Когда мне было лет десять, один из дядек моей матери составлял родословное древо, и он показал мне мое место на схеме: я была в самом низу. Я смотрела на все эти имена над собой, уходившие все дальше и дальше во времени, все эти столетия, стоявшие за именами, и думала: посмотри на всех этих людей у себя над головой, реальных людей и всех их родственников, все они – часть тебя, а ты ничего, абсолютно ничего не знаешь почти ни о ком из этих людей… Потом, много лет спустя, когда мне уже было семнадцать, я шла по улице в Торонто и вдруг остановилась посреди Куин-стрит, потому что вокруг все потемнело средь бела дня, и я впервые поняла, что, точно прачка или водоноска, несла и несу у себя на голове не просто один сосуд или корзину, а сотни корзин, стоящих одна на другой и доверху наполненных костями, высоких, как небоскреб. И они так сильно давили своей тяжестью на голову и плечи, что нужно было сгрузить их с себя, иначе они загнали бы меня сквозь тротуар глубоко в землю, подобно тому инструменту, которым рабочие раскалывают асфальт. И я могла думать лишь об одном: так темно, что нужен фонарик, хотя бы спичечный коробок, хватит просто крохотной зажженной спички, чтобы я могла увидеть в темноте, куда ставить ноги, могла взять себя в руки, удержать равновесие и опустить все, что я несу, на землю и заглянуть в каждую корзину, оказать ей уважение, отдать должное. Пойми меня правильно. Я хорошо понимала, что их там нет, у меня на голове не было ни костей, ни корзин – ничего. Но в то же время. Они были. Там. В смысле здесь.
