Хотя, если трезво взглянуть на вещи, два человека, образующие пару, не обязательно должны понимать, как ведет себя и что делает другой, оставшись наедине с кентуки или с домашним животным.
2 Ұнайды
За ужином отец интересовался, как идут дела и хорошие ли отметки получает Марвин. Но отметки им выставят только через три недели, и они будут чудовищные, но к этому времени Марвин уже перестал быть мальчиком, у которого есть свой дракон, нет, он сам стал драконом, который таил у себя внутри мальчика.
2 Ұнайды
еще через секунду вдруг стала соображать: самой ей сын купил карточку кентуки, а себе – кентуки реального, как тот, что есть у Евы в Эрфурте. Иначе говоря, он предпочел быть “хозяином”, а не “жизнью”? Ну и что это могло сказать ей о собственном сыне? Вроде бы ничего плохого, но если всех людей можно условно разделить на тех, кто решил быть “хозяном”, и тех, кто решил быть “жизнью”, они с сыном оказались в противоположных лагерях. И это, разумеется, встревожило Эмилию
длинные гибкие руки Николины и многоугольники ее позвонков, покрытых бархатистой кожей
Может, конечно, в Эрфурте она ведет себя смешно – ну и пусть, ведь там ее все равно никто не видит, зато в обмен она получает море любви
Но, в отличие от населявших эту арт-резиденцию людей, она, Алина, никакими художествами не занималась и никого ничему не учила. А быть никем – это ведь еще одна форма анонимности: Алина была такой же всевластной, как и человек, управлявший кентуки, и хотела дать ему это понять раз и навсегда. Она опустилась на колени и позволила кентуки приблизиться.
Именно об этом он так страстно мечтал и теперь никак не мог успокоиться и все повторял: “Я дракон!” – сидя за письменным столом или стоя перед фотографией матери, а потом, уже на следующий день, повторял в школе на каждой перемене.
явилась в сей мир. Она была его женщиной. Женщиной мастера, как его называли здесь, в деревушке Виста-Эрмоса. Поэтому, если в ее жизни и случалось что-то по-настоящему новое, какой бы глупостью это новое на первый взгляд ни казалось, как, например, новые и странные отношения с кентуки, Алине приходилось помалкивать – по крайней мере до тех пор, пока она сама как следует не разберется, правильно или нет поступает. Или пока не разберется, почему, приехав в Виста-Эрмоса, не перестает взирать на окружающее с недоумением и не перестает спрашивать себя, как ей устроить собственную жизнь, чтобы скука, тоска и ревность окончательно не свели ее с ума.
Ведь это Свен получал гранты и стипендии, Свен разъезжал повсюду со своими монохромными ксилографиями, “неся искусство в народ” и “возвышая” тем самым этот самый народ, так как был “настоящим художником”. А вот у нее, Алины, не было никакой жизненной цели, ничего, что поддерживало бы ее на плаву и защищало. Она и вообще сомневалась, что знает себя саму, как не знала и того, для чего, собственно,
подобном она и мечтала вот уже несколько лет: переселиться в другое место, или в другое тело, или в другой мир – куда угодно, лишь бы все вокруг переменилось.