Елена Гранева

Горький вкус соли. Выбор

Посвящается

всем детям на земле… даже тем,
которые уже стали взрослыми,

послевоенному поколению СССР,
которое вырастило нас
и подняло страну,
так и оставшись скромными
и невоспетыми героями эпохи,

и в отдельности — моим родителям

Находка

1964 год, июль

1

— Станция Находка, — объявил женский голос.

Витя встрепенулся, посмотрел в окно. «Поезд-подкидыш», как его назвали в билетной кассе во Владивостоке, приближался к островку яркого электрического света в окружавшей темноте. Из здания вокзала выходили люди, видимо, встречающие, а к остановке рядом со станцией подъехал автобус и выпустил пассажиров, которые слетались к перрону как мотыльки на свет.

Витя засунул руку в котомку и нащупал сухарь. Он провел рукой по оставшимся запасам.

«На день, максимум — на два растянуть можно. Еще пастила в кармане. Два дня точно проживу. Плюс денег хватит на три дня, если вместе с сигаретами. Если за пять дней не поставят на довольствие, надо будет искать подработку. Если станция есть — значит, нужны грузчики. Запомню дорогу».

Он затянул веревку на мешке и закинул его на плечо. Долгая дорога заметно облегчила его багаж, в нем уже не оставалось ни вареной курицы, ни огурцов и помидоров, собранных в дорогу.

«Надо было, конечно, курицу помедленнее есть. А как ее растянуть-то? Хотя все равно бы пропала: столько часов в дороге по жаре».

Витя вышел из вагона.

На улице было свежо. Слабый ветерок разносил незнакомый сладко-соленый привкус воздуха. Птицы горланили над вокзалом, Витя задрал голову, но в темноте не смог их разглядеть.

«Наверное, большие, как вороны, или даже как курганники».

Кто-то толкнул его, недовольно проворчал:

— Встал тут как вкопанный. Ни пройти ни проехать.

Только тут Витя заметил, что народ торопился к автобусу, который уже почти заполнился. Разбираться не было времени, и он побежал вместе со всеми. С трудом втиснувшись в заднюю дверь автобуса, к тому времени уже битком набитого людьми, он только успел схватиться за поручень, как двери захлопнулись и они тронулись.

Витя, стоя на нижней ступеньке, отдышался и спросил стоящую впереди него спину:

— Скажите, а на какой станции выходить в Дальневосточное мореходное училище?

— Мореходка? — Кучерявый молодой мужчина с папиросой за ухом повернулся к нему. — Так надо было пешком, она прямо вдоль береговой линии, несколько корпусов. На первой остановке тебе, парень.

— Спасибо, — ответил Витя.

— Сам-то откуда?

— Из Талды-Кургана, Казахстан.

— Ишь, тебя занесло!

Автобус затормозил, двери открылись, и Витя выскочил наружу.

— Ну, бывай! — крикнул мужчина ему вслед.

— Ничего себе, большой город… — протянул Витя, оказавшись один на остановке, и огляделся по сторонам.

Справа, за дорогой, сверкали огни города, а слева…

Там тоже были огни, но за ними… Витя сначала даже не понял, что это. Черная и тягучая молчаливая вода медленно колебалась, словно дышала, изредка переливаясь серебристыми отблесками, словно от чешуи невиданной чудо-рыбы. Он не мог оторвать взгляда, живая лава притягивала его, будто пытаясь поглотить.

— Море… — сипло произнес он, голос показался чужим.

— Эй, парень! — кто-то окликнул его. — На карауле, что ли?

Витя очнулся от оцепенения и обернулся на зов.

Из темноты вышел морской офицер в мичманке с золотистой кокардой, в синем кителе. Витя обратил внимание на погоны: звездочка и три полоски — капитан третьего ранга.

— Из мореходки? Что-то я не видел тебя, — продолжал офицер.

— Да нет, я только поступать приехал, экзамены сдавать.

— Абитуриент, значит. Пойдем со мной, провожу до КПП[1].

Они пошли вниз, к морю, по тротуару, освещенному с обеих сторон фонарями. Белые горластые птицы с желтыми клювами кричали здесь даже громче, чем на вокзале.

— Здоровые, — заметил Витя. — Почти как курганники. Они всегда так орут?

— Чайки, что ли? Ничего, привыкнешь, даже перестанешь слышать.

Они дошли до проходной — маленького одноэтажного кирпичного здания рядом с большими металлическими воротами. Офицер уверенно открыл дверь, Витя последовал за ним. В небольшом помещении с голубыми стенами за громоздким канцелярским столом сидели офицер и курсант. Оба в мичманках, офицер — в синем кителе, а курсант — в синей рубашке с гюйсом, из-под которого выглядывала тельняшка. На груди у него красовался комсомольский значок, на рукавах — нашивки училища. Увидев входящего капитана, оба тут же встали, вытянулись по стойке «смирно» и отдали честь. Их движения были настолько отточены, казалось, что это были машины, а не люди; оба блистали одинаково завидной выправкой.

Офицер выпалил:

— Товарищ капитан третьего ранга! Дежурный по училищу, капитан-лейтенант Овчинников.

— Вольно. Вот абитуриента к вам привел, оформите как положено.

— Есть!

— Выполняйте.

Капитан третьего ранга повернулся к Вите:

— Как зовут?

— Виктор Тарасов! — отчеканил Витя и невольно вытянулся в струнку.

— Увидимся, значит, Виктор Тарасов. — И капитан вышел из каморки.

Младший офицер, капитан-лейтенант, дождавшись, когда закроется дверь, обратился к Вите:

— Документы, пожалуйста.

Витя протянул вызов в училище, пропуск в город Артем, присланные ему по почте, и свой паспорт. Офицер внимательно их проверил и передал курсанту. Тот сел и начал что-то записывать в большой журнал.

— Значит, Виктор Тарасов, из Талды-Кургана к нам приехал?

— Да, товарищ капитан-лейтенант! — Витя, переполненный восторгом и одновременно уважением к офицерам, курсанту, форме, к тому, что он наконец-то здесь, машинально отдал честь.

Офицер ухмыльнулся:

— Вольно. К пустой голове руку не прикладывают. Значит, моряком хочешь стать?

— Хочу!

— Какое отделение?

— На штурмана, товарищ капитан-лейтенант!

— Хорошо. — Офицер вернул документы Вите. — Следуйте за курсантом Ермаковым, он вас проводит в жилые казармы.

Курсант и Витя прошли из контрольно-пропускного пункта на внутреннюю территорию училища, огороженную забором. Освещенные дорожки вели к трем каменным зданиям.

— Геннадий. — Курсант протянул руку. — Можно Гена.

— Витя.

— Знаю я, я ж тебя в журнал записывал. — Гена издал смешок.

— А, ну да.

— Как там сейчас, в Казахстане?

— Жарко.

— Я тоже оттуда, только с севера, из Кустаная.

— Слыхал, водители рассказывали, целинники, — ответил Витя.

— Да, у нас там передовой край по зерну.

Тени ребят то удлинялись, то исчезали совсем.

— Как тут у вас?

— Хорошо.

— А кормят как?

— С голоду не пухнем, но и не жируем. Почти всегда голодные.

— А стипендия?

— Да что там стипуха… Шесть рублей — только на курево хватает. Покурим?

— Давай.

Они остановились под фонарем, Витя достал из кармана свои сигареты, «Родопи», протянул курсанту. Закурили.

— Шикуешь?

— Ну да, на последнюю зарплату.

— Кстати, абитуру не кормят.

— Абитуру?

— Ну, абитуриентов, поступающих вроде тебя. На довольствие ставят только после сдачи экзаменов и медкомиссии.

— А как же быть?

— Ну, как-нибудь выкрутишься. Еще скажи спасибо, что в жилых корпусах размещают. По правилам не должны. На флоте кадров — страшная нехватка, идут навстречу, чтобы как можно больше молодежи училось.

— Ясно. А на чем здесь можно выкрутиться?

— Все — по-разному. Если из дома не сильно помогают, то вагоны на железке, как обычно. В порту еще можно подработать, там тоже всегда грузчики нужны.

— А где больше платят?

— На соли, это в рыбном порту. У нас здесь два порта: рыбный и грузовой.

— Большие?

— Большие? — Гена ухмыльнулся. — Огромнейшие! Торговый порт — тот, который грузовой, — туда же все идет из-за границы: станки, оборудование разное, и оттуда со всей страны на импорт: зерно, лес. Владивосток же закрыт. Так что все — через Находку. Работа всегда есть.

— Слушай, скажи, а какое оно, море? А то я только совсем маленький кусочек видел, да и то издалека.

— Не видел моря? Ну да, что я спрашиваю… — Он затянулся и задумался. — Ты знаешь, море словами не описать. Его видеть надо. Завтра прямо с утра направляйся, посмотри.

— Я дорогу не знаю.

— А что тут знать? Как выйдешь за ворота, так и увидишь. Тут везде море.

Ребята затушили сигареты о бордюр, курсант взял свой окурок в руку. Витя хотел было выкинуть свой в кусты, но, глянув на Геннадия, тоже зажал в кулаке.

— Ты давно здесь?

— На третий курс переведен, еще два учиться. У нас у всех на левом рукаве лычки нашиты. Сколько лычек — такой курс.

Витя присвистнул:

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать. Через месяц семнадцать.

— А мне уже семнадцать, через три — восемнадцать. А я еще даже на первый не поступил.

— Так ты, наверное, после десятого класса? Тебе, значит, не четыре, а три года учиться.

— Да нет, я тоже после восьмого.

— Бывает. У нас на курсе тоже парнишка есть, так ему уже двадцать. А в основном пацаны после восьмого класса поступают, им всем по пятнадцать-шестнадцать. Ну вот и пришли. Это жилая казарма.

Ребята остановились у входа в здание.

— А много народу учится?

— Прилично. Человек восемьсот. Каждый год все больше и больше набирают.

— Неужели столько моряков нужно?

— Да ты что, не хватает. Страну же поднимаем.

— Кто?

— Как — кто? Мы.

— Вы?

— Ну и ты будешь, если поступишь. Заходи давай. — Гена открыл деревянную дверь на тугой пружине и пропустил Витю вперед.

На входе стоял желтый канцелярский стол, за которым сидел такой же, как и Геннадий, курсант, в мичманке и рубашке с гюйсом, тоже с тремя лычками на левом рукаве. Увидев входящих, он спросил:

— Абитура?

— Да. В кубрик на первом? — спросил Гена.

— Подожди, дай в журнал запишу, — сказал курсант и обратился к Вите:

— Паспорт.

— Меня уже там, на проходной, записали.

— Ты сюда разговаривать приехал, что ли? — курсант нахмурился. — Документы.

Витя молча достал паспорт и передал его вахтенному. Геннадий попрощался:

— Ну, бывай, увидимся.

— Как мне тебя найти?

— Среди маслопупов, третий курс. — Он подмигнул Вите и вышел из здания.

Вахтенный записал данные Вити в журнал и указал дорогу:

— Прямо по коридору. С правой стороны увидишь в стене окно, закрытое ставнями. Постучись, тебе откроют, выдадут матрас и постельное белье. Потом, сразу за складом, — твой кубрик. Любая свободная койка — твоя. Вопросы есть?

— Нет.

— Вперед и тихо, спят все давно уже, первый час ночи.

***

Витя с матрасом и постельным бельем, скрученными в рулон, зашел в кубрик. Тишина нарушалась только чьим-то негромким сопением. Он стоял у порога и ждал, пока его глаза привыкнут к темноте. Сквозь высокие окна в большое помещение просачивался лунный свет, оставляя прозрачно-голубую дорожку на полу.

«Пятнадцать коек», — посчитал Витя.

Три из них были свободны. Витя тихонько снял туфли, взял их за задники и на цыпочках пошел к пустой кровати. Вдруг кто-то вскрикнул, заворочался, резко скрипнули растянутые пружины. Он сразу обернулся, задел что-то матрасом, и это что-то с металлическим звонким грохотом попадало на пол. Витя оцепенел посреди комнаты.

— Да кто там еще? — проворчал один из мальчишек, садясь на кровати.

— Да новенький опять, — пробормотал кто-то напротив и накрыл голову подушкой.

— Говорил же я тебе, убери свое барахло с прохода, — зашипели из третьего угла.

— Слушайте, замолчите все, спать охота.

В кубрике снова воцарилась тишина. Только один парень, тот, который проснулся первым, все еще не ложился. Витя продолжал стоять, боясь пошевелиться.

— Ты че там, помер, что ли? — прошептал парень.

— Нет, боюсь на что-нибудь наступить, — так же шепотом ответил Витя.

— Уже больше ничего падать не будет. Двигай сюда, здесь свободная койка.

Витя прошел на цыпочках, положил матрас на указанное место и протянул руку соседу:

— Витя.

— Вовка. Откуда?

— Из Талды-Кургана. А ты?

— Алтайский край, деревня Кирилловка. Ладно, спать давай.

— Давай.

Сосед повернулся на бок и, казалось, заснул. Витя расстелил белье, разделся и лег. Не спалось. Серебристый лунный луч падал прямо на его одеяло, расчерчивая его в ромбы. За окнами изредка раздавались крики чаек. Он заложил руки за голову.

Не верилось, что еще вчера он прощался с мамой и сестрами в Талды-Кургане, а сегодня — уже лежал в казарме Дальневосточного мореходного училища. Один сегодняшний день разделил его жизнь пополам: прошлое с родительским домом, коровами и гусями, школой и тяжелой работой, Фаридом и девушками, и новое, будущее — с дышащим черным морем, училищем, курсантами и строгими офицерами. И вот сейчас, в эту минуту, он находился в будущем. Все здесь было новое, будто ненастоящее, из другого мира. Даже цвета были другие: пожухлую, истощенную серо-желтую палитру сменила черно-сине-голубая, сильная, с холодным спокойствием и железной дисциплиной, пропитавшая насквозь не только офицеров, но даже молоденьких курсантов.

Он вспомнил об их форме и выправке. Стрелки на брюках, отглаженные, как острие ножа, отполированные хромовые ботинки, значки «ДВМУ» с кораблями и, конечно, мичманки. Это было даже лучше, чем его мечта, лучше, чем бескозырка его деда. Дед служил простым матросом, рядовым. А курсанты носили мичманки как у настоящих офицеров. Разве исполнение мечты может быть лучше мечты? Сердце замирало, сжималось, он старался не думать, не осознавать, просто наблюдать. А что, если это всего лишь сон? Сколько таких снов он видел про море? Тысячи. Но если это сон, он ни за что щипать себя не будет, пусть этот сон длится как можно дольше.

Он вспомнил разговор с Геной, вспомнил его отточенные движения. Никакой расхлябанности, казалось, его тело стало частью корабля — быстрого строгого эсминца, не ведающего сбоев ни в двигателе, ни на капитанском мостике. А ведь всего шестнадцать лет! Младше его на год, а ума — на десять вперед. Не просто как у взрослого, а как у тех немногих мудрых взрослых, которых Витя редко встречал на своем пути, — дед Тарасов, дядя Валя, директор ШРМ. Но между ними и Витей разница была в поколение, а то и в два. Где были бывшие одноклассники Вити в их шестнадцать? Да каким он сам был, в его шестнадцать?

В словах Гены чувствовалось столько простого достоинства! Никакого самолюбования, никакой ревности, соревнования или превосходства над новичком. А одно лишь осознание своей большой роли для СССР, их общей высокой ответственности.

«Страну же поднимаем». — «Кто?» — «Мы. И ты будешь, если поступишь».

Сердце щемило от трепета, так ему хотелось побыстрее стать таким же, как они. Курсантом. Офицером. Достойным. С далеко идущими целями, с широкими взглядами. Чтобы мыслить не понятиями его, одного, пусть даже и хорошего человека, но все же — маленького, слабого. А мыслить масштабами страны, СССР! Казалось, звезды озаряли его новые мечты, настолько светло и хорошо было у Вити на душе.

«Да, да! Я смогу! Я буду. Я сделаю. Это то самое место, правильное. Наконец-то я там, для чего я рожден. Я стану человеком. Человеком с большой буквы».

Оставалось только дотянуть на своем пайке до экзаменов, сдать их и пройти медкомиссию. Пайком он займется завтра, а в поступлении Витя даже и не сомневался. Да и по поводу еды тоже не переживал: работы он никогда не боялся.

Так что все. Наступило счастье. Полное и безоговорочное.

2

На следующий день, сразу как проснулись, Витя перезнакомился со всеми. Ребята приехали из разных городов, разных республик, из Сибири, Казахской, Киргизской, Узбекской ССР, — оттуда, где не было моря. Большинство мечтало о кораблях с детства. Витя чувствовал, будто он оказался в родной семье, только не по крови, а по зову сердца. Правда, все были моложе Вити на два-три года — после восьмого класса. Витя тоже окончил восемь классов, но один год он потерял из-за того, что родился в октябре, а второй — из-за того, что его выгнали из школы и год не брали обратно… Нет, не так. Из-за того, что он набедокурил. Хорошо, что к своим почти восемнадцати он это исправил.

Ребята уже знали истории друг друга, поэтому засыпали Витю вопросами: кто такой, откуда, как жил до этого.

Витя поведал обо всех своих перипетиях: о том, как работал два года автослесарем в пустыне под грузовиками, где жара и духота пытались взять его на измор; про афганца — как прятались от него в огромные машины-рефрижераторы; как убивали гюрз и скорпионов; обстоятельно расписал, как он разбил два ЗИЛа, спасая тридцать бензовозов. Ребята притихли, слушали с открытыми ртами. Витя в первый раз почувствовал, что все, что он пережил, — было не зря. Только теперь, глядя назад, он был благодарен всем своим невзгодам. Иначе бы он… А каким бы он стал, если бы в его жизни не произошло этих падений, если бы получалось у него все складно да гладко? Если не умел бы выживать в пустыне, не мог бы с закрытыми глазами разбираться в ходовой грузовика, не умел бы водить машину. И точно не появились бы в нем упорство и целеустремленность, с которыми он прожил весь последний год.

Когда он закончил рассказывать, несколько ребят предложили проводить его до моря, показать. Многие были в Находке уже не первый день и успели повидать окрестности.

Вовка, который поутру оказался рыжим и конопатым рыхловатым мальчишкой с белой кожей, не тронутой загаром, и потому совсем непохожим на деревенского, сказал:

— Я тоже пойду на море, только не в бухту. В Находке — грязища, порт все-таки. Я пойду на Читувай. Если хочешь, можем вместе пойти.

— А что там?

— Скалы и скалистое дно.

— А купаться там можно? — спросил Витя.

— Можно, вода — чистая.

— Ребят, самое главное-то я не спросил. А когда экзамены? — обратился Витя ко всем.

— Через неделю начнутся, — ответил один из парней. — Через две закончатся.

— А что так долго?

— Ну так три экзамена, через день, — вот и получается неделя на экзамены.

Эта новость не очень обрадовала Витю.

— А медкомиссия когда? — спросил он.

— Пока не объявляли. Наверное, сразу после экзаменов.

— Ну да, если сдашь, — дополнил кто-то еще.

— А может, медкомиссия и до экзаменов.

— Да нет, не может. Зачем им врачей целую кучу нанимать, если половина из нас на экзаменах засыплется?

— И то верно. Пойдем сегодня спросим?

Пока ребята решали, у кого лучше спросить, Витя копался в своей котомке, чтобы оценить уровень бедствия. Врачи его не волновали. Нужно было точно рассчитать еду. Сухарей оставалось еще много, он почти не трогал их в дороге.

«На два дня хватит, а денег — на три. Надо разжиться провизией. Не будешь же два дня только сухари трескать. А потом надо продержаться четырнадцать дней. Значит, по факту — заработать где-то на девять дней еды и на сигареты».

Он достал из котомки сухарь, и они с Вовкой вышли из казармы.

Солнце ярко освещало плац, оштукатуренные жилые корпуса. Чайки, казалось, сходили с ума, раздергивая и разбазаривая новый день своими криками и воплями. Издалека, со стороны моря, раздался низкий протяжный гудок.

Витя и Вовка вышли на улицу через будку КПП и остановились. Отсюда было видно бухту. Маленькие лоскутки голубого моря игриво прятались между неподвижными сухогрузами и крошечными катерками. Никакого чудища, никакой черной чешуи.

Витя предложил:

— Давай посмотрим?

— Ну, давай.

Они пересекли широкий Находкинский проспект, железнодорожные пути и вышли на пригорок, возвышавшийся над бухтой. Витя, окинув взглядом порты, присвистнул:

— Вот это громада!

Вся акватория бухты была запружена кораблями: громоздкими и неповоротливыми танкерами и рыболовными судами, юркими катерами, снующими между всеми этими гигантами словно муравьишки. Небольшой баркас, обвязанный автомобильными покрышками, издал резкий короткий гудок и повернул из порта в сторону залива. Откуда-то из этой суматохи раздался звон корабельного колокола. Повсюду вдоль берега, куда только мог достать взгляд, стояли огромные грузовые краны.

— А там что? — Витя показал на странные сооружения вдалеке, в сужающейся части бухты, ближе к выходу в залив.

— Там — ремонтные доки. Потом идет грузовой порт, а уже здесь, ближе к концу бухты, — рыбный. Здесь все сгружают: и свежую рыбу, и мороженую, и консервы с плавзаводов, и краба, и кальмара.

— А куда девают?

— А вон видишь серые здания вдоль береговой линии? Почти без окон? Это все рефрижераторы, холодильники.

— Такие огромные?! В четыре этажа?!

— Некоторые и в пять есть. Конечно, гигантский порт, чего ты хотел. Только по земле он тянется на четыре автобусные остановки.

— Не объять!

— Да уж, целая вселенная…

Они пошли по тротуару вдоль проспекта и лежащей за ним железной дороги. Вскоре порт остался позади, напоминая о себе лишь криками чаек и бакланов да гудками разномастных кораблей. Витя то и дело беспокойно поворачивался назад, словно пытаясь удостовериться, что море никуда не делось. Ребята минули здание городской больницы, проспект закончился, они свернули на узкую улицу. Моря отсюда не было видно, корабли сменились четырех- и пятиэтажными домами и невысокими липами вдоль дороги.

— Вов, а ты знаешь, кто такие маслопупы? — спросил вдруг Витя.

— А, это механики. Тут их все так зовут, даже офицеры.

— Ясно. А штурманов как?

— Этих — дворниками.

— Почему дворниками?

— Говорят, для штурманов меньше всего работы на берегу, только дворниками и могут работать.

— А зачем им работа на берегу?

— Ну как, зимой же море замерзает. Большинство кораблей ставится на просушку в док. Не будешь же ты по полгода без работы сидеть. Еще, кстати, технологи есть, тех тузлуками[2] кличут.

— Это ж раствор соли, я еще с Волги помню. Во дают, дворники, тузлуки, маслопупы! Смешные какие названия! У нас тоже шаромыжниками называли тех…

— Пришли. Смотри.

Вовка показал рукой вперед. Внизу, под утесом, сверкало море, простираясь до самого горизонта. Огромное, бесконечное, синее, оно отражало все золото солнца. У Вити захватило дух. Да, это оно. Оно самое. Его мечта. И оно оказалось лучше, чем мечта. Оно сияло, манило, звало. Море было для него, а он — для моря. Он всегда это знал. Да, знал.

— А берег? — прошептал Витя.

— Какой берег? — ответил Вовка, приставив ладонь ко лбу и пытаясь рассмотреть что-то вдали. — Это же море. Огромное, Японское море… Нет у него берегов… Там, далеко-далеко впереди, — Япония. А за ней — Тихий океан…

Ребята стояли так долго, до рези в глазах. Наконец Вовка не выдержал первым:

— Ну, пойдем на пляж. Только я не люблю, где народ, я обычно подальше хожу, где скалы, там никого нет.

— Мне все равно, — выдохнул Витя. — Лишь бы на море. Куда скажешь.

Ребята спустились с каменистого утеса, по дороге набивая карманы плоскими камушками. На пляже было полно людей: стайками загорали и щебетали девушки; мужчины, втянув животы, молодцевато гарцевали мимо них, разбегались и шумно ныряли в воду, поднимая мириады брызг; молодые мамаши присматривали за своими малышами, резвившимися на мелководье. Мальчишки разулись и направились вдоль берега. Мокрая галька шуршала под босыми ногами, волны медленно накатывали на нагретые камушки и так же спокойно отступали назад. Вскоре булыжники сменились голышами, а потом — разломанными каменными глыбами. Ребята ловко перепрыгивали с камня на камень, пока путь им не преградила отвесная скала.

Витя посмотрел наверх и присвистнул:

— Ого! Намного выше, чем вышка в бассейне. Сколько здесь метров, не знаешь?

— Не-а. Скидывай портки, обойдем выступ! Там, сразу за ним, здоровское место! — крикнул Вовка, стоя на одной ноге и стаскивая штанину. — Никого нет!

Витя бережно свернул свои модные дудочки, которые сшил себе перед поездкой, в этот раз уже тайком от всех, и положил в котомку.

— А глубоко здесь?

— Да нет, где-то по пояс. — Вовка, держа свои брюки в одной руке, а сандалии — в другой, вошел в море первым. — Осторожно! Ногу не порань! — крикнул он.

Витя аккуратно ступил в воду, высоко подняв над головой котомку и туфли. Ноги соскальзывали с острых камней, больно ударяясь о твердые грани, требовалось время, чтобы нащупать дно между булыжниками.

— А хорошо! — наконец освоившись, крикнул Витя. — Бодро!

Они обогнули острый выступ скалы, и их взору открылась маленькая пустынная бухточка. Мелкая галька устилала безлюдный пляж, серые валуны, гладко отшлифованные морскими волнами, намертво вросли в берег. Они дошли до земли — острых камней с этой стороны утеса на удивление не было. Вовка снял рубашку и уложил ее вместе с брюками в виде подушки под голову.

— Я подремлю, — сказал он, устраиваясь поудобнее. — Ты плавать-то умеешь?

— Ну, вроде учился. А ты что, купаться не пойдешь?

— Не-а, неохота что-то. Может, попозже.

— Ну как знаешь. — Витя пожал плечами, кинул котомку с туфлями рядом с Вовкой и побежал в море.

Каскад золотисто-солнечных брызг взметнулся в небо вместе с ним, окатив по самую макушку. Витя нырнул.

«Море, мо!..» — Тут глаза защипало, он резко встал на дно и стал тереть их, отплевываясь от резкого вкуса соли на губах.

«Что это… тьфу… соленая…» — Витя открыл глаза и огляделся. Спокойная морская рябь нежно и ласково колебалась, не меняя своего миролюбивого настроения из-за возмущения какого-то парня из Казахстана, впервые окунувшегося в море.

«А вправду… чего я хотел… Конечно, море и должно быть соленым. А значит, и щипать будет, и на вкус — неприятно. Ну так его не пить надо…» — успокоил он сам себя, проморгался и опять нырнул.

Глаза немного покалывало, но к этому можно было привыкнуть. Проскользив в толще воды, он почувствовал, как его кожа становится прохладной, гладкой, шлифуется, будто тело дельфина. Под водой здесь было держаться труднее, чем в реке: его постоянно выталкивало на поверхность.

«И правда, будто селедка в тузлуке», — поморщился он, выныривая, но на этот раз уже улыбаясь. Вдруг неподалеку, метрах в тридцати от него, из воды вынырнула голова в маске и с трубкой.

«Аквалангист?» — удивился Витя и стал наблюдать. Голова исчезла. Витя ждал. Человек долго не показывался, почти минуту, по подсчетам Вити. Вдруг он снова вынырнул, уже метрах в десяти от прежнего места.

«Недалеко, однако, он проплыл за минуту, — отметил Витя про себя. — Но долго под водой держится, молодец».

Голова опять скрылась, на этот раз оставив кончик трубки над водой. Трубка быстро приближалась к берегу. Наконец из воды показался поджарый подросток лет четырнадцати, загорелый до черноты. В руках он нес две ракушки размером с блюдца.

Витя последовал за ним. Ныряльщик на земле остановился, снял ласты и маску, пофыркал, попрыгал на каждой ноге, хлопая себя по ушам, а потом пошел к скале вместе с ракушками и своим оборудованием.

Витя вернулся к Вовке, который спал, накрыв голову рубашкой. Он сел рядом и стал перебирать камушки, исподтишка наблюдая за пацаном. Тот взял что-то маленькое, блеснувшее на солнце стальным холодом, и через одно мгновение раскрыл ракушку.

«Нож… — догадался Витя. — А что же в раковине?»

Всяческие попытки напрячь зрение не приносили успеха: мальчишка был слишком далеко. Водолаз сделал еще пару движений ножом, достал что-то из ракушки и начал есть. Потом таким же образом он открыл вторую раковину.

Витя толкнул Вовку в бок:

— Вовка, тут ныряльщик.

— Ну и что. Он каждый день здесь.

— А что он ест?

— Почем мне знать? — ответил Вовка и лениво повернулся на бок.

— Пойдем спросим.

— Не, не хочу, мне без надобности.

— Я тогда сам спрошу.

— Спрашивай, мне-то что. Делай что хочешь.

Витя направился к мальчишке. Парень спокойно продолжал что-то есть. Рядом с ним лежали маска и дыхательная трубка, а вокруг, на гальке, сушилось много створок от раковин, какие-то из них были еще мокрыми, а какие-то, видно, валялись здесь давно, тина на них высохла и скукожилась. Недовольное громкое урчание из живота обогнало приветствие Вити:

— Здоро́во. А что ты хаваешь?

— Гребешок. Моллюск такой, — ответил мальчик, спокойно рассматривая Витю из-под соломенного цвета челки, слипшейся прядями от воды. Его глаза, ясно-голубые, казалось, совсем выцвели от солнца и соленого моря и были отражением неба.

— Дай чуток.

Парень отрезал перочинным ножом кусочек моллюска, почти белого цвета, протянул Вите и сказал:

— На. Жаль только, соли не взял. Хорошо бы с солью да с лимончиком.

Витя попробовал. Такого нежного вкуса ему еще не доводилось ощущать, сладковатый легкий гребешок таял во рту… Однако соли впрямь не хватало.

— А можно я с тобой нырну?

— Как ты нырнешь-то? У тебя — ни ластов, ни трубки. Глубина — три метра. Не достанешь.

— Я попробую. В Талды-Кургане до дна доныривал.

— Ну, как знаешь. Я с тобой нянькаться не буду, запрещать тебе — тоже. Смотри — ныряй.

Парнишка взял ласты и маску с трубкой, и ребята направились в море. Проплыв совсем немного, парень исчез под водой. Витя нырнул за ним. На дне, среди крупного песка и камней, покоились маленькие обломки белых и черных ракушек, никакой живности и красок, только блеклые легковесные ниточки водорослей, наросшие на камнях, слабо подрагивали и тянулись вверх. Витя наблюдал за парнем. Тот достиг дна и схватил один из круглых камней, песок осыпался, и вместо камня у него в руке оказалась круглая ракушка. Парень развернулся и метнулся наверх.

Витя тоже устремился к одной из раковин, протянул руку, но внезапно гребешок захлопнул створки и молниеносно отскочил на струе, отлетев метров на пять. Витя опешил, но воздух в легких заканчивался, и сил плыть под водой за гребешком не было. Он вынырнул. Парень ждал его на поверхности воды.

— Слушай, — начал Витя, отдышавшись. — У меня гребешок попался… словно реактивный… Улетел на пять метров… мне не догнать их… если они на такой скорости сигают.

— Ты просто неправильно подходишь. Если створки раскрыты, ты с этой стороны не подходи, они все чувствуют, у них хорошая эхолокация: сразу сжимают створки и удирают. Ладно, я за вторым.

Парень нырнул. Витя не отставал. В этот раз он был осторожнее, подплыл к раковине со стороны ее основания и схватил. Гребешок тут же захлопнулся, Витя вынырнул на воздух.

— Я на выход, у меня руки заняты, — сказал парнишка, держа двух гребешков.

— Я за вторым — и догоню тебя.

***

Витя, довольный, с двумя большими гребешками, догнал парнишку на берегу:

— Витя.

— Тимур. — Тот крепко пожал ему руку.

— Местный?

— Угу. Хорошо ныряешь.

— Это я в уличном бассейне тренировался.

Они уселись на гальке в облюбованном местечке Тимура.

— Давай научу гребешок разделывать. Главное, когда еще ловишь, пальцы в раковину не суй, бери целиком. Палец не откусит, но болеть будет. Чтобы разделать, видишь, здесь есть щелка между створками. Разрезаешь через нее мышцу, раковина сразу открывается. Потом ножом срезаешь прямо по донышку, выкидываешь печенку и мантию — и готово! Можно есть в сыром виде. — Он протянул Вите очищенный гребешок словно на белом фарфоровом блюдечке, переливавшемся на солнце всеми цветами радуги.

Витя разрезал его ножом пополам и засунул одну половинку себе в рот. Блаженный вкус, сверкающее синее море, скалы, прячущие их укромный уголок от всего мира… Эта картинка замершего восторга отчеканилась в голове как слайд.

Они позвали с собой Вовку, но тот без ласт не мог нырнуть на такую глубину. И все-таки Витя придумал выход. Они взяли сетку-авоську, которая у Вити всегда была в его котомке, заплыли все втроем на их место — Тимур и Витя ныряли, доставали гребешки, а Вовка держался на воде, складывая раковины в авоську. Так они собрали целую сумку и по-братски разделили между собой. Витя наскреб соли со старых высохших раковин, и их деликатес стал в два раза вкуснее. Сытые и довольные, они развалились на пляже кверху своими щуплыми ребрами.

Витя спросил Тимура:

— А кто тебя с маской научил нырять?

— Отец. Он у меня подводник, — с гордостью ответил мальчик. — На «К-129[3]» служит, Владивосток, Тихоокеанский морской флот, ТОФ. Слыхали?

— Да, — наврал Витя. Ему стало завидно, что не может он похвастаться своим отцом. Обычный снабженец ОРСа. Целыми неделями в разъездах. Собирает гусей и свиней по деревням и селам. Чем тут похвастаешься?

— Везет же, — протянул Вовка. — Отец — подводник. Он тебе, наверное, показывал лодку?

— Нет, ты что, туда нельзя.

— Меня тоже отец плавать научил, — сказал Вовка. — Жаль только, нырять не учил. А у тебя тоже отец — моряк? — спросил он Витю. — Здорово ты ныряешь! На такую глубину и без ласт!

— Не, у меня отец не моряк… Он… — замялся, не зная, что сказать, Витя. — Я плавать сам научился, мне лет пять-шесть было. По-собачьи. Мы еще тогда на Волге жили. А потом переехали в Талды-Курган. На речку, Каратал, с пацанами ходили, вот и научился. Брассом, кролем, потом — на спине. У нас рядом с речкой родников хватало: мелкие, по пояс, а вода — ледяная. Так я себя приучал к холодной воде. Лягу, бывало, на воду, лицом вниз, и терплю, не дышу. А внизу — каждый камушек видно, каждую травинку. Вода — прозрачная, как стекло. А еще у нас бассейн был. Огромный. Прямо в реке. Бетонные стены, а крыши — нет, только летом работал. Вода — прямо из речки, холоднючая! А по берегам — метки, на которых написано, сколько метров. Я с вышки нырял. Сначала солдатиком, потом ласточкой научился. Так я по этим меткам и мерялся. Каждый раз хотел дальше предыдущего под водой проплыть.

— Ну и сколько получалось?

— Сорок метров самое далекое.

Тимур и Вовка присвистнули.

— Загибаешь? — спросил Вовка.

— Ничего не загибаю. Я по меткам помню.

Ребята замолчали, думая о своем.

«Так вполне можно дотянуть до экзаменов, — рассуждал Витя. — А что? Если гребешков авоськами ловить — вот тебе завтрак, обед и ужин. Я целый день здесь могу торчать. — Он окинул взглядом бухточку. — Жаль вот, воды пресной нет. Пить хочется. Можно из училища с собой в бутылке принести. Купить какой-нибудь напиток в магазине, вот тебе и бутылка. К экзаменам готовиться тоже можно здесь. Возьму с собой учебники, повторю все. А деньги оставлю только на курево. Вот и решен вопрос с провизией до экзаменов, проживу!» — И он, довольный, не заметил, как уснул.

3

Витю колотил озноб. Он с трудом выглянул из-под простыни. Вовки не было видно, только его очертания под одеялом. В такую жару закутаться с ног до головы он мог только в одном случае: если его трясло так же, как и Витю.

Тело было ватным и горячим, он медленно встал с койки, но одеться не смог: при каждом прикосновении в него впивался и жалил рой диких ос. Еле-еле, в одних трусах, Витя дошел до душевой и ужаснулся своему отражению в зеркале: лицо покрылось волдырями и опухло, глаза превратились в узкие щелочки, кожа пламенела, губы потрескались и раздулись. Вместо умывания он протер пальцами веки и вернулся в кубрик.

Кто-то вызвал медсестру из лазарета. Та пришла, отругала, что они, дуралеи, сгорели на солнце, выдала им таблетки, велела мазаться сметаной и не высовываться на улицу.

Ребята, соседи по кубрику, сочувствовали, исправно ходили в магазин и покупали им провизию, но на душе от этого легче не становилось. Мало того что голова гудела как электричка и Витя не мог готовиться к экзаменам, так, что самое плохое, за три дня кончились его немудреные запасы еды и денег.

Витя смотрел на свою обувь и проклинал себя: зачем на последнюю получку, точнее на ее жалкие остатки после покупки билетов на самолет, он купил эти модные лакированные туфли? Пижон! Можно же было доехать и в ботинках, зато сейчас оставались бы деньги на еду. Тут же, вспоминая свои страшные, истоптанные, потрескавшиеся рабочие гады[4], он гнал от себя эту мысль.

«В Находку? На самолете и поезде? Через Новосибирск, всю страну, в такой обуви? Да вы что, издеваетесь? Лучше тогда и не уезжал бы со своей ст