Баба-яга. Любишь своих сыновей?
Василиса. А конечно, люблю.
Баба-яга. А которого больше?
Василиса. А того, которому я нынче нужнее. Заболеет Федор — он мой любимый сын, пока не поправится. Иванушка в беду попадет — он мне всех дороже. Поняла?
Медведь. Что ты, матушка, где ей.
Баба-яга. А вот и поняла. Наука нехитрая. Одного я только понять не могу, как детишки не прискучили тебе, пока маленькими были да пищали с утра до вечера без толку. Я, красавица, давно бы таких — раз, да и за окошко!
Василиса. Вот и видно, что ты Баба-яга, а не человек. Разве малые дети без толку пищат? Это они маму свою зовут, просят по-своему: «Мама, помоги!» А как поможешь им, тут они и улыбнутся. А матери только этого и надо.
3 Ұнайды
Федор. Говорит, ищет.
Егорушка. Спроси, простила нас мама за то, что мы из дому убежали?
Федор. Говорит, простила.
Егорушка. Спроси, знает ли она, что Баба-яга превратила нас в клены?
Федор. Говорит: ну что ж, мало ли что в дороге случается.
Егорушка. Спроси, долго ли нам тут еще томиться?
Федор. Мама, мама! Долго нам тут еще томиться? Мама! Пропала! Я проснулся. Здравствуй, братец.
Егорушка. Здравствуй. Не плачь, ты не маленький.
Федор. Я не плачу. Это роса.
Егорушка. В такой ясный день разве можно плакать? Каждая травка радуется, каждая ветка, и ты радуйся.
Федор. Я радуюсь. Я верю: вот-вот придет наша мама, и мы услышим ее зов: Фед-о-о-ор! Его-о-о-рушка!
Голос. Фед-о-о-ор! Его-о-о-орушка!
Егорушка. Эхо?
Федор. Что ты, что ты! Забыл, как хитра Баба-яга. Никто нас с тобой не слышит — ни люди, ни птицы, ни звери, ни вода, ни ветер, ни трава, ни деревья, ни само эхо.
Голос. Егорушка-а-а-а! Феденька-а-а!
Федор. Молчи, не отвечай, это Баба-яга нас дразнит, хочет до слез довести. Она под любой голос подделывается.
Голос (совсем близко). Егорушка, сынок! Феденька, родной! Это мама вас по всему свету ищет, а найти не может.
Федор. Она! Баба-яга как ни ловка, а не может звать нас так ласково. Мама, мама! Вот мы тут стоим, ветками машем!
Егорушка. Листьями шелестим.
Федор. Мама! Мама!
Егорушка. Уходит!
Федор. Нет, стоит, оглядывается. Не может она уйти.
Егорушка. Повернула! К нам, к нам спешит!
На поляну выходит высокая крепкая женщина лет сорока, за плечами мешок, на поясе — меч. Это Василиса -работница.
Федор. Мама, мама! Да какая же ты печальная!
Егорушка. А волосы-то серебряные.
Федор. А глаза-то добрые.
Егорушка. А у пояса отцовский меч.
Василиса. Дети мои, дети, бедные мои мальчики. Два года я шла без отдыха, а сейчас так и тянет отдохнуть, будто я вас уже и нашла.
Федор. Мы тут, мама!
Егорушка. Мама, не уходи.
Василиса. Клены шумят так ласково, так утешительно, что я и в самом деле отдохну. (Снимает мешок, садится на камень.) Кто это там по лесу бродит среди лета в шубе? Эй, живая душа, отзовись!
Федор. Мама, не надо!
Егорушка. Это Бабы-яги цепной медведь.
Василиса. Ау, живая душа! Поди-ка сюда.
Медведь с ревом выбегает на поляну.
Медведь. Кто меня, зверя лютого, зовет? Ох, натворю сейчас бед, небу жарко станет. (Видит Василису, останавливается как вкопанный.) Ох, беда какая! Зачем ты, сирота, пришла? Я только тем и утешаюсь, что никто сюда не забредает, никого грызть, кусать не приходится. Мне это не по душе, я, сирота, добрый.
Василиса. Ну а добрый, так и не трогай меня.
Медведь. Никак нельзя. Я с тем к Бабе— яге нанялся.
Василиса. Как же тебя, беднягу, угораздило?
Медведь. По простоте. Собака и кот жили-жили у хозяина да и состарились. Дело житейское, со всяким может случиться. А хозяин их возьми да и рассчитай. Гляжу — бродят, есть просят. Что тут делать? Кормил, кормил, да разве на троих напасешься? Взял у Бабы-яги пуд пшена в долг. А она меня за это в кабалу на год. В цепные медведи.
Василиса. А где же цепь-то?
Медведь. Срываюсь все. Уж больно я силен.
Василиса. И долго тебе еще служить?
Медведь. Третий год на исходе, а она все не отпускает. Как придет время расчет брать, она меня запутает, со счету собьет — и служи опять! Прямо беда!
Василиса. Бедный Михайло Потапыч!
Медведь. Не жалей ты меня, а жалей себя, сироту. (Ревет.) Пропадешь ни за грош! Я-то не трону, Баба-яга погубит.
Василиса. Не плачь, Мишенька. Я тебя медом угощу.
Медведь. Не надо. Разве меня утешишь, когда я так загоревал. А какой мед у тебя?
Василиса (достает из мешка горшок). Гляди!
Медведь. Липовый. Ну давай, может, мне и в самом деле полегчает. Да ты его весь давай, все равно тебе, с
Ваш брат работничек вытвердит, бывало, все уроки да и спит себе, а я, бедная малютка-яга, с боку на бок ворочаюсь, все думаю, как бы мне, милочке, завтра, ничего не зная, извернуться да вывернуться. И всю жизнь так-то. Вы, работники простые, работаете да песенки поете, а я надрываюсь, чтобы, ничего не делая, жить по-царски. И приходится мне, бедной, и по болотам скакать, и мечом махать, только бы люди на меня работали.
Некоторое время они лают яростно друг на друга, как псы, которые вот-вот подерутся.
Для того чтобы ссориться, нет лучшего языка, чем собачий.
Ты с ним из-за двух копеек поссорилась и прогнала из наших лесов. Из людоедов тут одни комары остались, а они не больно страшны.
Вы, работники простые, работаете да песенки поете, а я надрываюсь, чтобы, ничего не делая, жить по-царски.
Это я от радости верчусь, мама. Подумай: три года обо мне никто не заботился, а теперь вдруг ты зашиваешь на мне рубашку.
В день рождения встану, бывало, сам себя поздравлю, но ведь этого человеку мало, правда, мама? Ну, испеку себе пирог с малиной, а все скучно.