая от «тоски по дому». «Это было как рай и ад», – говорит он мне. Так продолжалось до тех пор, пока его не начало тошнить каждый раз, когда ему приходилось выходить на улицу, так что мать перестала заставлять его это делать.

Здесь Т. выражает свой депрессивный опыт переживания пандемии, во время которой ему приходится отказываться от многих важных для него возможностей знакомства с людьми – на работе, в свободное время, а также в плане близких эмоциональных отношениях. В то же время он, по-видимому, намекает на дистанцию в наших отношениях, поскольку мы работаем в формате сессий онлайн.

Но есть и другая точка зрения, которую следует принять во внимание. «Ад» и «рай» могут быть образами, которые он использует (или, скорее, мы используем) для обозначения времени между сессиями, отсутствием контакта, и временем сессий, контактом, независимо от того, проводится ли сеанс удаленно или очно. Пространственный аспект в его рассказе также имеет значение. Вверху – дом-как-рай, а внизу – детский сад-как-ад. Но разве ад – это не то духовное состояние, в котором оказывается каждый человек, когда чувствует, что на него смотрят сверху вниз?

Ассоциации с пандемией и связанными с ней рисками для здоровья и жизни – это способ символизации интенсивного переживания опасности, испытываемой при этих и всех других разлуках. Как будто бы отделение от объекта (от другого) каждый раз для него сопряжено с риском заболеть смертельной пневмонией.

En passant [36] мы отметим здесь то богатство, которым обладает творческая двусмысленность метафорического или аллегорического выражения («как будто бы») по сравнению с чисто концептуальным или абстрактным выражением. Очевидно явное преимущество в плане смысла (живости, чувственности, присутствия) и значения (умножение точек зрения). Мы получаем возможность оценить познавательную ценность «галлюцинаторного» образа ночного сновидения (или галлюциноза, ревери, метафоры) и истинную глубину удерживаемых в этих «контейнерах» первичных эмоций, когда прибегаем к «секретному ходу», придавая нарративу о реальности качество художественного вымысла (риск двусторонней пневмонии = страх разлуки), а затем обращаем процесс вспять и, так сказать, конкретизируем «сновидение» (разлука = настоящая физическая пневмония).

Таким образом, мы заново открываем для себя значимость психической реальности, потому что мы очень хорошо можем себе представить, чем чревата двусторонняя пневмония. Более того, я повторюсь: обратите внимание на то, что «пневмония» является двусторонней, и это то, что действительно влияет на поле (пациента и аналитика), то есть на качество эмоциональной функции, которая их связывает. Как и в искусстве, вымысел образного языка предоставляет нам доступ к чему-то, что мы считаем более истинным и реальным, чем то, что дает нам простое восприятие.

Однако вернемся к Т. С исторической и интрапсихической точек зрения очевидно, что причина того, что ему требуется так мало времени, чтобы почувствовать себя причисленным к страдающим в аду «грешникам», кроется в его ненадежной привязанности. Другими словами, он испытывает сильный страх утратить любовь объекта, от которого зависит его жизнь. Следствием этого является его склонность к ригидному толкованию нормы. Отделение себя от объекта само по себе означает «совершить грех» и отправиться за это в ад. Чаще всего, как только в чей-то жизни установилось такое тождество, в его или ее внутреннем мире поселяется волк. Такой человек вступает в сферу грубой жизни с ее конкретикой и психологией. При благоприятном стечении обстоятельств возможно овладение «функцией пастушьей собаки». Еще бóльшим достижением может стать овладение «функцией персонажа Кевина Кёстнера», как это изображено в фильме «Танцы с волками» (Costner, 1990), или «функцией святого Франциска» из того эпизода в «Цветочках святого Франциска», в котором св. Франциск, находясь в Губбио, обнаруживает, что он может говорить с волками.

Добавим еще одну линзу, через которую я смотрю на рост психики, который происходит здесь и сейчас. Для меня важно видеть историю пациента, которая, несомненно, имеет ценность сама по себе; но ничто мне не мешает оценить ее как таковую, как то, что мы бессознательно переживаем во время сеанса с точки зрения превратностей взаимного признания. Важно помнить, что «волки» существуют не только в прошлом или только в жизни пациента, или только в его сознании, но что они также могут служить правдивой передаче атмосферы, в которую мы оба погружены здесь-и-сейчас.

Например, после того как Т. наконец посмотрел на рассказ об этом детском воспоминании с позиции общего сновидения, у меня появилось более четкое осознание постоянно ощущаемой мной сухости наших сессий, моей рассеянности, некоторого раздражения, которое я испытывал от того, что он постоянно повторял, что он не знает, что ему сказать, а также в связи с его просьбами дать ему практический совет по целому ряду повседневных проблем. Все эти ощущения, возможно, соответствовали тем трудностям, на которые мы наталкивались в то время, пытаясь освоить пространство игры и сновидений, а также «выташнивая» непереваренные элементы.

Таким образом, решение принимает аналитик (асимметрично/сознательно/как отдельный субъект), интерпретировать ли ему общее сновидение или перевести личную привязанность каждого члена диады в их общую матрицу, с тем чтобы взять на себя ответственность за них и, если необходимо, попытаться «изменить климат». Например, если долгое время нет дождя, нужно станцевать танец дождя. Давайте не будем забывать, что магия аналитика должна заключаться в его способности прислушиваться к бессознательному. Следующие краткие виньетки, в которые затронута тема трансформации при галлюцинозе (Civitarese, 2015b), послужат нам примерами этого.

Косая черта [37]

В тексте, подготовленном для супервизии, аналитик часто использует для обозначения пациента и его родственников заглавные буквы, за которыми следует точка. Коллега по группе замечает, что ей трудно сопереживать пациенту, потому что использование единственного инициала обезличивает его. Вчитавшись в текст, я отмечаю про себя, что за инициалом часто следует описание семейной роли – отца, дочери, жены, – помещенное между двумя косыми чертами. Например, «Б. и К. – К./сын Б./» или «Б./жена/» или «Ф./сын/». В результате получился текст, в котором цезуры, внезапные сокращения или клинки световых лучей рассекают всех персонажей истории, рассказанной аналитиком, или служат ограничителями выражения их человеческих качеств.

Незадолго до этого обсуждались пропуски пациентом сессий и его опоздания: казалось, что многочисленные «отрезания», сделанные пациентом (или с точки зрения полевого подхода аналитической диадой), служили предотвращению проявления чрезмерно сильных эмоций во время сессии; но они также свидетельствовали о недостаточной способности трансформировать «сырые» чувственность и эмоции, возможно, из-за шрамов, оставленных старыми травмами. Кто-то в группе отметил, что пациент при всей его дезорганизованности был в состоянии выражать сложные концепции с большой глубиной и редким поэтическим талантом. Тогда мне приходит на ум, что косая черта (/) также используется и для обозначения разделения строк в поэтическом тексте.

В этих нарративах оживают простые буквы и знаки препинания, что похоже на то, как это делает очень юный пациент Мелани Кляйн [38], о чем можно прочитать в известном пассаже ее работы. С одной стороны, мы видим, что порезы или разрезы ран пациента как будто бы придали ему способность прибегать к поэтическим цезурам для выражения его страданий; с другой стороны, аналитическая пара, по-видимому, работает скорее на семиотическом, чем на семантическом уровне. Создается впечатление, что существует относительная дизъюнкция между, с одной стороны, аутентичностью, которую они оба демонстрируют, их способностью вступать в глубокие отношения и, с другой стороны, возможностью более точного использования психоаналитических концепций для регистрации первых признаков турбулентности в аналитическом поле.

Например, при чтении текста аналитик дважды оговаривается при прочтении слова, он читает «облегчает» [relieves] вместо «раскрывает» [reveals]. Затем пару страниц спустя аналитик зачитывает рассказ пациента о девушке, которая покончила с собой. При этом пациент говорит, что, возможно, родственники девушки почувствовали облегчение, потому что она сводила их с ума. Однако аналитик не улавливает связи между этими двумя моментами. Если бы она установила эту связь, то это помогло бы ей распознать и трансформацию в галлюцинозе в этих двух своих «ошибках» и истолковать их в свете комментариев пациентки о девочке. Таким образом, возможно, она интуитивно поняла бы, что пациент обращается к ней с ключевым вопросом. В состоянии ли она справиться с его безумием или почувствовала бы облегчение от его «самоубийства» либо в конкретном смысле, либо метафорически, как уход из отношений или прекращение терапии? На самом деле в предыдущей терапии пациент был отвергнут терапевтом, так как терапевт посчитал, что не сможет ему помочь.

Послеродовая депрессия

Скоро начало большого перерыва в анализе, так как моей пациентке П. приходит время рожать. Она говорит: «Увидимся после Пасхи… Если меня вдруг накроет тяжелая послеродовая депрессия…». Однако на какое-то мгновение мне кажется, что я слышу: «Если вас накроет…». Это похоже на то, как если бы трансформация в галлюцинозе помогла «обычному» бессознательному выразить глубокое значение – для нее, но также и для нас обоих – эмоционального переживания, связанного с перспективой нашей предстоящей разлуки.

Очевидно, что здесь играет роль омонимия итальянских слов «parto (роды), от глагола «partorire» (доставлять или рожать) и «parto» («Я собираюсь уйти», от глагола «partire», оставлять).

Вуди Аллен или театральная студия?

В комедии действует двуединый принцип искупления – по форме и по содержанию. Когда в анализе появляется комический регистр, он всегда представляет собой нечто бесценное. Например, А. описывает случайную встречу однажды вечером в баре с женщиной, в которую он был влюблен. Поскольку он был в компании другой женщины, он решил последовать за той в уборную, чтобы переговорить с ней. Здесь, по его словам, он почувствовал себя так, словно попал в фильм Вуди Аллена. В течение шести минут он держал руки под ледяной водой, ожидая, когда она выйдет. Из крана в туалете шла только холодная вода, а он ненавидит холод. Аналитик шутит, что пациент, наверное, держал руки под струей ледяной воды, полагая, что он имел бы странный вид, как бы без дела околачиваясь в туалете. Они вместе смеются над этой сценой. Аналитик добавляет: «Больше чем Вуди Аллен… это было что-то вроде театральной студии… когда все должно выглядеть по-настоящему…». А. отвечает, что он был очень взволнован, что продолжение следует, и говорит: «Возможно, следует ожидать еще одного эпизода из сериала „Красотка“ на этой кушетке».

Способность пары к игре очевидна. Тот факт, что в их ассоциациях к истории, которую они рассказывают друг другу, появляется упоминание фильма Вуди Аллена или телесериала «Красотка», только подчеркивает способность символизировать то, к чему они пришли вместе. Пациенту и аналитику очень легко даются переходы из мира внешней реальности в мир вымысла и обратно. Однако шесть минут заморозки, которые мы ощущаем как бесконечность, а также появление в повествовании в какой-то момент выражения «ненавидит», указывают на то, что это может быть отнесено не только к опыту переживания реального события, неоднократно происходившего в прошлом (ожидание объекта в состоянии «первобытной агонии»), или к определенному типу взаимосвязи между внутренними объектами, но также и к тому, что происходит или, возможно, только что произошло на сессии.

Таким образом, цель интерпретации всегда состоит в том, чтобы, приблизив, максимально сократив дистанцию, сделать нечто удаленное пригодным для наблюдения. Подобно тому, как поется в известной итальянской песне Джино Паоли («Небо в комнате»), каждый раз аналитик, интерпретируя, берет «небо» (то, что кажется очень далеким) и приносит его в свой кабинет. Изменение перспективы происходит мгновенно и неожиданно. Все, что находится рядом с нами, больше подходит для наблюдения и имеет для нас большее значение. В нарративе пациента его возлюбленная становится его аналитиком, а также симметрично пациенткой для аналитика, но не как объект переноса. Во всяком случае перенос становится достоверным и глубоким прочтением реальных качеств объекта.

Здесь у нас есть хороший повод задуматься над тем, как трудно отказаться от языка, который служит описанию, кто что с кем делает в рамках отношений между двумя отдельными объектами. Однако, строго говоря, если мы действительно принимаем фрагмент аналитической беседы как сновидение поля, созданного парой, тогда на «персонажи», которые мы можем пометить как «удивление», «тревога», «холод» и «ненависть», можно посмотреть как на эмоциональные функции поля; а на их череду как на последовательность быстрых изменений эмоционального климата сессии. Усилия аналитика должны быть направлены в сторону его улучшения. Еще раз упомяну здесь, по крайней мере, два возможных аспекта «бессознательности» эмоции: во-первых, иногда мы можем определить активную в данный момент времени эмоцию только из нарратива; во-вторых, в случае, когда эмоция сама по себе уже стала явной, она должна быть соотнесена не только с аналитиком или пациентом отдельно, но с ними обоими. Вообще говоря, даже когда эмоция уже осознана, она все равно остается бессознательной до тех пор, пока она не будет воспринята как «О» сессии или как «общая» бессознательная эмоция здесь и сейчас. Отказ от такой транспозиции означал бы, что аналитик еще не взял на себя ответственность за нее.

В этой виньетке аналитику удается придать ситуации позитивный характер, то есть направить ее в русло единения [at-one-ment] и признания. С помощью ненасыщенной интервенции, то есть того, что на первый взгляд кажется чем-то повседневным, банальным или просто каким-то намеком и шуткой, аналитику удается разделить с пациентом освобождающее переживание, которое приносит с собой юмор (выражение человеческой природы, в котором очень много от pietas [39]). В сновидческой истории сессии это состояние появляется как смешение смущения, сильного желания и стыда, вызванных неожиданным моментом узнавания в «баре», который является кабинетом аналитика. Как мы узнаем в ретроспективе, какой оказалась новая связь или в чем состояла трансформация климата? В поисках ответа на этот вопрос мы обращаем внимание на новых персонажей, которые появляются на сцене. В данном случае в нарративе возникает упоминание о мыльной опере «Красотка», которое, с одной стороны, служит указанием на чувство прекрасного, а с другой – вызывает в памяти томительные и запутанные сюжеты этого запоминающегося и весьма успешного телесериала. Более того, сам пациент неосознанно намекает на транспозицию эпизода этого сериала на сцену анализа, когда упоминает кушетку аналитика.

Наконец, невозможно не отдать должное метакоммуникативному значению слов аналитика относительно теории терапевтического действия в анализе, когда в своем комментарии она произносит: «…всё должно выглядеть по-настоящему….». Только то, что сопровождается чувством истинного и реального, может принести хоть какую-то надежду на то, что во внутреннем мире могут произойти глубокие перемены в эмоциональном плане.

Накручивая сальто

В начале сессии пациентка рассказывает о том, как ее персональный тренер учит ее делать сальто. Ей осталось преодолеть только одно последнее препятствие, и тогда у нее все будет получаться. Это наполняет ее счастьем. Сначала она боялась получить травму и была слишком напряженной, но теперь она понимает, что ее тело обучается. Оно работает.

Один из возможных подходов к прослушиванию этой истории – думать о ней как о бессознательном пары, через которое она сообщает самой себе, что у них все хорошо, когда они могут «играть», то есть когда они находятся на том уровне взаимодействия, когда объяснение смысла происходящего в анализе при помощи слов не заглушает невербальной коммуникации, и, следовательно, не блокирует формирования функций и компетенций, дипозитарием которых выступает телесность, где они остаются как эмоциональные концепции или имплицитные модели поведения.

24/7

С. просит сократить частоту сессий с трех до двух в неделю, то есть уменьшить недельную «порцию» анализа на один час. Она часто рассказывает о коллеге, которая старше ее на несколько лет и от которой она очень сильно зависит. Ей нравится работать с коллегой, но принимать ее можно «только в небольших дозах… не 24/7! Она достает меня, сидит у меня в печенках, не уважает границ, с ней я чувствую необходимость в том, чтобы расширить свое личное пространство». Что касается аналитика, то она при всех значительных инвестициях в С. чувствует напряжение и находит моменты молчания сложными. В эмоциональной атмосфере сессии ощущается сильное давление, исходящее, как кажется, от пропитывающих ее взаимных ожиданий. Мне приходит на ум, что для них было бы больше пользы, если бы вместо напряженных усилий понять, они могли бы представить себе, что они сидят в баре с другом, просто разговаривают и что у них есть все время в мире, которое они могут потратить на себя так, как им заблагорассудиться.

Давайте теперь попробуем прислушаться к этим словам как аналитики. У нас, скорее всего, возник бы вопрос: каков возможный бессознательный смысл того, что С. рассказывает мне о своей коллеге?

Толкуя это в рамках поля, мы могли бы мысленно обратить комментарий С. в рассказ о сновидении: «Нам приснился довольно надоедливый коллега, и нам нужно найти немного больше личного пространства». С этой точки зрения «коллега» для нас уже не столь важна ни как реальная фигура из жизни пациентки, ни как возможная фигура для проекции переноса. Вместо этого мы бы сфокусировали наше внимание на ней как на аллегории всецело взаимной эмоциональной функции, которая активна в поле здесь и сейчас.

Впрочем, выслушивание дискурса, который, на первый взгляд, сосредоточен исключительно на событиях внешней реальности как возможной бессознательной коммуникации пары самой по себе не приводит нас автоматически к пониманию того, какая именно эмоция доминирует, каково «О» сессии.

Например, персонаж «24/7» может говорить о том, что они как будто бы никогда не расстаются и что это утомительно. Если бы меня спросили, я бы сказал, что это предположение кажется мне наиболее вероятным. Они говорят друг другу, что проводят слишком много времени, «сидя в печенках друг у друга». Исходя из этого, аналитик может прийти к следующим выводам: а) не пациент в одностороннем порядке атакует анализ, требуя сокращения сеансов, скорее, просьба о сокращении частоты сессий проистекает из общей потребности пары; б) чего-то, что удушающе действует на анализ, действительно «слишком много», так что требуется уменьшение частоты (меньшее количество «доз»); в) «давление» не уменьшилось бы на треть, как это, казалось бы, должно было быть при снижении частоты с трех до двух сессий в неделю, но только на одну двадцать четвертую часть, поскольку 24/7 в этом случае стало бы 23/7. Парадоксально, но персонаж 24/7 может указывать также на то, что, если бы этой паре удалось найти лучший способ приспособиться друг к другу, им действительно было бы приятно быть вместе, используя гиперболу – всегда!

Отторжение

Пациент демонстрирует пренебрежительное отношение к аналитику, провоцирует ее, даже называет ее ничтожеством. При этом он сам становится омерзительным и отвратительным почти физически. Он отвлекается, он не слушает, а иногда и открыто оскорбляет, и т. д. Аналитику не всегда удается не поддаваться на эти провокации, и часто это приводит к тому, что аналитик и пациент ввязываются в нечто, очень похожее на пререкания. Впрочем, аналитик склонна к тому, чтобы впоследствии давать происходящему вполне интеллектуальные объяснения. Такая ситуация длится очень долго.

Постепенно «в поисках существования» (и выживания) аналитику удается найти способы избегать конфронтации. Она учится лучше переносить молчание. Она старается слушать не с точки зрения «я/ты», а с точки зрения «мы». Она начинает понимать «отвращение» уже не как свое чувство к пациенту или пациента к ней, а как качество аналитического поля («Нам снилось, что мы опять испытывали отвращение друг к другу»). Таким образом, у нее появляется возможность думать об отвращении как об отторжении, то есть о том, что Юлия Кристева рассматривает как потребность ребенка отделить себя от тела матери (Kristeva, 1980). Ей вспоминаются все те, казалось, не находившие своего объяснения случаи, когда, пациент говорил ей, что рядом с ней он чувствовал себя так, словно его душат или поглощают. Она также интуитивно понимает, что именно на этом уровне – эмоциональном, невербальном – разыгрывается самая важная аналитическая игра. Она должна позволить этой игре взаимного отвращения выполнить свою функцию по установлению более приемлемой дистанции между ними.

Сидеть взаперти или смотреть свысока [40]?

А.: Когда вы не видите меня в перерывах между сессиями, вы злитесь.

П.: Дни обещают быть долгими… что, если кто-нибудь посмотрит вниз?

В тексте, подготовленном коллегой для супервизии, я вижу «описку»: аналитик написал «посмотрит вниз» вместо «строгая изоляция». Но с нашей точки зрения, мы могли бы интерпретировать «ошибку» как галлюциноз (то, что превращает сновѝдение в сновидение наяву), то есть сновидение, от которого человек способен очнуться и которое, следовательно, поддается интерпретации в соответствии с концепцией/инструментом трансформации в галлюцинозе. Интерпретация могла бы быть такой: страх, который мы испытываем, связан не столько с предстоящей разлукой, которая неизбежна, сколько с тем фактом, что сейчас я просто почувствовал себя (отделенным от вас), потому что, выслушивая такую проницательную интерпретацию, я почувствовал, что ко мне относятся с презрением и высокомерием, как будто на меня смотрят свысока. Очевидно, что это чувство было бы полностью взаимным. Аналитик, в адрес которого был высказан этот упрек, в свою очередь, почувствовал бы, что и пациент смотрит на него свысока.

Таким образом, в данном описании все сводится к тому, чтобы толковать качество «смотреть свысока» как относящееся к полевой эмоциональной функции, которую необходимо изменить. В самом деле, чувства унижения и стыда отражают неудачу процесса взаимного признания.

Удовольствие от часа анализа

Пациент говорит:

Я нахожусь в здании, и я прячусь в какой-то комнате, женщина открывает дверь и видит меня. Я испытываю смешанные чувства – удовольствие быть найденным и быть обнаруженным.

Очевидное прочтение было бы: «между удовольствием быть найденным и страхом быть обнаруженным». Поэтому, когда аналитик зачитывает текст, она добавляет слово, которое было опущено, а именно «страх». Однако мы могли бы задать себе вопрос: что же тогда означает то, что она (или, скорее, «они») неосознанно опустила это, тем самым заставив нас думать об обратном, другими словами, что в обоих случаях это было «удовольствие»? Возможно, за кажущимся страхом скрывается общее переживание, сопровождающееся на самом деле удовольствием, чувство признания за то, кто она есть на самом деле, и за то, что ее оценили по достоинству.

Диета с «Нутеллой»

Пациентка А. рассказывает, что во времена ее детства всем в ее доме приходилось соблюдать очень строгую диету, в которой оставалось мало места для чипсов, сосисок, сладостей, «Нутеллы», гамбургеров, спагетти по-болонски, мороженого. Обязанностью было быть суперздоровым. На счету была каждая калория. В подростковом возрасте у нее начались проблемы с анорексией, и эта проблема так полностью и не исчезла.

Очевидно, что А. также описывает режим питания, который пациент и аналитик назначили себе в ходе анализа: все направлено на достижение высокой эффективности, а это требует отказа от всего вкусненького. Аналитик подчеркивает ненависть пациентки к самой себе. Однако тем самым она напоминает ей о ее безумии. Она не учитывает, что тема «диет» может иметь отношение к достоверной репрезентации того количества правды-как-пищи-для-ума, согласно определению эмоциональной со-настроенности Биона, которое им удается получить для себя и потребить. Другими словами, оба должны выдерживать психическую диету, которая не оставляет достаточно места для удовольствий и игр («вкусненького»).

Ревери

Что, если я встречу ее?

На протяжении всей сессии аналитик интерпретирует гнев пациентки М., вызванный перерывами между сессиями и на выходные, и часто использует метафору ее инфантильных или «детских частей» и т. д. Пациентка, со своей стороны, выражает чувство раздражения различными способами. Она принимает эти кляйнианские интерпретации аналитика, но в начале сессии говорит о том времени, когда, будучи подростком, она переедала, из-за чего чувствовала стыд и унижение. Она говорит, что ее состарившаяся собака при смерти; у нее не прекращается кровотечение, и, возможно, ей придется ампутировать ноги. Затем она пересказывает сон, в котором аналитик представлен таким, какой он есть на самом деле, и он хочет ей помогать.

Атмосфера в кабинете заряжена гневом; М. говорит об этом весьма открыто. Однако создается впечатление, что накал скорее увеличивается, чем уменьшается. Аналитик дает интерпретации последовательно, согласованно, используя простые и прямолинейные формулировки; но ее слова звучат шаблонно, несколько механически, отстраненно, бюрократично. Она говорит что-то вроде: «Может быть, вы несколько расстроились, вы думали о предстоящих выходных, вы боитесь одиночества, боитесь, что я могу вас разочаровать. Не видеть меня – все равно что лишать себя способности ходить, как будто бы вам отрезали ноги».

М. рассказывает о подруге и идее основать ассоциацию для помощи нуждающимся детям, но эта реплика не воспринимается как приглашение по-настоящему обратить внимание на «кровоточащие аспекты» ее эмоционального переживания. Интерпретация фрустрации М. из-за перерывов, напротив, фокусирует внимание на принципе реальности, который М. должна принять.

Во время супервизии коллега, закончив представление клинического материала сессии, упоминает о предстоящей конференции, на которой есть вероятность, что она встретится со своей пациенткой, и говорит: «Что, если я встречу ее?». Здесь рассказ о воображаемой, но вполне возможной в реальности сцене можно рассматривать как ревери. Оно, по-видимому, передает смущение, стыд, чувство подверженности риску, осуждение.

Согласившись с тем, что ревери представляет собой совместное сновидение, независимо от того, кто рассказывает о нем, мы рассматриваем его как канал доступа к этим бессознательным чувствам, которые присутствуют не только у пациента, но и у аналитика (базовое допущение, или «О» сеанса). Слушая таким образом, аналитик полагался бы на репрезентативную способность общего или «третьего» бессознательного. Тогда она не стала бы рассматривать ревери, например, как проявление своего контрпереноса или в конечном счете искажение, вся ответственность за которое лежит на пациентке из-за ее переноса. Вместо этого она могла бы задать себе вопрос, как от чувства стыда и, возможно, избегания, которые, кажется, до некоторой степени характеризуют их отношения, прийти к тому, чтобы действительно встретиться друг с другом.

Как бы то ни было, решающим шагом является смена перспективы, способа слушания. «Что, если я встречу ее там?» становится не только репрезентацией крайней степени риска, сопряженного с определенной тревогой или, вероятно, даже с душевной мукой, но и возможностью, то есть выражением желания, предвосхищением более интимного и подлинного способа быть вместе, чтобы «существовать» друг для друга [41] [«existing» each other].

Повторяю, к этому вопросу следует отнестись как к ревери, а не только как к предвосхищению конкретного события, которое может произойти в ближайшем будущем. Например, услышать его так: «Нам приснилось, что мы задались вопросом: а что, если бы мы встретились?». Тогда становится ясно, что настоящая встреча – это признание на сессии, а не случайное пересечение на семинаре или конференции в университетском лекционном зале.

Кстати, на этом сеансе есть не только тени, но и свет, даже если световой конус ограничен тенью шаблонных интерпретаций. Например, в определенном пассаже презентации клинического материала М. говорит, что она ощущает беспокойство своей матери как отвержение, когда мать говорит ей не ехать на трамвае в центр города одной, а поехать вместе со своей подругой: «Мне было это обидно услышать, как если бы она отдала предпочтение моей подруге, а не мне. Я понимаю, что она так беспокоится обо мне, но я переживаю это по-другому, я чувствую себя отвергнутой». Однако аналитик, зачитывая слова пациентки, допускает ошибку, и вместо слов «как если бы она [lei] (что в итальянском языке также является формой вежливости для обращения «вы») отдала предпочтение моей подруге», она читает вслух: «Как если бы Lei [что обычно пишется с заглавной буквы, когда используется вместо „вы“ для официального обращения к кому-либо] отдали предпочтение мне», – что эквивалентно высказыванию «как если бы вы отдали предпочтение мне».

Другими словами, как будто бы аналитик заставляет пациентку сказать, что та вовсе не чувствует себя отвергнутой, а, скорее, «избранной» или признанной аналитиком. Если рассматривать эту оговорку как трансформацию в галлюцинозе, мы могли бы отнестись к ней как к сновидению à deux [42], пробуждение от которого происходит одновременно с осознанием ошибки. Смысл этого «сновидения» может быть таким: каким-то образом бессознательно, несмотря на мое/ваше (наше) чувство отверженности, на более глубоком уровне отношений мы выбираем друг друга; другими словами, мы начинаем узнавать друг друга (по сути, чувствовать нашу эмоциональную связь).

---

27 В этом отрывке Фрейд приводит в качестве примера истерический припадок, который перенимают девушки, живущие в пансионате, у своей подруги, которая получила письмо, возбудившее ее ревность. Фрейд пишет, что эта «инфекция» основана на механизме идентификации, которая «совершенно не учитывает объектное отношение к копируемому лицу» (Фрейд, 2008, с. 100). – Прим. науч. ред.

28 «Как единичное самосознание обладает наличным бытием в языке, точно так же оно непосредственно наличествует в качестве всеобщего заражения; совершенное обособление для-себя-бытия есть в то же время текучесть и всем сообщаемое единство многих самостей; язык есть душа, существующая как душа» (Гегель, 2000, с. 360).

29 См. примечание на с. 77. – Прим. науч. ред.

30 Чарльз Людвиг Додсон – настоящее имя Льюиса Кэрролла, математика, преподавателя математики, автора книг о сказочных приключениях Алисы. – Прим. науч. ред.

31 Понятие семиотической хоры введено Юлией Кристевой в ее работе 1974 года «La Revolution du Langage Poetique». Кристева заимствует понятие хоры из диалога «Тимей» Платона. У Кристевой хора обозначает область, в которой «еще не присутствует знак, осознаваемый как отсутствие объекта, и разделение на реальное и символическое. В хоре, в процессах, которые связывают тело субъекта с объектами и членами семьи, прежде всего с матерью, функционирует семиотическое. Хора, таким образом, является пространством, в котором единство субъекта расчленяется под воздействием семиотического еще до того, как производится сам субъект». – Прим. науч. ред.

32 Латеральный перенос состоит в проявлении аффектов, которые явно выражают бессознательные желания инфантильного генеза, но направлены не на аналитика, а на другие фигуры или виды деятельности. В целом этому явлению присватывают значение сопротивления.

33 Путаница обусловлена сходством в произношении слов «knot» (узел) в выражении «…it is a knot impossible to untie» и «not» (не, нет) – и то, и другое произносятся как [nɔt]. – Прим. науч. ред.

34 Игра слов: пациент намеревался сказать «with a happy ending» (со счастливым концом), но его аналитик допускает орфографическую ошибку в тексте, представленном на супервизию: «with a happy anding». – Прим. науч. ред.

35 Freud S. Vergänglichkeit // GW. B. X. S. 258–263; Freud S. On Transience // SE. V. XIV. P. 303–309. – Прим. науч. ред.

36 En passant (фр.) – попутно, между делом. – Прим. науч. ред.

37 В тексте на английском – «slash». В английском языке это слово имеет значения «косая черта», «разрез», «порез», «рассекать». – Прим. науч. ред.

38 Для маленького Фрица, «когда он писал, строчки означали дороги, по которым на мотоциклах – ручке – ехали буквы. К примеру, „i“ и „e“ едут вместе на мотоцикле, который обычно ведет „i“, и они любят друг друга с нежностью, совершенно неизвестной в реальном мире. Так как они всегда ездят вместе, они становятся настолько похожими, что их с трудом различают; в начале и конце – он говорил о строчных буквах латинского алфавита – „i“ и „e“ одинаковые, только в середине у „i“ есть небольшая черточка, а у „e“ – маленькая дырочка» (Klein, 1924, p. 318).

39 Pietas (ит.) – милосердие, сострадание. – Прим. науч. ред.

40 Здесь в английском тексте игра слов: «Lockdown or look down?»; «lockdown» – «строгая изоляция», «карантин», «look down» – «опускать глаза», «смотреть вниз»; в данном контексте – «смотреть свысока». – Прим. науч. ред.

41 Этот глагол следует употреблять также в действительном наклонении: я существую для тебя, ты существуешь для меня.

42 À deux (фр.) – вдвоем. – Прим. науч. ред.

Глава 6
Современные разногласия

doi: 10.4324/9781003219972-6

Что происходит с субъектом?

Ничего плохого с субъектом не происходит. Нет причин для беспокойства. Если мы согласны с тем, что субъектность и интерсубъектность можно уподобить двум сторонам одной медали или основе и поперечным нитям ткани, то, как мы уже отмечали выше, всякий раз, когда сплетаются нити (соединяются звенья, происходит сцепка) интерсубъектности, имеет место и усиление субъектности того, что мы называем «субъектом». Отсюда следует необходимость построения убедительной онтологической и метапсихологической модели субъекта, в которой отсутствует ложная дихотомия между субъектностью и интерсубъектностью. Дело в том, что по мере обретения человеком «бесконечности», то есть по мере усиления его включенности в растущее человеческое сообщество, ему становится доступно больше разных перспектив, точек зрения на то, что происходит с ним и вокруг него, он становится более зрелым или свободным. И наоборот, цепляясь за рамки принадлежности какому-то ограниченному сообществу, возможно, слепо подчиняясь небольшому числу жестких принципов, индивид обедняет себя, лишает себя подлинной самостоятельности. Различие между первым и вторым можно уподобить различию между демократическим режимом разума, управляемым этическими принципами, и тираническим режимом, управляемым моралистическими принципами. И отдельный индивид, и группа выигрывают при благоприятных обстоятельствах.

Что происходит с внешней реальностью?

Между тем внешняя реальность и история жизни пациента всегда находятся в центре внимания и исследуются во всех различных аспектах в нескончаемых беседах между пациентом и аналитиком. (В самом деле, о чем же еще нам разговаривать во время аналитических сессий на протяжении нескольких лет, встречаясь с частотой несколько раз в неделю?) При этом ничто не мешает аналитику, делая это неявно для пациента, мысленно добавлять еще один, более сложный уровень понимания. Если концепция бессознательного является одной из главных отличительных особенностей психоанализа, то психотерапия, согласно строгому определению, в большей степени полагается на рациональное понимание, а ее дискурс главным образом остается на уровне конкретики.

Биона и ПТП часто критикуют за якобы явное пренебрежение к исторической реальности и травмам пациента. Хотя эта критика кажется мне совершенно неоправданной, тем не менее она представляет определенный интерес, так как с очевидностью симптома она демонстрирует отличие ПТП как от близких к ней, так и от далеких от нее теорий. Для меня это служит доказательством того, что ПТП по сравнению с другими подходами, нравится это кому-то или нет, является в гораздо большей степени радикально интерсубъектной в двух определенных нами аспектах этой теории – феноменологическом и метапсихологическом. Как это следует понимать? Мы трактуем это как бóльшую степень инклюзивности симметричного бессознательного плана аналитического поля. В противном случае было бы трудно понять, почему именно это качество радикальной инклюзивности выступает мишенью для критики.

Само собой разумеется, что речь идет не об отрицании значимости прошлой истории, биографии и тем более важности материальной реальности, а о систематическом учете вертекса интерсубъектности наряду с признанием очевидной данности вертекса сознания субъекта. Важно, чтобы психическая реальность пары и материальная реальность всегда находились в диалектическом – интерпсихическом и интрапсихическом – отношении друг к другу. В самом деле, если мы вслед за Бионом считаем, что истина – это то, что имеет первостепенную значимость в анализе, то мы должны отдавать предпочтение настоящему моменту, не забывая о другом как об отдельном субъекте, который либо отходит на задний план, занимает место фона (не покидая поля нашего зрения), либо помещается в центр внимания позже. Мы можем разыграть с пациентом «игру в биографию», но даже в этом случае основное внимание мы уделяем развитию способности играть (расширению психического контейнера), а не игре как таковой. У Биона и даже в большей степени в ПТП термин «постижение» обладает двояким смыслом: «вбирание» и «понимание»; но это еще не все, так как реализация принципа негативной способности/веры (Civitarese, 2019b) также означает воздержание от абстрактного понимания.

В анализе необходимо поддерживать это сцепление между реальностью и фантазией, связь между сознанием и бессознательным. На мой взгляд, в некоторых психоаналитических моделях это присутствует не в полной мере. В этих моделях подчеркивается важность фактической или материальной реальности, причем осуществляется это двумя противоположными, но в конечном счете дающими одинаковый результат способами: они либо склонны недооценивать дискурс бессознательного, как это встречается в некоторых изводах межличностного подхода, либо, запутавшись в нестрогой концепции бессознательной фантазии и коммуникации между бессознательными, наивно претендуют на реконструкцию реальной истории пациента. По выражению Фрейда, это похоже на то, как если бы реальность каждый раз врывалась, подобно пожару, в театр анализа, прерывая разворачивающееся на сцене действие. Нам следует помнить о том, что психоанализ основан на парадигме сновидений в качестве способа доступа к бессознательному, или, как мы сказали бы сегодня, его расширения.

Иногда в силу неверного понимания концепции контрпереноса как осознанного и реального восприятия аналитиком переживания отношений, его причисляют на счет реактивации переноса исходного невроза или психоза пациента, причем иногда уже сразу на первой сессии. Аналитик наблюдает за своим пациентом через призму своего уже сформировавшегося контрпереноса. То есть, как мы видим, концепция бессознательного становится эфемерной. От аналитика ускользает, что, когда речь заходит о контрпереносе, происходит автоматическое, поспешное обращение к теории, в которой фигурируют представления об осознаваемых чувствах в большей степени, чем о чувствах как таковых, между тем, возможно, именно в этой области ведется настоящая игра. Почему так? Дело в том, что эмоционально это более сложно, а порой даже болезненно; это также требует более тесного контакта с бессознательным; кроме того, за способность выносить неопределенность сомнений приходится платить более высокую цену. Вместо этого мы, как правило, выбираем потакание нашему всемогущему стремлению давать всему, что происходит, каждому мгновению исчерпывающую интерпретацию. Признаем, что риск этого несет в себе каждая психоаналитическая модель, однако у нас все же, по-видимому, есть основания утверждать, что некоторые модели обладают более сильными антителами против этого вируса.

Возможно, именно это стало поводом для саркастического высказывания Биона о том, что единственное, что аналитик может сделать со своим контрпереносом, – это предоставить его анализ коллеге. В самом деле, в психоаналитической литературе сыщется не так много жаргонных выражений, которые получили настолько (раздражающе) широкое распространение и стали частью ритуала, как устойчивое сочетание «перенос–контрперенос», выступающее в зависимости от контекста в сочетании с такими определениями, как динамический, парный, диадический, биномиальный и т. д. Ни дать, ни взять – бесконечно повторяющаяся из раза в раз литания [43], истинный смысл которой, как часто кажется, утрачен. Износ концепции очевиден.

Однако эта литания не единственная, у нас есть еще одна: риторика травмы и свидетельства. Идея состоит в том, что, сталкиваясь с реальной травмой (и кто решает, что может быть отнесено к этой категории, а что – нет?), мы должны приостановить аналитическое слушание и выслушивать пациента в исключительно уважительной и восприимчивой манере (а когда же было иначе?). Такие аналитики часто демонстрируют поразительную глухоту к бессознательному, и за пределами того, что они считают священной областью травмы, они терзают своих пациентов непрерывными интерпретациями, вызывающими чувство вины, нисколько не задумываясь о том, какую роль в отношениях играет их собственное желание.

Сновидческая или нереальная атмосфера сеанса

Такие выражения, как «сновѝдение сессии» или «общее/совместно созданное сновидение», легко могут быть поняты неправильно. Некоторые полагают, что они служат описанию атмосферы необыкновенной расслабленности, воцарившейся во время аналитической сессии, ситуации, в которой пациент и аналитик заняты только лишь обменом смутными и оторванными от реальной жизни фантазиями. Можно было бы многое сказать об этих карикатурных образах. Здесь же достаточно вспомнить, что Бион определяет бессознательное как функцию личности, что «сновѝдение» является синонимом символизации (которая всегда является интерсубъектной по своей природе), поэтому мы сновидим даже в состоянии бодрствования в дневное время.

Таким образом, эти формулы только лишь подчеркивают стиль работы, который характеризуется серьезным и систематическим, насколько это возможно, учетом субъектности не только пациента, но и аналитика, а также бессознательного функционирования пары. Иначе говоря, в центре анализа находятся сновѝдение и бессознательное: можно ли сыскать проект, более фрейдистский по духу, чем этот? Такой подход открывает возможность деконструкции наивно-эмпатической установки, а также тенденции к некритическому низведению реальности или конкретного «факта» к уже известному или к предполагаемой данности.

Может сложиться впечатление, что приоритет внутренней истории отношений равносилен пренебрежению прошлым пациента, но, на мой взгляд, это совсем не так. Прошлое было и остается важным. Дело, однако, в том, что для Биона и ПТП еще более важным является настоящее. В каком смысле? В том смысле, что Бион рассматривает факт переосмысления прошлого так же, как глубоко интерсубъектный процесс поиска истины; истины, заметьте, понимаемой двояко – и как смысл, и как значение. При этом важно, создается ли в анализе общая истина также и о прошлом или о фактической реальности пациента. Таким образом, при восприимчивом слушании аналитиком бессознательного измерения дискурса пациента истина эмоционального единения или унисона (at-one-ment) предшествует содержанию, связанному с реконструкцией прошлого. Если для аналитика прошлое само по себе и отдельно от всего обладает значимостью, которая никак не соотносится с преодолением статуса отдельной персоны для обоих сторон, социальной маски, определяющей нашу идентичность, которую мы все неизбежно носим, а также и с диалектикой признания, являющейся залогом анализа, то он рискует переоценить содержание, и неважно, что считается «истинным», или, другими словами, что является приемлемым для обоих членов аналитической пары.

Является ли Бион мистиком?

Полагать, что мышление Биона представляет собой некую форму мистицизма – значит серьезно ошибаться. Бион просто заимствует новые термины из других дисциплин для своих собственных целей, которые являются научными, разумеется, в той мере, в какой гуманитарные науки вообще можно определить как «научные». Впрочем, это прилагательное не следует здесь понимать упрощенно. В своих работах Бион формулирует тщательно аргументированную критику идеологии науки. Мнимый мистицизм Биона представляет собой не что иное, как социальную (непозитивистскую) теорию истины и концепцию исцеления как радикальной и строгой практики восприимчивости к результатам активности бессознательного аналитической пары. Это можно выразить по-другому: интерпретация – это в большей степени слушание (ее имплицитный аспект) и в меньшей степени то, что говорится пациенту (ее эксплицитный аспект); такой подход решительно противостоит любой форме сентиментальности или эмпатии.

Бион утверждает, что аналитик, отказавшись от воспоминаний, желаний и понимания, может приблизиться к области сновѝдения и галлюциноза и использовать их как наиболее эффективные инструменты, которые помогут ему войти в унисон с «галлюцинациями» своих пациентов и, следовательно, извлекать уроки из опыта. Для формирования такой установки аналитику необходима «вера» (еще один термин, заимствованный из мистицизма; впрочем, его адаптация Бионом в контексте психоаналитической техники, по сути, представляет собой новую формулировку фрейдовского принципа равномерно распределенного или свободно плавающего слушания [44]) в возможность работы бессознательного.

Такие понятия, как вера, О, невыразимый ужас, становление, развитие и т. д., у Биона ни в коем случае не имеют отношение к религии. Как отмечает он сам, их польза состоит не в том, что от них исходит яркий свет, а в «полутени», создаваемой окружающим их облаком ассоциаций. Введение и использование этих понятий, согласно замыслу Биона, должно помочь (в противовес логическому/рациональному мышлению) формированию психического состояния, благоприятного для развития способности к интуиции. Например, концепция негативной способности и веры может быть переформулирована как исключение на полюсе чувственности интенциональных актов восприятия, а на полюсе интеллекта – актов понимания с тем, чтобы открыть возможность для получения максимально возможного количества эмоциональных пиктограмм и образов. В силу их ненасыщенности, открытости и неоднозначности, а также благодаря колебательному (диалектическому) функционированию воображения или сновидного мышления, в этом «срединном царстве» мы обретаем возможность видеть вещи с нескольких точек зрения, а значит, целостно, эмоционально и концептуально. Вот почему они предстают реальными, а вместе с ними и мы сами.

Кстати, интуиция – это лишь термин, который следует противопоставлять тому, что философы называют «чувственной интуицией» (восприятием), то есть восприятием, обращенным вовнутрь. В конечном счете под «интуицией» мы подразумеваем не что-то расплывчатое и неуловимое, а способность аналитика использовать теории психоанализа для доступа к спектру сновидений во время сессии, а значит, и к бессознательным процессам психики. Если, следуя Биону, мы называем этот доступ «интуицией», то это для того, чтобы подчеркнуть его сложность и в высшей степени гипотетическую природу, что на самом деле является чрезмерно акцентированным применением обращаемой перспективы.

Как аналитик определяет, что ревери имеет отношение к пациенту, а не является просто одним из аспектов его контрпереноса?

Мы часто встречаем это возражение. Ответ на него очень прост: этот вопрос не имеет смысла. Ревери и контрперенос принадлежат разным теоретическим контекстам, разным понятийным системам. Более того, они зиждутся на разных постулатах. Мой основной постулат состоит в том, что любое событие или факт анализа возникает из динамического гештальта аналитического поля – концепция, которая призвана дать более удовлетворительное представление о том, что происходит в бессознательном плане отношений. То есть, по определению, ничто из того, что возникает как феномен анализа, независимо от того, представляет ли он прогрессивную или регрессивную тенденцию, не принадлежит исключительно кому-то одному в аналитической паре.

Однако верно, что задолго до появления концепций разыгрывания, третьего и аналитического поля концепции контрпереноса и проективной идентификации уже выражали в некотором роде центральный парадокс диалектики признания, то есть процесс взаимного отчуждения: я становится другим, и наоборот, таким образом формируется общая область я, в которой и происходит процесс становления субъектности.

---

43 Литания (гр. litaneia – моление) – в латинском обряде разновидность молитвы, в которой различные призывания Бога и святых дополняются повторяющимися прошениями.– Прим. науч. ред.

44 Свободно распределенного, или свободно плавающего внимания. – Прим. науч. ред.

Глава 7
Новая психоаналитическая критика

doi: 10.4324/9781003219972-7

Одной из многих граней психоанализа является его теория эстетического переживания. Давайте вспомним эссе Фрейда о Достоевском, Йенсене, Леонардо, Гофмане и т. д. Даже сегодня психоанализ, особенно тот его сегмент, который черпает вдохновение у Лакана, довольно широко представлен на гуманитарных факультетах университетов. Многие авторы творчески используют его. Новая психоаналитическая критика – это уже не тот, изрядно дискредитировавший себя вариант, в котором авторов и их персонажей укладывали на кушетку только с тем, чтобы неизменно обнаружить в них все те же самые психические комплексы, при этом не обращая ни малейшего внимания на существенный аспект художественного произведения, а именно на его форму.

Так что критика с более традиционных фрейдистских позиций выглядит весьма неубедительной в наши дни, особенно когда она основана на тех же и уже устаревших позитивистских предпосылках теории и техники лечения [45]. Трудно оценить полноту значения этого кризиса, не соотнеся его с более широким контекстом кризиса в философии и культуре. Так называемый конец «великих нарративов» сделал другие критические подходы за пределами фрейдистской сферы столь же устаревшими. Однако следует помнить, что сам психоанализ придал решающий импульс становлению такого «климата», подорвав основы классической философии и психологической концепции субъекта.

Вполне естественно, что появились новые попытки вступить в диалог с искусством с позиций теории Биона и ПТП. Здесь я хотел бы лишь упомянуть некоторые из моих работ на эту тему и привести их краткое изложение. Так, одной из задач, которые я ставил в книге «Безумство, унижение, эстетический конфликт и психоаналитическая критика» (Civitarese, 2018), было введение такого стиля взаимодействия психоанализа с искусством, в котором, так сказать, однонаправленность уступила бы место вдохновляющему принципу взаимности. Психоанализ помогает нам постичь суть художественного опыта, а искусство проливает свет на процессы, посредством которых эстетический опыт, пережитый на аналитическом сеансе, способствует росту психики. И не только это; цель интерпретации произведения не должна стремиться к тому, чтобы свести его содержание к неким неизменным психологическим константам бессознательного, которые способен выявить психоанализ. Напротив, она должна быть направлена на выявление его творческой неоднозначности, в некотором смысле на расширение сновѝдения художника. По сути, художественное произведение сулит тем, кто его воспринимает, помощь не в обретении окончательной истины, но в развитии функций.

На работу над этим текстом меня вдохновило множество образов «священных изображений» в итальянских музеях, особенно живописи эпохи Возрождения. Так называемая композиция священного изображения, или Мать (Мадонна) с младенцем, показалась мне идеальной аллегорией хороших первичных отношений с объектом. И напротив, в образах картин с сюжетом обезглавливания, на удивление столь же широко распространенных, я увидел аллегорию краха этих отношений. Тему обезглавливания как лейтмотива я изучал на примерах произведений, относящихся к разным художественным формам: в литературе (Боккаччо, Томас Манн, Коррадо Говони), кино (Михаэль Ханеке, Ингмар Бергман, Джозеф Лоузи, Синья Цукамото) и, наконец, видеоинсталляции группы АЕС+Ф [46].

Другим источником вдохновения послужили для меня размышления Жака Дерриды, который, мы знаем, многим обязан психоанализу, в том числе и появлением его практики чтения и расшифровки текстов, которая известна как деконструкция. Ради сохранения восприимчивости, которую мы можем определить как «постмодернистскую», я постарался уделить больше внимания риторическим или формальным аспектам текста и, таким образом, избежать какой-либо интерпретационной замкнутости. Это не означает, что мы не можем продолжать разговор, каким бы потенциально бесконечным он ни был, о корректности прочтения, руководствуясь не неким абсолютным принципом, а только соотносясь с тем сообществом, внутри которого выносятся такие суждения. Таким образом, задача состояла в том, чтобы показать, что даже в этой области возможно непрерывное обращение перспективы, когда художественная и эстетическая критика в игре взаимного зеркального отражения раскрывает нам те или иные аспекты аналитического процесса и более четко высвечивает контуры риторических фигур его теории и сам его характер в качестве художественного повествования или мифа.

Такая операция возможна только на прочном основании новой концепции бессознательного и сновидений Биона, а также синтеза идей Умберто Эко (чему мы обязаны Ферро), изложенных, в частности, в его «Открытом произведении», где речь идет о роли читателя. По сути, речь идет уже не столько о «приложении» психоанализа к искусству, а, скорее, о том, чтобы вместе с Пьером Байярдом (Bayard, 1999) спросить себя, возможно ли изменить направление этой операции на противоположное. В этой книге мое видение психоанализа тесно переплетается с представлениями Мельтцера, в частности, я использую его концепцию «эстетического конфликта» (которую тот позаимствовал у Биона) [47], а также с идеями Юлии Кристевой, которой мы обязаны концепцией «отвращения».

Короче говоря, деконструкция сновѝдения текста следует не логике полицейской процессуальной логике поиска преступника, а, скорее, художественной логике повторной сборки отброшенных, вторичных или маргинальных продуктов в неожиданных новых конфигурациях. Ключевыми словами как для бриколажа [48], так и для соответствующей художественной версии готового продукта являются: эмпиризм, случайность, ателеология, импровизация, игра, возможность, ловкость, гибкость, движение, сонастройка, приспособляемость и дилетантизм (в благородном смысле культивирования искусства не как профессии, а с удовольствием, страстью, самоотверженностью и постоянством).

Эстетика возвышенного

Затем я исследовал тему рождения психики, то есть ту область невербальной, эмоционально-сенсорной коммуникации, на которой начинает формироваться первый проблеск субъектности, в работе «Час рождения: психоанализ возвышенного и современного искусства» (Civitarese, 2020b/2020). В этой книге я обсуждаю произведения таких художников, как Ричард Серра, Аниш Капур, Александр Маккуин, Ансельм Кифер, Налини Малани, Сунь Юань и Пэн Юй. Их работы, многие из которых относятся к монументальному искусству, представляют собой прекрасные современные образцы возвышенного. В самом деле, теория рождения психики должна объяснить процесс происхождения самостоятельной психики из психики другого, когда в области бытия зарождающейся психики все еще отсутствует доступ к семантическим значениям языка. Психика никогда не перестает «рождаться». В «нормальных» или патологических ситуациях всегда речь идет о расширении пространства психики, в котором потенциально разрушительное эмоциональное содержание может быть воспринято и преобразовано.

Когда я просматривал список оригинальных концепций Биона, которые он специально разработал для описания процесса рождения психики, меня поразил и заинтриговал факт многочисленности его ссылок на авторов романтического периода английской литературы, а также его прямых заимствований ряда выражений у авторов этого литературного направления. Затем я задался вопросом, а не играет ли эстетическая концепция возвышенного в теоретических построениях Биона в той или иной степени исподволь роль фундаментального теоретического оператора (Civitarese, 2014). Например, Бион заимствует понятия «негативная способность» и «язык достижений» у Китса; он цитирует Мильтона и Кольриджа; он говорит о вере, безумии, гениальности, бесконечности, мистике, ничто, ночи, не-вещи, страсти, страдании, катастрофических изменениях, математической грандиозности, безымянном ужасе, изумлении, тигре – вещи-в-себе – «О» и т. д.

На мой взгляд, необходимо переосмысление концепции сублимации с позиции отношений, скорее как процесса «социального» конструирования человеческой субъектности, отказа модели «психической гидравлики» сексуальных влечений. Тогда, если мы примем идею о том, что изучение этих резонансов или транспозиций может раскрыть нам что-то новое и важное и поможет продвижению в различных направлениях, тогда одним из возможных преимуществ, которые мы можем извлечь из прямого контакта с искусством, является понимание изнутри, эмоционально того, что оно делает доступным (или более доступным) для нас.

Когда мы говорим, даже в повседневной жизни, что что-то является возвышенным, мы имеем в виду скорее чувство, чем понимание. Это живое переживание, для описания которого у нас нет слов, нечто, связанное с радостью, красотой, чувством жизненной силы и личностной интеграции. На самом деле, это невозможно выразить словами. Буквально это неописуемо (невыразимо словами). Тем не менее, для нас этот опыт является вершиной того, чего мы можем достичь. Это не только то, что мы можем «пережить», просто потому, что мы, так сказать, уже наделены способностью к таким чувствам, к проживанию такого опыта; скорее, мы чувствуем, что опыт сам по себе «наделяет» нас этой способностью, обостряет наше восприятие, заставляет нас расти психически, «поднимает» нас немного выше.

Какое направление выбрать?

Это направление – становление, обретение себя. Кто мог бы безоговорочно утверждать, что действительно стал самим собой, то есть реализовал весь свой человеческий потенциал? Парадокс заключается в том, что самостановление, стремление к обладанию «большей душой» идет рука об руку с обретением бесконечности, если под бесконечностью мы понимаем способность иметь как можно больше точек зрения на вещи. При благоприятных условиях эта способность формируется в результате сознательного и бессознательного интерсубъектного взимообмена с другими людьми.

Мы можем обратиться к концепции двусмысленности в поэзии или сновидениях. Поэзия и сновидения предоставляют нам именно эту удивительную возможность иметь несколько точек зрения на мир (и столько же интерпретаций), при этом они не являются произвольными, поскольку явно или неявно их разделяют другие люди, другие субъекты. Я могу называть себя зрелым (или здоровым) человеком, только когда я в состоянии выйти из системы деформирующих расщеплений (о них я упоминал выше), которые ограничивают мою человечность и, например, заставляют меня, поскольку я нахожусь во власти страха, придерживаться узкой герметичной позиции, культивировать фанатичный или фундаменталистский взгляд на вещи.

Как легко понять, анализ главным образом направлен на стимулирование роста (метафорически это наш PGI [49] или индекс психического роста), который невозможен при сохранении модуса отщепления. Вслед за Винникоттом [50] мы могли бы сказать, что это всегда вопрос возвращения тела психике, или вхождения психики в тело, и согласиться с Мерло-Понти, который пишет о «[слиянии] души и тела в поступке, [перерастании] биологического существования в существование личное, природного мира – в мир культуры…» (Merleau-Ponty, 1945b, p. 86–87).

Но тогда мы должны признать, что мы покидаем парадигму психоанализа, в которой исцеление происходит благодаря переводу бессознательного в сознание. Мы разворачиваемся в сторону психоанализа, который делает автоматической, привычной, приобретенной и бессознательной компетентность в отношениях, которая в самом начале может быть усвоена только пассивно. Логика простого знания – на самом деле, она никогда не была только таковой, при этом верно, что даже опыт аналитических отношений (так называемый невроз переноса) в конце концов всегда ставился на службу реконструкции реального прошлого пациента – уступает место, как пишет Фрейд в работе «Неудовлетворенность культурой», логике Liebe, любви, привязанности («опыту любви [Liebeserfahrung]») [51] (Freud, 1930, p. 130).

Как мы видим, для психоанализа переосмысление теории в свете эстетики возвышенного, а значит, и более четкое представление о том, что значит говорить о социально-эстетическом конституировании (то есть основанном на чувствах) субъекта, предполагает обновление представлений о бессознательном, о сновидении и мышлении, а также о его технике. Как одно из самых передовых течений современного психоанализа ПТП развивается из синтеза модели детского психоанализа, предложенной Мелани Кляйн, основанной на тождестве «игра = сновидение», и достигнутом Бионом понимании психологии групп. Я полагаю, что в ходе развития нашей дисциплины открывается возможность отказа от психоанализа как школы подозрительности (Ricoeur, 1965). Для реализации этой возможности нам нужно выйти за рамки способа вслушиваться в бессознательное, основанного на разделении «я/ты», на выяснении того, кто что и с кем делает сознательно и бессознательно. Для меня самым важным является способность интуитивного восприятия третьего – радикально интерсубъектного – измерения, в котором обнаруживается «мы», совершающее бессознательную работу по конструированию смысла. Я предполагаю, что бессознательное «мы» всегда участвует в формировании так называемых фактов анализа, что позволяет мне признать в «мы» также и другого как отдельного индивида, это дает мне больше свободы от идеологических клише.

Сутью аналитического процесса становится, как мы видим, точно передаваемая через аллегории классических картин романтического периода (например, Тернера, Дэвида Фридриха и др.), «правильная дистанция». Правильная дистанция – это то, благодаря чему возможна диалектика тождества и различий. В искусстве мерой этого «счастья» является удовольствие, которое мы от него получаем. Но это удовольствие всегда негативно; оно всегда связано с личным развитием, которое проистекает из сугубо социальной возможности «сновидеть» страдание и трансформировать его. Именно благодаря этой трансформации мы парадоксальным образом получаем «высшее наслаждение», например, как отмечает Фрейд (1920) в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия», даже когда мы смотрим постановку трагедии в театре. Во-первых, то, чему мы становимся свидетелями, – это не просто несчастье Антигоны или Эдипа, а наше собственное; во-вторых, это уже вовсе не трагедия, а то, что мы могли бы назвать чудом формы, – консенсусность, совокупность аспектов которой – она живая, имплицитная процедурная, аффективная и семиотическая – делает ее больше чем просто мысль.

Было бы неверным усматривать нечто мазохистское в игре там–здесь маленького Эрнста, так замечательно описанной его дедушкой Зигмундом Фрейдом. На нее можно посмотреть иначе, как на интенсивное, радостное удовольствие от существования, или, по Винникотту, протяженного бытия. Оно достигается путем постепенного возвышения себя над животным началом через обучение использованию символов. Как объясняют философы, ek-sistere означает выйти за пределы самого себя или включиться в парадоксальную игру – быть одновременно самим собой и иным.

В прототипической ситуации эстетики возвышенного зритель становится свидетелем человеческого или природного действа, содержание и масштаб которого одновременно пугают и захватывают внимание. Ледяные моря, бури, извергающиеся вулканы, монументальные руины, пустыни, ущелья, горные вершины, а также и кораблекрушения или, как в примере, приведенном Псевдо-Лонгином в его трактате о возвышенном, страшное молчание Аякса в Аиде. Вопрос в следующем: как получается, что нас в конечном итоге очаровывает то, что должно вызывать желание спасаться бегством?

Объяснение Канта, а именно идея о способности человеческого интеллекта выходить вместе с разумом за пределы, установленные природой, меня совершенно не убеждает, поскольку оно слишком абстрактно. Завораживает не ужас сам по себе, а ужас, искупленный способностью тела мыслить, не абстрактной рациональностью, а формой, эстетическим удовольствием от нее, которое испытывает человек, соприкасаясь с красотой. Разумеется, с точки зрения психологии, мы не можем удовлетвориться пониманием формы только как совершенства цветов, линий, звуков, объемов и т. д. Мы должны получить объяснение этому. Мы должны понять, почему красота необходима для жизни или почему, как говорит Китс, красота – это «истина». Мое мнение на этот счет таково: форма, которую мы называем прекрасной, возвышенной или даже «истинной» и которая при рождении является динамичным сенсорным пространством, структурирующим новорожденного как субъекта посредством процесса интерсубъектного отражения/признания, привлекает ребенка тем, что несет в себе обещание бытия. В самом деле, это является необходимым предварительным условием психического рождения. Мы лучше понимаем, почему Пруст говорит о Бодлере и его поисках «воспоминаний» или «перенесенных ощущений»: «Сам поэт, тщательно, осознанно отбирая, ищет в аромате, например, в аромате женщины, ее волос, ее груди, вдохновляющие аналогии, которые могли бы воскресить в памяти „лазурь небес, округлых и глубоких“, или „в огнях и мачтах старый порт“» (Proust, 1992, p. 335). В этой необычайно выразительной цитате легко распознать некоторые стилистические особенности эстетики возвышенного.

Так о какой же истине идет речь?

Я думаю, что, говоря об истине, мы подразумеваем нечто имеющее отношение к признанию, единению, сонастроенности, к своего рода «счастливой беседе» с другим, которая совпадает с процессом субъективации или становления личности. На самом деле, возвратимся к тому, с чего начали, то есть к работам Биона, одна из его основополагающих идей состоит в том, что истина – не в метафизическом, позитивистском или абсолютном смысле – это эмоциональный унисон; или, скорее, эмоциональный унисон – это истина, которая питает разум. Мне кажется, что эта концепция истины, по сути своей прагматичная и социальная, является весьма своевременной. И не только это; в этой концепции истины отсутствует внутреннее разделение, раздвоение, чрезмерная интеллектуализация, и в ней есть то, что Хайдеггер назвал бы нашей эмоциональной открытостью миру. В самом деле, не бывает так, чтобы в сердцевине истины отсутствовала бы эмоциональная тональность.

Если говорить о клинической работе, то каждый, кто обращается за помощью к аналитику или психотерапевту, страдает от одной из двух противоположных форм нарушения отношений с объектом, которые в конечном итоге совпадают, по сути, от отсутствия объекта: либо они были покинуты в реальных отношениях или в переносном смысле, то есть эмоционально (в них ничего не было вложено), либо объект вторгся в из жизнь. Хотя эти две формы «отсутствия» отличаются, общей для них является их способность порождать атмосферу страха и преследования, которая не способствует личностному развитию и интеграции. Позвольте сравнить аналитика с художником. Аналитик в чем-то похож на художника, так как перед ним стоит задача сделать ужас мыслимым и преобразовать его в эстетическое переживание – последнее следует понимать не как нечто поверхностное в смысле «эстетизации», а, скорее, как квинтэссенцию того, что делает нас людьми.

Эстетический опыт как чувственное измерение символизации

Психоанализ – это герменевтическая дисциплина и (к счастью) не наука в том смысле, в каком определены науки о материи; его привилегированным собеседником является спекулятивное мышление. В то же время, благодаря новаторству фрейдовского Junktim [52], то есть взаимосвязи между теорией и практикой, он может претендовать на то, чтобы сказать нечто такое о сущности человеческого, чего не может сказать ни одна другая дисциплина.

Если мы готовы согласиться с тем, что эстетическая теория возвышенного выступает косвенным способом теоретических построений относительно процесса рождения психики, и если нам кажется обоснованным прибегать к искусству, вдохновленному возвышенным, особое «метанарративное» качество которого мы признаем как к источнику аллегорий, помогающих развивать это теоретизирование, – я имею в виду, что искусство не замкнуто само на себе, поскольку в конце концов любая форма искусства может воплощать общие принципы, даже то, которое кажется «просто» красивым или приятным, – то из этого следует, что мы имеем дело с самим источником символизации.

С психоаналитической точки зрения, первым элементом символизации можно считать «точечные» тактильные ощущения «счастливого» контакта, то есть контакта, порождающего «порядок», между ртом ребенка и соском или между щекой и грудью (Ogden, 1989). При благоприятном течении при таком контакте рождается форма, которая в дальнейшем служит «контейнером» [53] для страдания, и она становится прототипом других, все более сложных «форм», со временем становящихся частью психических структур. Понятно, что психика с самого начала является интерсубъектной и что описанная выше тактильная «координация» между матерью и ребенком является всего лишь прототипом любого последующего способа взаимного признания, даже самого сложного, основанного на лингвистических навыках и способности к абстрактному аналитическому мышлению. Вот почему важно рассматривать ребенка не как изолированную сущность, а как неотъемлемую составляющую системы или поля. Если мы разделим эту группу из двух элементов на ее исходные компоненты, то мы утратим возможность объяснения постепенного возникновения специфических свойств.

Итак, что происходит, когда идет этот счастливый «чувственный» разговор, который все же помещен в символический контекст, поскольку, хотя младенец и является «infans» [54], мать все же привносит, по крайней мере косвенно, культуру и социальность в отношения? Очевидно, что такое состояние не может длиться вечно. Это чувство исчезает довольно быстро. Остается только воспоминание. Воспоминание, на тот момент, очевидно, сформированное на процедурном или имплицитном уровне, – это точечное, пунктирное ощущение, которое начинает трансформироваться в нечто, обозначающее нечто другое, в то, что впоследствии станет точкой, линией, буквой алфавита и т. д. (Civitarese, Berrini, 2022). Символизация возникает из двойной «негативизации» (принцип негатива): боль через негативизацию обращается в удовольствие, сам этот опыт, по сути позитивный, через негативизацию становится мнестическим следом. Отсутствие, однако, не должно превышать порога толерантности.

Что позволяет справляться с отсутствием? Главное: оно не должно длиться слишком долго. Если отсутствие слишком затягивается, «не-грудь», то есть допустимое отсутствие или даже внутреннее (и в этом смысле символическое) присутствие, представленное мнестическим следом переживания удовлетворения, превращается в тоску, а затем и в «безымянный ужас». В этот момент путь к психозу открыт.

Поэтому мы должны договориться о том, чтобы отличать ни-что или не-грудь, из которых возникает мысль, от ничтойности как полного стирания следа, а, следовательно, и способности создавать репрезентации. Иными словами, негатив (ужасное, кошмарное) обитает в самой глубине нашего существа. То, что мы переживаем как самосознание, чувство личной автономии и центр инициативы, – это всего лишь отпечатанное фото с являющегося их необходимой предпосылкой негатива, прошедшее затем этапы соответствующей обработки изображения. Мы все всегда рискуем сорваться с ни-что в небытие – разумеется, здесь не действует принцип «все или ничего». Если вновь обратиться к аллегориям живописи, это было бы подобно тому, чтобы оказаться в центре ледяной пустыни (как она изображена в картине «Северный ледовитый океан» Давида Фридриха) или утонуть в море, как Леандр (сюжет картины «Расставания Геро и Леандра» Тернера) и т. д., или ничего не знать о существовании пейзажей, которые вызывают у нас ощущение чуда и, как кто-то однажды выразился, позволяют нам «родиться», «быть».

Рекомендованное чтение

Прежде чем завершить эту главу, я хотел бы упомянуть две книги, которые, на мой взгляд, смело и грамотно используют теории Биона и теорию поля в исследовании области искусства. Автором первой – «Уилфред Бион, мышление и эмоциональный опыт с движущимися изображениями: Быть встроенным» – является Келли Фьюри (Fuery, 2018), а второй – «Сезанн и постбионовское поле: исследование и медитация» – Роберт Снелл (Snell, 2020). Другая книга – «Ухо аналитика и критический глаз: Переосмысление психоанализа и литературы» – принадлежит перу двух авторов: Томаса Г. Огдена и Бенджамина Г. Огдена (Ogden T. H., Ogden B. H., 2013). В ней много отсылок к Биону, однако, несмотря на значительную близость с ПТП, авторы придерживаются иных теоретических позиций. Наконец, книга Антонино Ферро – «Психоанализ как литература и терапия» (Ferro, 1999).

---

45 Это не означает, что Фрейд не внес непреходящий классический вклад в эстетику, например, своими концепциями жуткого, быстротечности и сублимации, а также своим анализом шуток (Witz) и игры «там–здесь».

46 АЕС+Ф, или АЕС, или AES, или AES+F, или аесы, – российская междисциплинарная творческая группа, работающая в жанрах инсталляции, фотографии, видео, скульптуры и пр. – Прим. науч. ред.

47 В двух словах эстетический конфликт – это тревожные терзания ребенка по поводу истинных намерений другого, от которого он во всех отношениях зависит. Выражает ли «видимый» любящий, сияющий взгляд матери истинность «невидимых» мыслей, которые роятся в ее голове, или нет? Это просто еще один способ обратиться к кляйнианской концепции аффективной амбивалентности, обогатив ее при этом совершенно новыми, личностными нюансами.

48 Бриколáж (фр. bricolage) – способ интеллектуального, технического или художественного творчества, подразумевающий своеобразное и произвольное использование множества культурных объектов (мифов, литературы, изобразительного, музыкального и другого искусства) для создания произведения, воспроизводящего традиционные мифологические структуры. Бриколаж противопоставляется деконструкции – разрушению отлаженных художественных структур. – Прим. науч. ред.

49 См. с. 62. – Прим. науч. ред.

50 См. у Винникотта: мать и ребенок постоянно вновь и вновь знакомят друг с другом тело и психику ребенка; легко заметить, что эта простая, но важная задача становится трудной, если у ребенка есть отклонения, которые заставляют мать испытывать стыд, вину, страх, возбуждение, безнадежность. В таких обстоятельствах она может сделать всё, что в ее силах, и не более того (Winnicott, 1971, р. 233).

51 См. с. 69. – Прим. науч. ред.

52 См. у Фрейда: «В психоанализе с самого начала существовала взаимосвязь [Junktim] между лечением и исследованием… Наш аналитический метод – единственный, у которого эта ценная взаимосвязь остается сохранной» (Freud, 1926, p. 256).

53 «Контейнировать» означает придавать смысл первичному чувственному или эмоциональному опыту; всякий «человеческий» смысл всегда социален.

54 Infans (лат.) – не способный говорить. – Прим. науч. ред.