КАРМЕН МОЛА

ПЛАМЯ АДА

Москва, 2026

18+

 

Carmen Mola

EL INFIERNO

El Infierno © 2023, Carmen Mola

Translated from the original edition of Editorial Planeta S.A., Barcelona This edition has been published through the agreement with Hanska Literary&Film Agency, Barcelona, Spain

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

 

Перевод с испанского Надежды Исаевой

 

Мола, К.

Пламя ада / Кармен Мола; пер. с исп. Н. Исаевой. — М.: Синдбад, 2026.

ISBN 978-5-00131-748-7

1866 год. Улицы Мадрида залиты кровью — мятеж против правления Изабеллы II жестоко подавлен. В городе царит хаос. Защищая друг друга, танцовщица Леонор и студент Мауро убивают напавшего на них солдата.

Спасаясь от смертной казни, они решают бежать из Испании. Леонор выходит замуж за кубинского землевладельца, которого едва знает, и уезжает с ним в Гавану, потеряв связь с Мауро.

Но остров, который представлялся ей раем, оказывается настоящим земным адом. Здесь все еще процветает рабство и в невероятных масштабах происходят ужасные зверства — жестокие издевательства и пытки, изнасилования, убийства. В одном из рабов на плантациях своего мужа Леонор узнает Мауро — он тоже добрался до Кубы, но был обманут и лишен свободы. Влюбленные начинают планировать бегство из ада, но оказываются втянуты в водоворот убийственного заговора …

 

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

______

АД

______

КРУГ ПЕРВЫЙ

— Хочешь быть могущественным, как сама королева, но без дворцов, золота, армии? Ты сможешь этого достичь — обрести такую же власть над людьми. Или еще бóльшую. Отними у кого-нибудь жизнь — у кошки, у оборванца, который даже имени своего не знает… Делай это медленно, не торопясь, пусть существо осознает, что это делаешь с ним именно ты, и по его взгляду ты поймешь: в последние мгновения жизни ты значишь для него гораздо больше, чем королева, и даже чем бог.

Мы сидели на ступеньках церкви Святого Себастьяна, двое детей лет десяти или двенадцати — я не знал точно, в каком году родился, — и дожидались окончания мессы, надеясь выпросить у прихожан парочку монет. Мы мечтали, как избавимся однажды от сиротских лохмотьев и у нас будет не только тарелка горячей еды раз в день, а карета, запряженная красивыми лошадьми, зáмок, а то и целое королевство. Тогда-то мой приятель, пристально посмотрев на меня, поведал, как именно можно стать могущественнее самой королевы. Память много раз возвращала меня и в тот жалкий, грязный Мадрид, задыхавшийся, измученный холерой, пресмыкающийся у ног сильных мира сего, и к тем поразившим меня словам. Прошло немало лет, прежде чем я понял: это были вовсе не безобидные детские фантазии.

Моя беспорядочная и беспутная жизнь увела меня из Мадрида в монастырь в Калатраве, где, несмотря на зверства монахов, которые использовали сначала ребенка, а потом и подростка в качестве вьючного мула, я научился грамоте, а потом набрался смелости, чтобы бежать. Я еще не осознавал, что бегство будет моим вечным спутником — бесполезное бегство, потому что трусу никогда не удается сбежать окончательно. А я и есть трус, которого преследуют страх и чувство вины, подобно неотрывно смотрящим в спину немигающим глазам из жуткой сказки, которую сочинил французский писатель Филарет Шаль.

Я ни в чем не претендую на главную роль — даже в том путешествии в ад, в которое превратилась моя жизнь. Превратности судьбы, которые привели меня на этот остров в Вест-Индии, незачем подробно описывать. Мое имя также не имеет значения.

Столько всего мне хотелось бы забыть, столько имен, а те, что я еще помню, упоминать не буду: я лишен безрассудной храбрости героев, не думающих о последствиях. Упомяну лишь одно, ставшее историей: «Санта Каталина де Баракоа». Так назывался корабль-призрак, в 1852 году обнаруженный в бухте Кочинос на Кубе.

Говорят, его нашли два креольских рыбака из Сьенаги-де-Сапата, Анатаэль и его сын Бардо. Я решил разыскать их и выяснить, существует ли связь между кораблем-призраком и местом, которое разрушило мою жизнь.

Бардо я нашел в грязной хижине. Молодой рыбак поселился вдали от моря и выглядел так, будто проснулся наутро после кошмара. Он рассказал, что страх погубил его отца, а сам он покинул бы Кубу, если бы мог. Любой уголок мира лучше, чем остров, где обитает демон. Я хотел сказать ему, что поздно бежать, если демон преследует тебя по пятам, но пожалел и не стал раздувать ужас, постоянно тлевший в его душе.

На рассвете июньского дня 1852 года Бардо нашел своего отца на пляже Ларга. Анатаэль уже приготовил сети, а сын опоздал, так часто случалось. Вечер накануне Бардо провел, танцуя и попивая агуардьенте в глинобитной хижине, где от свисающих с потолка ветчины и чоризо воздух был густым, как молоко. В то утро, когда солнце еще отказывалось подниматься на небосвод (и, по словам Бардо, так и не взошло, словно не захотело видеть происходящее), он решил не спорить с отцом и молча снес все его упреки.

Не успели они пройти первый риф, как увидели большую лодку под парусом. Она стояла на мели среди кораллов, окаймлявших восточную часть залива, скрытых и опасных для любого, кто не был с ними знаком. Рифы были первым, о чем они подумали, когда добрались до суденышка. Заброшенное, с пробоиной в левом борту, оно, должно быть, потерпело кораблекрушение, а пассажиры прыгнули в море — земля была недалеко, до нее можно было добраться вплавь. Но откуда оно взялось? На корме они прочли надпись: «Санта Каталина». Анатаэль предположил — и совершенно справедливо, — что это вполне могла быть спасательная шлюпка с какого-нибудь клипера, из тех, что под покровом ночи иногда причаливали к пляжам, доставляя контрабанду.

«Нам следовало вернуться обратно», — сожалел Бардо. В деревне они с отцом могли бы разыскать гражданскую гвардию, какое-нибудь должностное лицо, сообщить о находке, и пусть другие разбираются. Но они этого не сделали и пошли дальше, в Антильское море, потому что отец Бардо был полон решимости не возвращаться, пока в сети не попадется достаточно пагрусов или красных тилапий. Силуэт «Санта Каталины» на горизонте походил на трещину в серой стене, на которую в то утро было похоже небо.

Они подплыли к обломкам затонувшего судна — трехмачтового клипера длиной не менее сорока пяти метров, чем-то напоминавшего гончую. Суда с паровыми двигателями уже вовсю заполонили моря, но клиперы все так же бороздили Атлантический океан. Стоило им подобраться ближе, вся красота «Санта Каталины» исчезла. Они увидели сломанную мачту, порванные паруса, которые больше не расправятся на ветру… На борт они поднимались в абсолютной тишине. В гнетущей тишине, пропитанной запахом гнилого мяса.

Едва шагнув на палубу, Бардо закрыл руками нос и рот. Откуда такое зловоние? Даже морской воздух не мог его приглушить. Резкое и всепроникающее, оно навязывало себя всему сущему, въедалось в кожу. Однако Анатаэля это, казалось, не смутило, как и отсутствие экипажа. Он громко звал кого-нибудь, расхаживая по пустынной палубе судна, пострадавшего, как он думал, от шторма.

Паруса, повисшие между грот-мачтами, были красными, и, приподняв их край, Бардо обнаружил источник зловония. За ними были сложены полуголые мужские тела, белые и темнокожие. Бардо сказал, что их было десять, может, больше, он не мог сосчитать. Гниющая плоть, покрытые запекшейся кровью раны от ножей и пуль… Тела напоминали испортившиеся плоды с лопнувшей кожицей. С трудом подавив тошноту, Бардо отвернулся и, пытаясь сохранить самообладание, стал смотреть на водную гладь. Анатаэль его обнял и пояснил: «Тут был мятеж». Вероятно, «Санта Каталина» перевозила рабов. Это был не первый корабль, доставлявший подобный товар в бухту Кочинос, но оба они понимали, что вряд ли на борту клипера было всего десять или двенадцать чернокожих.

И почему трупы свалены в одном месте, а не разбросаны по палубе, что было бы логичнее, если все же произошел мятеж? Они искали выживших, правда, без особой надежды. Проверили кубрик, зашли в капитанскую каюту. Кораблекрушение не пощадило не только людей, но и вещи: подзорная труба, карта, стол были готовы погрузиться в воду и оказаться среди кораллов, чтобы служить новым хозяевам — рыбам.

«Не смотри», — сказал отец, но Бардо поступил иначе, как всегда, когда слышал этот приказ.

В кресле, с руками, привязанными к подлокотникам, сидел капитан — так они решили, увидев его одежду. В первый момент Бардо показалось, что тот жив: его открытые глаза и выражение лица были не как у мертвеца, а как у человека, который испытывает страшную боль. По лбу его стекала струйка крови. «Уходи! Быстро иди отсюда!» — приказал Анатаэль. Бардо рад был бы подчиниться, но тело не слушалось. С головы капитана был снят скальп (позже Бардо заметил, что он, обритый, лежал у ног несчастного), как и верхушка черепа, а в мозг (вернее, в кровавое месиво) были воткнуты две тонкие палочки, похожие на веточки кустарника, связанные вместе и напоминавшие распятие. Похоже, истязавший капитана развлекался тем, что вынимал и заново погружал в череп палочки, перемешивая мозг, пока он не превратился в вязкую жижу.

Анатаэль вытолкнул сына из каюты. «Какой демон способен на такое?» — в отчаянии подумал Бардо. Он не помнил, что тогда кричал, но звуки разносились эхом по всему кораблю. Отец подхватил его под руку, точно слепого, и повел к трюму, откуда доносился стук. Он взял нож, который нашел среди трупов, — как знать, что их ждет за небольшой запертой дверцей в полу, в которую стучали изнутри…

Они открыли ее, и на них устремились взгляды сотен глаз на черных лицах. Едва дышавшие изможденные люди смотрели на них, словно из преисподней.

«Но не этот кошмар стал причиной болезни отца, — сказал мне Бардо в той хижине. — Собака. На палубе внезапно не пойми откуда появилась черная собака. Она лаяла и исходила слюной, будто бешеная. Припадала на передние лапы, словно готовилась к нападению. Она смотрела на нас, и, казалось, ее взгляд говорил: "Вам здесь не место. Это мои владения. Навеки проклинаю вас за то, что ступили на мой корабль"».

Истории о «Санта Каталине», которые ходят в этих краях, повествуют об ужасной смерти капитана и умирающих на борту рабах, но ни в одной ни слова о собаке. Животное, которое Бардо и его отец видели на палубе, для обоих превратилось в навязчивую идею. Анатаэль утверждал, что каждую ночь слышит рычание этой собаки, и боялся, проснувшись, обнаружить ее у своей постели. Страх был велик и мучил его год за годом.

Страх тоже умеет убивать.

Мой друг детства, если можно так его назвать, знал о существовании этой собаки, да я и сам ее видел. Вот поэтому он выбрал такое имя — «Санта Каталина де Баракоа». Святая Каталина из города Баракоа, первого испанского поселения на Кубе. В этом названии были заключены история корабля и воспоминание о той ужасной собаке.

1

— Зал полон?

— Битком.

Леонор Морелл выглядывала из-за кулис Мадридского театра комиков не для того, чтобы, как ее подруга Пили ла Галларда, узнать, много ли собралось зрителей. Комическая опера «Молодой Телемах» композитора Хосе Рохеля и либреттиста Эусебио Бласко, которую они играли уже четыре недели, пользовалась бешеным успехом, так что решено было в субботу играть ее дважды, а в воскресенье дать и третье представление — утром. Нет, Леонор выглядывала в зал, чтобы убедиться: в четвертом ряду, у прохода, как и каждый день, начиная с премьеры, сидит дон Кандидо Серра.

— Не понимаю, почему он так тебя балует, — заметила Пили.

— Так ведь лучше компании, чем моя, в Мадриде не найти.

— И дороже, учитывая, что проку от тебя мало.

 

…Улыбка Леонор, предназначенная дону Кандидо, погасла: руководитель театра Франсиско Ардериус задернул занавес. Девушкам пора возвращаться в гримерки и готовиться к выходу на сцену. Леонор, Пили и остальные артистки были главной приманкой для публики. Кто мог заранее знать, что они добьются такого успеха, выступая в амплуа с необычным названием: сурипанта, — как называли исполнительниц танцев и куплетов в представлениях театра Ардериуса. Сам Ардериус и не мечтал о подобной популярности. Он приехал из Парижа с намерением не только выступать как актер, но и попробовать себя в качестве антрепренера и импресарио: поставить в Мадриде пьесу, уже получившую признание во французской столице, — но только с испанскими артистами, для чего и основал Мадридскую труппу комиков.

Критики называли комический театр апофеозом пошлости, но кого и когда волновало их мнение? Спектакль, поставленный в небольшом театре «Варьедадес» на улице Магдалены, произвел настоящую революцию: эффектные декорации, легкие музыкальные номера, диалоги, полные намеков и двусмысленностей… Но все же изюминкой представления стали дерзкие сурипанты. Жители Мадрида были от них без ума: молодые хорошенькие танцовщицы выступали в нарядах гораздо более откровенных, чем у актрис в других театрах, — взорам зрителей открывались обнаженные икры, плечи, декольте… Ардериус умело раздувал славу своих артисток: у входа в театр он поместил объявление о том, что беспорядки и обмороки, вызванные красотой танцовщиц, запрещены, а нарушителям грозит штраф в пять дуро.

И вот, вновь выстроившись полукругом, Леонор и другие танцовщицы в облегающих туниках отплясывают, исполняя непонятные, странные куплеты, состоящие из вымышленных слов, и приводя публику в восторг.

 

Suripanta, la suripanta

Maca trunqui de somatén

Sun fáribum, sun fáriben

Maca trúpitem sangasinén…

 

Спектакль закончился, но эхо аплодисментов еще звучало в ушах Пили и Леонор, пока они шли по направлению к театральному кафе на улице Капелланов.

— Кто мне объяснит, почему весь Мадрид подпевает этой бессмыслице на несуществующем языке? — возмущался Мигель Рамос Каррион, молодой писатель из Саморы, присоединившийся в этот вечер к своей обычной компании — Франсиско Ардериусу, Пили и Леонор, сопровождавшим дона Кандидо Серру. Последний решал, где они будут ужинать, поскольку он оплачивал счета — как правило, немаленькие.

— Возможно, стоит спросить Эусебио Бласко, где он черпает вдохновение, ведь твоя пьеса должна быть по крайней мере столь же успешной, — раздался ответ Ардериуса.

Усевшись за столик, заказанный заранее, и шевеля усами, отпущенными, чтобы казаться старше, Каррион начал жаловаться на строгость Ардериуса к авторам. В Театре комиков нет места неудачам, и, если пьеса не имеет успеха, спектакль тут же снимают из репертуара. Подобная участь могла постигнуть и комедию Карриона «Un sarao y una soirée» — о том, как испанская буржуазия перенимает французские нравы.

— Милый, не заказать ли нам бутылочку «Перрье Жуэ»? — подала голос Леонор. — Быть может, шампанское подбодрит нашего юного писателя и он сочинит что-нибудь не хуже тех стихов на несуществующем языке, которые выдумал Бласко?

Дон Кандидо Серра не мог отказать Леонор и без лишних слов отправился выполнять ее поручение… Молчаливость его была вызвана застенчивостью, обычно несвойственной мужчинам его возраста — ему ведь уже перевалило за пятьдесят. Итак, без лишних слов, желая угодить возлюбленной, он отправился на поиски официанта. Его стройная фигура разрезала толпу, будто нож. Остальные продолжали потешаться над тем, с каким энтузиазмом зрители подпевали дурацким стишкам.

— Suripanta, la suripanta! Maca trunqui de somatén…

Пение Пили и Леонор привлекло внимание сидевших за соседними столиками — песенка была известна всем, и во многих взглядах вспыхивало желание при виде хорошеньких хористок, которые сидят так близко…

— О, счастье! Счастье и смех! — воскликнул Ардериус при появлении шампанского. — Вот что нужно этому городу. Слишком долго Мадрид сетовал на королеву, невзгоды и нерадивых политиков. Настало время радоваться, ведь вместе с нескончаемым потоком слез утекает и сама жизнь. Прав я или нет, Кандидо, друг мой?

— Я первым начну тосковать по этим вечерам, когда вернусь в Гавану.

— Как, вы уже думаете об отъезде?

— Переговоры с правительством подходят к концу, но это вовсе не значит, что мы, плантаторы, приехавшие с Антильских островов, довольны результатом. Налоги по-прежнему слишком высоки.

— Чтобы получить хоть что-нибудь от нашей королевы, — вмешался Рамос Каррион, — придется переодеться монахиней, как Сор Патросиньо, или отрастить усы, как у сенатора Карлоса Марфори. Правда, в таком случае вы рискуете оказаться в ее постели, а лично я предпочел бы заплатить налоги, чем подвергнуться такому испытанию.

Поставив локти на стол, Леонор подперла щеки кулачками, будто капризная девчонка. Она знала, как привлечь внимание Кандидо, как сделать так, чтобы ему показалось, будто они одни в этом шумном зале, и чтобы он почувствовал, как нужен ей.

За столом все шутили и смеялись, появилась новая бутылка шампанского… Леонор начала опасаться, как бы от обычных шуток о королеве разговор не перешел к более серьезным темам, например, к генералу Приму и его требованиям свободы или к постоянно вспыхивающим мятежам с целью свергнуть Изабеллу II… Однако, к счастью, на сцене вдруг появился Сильверио Франконетти — певец, наполовину цыган, наполовину итальянец, невероятно крепкого сложения. Раньше он зарабатывал на жизнь, выступая пикадором, и, проведя десять лет в Америке, Аргентине и Уругвае, вернулся в Испанию.

Очередная жалоба Ардериуса на королеву стихла при звуках фламенко в драматическом стиле сигирийя.

— Простые песни он возвысил до уровня оперного искусства… — проговорил кто-то за соседним столом.

Шумные посетители кафе почтительно умолкли при звуках голоса, который уносил их в иной мир. Грустное пение, сопровождаемое гитарными переборами, словно невидимой преградой отделило слушателей от повседневной суеты, они будто парили в прозрачном пузыре. Леонор подумала: вот настоящее искусство! Казалось, что все в кафе были охвачены одним и тем же чувством… все, кроме Кандидо Серры. Леонор испытала легкое раздражение, заметив, что он не сводит с нее восхищенного взгляда и улыбается, как тот, кто готов пасть ниц перед Девой Марией. Леонор попыталась отвлечься и наслаждаться музыкой, но ничего не вышло. Покорность, которую Кандидо проявлял с начала их знакомства, заставляла ее чувствовать себя неловко: она играла им, дарила ложную надежду лишь для того, чтобы, пользуясь его положением, посещать лучшие рестораны и пить дорогое шампанское.

Компания покинула кафе около трех часов ночи. Франсиско Ардериус сразу попрощался с ними, но остальным удалось уговорить Франконетти отправиться вместе с ними в «Гранд Отель де Парис», в номер Кандидо Серры. К ним присоединились и другие посетители кафе, соблазнившись возможностью продолжить веселье и еще послушать известного певца, а заодно увидеть интерьеры самой роскошной столичной гостиницы, находившейся на площади Пуэрта-дель-Соль.

В «Гранд Отеле» вино и шампанское продолжили литься рекой, заглушая дурное предчувствие, которое возникло у Леонор в кафе. Но она гнала его прочь, танцевала и смеялась, забравшись на кровать вместе с Пили, рядом с мужчинами, чьих имен даже не знала и которые считали, что им очень повезло, если удавалось подержать ее за талию во время танца. Благодаря Франконетти и его гитаристу номер Кандидо превратился в пещеру, где до рассвета поют и пляшут цыгане.

Начинало светать. Леонор вышла на балкон подышать свежим воздухом. Разгоряченная и немного пьяная, затянулась сигаретой. Внизу раскинулась площадь Пуэрта-дель-Соль. После того как здесь снесли несколько зданий, она стала намного просторнее; струя воды из фонтана в центре площади поднималась на высоту более тридцати метров. Тут и там по ней брели нищие и игроки, возвращаясь домой голодными и без гроша в кармане…

— У нас почти не было возможности поговорить. — Кандидо прислонился к перилам балкона рядом с Леонор.

Несмотря на бессонную ночь, он не выглядел ни уставшим, ни пьяным.

— Да мне и сказать особо нечего…

— Мне бы хотелось больше узнать о твоей жизни. Буду рад и тому немногому, что ты скажешь.

— Я дочь цирюльника и прачки, которая пела как ангел. Благодаря им я полюбила музыку, театр. А еще… — она зловеще понизила голос, — мне нравится держать бритву у чужой шеи!

Леонор беззаботно рассмеялась, зная, что Кандидо не мог долго сердиться на нее, когда слышал ее смех.

— В прошлый раз ты говорила, что твой отец был трактирщиком, а мать умерла при твоем рождении.

— А сегодня мне захотелось стать дочерью цирюльника и прачки-певицы!

Кандидо заметил грусть в ее глазах. Смущенная разоблачением, она перестала смеяться и обхватила себя руками, пытаясь укрыться от холодного предрассветного ветра. Возможно, именно загадочность Леонор и пленила Кандидо, а не только ее красота. Вдалеке что-то прогремело. «Раскат грома, предвестник грозы», — подумала Леонор.

— Я был бы рад прогуляться с тобой по парку, — негромко произнес Кандидо, стоя у нее за спиной. — Чтобы насладиться твоим обществом и при дневном свете.

 

Пили и Леонор вышли из «Гранд Отеля». Пили ухватилась за руку Леонор. Она едва держалась на ногах, мысли путались.

— Ну и как им после этого не говорить, что сурипанты ветреные?! Посмотри только, что ты творишь с бедным Серрой! На Кубу он вернется с пустым кошельком, не получив на память даже поцелуя…

— Он старик, Пили, я не собираюсь с ним целоваться. Да и зачем все усложнять? Мы ведь прекрасно проводим время, правда? А это, мне кажется, главное. Счастье и смех, как говорит Ардериус!

По улице Майор галопом промчались лошади. Девушки обернулись на шум… и увидели, что полицейские из гражданской гвардии начали стрелять по людям, столпившимся на другом конце площади. Одни падали замертво, окрашивая своей кровью мостовую, другие тащили откуда-то старую мебель и строили баррикады. Крики и шум сливались с раскатами грома, которые Леонор слышала, стоя на балконе. Грохот повторился, и она поняла, что это не гром, а канонада, и предвещала она не грозу, а ожесточенное уличное сражение.

2

Он приехал в Мадрид, чтобы спасать жизни… Вот что твердил он себе, вонзая штык в грудь солдата. Изо рта у солдата хлынула кровь, он потянулся к Мауро — не для того, чтобы продолжить бой, а от страха близкой смерти. Солдат был гораздо моложе него, возможно, ему не исполнилось еще и двадцати. Мауро подхватил его и осторожно, как младенца в колыбель, уложил на землю. Солдат дрожал и плакал. От кровопотери его тело холодело, широко раскрытые глаза уже не видели гладко выбритого лица юноши, который в схватке на улице Каньос-дель-Пераль сбил его с лошади и отобрал штык. Перед его взором расстилалась лишь пустота смерти.

«Все не так, как задумано». Произнес ли он эти слова вслух, или они лишь мелькнули в его голове? Мауро сам не знал: посреди захлестнувшего Мадрид хаоса трудно было отличить реальность от вымысла.

— Отступаем! Слышишь?! Хочешь, чтобы тебя убили? Нужно возвращаться на площадь Санто-Доминго!

Рикардо Муньис схватил его за руку и потащил за собой вверх по улице. Они будто поднимались на поверхность после глубокого погружения. Мауро постепенно начал слышать звуки — конское ржание, выстрелы. Подступало осознание происходящего: он убил солдата… мятежники проигрывают. На этой улице, где многие его товарищи испустили последний вздох, человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Мауро придется бросить их здесь, и некому будет закрыть им глаза. Некоторые еще цеплялись за жизнь, но им уже не помочь. Как тот убитый им солдат, они превратятся в цифры потерь, на сухом языке статистики описывающие ужас Мадрида, бьющегося в жестокой, неистовой агонии.

Мауро и Муньис перелезли на другую сторону баррикады на Санто-Доминго, сооруженной из мебели, ящиков, мешков с песком — люди тащили сюда все, что удавалось отыскать, лишь бы защититься от королевских солдат. Окна в окрестных домах были выбиты, стены изрешечены пулями. Отовсюду доносились крики мирных жителей, напуганных и измученных войной — необъявленной, но уже несколько месяцев бушующей в стране и время от времени разгорающейся с новой силой.

— Им не удалось захватить даже казармы Сан-Хиль, — проговорил Муньис, потом крикнул, чтобы дали еще патронов, и стал возиться с ружьем.

«Прим и свобода!» — выкрикивали мятежники, забрасывая солдат камнями, так как оружия не хватало.

— А казармы на Горе? — спросил Мауро.

— Пока неизвестно, но, если они не перейдут на нашу сторону, мы пропали.

К баррикаде подобрался какой-то старик. Судя по одежде, это был буржуа, торговец или один из либеральных интеллектуалов-конспираторов Атенео, ставшего площадкой для публичных дискуссий. Мауро знал далеко не всех, кто участвовал в восстании. Старик сообщил Муньису, что на Пуэрта-дель-Соль собралось больше тысячи человек. Студенты, рабочие и простые граждане вышли на улицы и оказали сопротивление гражданской гвардии, но многие генералы, вроде Серрано и Савалы, остались верны королеве.

— На Пуэрта-дель-Соль долго не продержатся, если не придет помощь. Они там сражаются палками и охотничьими ружьями.

Муньис угрюмо молчал. Он был соратником Прима, его близким другом. За тот месяц, пока в подполье шла подготовка к сражению, он почти поверил, что теперь, после стольких попыток, Бурбонов наконец удастся изгнать из Испании… Но реальность заставила его вернуться на землю. На его лице промелькнуло выражение отчаяния.

— Галисиец, — обратился он к Мауро с решительностью, свойственной ему как бывшему военному. — Отправляйся в дом номер семь по улице Сан-Буэнавентура. На третьем этаже спроси Бенито Сентено, скажи, что от меня. Возьмите ружья, которые у него хранятся, и отнесите на Пуэрта-дель-Соль. Тогда те, кто сражается там, смогут еще некоторое время сдерживать солдат.

Мауро никогда не подвергал сомнению приказы Муньиса. Прячась за парапетами вокруг площади, протискиваясь мимо укрывшихся за ними людей, Мауро добрался до Санто-Доминго и бросился навстречу судьбе.

Он старался ни о чем не думать, но реальность была упряма и отчаяние подступало все ближе. Будет ли польза от оружия, за которым отправил его Муньис? Или оно лишь продлит агонию?

Восстание не случайно вспыхнуло именно сейчас: бо́льшая часть страны была охвачена голодом, на бирже произошел обвал. Даже каталонские текстильные фабрики встали: их владельцы погрязли в склоках и лишились доступа к американскому хлопку. Правительство и королева запятнали себя кровью после убийства студентов в Ночь святого Даниэля, произошедшего чуть больше года назад. На этот раз в противостоянии участвовали не только военные: восстание стало народным, люди были готовы пожертвовать жизнью, чтобы изгнать Бурбонов.

Мауро встретил группу повстанцев, бежавших от Королевского оперного театра. Оттуда хорошо был виден дворец… Если бы все сложилось удачно, они бы сейчас направлялись к нему.

— Военные из казарм на Горе встали на сторону королевы!..

Рассказывать подробнее сил уже не было: повстанцы понимали, что проиграли. Единственное, что теперь оставалось, — попытаться спасти свои жизни. Но Мауро был охвачен слепым идеализмом — тем, что привел его в Мадрид из деревни Суточао, одного из примыкающих к границе с Португалией галисийских приходов; идеализмом, заставившим его бросить изучение медицины, на которое было потрачено столько денег, и присоединиться к заговорщикам. Мауро не собирался останавливаться, как и сержанты из казарм Сан-Хиль, на рассвете зажегшие факел революции; как не остановится и генерал Прим, который, должно быть, уже вошел в Испанию через Байонну. Лучше умереть, чем выполнять прихоти королевы, отобравшей у народа не только хлеб, но и свободу.

Мауро направился вниз по улице Унион. Шум битвы становился тише; дым, поднимавшийся с площадей Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль, Себада и из казарм Сан-Хиль, улетал все дальше. Мятежным сержантам не удалось взять под контроль казармы, большая их часть осталась верна Изабелле II и правительству генерала О’Доннелла, и это вызвало цепную реакцию: в казармах на Горе гарнизон отказался поддержать восставших.

Подойдя к улице Эспехо, Мауро вдруг услышал душераздирающий крик и увидел солдата на лошади, которая поднялась на дыбы и вот-вот должна была обрушиться на беззащитную женщину, распластавшуюся на земле.

3

Леонор не могла дышать. В легкие будто вонзались иглы, каждый вздох причинял страдания. Перед глазами все померкло… Солдат на лошади превратился в размытое пятно. Он что, спешился? Леонор казалось, что вокруг растекается густая как смола тьма.

Всего несколько минут назад Леонор вышла из «Гранд Отеля», где всю ночь напролет смеялась и танцевала. Уставшая, опьяненная, счастливая, она мечтала оказаться в своей постели в скромной комнатке на улице Месон-де-Паредес, которую делила с Пили. Весь день она проведет дома, прячась от солнца, пока не наступит вечер и не придет время готовиться к спектаклю.

— Стой! Куда прешь?! — внезапно раздался крик где-то над ее головой.

Солдат, сидевший верхом на лошади, пнул ее ногой в подбородок. А потом начал снимать с плеча ружье со штыком. Леонор почувствовала во рту металлический привкус крови. Нужно было что-то сказать в свою защиту, поклясться, что она не имеет никакого отношения к мятежу, но она могла лишь неразборчиво бормотать.

…Всадники застали их врасплох в начале улицы Майор… Леонор шла, опираясь на руку Пили, они продолжали, смеясь, говорить о Кандидо, о вечеринке в его номере. И вдруг увидели гражданскую гвардию и множество мужчин на баррикаде на улице Пресиадос. Время будто замерло. Уверенность, с которой они вышли на Пуэрта-дель-Соль, сменилась паникой. Оказавшись в самой толчее, они потеряли друг друга. Пили бросилась в сторону улицы Ареналь, хотя Леонор кричала, что туда нельзя, ведь столкновения возле дворца могли быть гораздо более ожесточенными. Но та не слышала ее, и Леонор осталась одна среди тех, кто сражался или бежал с поля боя. Оставаться здесь было опасно, и она побежала по улице Майор. Леонор думала, что сделала правильный выбор, но вдруг увидела приближающийся отряд солдат и свернула на улицу Миланесес. Рядом грохотали выстрелы и раздавались крики, но здесь было тихо. Леонор пошла по улице Эспехо, пытаясь отыскать дверь, за которой можно было бы укрыться. И тут перед ней возник солдат верхом на лошади. Его руки были в крови, а в глазах — Леонор умела читать во взглядах мужчин, — в глазах была растерянность. Она испугалась, когда солдат остановил ее, и не ошиблась, догадавшись, что ему нужно выплеснуть отчаяние, охватившее его из-за гибели товарищей или из-за поражения.

 

Несмотря на приказ остановиться, Леонор бросилась бежать. Всадник настиг ее, сбил с ног и, пришпорив лошадь, поднял ее на дыбы.

Внезапно откуда-то раздался крик:

— Оставь ее!

Леонор, лежа на земле, пыталась повернуться, будто, оказавшись спиной к солдату, сумела бы избежать смерти. Она пыталась ползти, а крик раздавался снова и снова:

— Я сказал, оставь ее!

Леонор не понимала, слышит ли она его на самом деле, или это лишь игра ее воображения.

— Кем ты себя возомнил, чтобы мне приказывать? — возмутился солдат.

К ним приближался какой-то человек. Он шел, заложив руки за спину, как обычный прохожий — или профессор, читающий лекцию. Леонор видела таких в салонах, куда ее приглашали.

От солдата пахло чем-то кислым, сапоги в стременах были выпачканы грязью. В руке он сжимал штык.

— Ты один из солдат Прима! — воскликнул он, обращаясь к незнакомцу. — Когда вы уже смиритесь с тем, что проиграли?

Спаситель Леонор остановился в паре метров от солдата так спокойно, будто никто не угрожал ему острым штыком. Леонор изо всех сил пыталась приподняться, но тело ее не слушалось. Улыбка, с которой странный прохожий смотрел на нее, казалась грустной. Это был вовсе не профессор, а молодой человек, возможно, ее ровесник — лет двадцати на вид; вопреки моде, у него не было ни бороды, ни усов, ни густых бакенбард; вьющиеся волосы были растрепаны, и больше всего он напоминал поэта-романтика, мечтателя. А это означало, что в схватке ему не победить. Леонор хотела крикнуть: «Уходи! Незачем и тебе тут погибать!»

— Если воюешь за правое дело, поражение не имеет значения, приятель. Рано или поздно мы победим, и ни ты, ни кто-то другой не сможет этому помешать, — проговорил он.

«Это храбрость или безумие?» — подумала Леонор. И вдруг незнакомец взмахнул рукой и швырнул в лицо солдату булыжник. Штык взлетел вверх, рассекая воздух. Леонор удалось отползти в сторону. Мужчины, сцепившись, упали на землю. Незнакомец разбил солдату нос, кровь залила лицо, искаженное яростным оскалом. Ему удалось разоружить солдата, отшвырнуть штык в сторону. Стоя над ним на коленях, прижимая его руки к брусчатке, юноша нанес ему удар головой в лицо. Леонор надеялась, что этого будет достаточно, чтобы солдат потерял сознание, но тот вывернулся, ударил юношу коленом в живот, и вот они уже поменялись местами. Подобно быку, обезумевшему от ударов пикадора, истекающий кровью солдат бил вслепую снова и снова. Юноша пытался защититься, но его шансы на победу таяли на глазах.

Леонор собрала остатки сил, понимая, что ей придется вмешаться. Иглы все глубже вонзались в легкие, из горла при каждом вздохе вырывался хрип. Боль наполняла все ее существо, но она заставляла себя оставаться в сознании. Нужно было продержаться еще немного…

Солдат вытащил нож, собираясь перерезать юноше горло. Тот с трудом удерживал его руку, вцепившись в запястье.

Откуда-то сверху раздался шум. Леонор с надеждой подняла взгляд и увидела на балконе пожилую женщину с седыми волосами, в черной накидке. Может быть, она поймет ее безмолвную мольбу? Поможет? Старуха смотрела прямо на нее и странно облизывалась, а потом так и замерла с открытым ртом, обнажив беззубые десны.

…Времени уже не оставалось. Леонор схватила штык, приблизилась к мужчинам, которые продолжали бороться на мостовой, и вонзила оружие в спину солдата. Она давила на штык до тех пор, пока не перестала чувствовать сопротивление.

Последняя ее мысль была о том, что она никогда больше не выйдет на сцену и не услышит аплодисментов.

И сознание покинуло ее.

4

— Где я?

Мауро вздохнул с облегчением, услышав голос девушки, дрожавший, как капля росы. Придвинув стул ближе к кровати, он осторожно коснулся ее лба — она по-прежнему горела от жара, лихорадка не прошла.

— Тише, ты в безопасности, но тебе нужно отдохнуть.

Глаза девушки были медового цвета, теперь он видел это, хотя в комнате царил полумрак. Шторы на окнах, выходящих во внутренний двор, пришлось задернуть, чтобы избежать взглядов соседей, которым всегда до всего есть дело.

 

Когда Мауро удалось сбросить с себя труп солдата, девушка уже лишилась чувств. Из ее губы сочилась кровь, но его беспокоила не эта ранка, а след от копыт на ее корсаже. Приникнув ухом к ее груди, он услышал, как тяжело она дышит. Мауро взвалил ее на лошадь. Рискуя в любой момент нарваться на отряд королевской гвардии, он все-таки добрался до улицы Сан-Буэнавентура и, взяв девушку на руки, поднялся с ней на третий этаж.

— Ей нужен врач. Муньис сказал, что я могу привести ее сюда, — сказал он.

Ложь Мауро сработала, и Бенито Сентено, очень маленького роста, упитанный и похожий на заводной волчок, засеменил по обшарпанной двухкомнатной квартирке площадью тридцать квадратных метров. Он провел Мауро в спальню. Мария, жена Бенито, помогла уложить девушку на широкую кровать. Бенито попросил принести марлю и горячей воды. Мария, не умолкая ни на минуту, ворчала: «Вот увидишь, добром это не кончится, однажды мы еще горько пожалеем…» — но времени даром не теряла и принесла все необходимое, а также ножницы и бутылку коньяка, который должен был заменить обезболивающее.

 

— Как тебя зовут? — спросил Мауро девушку.

— Леонор Морелл…

Ее взгляд блуждал по комнате с облезлыми стенами, цинковым тазом и замершими настенными часами, и наконец остановился на деревянном ящике, стоявшем у кровати вместо тумбочки. На ящике стояла фотография элегантно одетых Бенито и его жены. Они успели рассказать Мауро, что потратили все свои сбережения, чтобы сделать этот портрет в студии придворного фотографа Хеберта, но Леонор этого не знала. Как и того, что под кроватью, на которой она лежала, спрятаны двадцать ружей и несколько ящиков с патронами.

— Спасибо, что спасла мне жизнь, Леонор.

Она попыталась улыбнуться, но от боли ее губы лишь искривились в жалкой гримасе.

— Не напрягайся. Поспи. У тебя сломано ребро, поэтому тебе больно.

Веки Леонор опустились, она была благодарна за возможность забыться. Ее рука покоилась на потертом одеяле. Нежная и бледная, она напомнила Мауро белый вереск, который рос у дверей его дома в Галисии.

 

…Леонор проснулась. Который час? Ее посетило смутное воспоминание о молодом человеке, который спас ее от солдата… Он был здесь, в этой странной комнате, или ей показалось? Красноватый отсвет окрашивал занавески — неужели уже вечер? Она попыталась подняться, но почувствовала колющую боль в груди. Осторожно откинув одеяло, Леонор увидела, что обнажена. У нее мелькнула мысль: а что, если она заложница? Но кто ее похитил и зачем? Образ Пили, бегущей по улице Ареналь, вернулся к ней, четкий, резкий, — словно предвещая беду. Леонор захотелось немедленно покинуть этот дом. На деревянном ящике рядом с портретом неизвестной пары стоял таз с ледяной водой. Леонор почувствовала, что ее грудь влажная и холодная. Увидев, что дверь открывается, она испуганно натянула одеяло, и в комнату со свечой в руке вошел маленький человечек с пышными усами.

— Ты проснулась?

— Кто вы?

Мужчина подошел к кровати — казалось, будто он не переступает ногами, а катится, словно мячик, — сел рядом и улыбнулся. На вид ему было лет пятьдесят, глаза блестели, как у юноши. Леонор заметила, что у него нет одного уха: возможно, поэтому он говорил так громко…

— Бенито Сентено, часовщик и заговорщик. Прим и свобода! Королева все еще во дворце, но мы упорны и будем сражаться до тех пор, пока в стране не останется ни одного Бурбона. Достаточно всего двух либералов из Прогрессистской партии и Прима, чтобы революция продолжилась.

— Бенито, спасибо, что присмотрели за ней.

В комнату вошел молодой человек с вьющимися волосами и осторожно поставил на ящик у кровати какую-то баночку. Он выглядел усталым, как будто давно не спал. Бенито вышел, громко повторяя: «Прим и свобода!» — а Мауро сел на край кровати и обратился к Леонор, указывая на баночку:

— Это из аптеки на улице Толедо. Карболовая мазь! Ее пока используют не очень широко… Однако врачи, что следят за исследованиями хирурга Джозефа Листера — это крупнейший специалист по антисептике, — убеждены: она помогает снизить смертность от инфекций.

— Я умру?..

— Нет, если позволишь помочь тебе. Возможно, твой жар вызван травмой груди. Нельзя допустить, чтобы перелом ребер привел к воспалению легких.

Но Леонор сидела, вцепившись в одеяло, и думала: можно ли доверять этому человеку? Она была настороже: после того, что случилось на улице Эспехо, в ее памяти образовался провал. Леонор не нравилось зависеть от кого-то, чувствовать себя в чужой власти. Ей нужно было хотя бы отчасти вернуть себе контроль над тем, что с ней происходило. Показать молодому человеку: она не из тех, кто станет безропотно подчиняться. Да ему всего лет двадцать, ну может, чуть больше… И он даже не пытается отрастить усы, чтобы казаться старше!

— Я раздета. Кто снял с меня одежду?

— Пришлось разрезать платье ножницами. Я не знал, насколько серьезны твои раны, нужно было обращаться с тобой осторожно.

— Ты врач?

— Я отучился только два курса. Точнее, полтора. Последние несколько месяцев я помогал Приму и Муньису.

— Это вы с Бенито начали бунт?

— Первыми выступили сержанты из казарм Сан-Хиль, но мы с Бенито, да и многие другие тоже были готовы выйти на улицы, чтобы изгнать королеву. У каждого была своя задача. К сожалению, все закончилось не так, как мы планировали… Восстание подавлено. Много задержанных, сержанты из Сан-Хиля…

— Задержанных? Да там одни трупы! — Отчаяние Леонор сменилось яростью.

Она отказывалась понимать тех жителей Мадрида, кто был одержим идеей превратить весь город в ад, подобный тому, что разверзся на Пуэрта-дель-Соль.

— Там груды трупов, и я могла бы оказаться в одной из них! Я даже не знаю, жива ли моя подруга! Удалось ли ей спастись! Ты и подобные тебе ничтожества… Вам наплевать на чужие жизни, вы думаете только о своих интересах, о власти… Убирайся! Ты спятил, если думаешь, что я позволю врачу-недоучке прикасаться к себе.

— Ты обвиняешь меня? Позволь напомнить, я спас тебя от солдата, который служит твоей королеве!

— Мне плевать на королеву! И плевать на тебя. Меня не нужно было бы спасать, если бы вы не взбаламутили весь Мадрид.

— Мы вышли, чтобы защитить граждан этой страны! Или тебе нет дела до того, что люди умирают от голода?

— О, конечно, ты же просто святой! Тогда скажи мне, святой… как тебя там, разве можно быть святым и убийцей одновременно? Потому что я уверена: сегодня ты точно убил человека, а возможно, и нескольких.

— Меня зовут Мауро Москейра, и я вовсе не святой. Я заговорщик, врач-недоучка, как ты и сказала, а еще я человек, который не может сидеть сложа руки и просто смотреть, когда столько испанцев страдает из-за правительства, отобравшего нашу свободу. Из-за королевы, которая присвоила то, что принадлежит нам.

— У меня от тебя голова разболелась. Я хочу уйти отсюда.

— Откинь наконец одеяло и позволь нанести мазь.

— Ты не увидишь меня голой!

— Я уже видел тебя голой, сеньорита Леонор Морелл.

— Если бы я могла повернуть время вспять, я бы вонзила штык в тебя, а не в того солдата.

На лестнице послышались топот и крики соседей. Бледные от страха Бенито и Мария ворвались в комнату:

— Они обыскивают дома! Кто-то донес о лошади того солдата, ее видели без всадника на этой улице…

На середине фразы Бенито нырнул под кровать и вытащил ружья, а его жена вышвырнула их в окно. Мауро сначала солгал доктору, но потом счел своим долгом рассказать правду: как он пытался помочь Леонор, а потом она спасла ему жизнь. Муньис действительно прислал его сюда — но только затем, чтобы забрать оружие и доставить его на Пуэрта-дель-Соль. Но это уже не принесло бы никакой пользы; бой у здания правительства был давно проигран.

— Поднимайтесь на чердак, — сказала им Мария. — Идите по коридору направо, в самом конце есть заброшенная комната. Дверь открывается с трудом, ее нужно хорошенько толкнуть. Там точно искать не станут.

Мауро протянул Леонор руку.

— Пойдешь со мной или подождешь своих друзей-солдат?

Леонор предпочла бы любой другой вариант, но выбора не было. Нужно было прятаться. Леонор понимала, что находится в доме, где тайно хранили оружие. А если кто-то догадается, что она имеет отношение к смерти солдата, ей обеспечено место у стены парка Ретиро, где расстреляли капитана Эспиноса и тех, кто поддержал его во время январского восстания.

— Не смотри.

Мауро повернулся к Леонор спиной. Она встала с кровати и завернулась в одеяло. Каждое движение становилось пыткой. Леонор лишь казалось, что ей уже лучше. Едва она поднялась, как стены вокруг закачались, будто она стояла на хлипком плоту, плывущем по реке. Мауро успел ее подхватить, прежде чем она упала. Как же она ненавидела этого докторишку с растрепанными кудрями и гордым взглядом!

5

На чердаке было темно и сыро. Слышался шум крысиной возни, время от времени раздавался пронзительный писк. Мауро едва мог разглядеть Леонор — она сидела в противоположном углу комнатушки, среди ящиков и прочего хлама, который непонятно зачем хранился здесь.

Они долго молчали. Во-первых, оба испугались, услышав, как солдаты грохочут сапогами вверх и вниз по лестнице. Сердца Мауро и Леонор замирали всякий раз, когда голоса приближались, но в конце концов солдаты доложили начальству, что никого не нашли. Сначала Мауро и Леонор казалось, что их вот-вот обнаружат — один из солдат хотел заглянуть в каморку, но разбухшая от влажности дверца не поддалась, и вскоре он прекратил попытки и ушел.

Наступила напряженная, неловкая тишина. Ночь заставила исчезнуть даже тот скудный свет, что проникал сквозь маленькое слуховое оконце. Леонор искала повод, чтобы нарушить молчание: она знала, что была слишком резка с Мауро. Дело было в том, что она чувствовала себя беспомощной, потому и сердилась. К ней вернулась ярость, которую она, казалось, навсегда оставила в том городке, где выросла, — в горах Сьерра-де-Камерос. Много лет мысли о родине и семье не посещали ее, но, к счастью, Леонор теперь вспомнилась не горечь, оставшаяся в прошлом, а песенка, которую пели мужчины в местной таверне. Она выучила ее, мечтая стать актрисой:

 

Даже будучи в неволе,

Не заплачу. Оттого

Если мне не хочешь горя,

То не причиняй его!

 

Воля — жизни всей основа

Для меня. И потому

Не расстанусь с ней я снова,

Даже если и умру.

 

— Продолжай.

Леонор удивилась, услышав в темноте голос Мауро. Она и не заметила, как запела.

— Я выучила эту песню много лет назад. Там, где жила…

— Откуда ты родом?

— Монтенегро-де-Камерос, в Сории. Если увидишь его на карте, можешь смело пропустить. Не то место, куда стоит заглянуть.

Леонор показалось, что она видит, как Мауро улыбается. Легкий стук в дверь испугал их. Послышался тихий голос Бенито:

— Солдаты ушли, но продолжают патрулировать окрестности. Лучше подождите до рассвета. Утром на улицах появятся люди, вы сможете затеряться среди них.

Мауро сказал, что они останутся на чердаке, и Бенито ушел.

— Спасибо, — осторожно проговорила Леонор. Мауро не ответил, и она решила, что нужно сказать что-то еще: — Ты не обязан был рисковать собой ради меня. Тот солдат хотел меня убить, и… Если бы не ты, я была бы уже мертва.

— Замерзла?

— Немного.

Леонор услышала шорох. Силуэт выступил из темноты, и Мауро сел рядом с ней.

— Позволишь? — Леонор почувствовала холодную руку у себя на лбу: он снова проверял, есть ли у нее жар. — Я должен нанести тебе мазь. В рану могла попасть инфекция, тут, на чердаке… Скорее всего, прямо сейчас мы сидим среди крысиного помета. Тут ничего не видно, так что можешь быть спокойна за свою честь.

— Ты взял мазь с собой?!

— Да. Я надеялся, что ты одумаешься.

Леонор почувствовала теплое дыхание Мауро. Ей пришлось смириться с тем, что он так близко, с прикосновениями руки, которая нашла рану у нее под грудью. Она ощутила холод мази и уколы ребер, вонзающихся в легкие при каждом глубоком вдохе. Потом Мауро заботливо укутал ее одеялом, обхватил одной рукой и притянул к себе.

— Вместе нам будет теплее.

Удивляясь сама себе, Леонор подчинилась. Она не понимала, куда пропали ее бесстыдство и дерзость. Не понимала она и того, что, сама того не желая, очаровала Мауро. Он тоже не знал, что с ним происходит. Близость женщины, так раздражавшей его у Бенито, теперь будоражила. Мауро боялся, что она заметит, как часто бьется его сердце. Он попытался отвлечься и вспомнил ее пение.

— Ты актриса?

Она удивилась тому, что он догадался.

— Ты слишком хорошо поешь, — пояснил он.

— Ну, утверждать, что я актриса, было бы слишком самоуверенно. Ты когда-нибудь слышал о сурипантах из театра-буфф? Я одна из них. Может, ты даже ходил на «Молодого Телемаха», но меня не запомнил.

Мауро был уверен, что если бы увидел представление, то уж точно запомнил бы Леонор. Ночная темнота скрывала лицо девушки, но ее черты запечатлелись в его памяти: открытая улыбка, глаза цвета меда, белизна кожи.

— У меня не было возможности ходить здесь в театр…

— Как же ты развлекаешься?

— На первом месте для меня учеба, и… ну… революция, которую ты так ненавидишь. Это занимает все мое время.

— Неужели? Здесь столько разных театров, представлений, литературных чтений… Это тоже часть Мадрида. Почему некоторые склонны замечать только самые мрачные стороны жизни? Я и сама знаю, что голод и нищета существуют, но разве бедняки не имеют права смеяться и танцевать? Не понимаю, чем ты постоянно был так занят, что ни одного вечера не посвятил удовольствиям…

— Думаю, ты была бы разочарована, если бы узнала. Ты приняла меня за солдата, но я не солдат.

— Ты выполняешь какое-то важное поручение Прима в Мадриде, это я уже поняла.

— Я шифровальщик. Моя задача — писать зашифрованные письма, с помощью которых руководители восстания связываются между собой и с подчиненными.

Мауро не понимал, почему ему захотелось рассказать Леонор о шифре, который он придумал, чтобы никто не смог разобрать переписку повстанцев, даже если письма попадут не в те руки. В первой строке он сдвигал каждую букву на одну дальше по алфавиту. Чтобы никто не мог отследить гласные (их используют чаще всего), код постоянно менялся: во второй строке буквы сдвигались на две, в третьей — на три и так далее.

— Посмотрим, сможешь ли ты расшифровать эту песенку:

 

Suripanta, la suripanta,

maca trunqui de somatén,

sun fáribum, sun fáriben,

maca trúpitem sangasinén, —

 

тихо пропела Леонор у самого уха Мауро.

Он пытался сосредоточиться, но это было невозможно. Близость Леонор так его волновала, что он не мог думать. И решил сразу признать себя побежденным. Порой его поступки зависели от переполнявших его эмоций. И сейчас, как бы ни пытался он совладать с собой, это ему не удавалось.

— Я не знаю, что это значит, — проговорил он наконец.

К его удивлению, Леонор рассмеялась.

— Абсолютно ничего это не значит! Эусебио Бласко, который сочинил песенку с набором бессмысленных слов! Понимаешь? Не все в жизни имеет значение, иногда и пустяки приносят радость. Я бы не смогла совсем без них обходиться. Мир будет гореть в огне, а я продолжу петь, смеяться и танцевать до рассвета. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Уж один-то день революция без тебя обойдется. Или доктор-недоучка боится хорошо провести время?

Мауро и Леонор попытались представить себе такой вечер. Она рассказала ему о кафе на улице Капелланов и о певце Франконетти; о драках, которые случались в «Империале»; о колоритных персонажах, расцвечивающих ночную жизнь Мадрида, — о поэтах и негодяях, чьи похождения вызывали столько пересудов на следующий день; о театрах и шампанском; о ресторанах, где подают лучшие блюда. О мире, неведомом Мауро, который проводил дни в мрачных размышлениях о том, что королева присвоила часть наследия Испании; что законы, принятые кортесами, не были демократическими; что страна все больше отдаляется от европейских соседей и будто застряла в прошлом, и выгодно это только богатым и сильным, тем, кто наживается на страданиях слабых.

— Не понимаю, как ты можешь смотреть на мир таким образом? Все равно что проходить круги ада один за другим.

Леонор не осуждала Мауро, но ей стало его жалко — она будто слушала историю путника, вернувшегося из диких мест.

— Кажется, жар у тебя прошел, — пробормотал Мауро, снова коснувшись ее лба.

— Ты и твоя мазь спасли мне жизнь. Снова.

Они замолчали, но эта тишина была уже иного рода. Мягкая, бархатная, она обволакивала их, как ночь, и нарушать ее не хотелось. Обнявшись — Леонор была по-прежнему полуобнаженной, закутанной в одеяло, — они провели вместе несколько часов. Мауро с радостью обнаружил, что Леонор уснула, воспользовавшись тем, что боль отступила. Ему вдруг показалось, что на свете нет ничего важнее, чем охранять ее сон. Он замер и даже не пытался найти другой конец одеяла, чтобы тоже укрыться, боясь потревожить Леонор. Он терпел холод и подумал о том, что этот чердак стал для него уютным прибежищем, которое не хотелось покидать.

Однако время шло, и вот уже бледный луч солнца пробился сквозь тусклое оконце, и тени начали отступать.

 

Они простились дома у Бенито. Мауро пообещал, что обязательно придет посмотреть на ее выступление, но сейчас его ждут дела. Ночью Бенито получил сообщение от Муньиса: власти ищут участников «сержантады», как уже называли восстание, потому что его возглавили сержанты из казарм Сан-Хиль. Будет безопаснее, если Мауро покинет город. В двенадцать часов с Северного вокзала отправлялся поезд во Францию. Для Мауро нашли форму контролера.

Мария дала Леонор свое платье, но девушке понадобилась помощь обоих супругов, чтобы спуститься по лестнице, — так больно ей еще было. Преодолев первый пролет, Леонор попыталась оглянуться, но боль в ребрах заставила ее отказаться от своих намерений. Она едва успела кивнуть Мауро, стоявшему на пороге.

Леонор вышла на улицу и вскоре растворилась в толпе, среди людей, которые спешили по своим делам. Одни приводили улицы в порядок после вчерашних столкновений, другие как ни в чем не бывало развешивали на балконах свежевыстиранное белье.