уже результат.
Я медленно, как бы устало, потянулась, положила книгу на скамейку рядом с собой. Затем наклонилась, чтобы поправить ремешок на туфле. И случайно уронила ключи. Они звякнули о плитку, отскочили и покатились как раз в его сторону, остановившись почти у его ботинок.
Я подняла голову, сделала легкое, смущенное лицо.
– Ой, извините.
Волков медленно, как бы нехотя, отвел взгляд от стены рынка и посмотрел на ключи у своих ног. Потом поднял глаза на меня. Взгляд был все тем же – тяжелым, оценивающим, без тени любопытства или желания помочь. Он просто смотрел. Молча. Пять секунд. Десять. Он не шевелился.
Мне пришлось встать и подойти самой.
– Простите за беспокойство, – сказала я, наклоняясь, чтобы поднять ключи. Мой голос прозвучал ровно, чуть устало-вежливо.
Он кивнул, один раз, коротко. Не сказал «не за что» или «пустяки». Просто кивнул. Его глаза скользнули по моему костюму, по платку, задержались на очках на мгновение дольше, чем нужно, и вернулись к стене «Пассажа». Его молчание было не неловким, а намеренным. Он отгородился им, как крепостной стеной.
Я не уходила. Стояла, перебирая ключи в руках, будто проверяя, все ли на месте. Смотрела туда же, куда и он.
– Страшное дело этот вандализм, – сказала я нейтрально, кивая в сторону едва заметного пятна. – Навели порядок теперь, конечно, но след остался. Как клеймо.
Он повернул голову ко мне. Теперь он смотрел прямо. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз дрогнули мелкие, паутинообразные морщинки.
– Клеймо, – повторил он. Голос у него был низкий, хрипловатый, как будто от долгого молчания или от множества выкуренных сигарет. Он произнес это слово не как вопрос и не как согласие. Как констатацию. Как факт.
– Да уж, – вздохнула я, делая вид, что ищу следующую фразу. – Говорят, красный цвет нынче в моде. Но не на стенах же. И уж тем более не такими методами. Цены там и так кусаются, а они еще и ремонт владельцу устроили.
Я бросила пробный шар – «владелец». Сказала это легко, как общую болтовню.
Волков снова закурил, сделав глубокую затяжку. Дым выходил у него из ноздрей тонкими струйками.
– У хозяев, – произнес он медленно, – всегда есть на ремонт. У них все есть.
В его голосе не было злобы. Была горечь. Такая густая и старая, что она уже не жгла, а леденила.
– Вы, наверное, местный? – спросила я, переводя тему, но оставляя ее в нужном русле. – Видите, наверное, как тут все меняется. Вот этот рынок… его же на моей памяти строили. А кажется, что он был всегда.
– Строили, – подтвердил он, и в этом одном слове прозвучала целая история. История, которая для него явно не закончилась. Он снова посмотрел на стену, и его взгляд стал еще тяжелее. – Строили. И снесли кое-что, когда строили. Не только старые сараи.
Это была первая личная нота. Крошечная, но я ее поймала. «Снесли». Не «построили», а именно «снесли». Как будто для него важно было не то, что возникло, а то, что исчезло.
– Ну, прогресс, – пожала я плечами, изображая легкомыслие. – Нельзя же все время жить в прошлом.
