Часть первая

Школа физики и химии

Париж, улица Ломон, 42

В начале было Слово, и Слово было – водород.

Диана Аккерман. Планеты: космическая пастораль

Для извлечения урана из смоляной обманки в те времена есть фабрики. Для извлечения из него радия есть женщина в сарае.

Лидия Дэвис. Мария Кюри, благороднейшая женщина (из книги «Сэмюэл Джонсон негодует»)

Глава первая

Маня (водород)

Женщина, известная миру как мадам Кюри, пришла в этот мир 7 ноября 1867 года под именем Марии Саломеи Склодовской. Младшая из пятерых детей в семье, дома она отзывалась на имя Маня и на уменьшительное Манюся, а иногда и на прозвище Анчупечо. У нее было больше домашних прозвищ, чем у брата и любой из сестер, потому что она была в семье не только «младшенькой», но и самой миниатюрной и не по возрасту смышленой. К четырем годам Маня самостоятельно освоила грамоту и с тех пор читала с такой страстью, забывая обо всем на свете, что старшие дети превратили придумывание всяческих способов отвлечь ее в азартную игру.

Рано проснувшимся интересом к науке она обязана отцу, Владиславу Склодовскому, который преподавал математику и физику в одной из варшавских средних школ для мальчиков. Благодаря ему в семейной квартире были барометр и другие научные приборы, и он с энтузиазмом рассказывал об этих вещах своему единственному сыну и четырем дочерям. С таким же почтением Владислав относился к языкознанию и литературе. Субботними вечерами, читая детям вслух, он часто выбирал книги на английском языке, например «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса, с листа переводя текст на польский. Французские же или немецкие книги перевода не требовали, поскольку дети разговаривали на нескольких иностранных языках. Отец также привил им особое почтение к поэтам, прославлявшим подвиги героев-поляков.

Единственной ошибкой Владислава, как гласят семейные предания, была его преданность проигранному делу польского национализма. Польша, некогда бывшая крупнейшей страной Европы, постепенно сдавалась под натиском агрессивных соседей – Австрии, Пруссии и России, так что к 1795 году вся территория, долгое время известная под этим названием, была расчленена и поглощена окружавшими ее государствами. Граждане, продолжавшие считать себя культурными поляками, объединились, чтобы вернуть стране суверенитет, но националистические восстания 1830 и 1863 годов были жестоко подавлены, вожди повешены, а тысячи их сторонников сосланы в Сибирь. Преподававший в гимназии Варшавы, управляемой русскими, гордый поляк Склодовский вызвал гнев своего начальства, и его уволили. К несчастью, примерно в то же время патриотически настроенный преподаватель вложил средства, накопленные за всю жизнь, в деловое предприятие мужа своей сестры – паровую мельницу в деревне, – которое прогорело и сделало обоих банкротами.

Еще бо2льшая беда постигла мать Мани, Брониславу Богускую-Склодовскую, которая тоже преподавала в одной из школ Варшавы и служила директрисой частной школы для девочек. Через несколько лет после рождения пятого ребенка у нее развились первые признаки чахотки – в те времена болезни столь же смертельной, сколь и распространенной. Хотя способы заражения ею были недостаточно исследованы, Бронислава принимала все меры предосторожности, какие только могла придумать, например держала для себя отдельную столовую посуду. Страх заразить детей вынудил ее перестать обнимать и целовать их. Когда болезнь усугубилась, она стала искать покоя и свежего воздуха [1] на горных курортах в Австрии и юге Франции, уезжая туда в сопровождении старшей дочери Зофьи. Два года, начиная с 1874-го, Маня тосковала в долгой разлуке с этими двумя любимыми родственницами.

Тем временем дорогое лечение матери ввергло семью в еще более бедственное положение. Отчаявшийся отец стал селить в доме все больше учеников-пансионеров. Эти мальчики теперь жили в спальнях детей Склодовских, вытеснив Маню и ее сестер в гостиную, куда днем приходили на уроки другие мальчики. Теснота и перенаселенность стали причиной того, что две старшие дочери Склодовских, Зофья и Броня, заразились тифом от одного из них. Броня после нескольких недель лихорадки оправилась, но четырнадцатилетняя Зофья, которая так долго ухаживала за больной матерью, в январе 1876 года умерла. А через два года за ней последовала и мать, скончавшаяся от чахотки в мае 1878 года, когда Мане было десять лет.

«Эта катастрофа была первым большим горем в моей жизни и повергла меня в состояние глубокой подавленности», – признавалась мадам Кюри десятилетия спустя в автобиографическом очерке. «Моя мать была выдающейся личностью. При всей интеллектуальности у нее было большое сердце и очень высокое чувство долга… Ее влияние на меня было необычайным, ибо во мне естественная любовь маленькой девочки к матери сочеталась со страстным восхищением ею».

Оставшиеся в живых члены семьи сплотились еще сильнее. Броня взяла на себя многие обязанности по управлению домашним хозяйством. Овдовевший Владислав сохранял семейные традиции, в том числе регулярно устраивал вечера с родственниками и друзьями, которые «приносили некоторую радость» всем домашним.

Маня начала учиться в академии для девочек на улице Фрета – той самой, где ее мать вначале училась сама, потом преподавала и наконец стала ее начальницей. Мало того, Маня прямо там и родилась – на улице Фрета, рядом с центром Варшавы, в принадлежавшем школе доме, который прилагался к должности, занимаемой ее матерью. Семья Склодовских уехала из этого дома в 1868 году, когда Маня еще была младенцем. Теперь, когда она достаточно подросла, чтобы вернуться туда уже в качестве ученицы первого класса, она и ее сестра Эля, которая была на год старше, ходили в школу пешком от своего дома на улице Новолипки, которая располагалась довольно далеко к западу от центра города, на границе с Еврейским кварталом.

В самом начале учебы Мани в третьем классе, осенью 1877 года, сестер перевели в другую школу, поближе к дому. Поскольку это была частная школа для девочек, ее отважные педагоги старались давать своим подопечным настоящее польское образование, бросая безмолвный вызов русским властям. Нередко внезапное прибытие инспектора побуждало учениц и учителей поспешно прятать свои учебники и делать вид, что они усердно занимаются одним из одобренных предметов, например рукоделием или российской историей – разумеется, на русском языке. Маню, превосходно говорившую по-русски, неоднократно вызывали отвечать на вопросы инспектора. «Для меня это было большим испытанием в силу моей робости, – писала она впоследствии. – Мне хотелось убежать и спрятаться».

Следующий учебный год, начавшийся за считанные месяцы до смерти ее матери, Маня встретила в гимназии номер три, государственной школе для девочек, где, как вспоминала она, став взрослой, учителя «обращались с ученицами как с врагами». Однако лишь в такой одобренной российским правительством школе можно было получить официальный аттестат. Теперь она ходила в школу со своей подругой Казей Пжиборовской, которую любила, как сестру, а после уроков вместе с Казей шла к ней домой. Мать Кази баловала Маню и закармливала ее сладостями.

«Знаешь ли, Казя, – писала Маня, проводившая летние каникулы на дядиной ферме, – несмотря ни на что, школа мне нравится. Вероятно, ты будешь надо мною смеяться, но тем не менее должна тебе сказать, что она мне не просто нравится, больше того, я ее люблю. Теперь я способна это осознать. Не воображай только, что я по ней скучаю! О нет, вовсе нет. Но мысль о том, что вскоре я туда вернусь, не угнетает меня, и два года, которые мне осталось там провести, более не кажутся такими устрашающими, болезненными и долгими, какими казались когда-то».

Ей было пятнадцать лет, когда 12 июня 1883 года она, первая ученица в своем классе, окончила школу и получила золотую медаль – отличие, которого ранее были удостоены ее брат Юзеф и сестра Броня. Юзеф сразу после окончания мужской гимназии поступил в медицинскую школу при Варшавском университете. Броня с радостью последовала бы тем же путем, но он был открыт лишь мужчинам, поэтому она мечтала когда-нибудь изучать медицину в Париже, где в Сорбонну принимали и девушек. Хелена – Эля – как выпускница гимназии имела достаточный уровень образования, чтобы стать учительницей, пойдя по стопам матери, и при этом обладала достаточным музыкальным талантом, чтобы избрать карьеру профессиональной певицы, если бы пожелала. Пока Маня не успела сформировать четкое представление о своем собственном будущем, отец вознаградил ее за успехи в учебе целым годом каникул, которые она должна была провести с родственниками, начав с братьев матери в южной части Польши. Да, это были те самые родственники, которые когда-то послужили причиной его финансового фиаско. Теперь же они подарили Мане лучшие месяцы в ее жизни.

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо[2], детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.

Маня, проникнувшись духом «Летучего университета», взяла за правило регулярно приходить в одну швейную мастерскую, читала работницам вслух и собрала для них абонементную библиотеку из книг на польском языке. Сама она читала беллетристику и философию, рисовала в дневнике цветы и животных, писала стихи и разработала план, который должен был дать возможность ей – и Броне – учиться во Франции.

Она найдет работу гувернантки. Так она не только станет зарабатывать больше денег, живя в семье подопечных, но и ее проживание и стол будут оплачиваться, таким образом высвободив значительную часть заработка – возможно, до 400 рублей в год, – чтобы оплатить Броне переезд в Париж. Еще через пять лет, когда Броня станет врачом, придет черед Мани поступать в Сорбонну, а Броня будет должна поддерживать сестру материально.

Броня, которой было двадцать лет, уже накопила достаточно денег, чтобы добраться до Парижа и проучиться один год на медицинском факультете. Этот план начал осуществляться осенью 1885 года, как Маня и задумывала, но к декабрю та его часть, которая касалась ее, пошла прахом. Жизнь в доме семьи адвоката Б. заставляла ее чувствовать себя пленницей. Она признавалась своей кузине Хенрике: «Не пожелаю и злейшему врагу жить в таком аду. Под конец мои отношения с мадам Б. стали такими ледяными, что я не вынесла и высказала ей все как на духу. Поскольку от меня она в таком же восторге, что и я от нее, мы с ней на диво хорошо друг друга поняли». Проживание в доме Б. лишило ее иллюзий в отношении человеческой натуры: «Я узнала, что персонажи, описываемые в романах, существуют на самом деле и что не следует вступать ни в какие в договоры с людьми, испорченными богатством».

Маня незамедлительно нашла другую работу. Она увела ее еще дальше от дома – в Щуки, примерно за пятьдесят миль к северу от Варшавы, – но зато новое семейство нанимателей оказалось более сносным и положило ей ежегодное жалованье в 500 рублей. 1 января 1886 года, в дороге, она воображала, что направляется в густо заросшие лесом горы – примерно такие же, как Карпаты, которыми любовалась предыдущим летом. А вместо этого оказалась в окружении двух сотен акров пахотных земель, на которых выращивали исключительно свеклу для производства сахара. И да, превращение собранного урожая в сладкий продукт происходило на мрачного вида фабрике, стоявшей почти вплотную к дому семейства Зоравских, ее новых работодателей. За фабрикой виднелись жавшиеся друг к другу деревенские хаты, где жили крестьяне, работавшие в полях. Протекавшая неподалеку река дарила глазу некоторое отдохновение, но при этом обслуживала фабрику и принимала в себя ее отходы. И все же после месяца работы на новом месте Маня сообщала Хенрике о том, как сильно улучшилось ее положение: «Эти З. превосходные люди. Я сдружилась с их старшей дочерью Бронкой, которая прибавляет моей жизни приятности. Что до моей ученицы Андзи, которой вскоре исполнится десять, то она – покладистый ребенок, но очень неряшлива и избалованна. И все же совершенства требовать нельзя».

Маня работала по семь часов в день – три с Бронкой и четыре с Андзей. Забавные выходки младших детей, трехлетнего мальчика и шестимесячной девочки, тоже поднимали ей настроение. С тремя старшими сыновьями, которые учились в школе-пансионе и университете в Варшаве, она еще не была знакома.

Иногда мадам Зоравская просила Маню помочь развлечь гостей разговором или сесть четвертой за карточную игру, и та, разумеется, удовлетворяла эти просьбы. В свободное время она организовала бесплатные уроки для крестьянских детей, два часа в день уча их читать и писать по-польски, поскольку в школе их учили только русскому. Поздним вечером и ранним утром продолжала сама штудировать литературу, стремясь к своей конечной цели – изучать физику и математику в Сорбонне. В одном из декабрьских писем Хенрике она называет книги, которые читает: это «Физика» Джона-Фредерика Даниеля, «Обществознание» Герберта Спенсера на французском и «Уроки анатомии и физиологии» Поля Бера на русском. «Она читает их все одновременно», – пишет Маня Хенрике, – потому что «последовательное изучение одного предмета переутомило бы мою бедную голову, которой и так сильно достается. Когда чувствую себя совершенно не в состоянии читать с пользой, берусь решать задачи по алгебре или тригонометрии – они не терпят рассеянного внимания и возвращают меня на путь истинный». Лишь об одном сбое в своем плотном расписании она не упоминала в своих письмах к Хенрике: в первый год работы в Щуках она в какой-то момент познакомилась со старшим сыном Зоравских, Казимежем, студентом университета, и влюбилась в него. Их отношения быстро стали серьезными, но, когда Казимеж объявил, что они с Маней помолвлены, родители категорически запретили ему жениться на гувернантке, у которой не было за душой ни гроша. Казимеж не решился пойти против их воли, а Маня, которая не могла позволить себе лишиться дохода, проглотила ярость и стыд и продолжила скрепя сердце работать в семье.

Этот эпизод омрачил ее представление о будущем. В марте 1867 года, через три месяца после начала второго года работы в Щуках, когда ее брат задумался о том, чтобы открыть где-нибудь в провинции медицинский кабинет, Маня стала умолять его найти что-то лучшее в большом городе. Она утверждала, что, если он вздумает «похоронить себя» в глуши, она будет «испытывать огромные страдания, ибо ныне утратила всякую надежду когда-либо кем-либо стать, и все мое честолюбие перенесено на тебя и Броню. Хотя бы вы двое должны направить свои жизни согласно вашим дарованиям. Те дарования, которые, вне всяких сомнений, присущи нашему роду, не должны исчезнуть; они должны проявиться через кого-то из нас. Чем больше я сожалею о себе, тем больше надежд возлагаю на вас».

К следующему марту Маня отчаялась еще больше. «Если бы мне не приходилось думать о Броне, – признавалась она Юзефу, – я бы в тот же миг взяла расчет у З. и стала искать другое место…» Несмотря на безнадежность и разочарование, которые она порой позволяла себе излить в письмах, Маня продолжала готовиться к получению высшего образования. «Подумать только, – писала она Юзефу, – я учу химию по учебнику. Можешь себе представить, как мало я могу из него вынести? Но что поделать, раз у меня нет места для проведения экспериментов и выполнения практических заданий?»

На Пасху 1889 года, полностью исполнив свой долг перед Андзей, она уехала из Щук и устроилась гувернанткой на другое место, на сей раз у богатого семейства Фуксов в Варшаве. Жизнь в их роскошном особняке она находила довольно приятной, но с радостью покинула его через год, вернувшись в отчий дом, и стала зарабатывать на жизнь частными уроками. Снова влившись в ряды «Летучего университета», она обнаружила, что число его студенток увеличилось с двух сотен до тысячи, и занятия пришлось перенести из отдельных явочных квартир в разнообразные неприметные заведения.

С помощью старшего кузена со стороны Богуских Маня впервые получила доступ в настоящую лабораторию, расположенную в центральной Варшаве, в Музее промышленности и сельского хозяйства. По вечерам и выходным она приходила туда одна, чтобы опробовать на практике эксперименты, описанные в трактатах по химии и физике, которые она читала.

«Я на собственном горьком опыте поняла, что прогресс в таких вещах не бывает ни быстрым, ни легким», – вспоминала она впоследствии. Но, несмотря на это, «во время этих первых проб» у нее «развился вкус к экспериментальным исследованиям».

* * *

Тот самый любезный кузен Юзеф Богуский в юности изучал химию в Санкт-Петербургском университете у Дмитрия Менделеева, создателя периодической таблицы химических элементов. Эта замечательная таблица подытожила все, что было известно на тот момент о мельчайших составляющих материального мира. С одного взгляда на нее было видно, какие элементы имеют общие свойства, какие с наибольшей вероятностью могут соединяться друг с другом и в каких пропорциях. Более того, она вложила научный смысл в старые как мир термины «атом» и «элемент».

Понятие «атом» (а-том) означал нечто «не-разделимое» для древнегреческих философов, размышлявших о наименьших из возможных единицах материи. К девятнадцатому столетию слово «атом» обозначало невидимую неразделимую частицу, невообразимо крохотную, однако все еще сохраняющую свойства данного элемента. Понятие же «элемент» же на протяжении долгого пути его истории описывало ряд основных стихий, таких как огонь, воздух, земля и вода. Ремесленники в разнообразных ранних культурах выплавляли железо, сплавляли медь с оловом, изготавливая бронзу, эксплуатировали художественные достоинства серебра и ценили полезность серы для очистки, окраски и изготовления лекарств и спичек. В средние века алхимики задались целью преобразовать определенные элементы из простейших форм, например свинца, чтобы добиться получения чистого золота. Список из тридцати трех «простых субстанций», составленный в преддверии Французской революции, добавил в ассортимент материалов химика газы – водород, кислород и азот. Открытие в XIX веке кальция, калия, кремния, иода и пары десятков других довело общее количество известных элементов до шестидесяти трех к тому времени, как Менделеев попытался как-то упорядочить постоянно растущую номенклатуру.

В качестве организующего принципа он выбрал атомный вес. Хотя никакие весы не могли взвесить такую крохотную частицу, как атом, предшествующее столетие теории и практики показало химикам обходной путь для решения этой проблемы: взвешивая равные объемы различных газов, они обнаружили, что самый легкий из всех – водород, и назначили ему атомный вес, равный единице. В реакции водорода с кислородом для создания воды необходимое для этого количество кислорода всегда весило в восемь раз больше, чем нужное количество водорода, поэтому атомный вес кислорода был определен как восемь – пока химики не осознали, что вода содержит два атома водорода на каждый атом кислорода, и исправили атомный вес кислорода на шестнадцать. Поскольку и водород, и кислород легко соединялись со многими другими элементами, они помогли установить атомные веса железа, натрия, магния, алюминия и т. д.

Атомный вес оказался самым устойчивым свойством элемента. Он один сохранялся неизменным, в то время как другие характеристики вроде цвета, текстуры и запаха, как правило, исчезали, когда элементы соединялись друг с другом в химических реакциях. Например, натрий и хлор. Один – мягкий серебристо-белый металл, другой – ядовитый газ. Соединяясь, они образовывали кристаллы обычной столовой соли (хлорид натрия NaCL), но их атомные веса оставались без изменений.

Когда Менделеев расположил известные элементы в порядке возрастания атомного веса, он был ошеломлен, увидев, что их определенные химические свойства повторяются с регулярными интервалами. Это периодическое повторение сходств убедило его в том, что он открыл некий закон природы.

Менделеев опубликовал свою периодическую таблицу в 1869 году ограниченным тиражом в двести экземпляров, а также разместил ее в журнальных статьях и в учебнике, который написал для своих студентов в Санкт-Петербурге. С момента дебюта периодической таблицы благодаря тому, что сам Менделеев неоднократно совершенствовал ее в течение следующих двадцати лет, она стала обязательным лабораторным справочником. Самая современная версия, доступная Мане Склодовской в варшавском Музее промышленности и сельского хозяйства, включала три совсем недавно открытых элемента: галлий, скандий и германий, каждому из них было дано название в честь родины ученого, который его открыл. Все три занимали в периодической таблице места, которые Менделеев намеренно оставил пустыми, словно в ожидании их появления. Несколько случаев необычно большой разницы в атомном весе между соседними известными элементами заставили его заподозрить возможность существования «опоздавших». Оставляя для них свободные места, он дал им предварительные названия – например, «экаалюминий» для галлия – и приблизительно определил их атомные веса. Его предсказания полностью сбылись.

Как могла видеть Маня, в периодической таблице до сих пор зияли пустые места. В любой момент мог появиться очередной новый элемент, заполнив свободное место под теллурием, под барием, между торием и ураном или даже за ураном – элементом, пока считавшимся самым тяжелым.

Неожиданно пришла весточка из Парижа от Брони, спешившей исполнить давний уговор между сестрами. Летом 1890 года Броня вышла замуж за студента-медика, польского эмигранта по имени Казимеж Длуский, и открыла совместно с мужем небольшую медицинскую практику. В их квартире была готова комната для Мани.

«Твое приглашение в Париж… привело ее в лихорадочное состояние, – писал Владислав Склодовский своей старшей дочери. – Я чувствую, как сильно тянет ее к этому источнику науки, о котором она так мечтает».

По совету Брони Маня отправила свой матрац и другие объемные личные вещи малой скоростью по железной дороге, чтобы избавить себя от хлопот и трат на покупку новых во Франции. Для пущей экономии она выбрала самый дешевый железнодорожный билет – что-то между третьим и четвертым классом, который обязывал ее взять с собой собственный складной стул для той части дороги, что пролегала по территории Германии, и достаточный запас еды и питья, чтобы хватило на трое суток пути.

«И так в ноябре 1891 года в возрасте двадцати четырех лет, – вспоминала она тридцать лет спустя, – я сумела осуществить мечту, которая не оставляла в покое мой ум на протяжении нескольких лет».

Глава вторая

Мари (железо)

Ничто из прежних путешествий Мани не могло подготовить ее к величию Парижа. Хотя Варшава похвалялась собственным королевским дворцом, изукрашенными соборами, красивыми особняками и историческими памятниками, все это было словно придавлено мрачной атмосферой российской оккупации. В Париже же, как она обнаружила, красоту города усиливала свобода горожан, которые открыто говорили на собственном языке и без страха обсуждали свои идеалы. Научные исследования, которыми она сама занималась тайком, здесь безраздельно царили во множестве внушительных учреждений. Недавно достроенный институт Луи Пастера уже привлекал исследователей из других стран и предлагал первые в мире курсы микробиологии. Величественная Галерея зоологии открылась рядом с Музеем естественной истории внутри Ботанического сада, который играл не только декоративную роль, но и сохранял вековую коллекцию лечебных растений. А новенькая Эйфелева башня, пусть и презрительно ославленная многими как святотатство, портящее городской пейзаж, несла на своем подножии выгравированные имена семидесяти двух астрономов, химиков, физиков, натуралистов, инженеров и математиков, которых Франция с гордостью причисляла к своим сынам.

Парижский университет, Сорбонна, существовал как этакий возвышенный город в городе. Он мог похвастаться огромным студенческим населением в девять тысяч человек, и его профессора читали лекции в официальных костюмах с белым галстуками и укороченными пиджаками.

В первую неделю ноября 1891 года Маня поступила на Faculté des sciences, факультет естественных наук, – одна из всего двадцати трех женщин среди почти двух тысяч мужчин. Она переиначила свое имя, чтобы оно хотя бы отчасти звучало по-французски, написав на регистрационной карточке «Мари Склодовска» и вскоре привыкла к обращению «мадмуазель».

Однако, когда наступал вечер и она возвращалась домой к сестре и зятю, Париж словно исчезал. Один шаг за порог квартиры Длуских на улице Германии переносил ее обратно в Варшаву. Все в этом доме, от его обстановки до друзей, приходивших в гости, говорило о Польше. Лишь пациенты обоих супругов-врачей были французами. Броня и ее муж обслуживали медицинские потребности квартала под названием Ла-Вийет, расположенного подле скотобоен на северо-восточных окраинах города. Маня-Мари ездила оттуда в Сорбонну и обратно на запряженных лошадьми двухэтажных омнибусах, тратя на путь только в одну сторону целый час, который могла бы тратить на учебу.

Через пару месяцев, устав от этих утомительных поездок, она решила, что средства, вложенные в транспортные расходы, будет лучше потратить на съем мансардной комнатушки в Латинском квартале. В середине марта 1892 года она писала брату Юзефу из своей новой квартиры в доме номер 3 по улице Флаттер: «Это маленькая комнатка, очень удобная, но тем не менее очень дешевая». До химической лаборатории она добиралась оттуда пешком за пятнадцать минут, а до лекционного зала – за двадцать.

«Я тружусь в тысячу раз усерднее, чем в начале моего пребывания», – писала она Юзефу, пока жила у Длуских: «Младший зять имел привычку постоянно меня теребить. Когда я была дома, он не терпел, чтобы я занималась чем угодно другим, кроме приятной болтовни с ним. Мне пришлось объявить ему по этому поводу войну». После переезда Мани мир между ними восстановился. «Естественно, без помощи Длуских я бы никогда не могла так устроиться», – добавляла она.

В полном восторге от своей независимости, Мари как-то не учла тот факт, что не умела готовить. В доме ее детства и все время, пока она работала гувернанткой, еда попросту появлялась перед ней на тарелке. Теперь же, отлученная от стола хозяйственной Брони, она пробавлялась в основном чаем с бутербродами. Она сама не имела ничего против такой ограниченной диеты, но вскоре взбунтовался ее организм, выразив протест частыми головокружениями. Когда она упала в обморок на глазах у своей однокурсницы-польки, та сразу же побежала сообщить об этом Длуским, и «младший зять» насильно увез Мари обратно в Ла-Вийет на неделю, чтобы хорошенько подкормить. Потом, в преддверии надвигавшихся экзаменов, она вернулась в свою мансарду.

«Комнатка, в которой я жила, – вспоминала она годы спустя, – была мансардной, очень холодной в зимнее время, поскольку недостаточно обогревалась маленькой печуркой, для которой часто не хватало угля. В особенно суровую зиму по ночам нередко замерзала вода в умывальнике; чтобы суметь уснуть, мне приходилось наваливать сверху на одеяло всю мою одежду. В той же комнате я готовила себе еду при помощи спиртовки и скудной кухонной утвари. Часто эти трапезы сводились к хлебу с чашкой горячего шоколада, яичнице или фруктам. Никто не помогал мне хозяйничать, и я сама втаскивала то небольшое количество угля, которым пользовалась, на шесть лестничных пролетов вверх». Но, даже несмотря на это, такая жизнь обладала для Мари «истинным очарованием».

«Все новое, что я видела и узнавала, приводило меня в восторг. Мне словно открывался новый мир, мир науки, который мне, наконец, было позволено познавать совершенно свободно».

Силы, повелевавшие Вселенной, – гравитация, электричество, магнетизм – пронизывали лекции, которые она слушала, эксперименты, которые она ставила, и трактаты, над которыми она корпела в библиотеке или своей комнатушке до самого утра. Однако вскоре Мари стало ясно, что годы честных самостоятельных занятий не смогли адекватно подготовить ее к университетскому курсу математики. Даже вроде бы свободное владение французским иногда давало сбой. Поэтому она удвоила усилия, выжимая из себя все соки. К концу второго года учебы Мари стала лучшей на своем потоке на июльских экзаменах 1893 года и получила свой первый диплом – licenciée èn sciences physiques [3].

На том ее образовательные приключения могли и кончиться, но 600-рублевая стипендия Александровича купила ей еще один год аренды мансардной комнатушки, еще один год учебы в Сорбонне. «Едва ли нужно говорить, что я рада вернуться в Париж, – писала она Юзефу в середине сентября 1893 года после недолгого пребывания дома. – Мне было очень трудно вновь расстаться с отцом, но я видела, что он здоров, бодр и что он может без меня обойтись – особенно поскольку ты живешь в Варшаве. А что до меня, то на кону стоит вся моя жизнь».

По ее словам, в предвкушении начала занятий она занималась «непрестанно». В этом году ей предстояло потрудиться ради диплома по математике. В числе ее профессоров были физик Габриэль Липпман, который в то время оттачивал свою технологию цветной фотографии, и прославленный математик Анри Пуанкаре.

В начале 1894 года профессор Липпман помог Мари получить поручение от Общества поощрения национальной промышленности. Она должна была изучить магнитные свойства десятков разновидностей стали – это был вопрос огромной коммерческой важности. Магниты служили необходимыми компонентами навигационных компасов на протяжении почти тысячи лет. В последнее время они нашли себе более широкое применение в электротехнике. Электричество, теперь курсировавшее по Парижу, делало возможным телеграфное сообщение, двигало электрические трамваи, освещало по ночам проспекты и поднимало и опускало лифты в Эйфелевой башне. Нужны были новые инструменты для выработки и измерения гораздо более мощных электрических токов новой эпохи, а инструменты эти зависели от составлявших их основу магнитов.

Исследование сталей, указывал Липпман, могло стать приемлемой темой для докторской диссертации, если мадмуазель Склодовска решит взбираться к этой высшей ступени достижений для любого ученого. Он явно считал ее способной на это. А пока эта работа приносила бы ей небольшую субсидию. Сознавая собственную неопытность, Мари приняла предложение одного из друзей познакомить ее с ученым-физиком, который был уже хорошо знаком с исследованиями магнетизма.

Первое впечатление Мари от Пьера Кюри – «высокого молодого человека с рыжевато-каштановыми волосами и большими ясными глазами», стоявшего в проеме стеклянной двери, – оставило неизгладимый след в ее памяти. Ему в то время было тридцать пять лет, он был на восемь лет старше Мари, хотя на вид и показался ей моложе. «Я обратила внимание на серьезное и благородное выражение его лица, а также некоторую рассеянность в поведении, обличавшую в нем мечтателя, поглощенного своими размышлениями». Он выказал ей «простую сердечность». Их беседа переключалась с вопросов науки на социальные и гуманитарные проблемы, которые живо интересовали обоих, и они ощущали удивительное родство душ.

Ни один из них не шел на это организованное знакомство с расчетом найти партнера по жизни. Ее постигло болезненное разочарование в любви. Он давным-давно поклялся не сходиться близко ни с одной женщиной. Пьер оправдывал это решение в дневниковых заметках, записанных в возрасте двадцати двух лет: «Женщина любит жизнь ради самой жизни намного больше, чем мы. Одаренные умом женщины – редкость. Поэтому, когда мы… отдаем все свои мысли какой-то работе, которая отчуждает нас от ближних, именно с женщинами нам приходится бороться. Мать требует от своего ребенка превыше всех вещей, даже если ей придется ради этого сделать из него дурака. Любовница также желает обладать своим возлюбленным и нашла бы вполне естественным принести в жертву редчайший в мире гений ради часа любви».

В следующий раз они увидели друг друга на собрании Физического общества, где Пьер был завсегдатаем и пылким участником дискуссий. Вскоре после этого он послал Мари на адрес лаборатории Липпмана, где она работала над своим проектом, экземпляр своей недавней работы о симметрии между электрическими и магнитными полями. И сделал дарственную надпись: «Мадмуазель Склодовской, в знак уважения и дружбы от автора, П. Кюри».

«Спустя некоторое время, – писала она потом в своем автобиографическом очерке, – он посетил меня в моей студенческой комнате, и мы сделались добрыми друзьями».

Во французском языке слово, обозначающее магнит, aimant, имеет второе значение – «любящий». Любовь – подходящая метафора для притяжения магнитных противоположностей. Два магнитных бруска слипнутся в одно целое, если поднести друг к другу их противоположные полюса, но будут отталкивать друг друга, если попытаться соединить концы с одинаковым зарядом. Как и человеческое влечение, магнитное притяжение со временем может ослабнуть. Более того, хотя ученые конца XIX века разделяли магнитные материалы на «постоянные» и «временные», они признавали, что «перманентный магнетизм», вероятно, так же недостижим, как вечная любовь. Заказанное Мари исследование, как надеялись промышленники, обнаружит те аспекты производства стали, которые будут наиболее благоприятными для изготовления долговечных магнитов.

С древних времен литейщики нагревали железную руду на горящем угле, чтобы выплавлять углеродистую сталь – более прочный и твердый металл, чем железо, – для изготовления оружия и инструментов. Современные французские промышленники следовали слегка иной химической формуле, обогащая свои сплавы дополнительными элементами, например хромом и марганцем, чтобы усилить то или иное из наиболее желательных качеств стали. Заводы-производители еще больше дифференцировали свою продукцию, разрабатывая собственные методы нагревания и охлаждения материала путем отжига, закалки или отпуска. Детали этих методов термической обработки хранились в тайне как секреты ремесла.

Мари получила для своего исследования сорок семь образцов французской стали. Некоторые из них имели форму колец, но большинство представляли собой небольшие бруски около восьми дюймов [4] в длину и один сантиметр в квадратном сечении. Ей предстояло определить, какие из них будут легче всего намагничиваться и с наибольшей вероятностью сохранят свои приобретенные магнитные свойства на протяжении многих лет.

Пьер вел собственные независимые исследования магнетизма в школе, где работал директором ученических лабораторий. В одном эксперименте он продемонстрировал, что такие материалы, как железо и никель, теряют свои магнитные свойства при нагревании, и взял на себя труд отметить температуру, при которой эта перемена происходила с каждым из нескольких материалов [5]. Пьеру была хорошо знакома аппаратура, необходимая для индукции магнитных свойств в кусках стали, для измерения силы конкретного магнита… короче говоря, для почти любых экспериментов с магнитами. И он был более чем готов поделиться этими знаниями с Мари.

Хотя ни Мари, ни Пьеру не было свойственно надолго отвлекаться от дела, они каким-то образом находили возможности где-то вместе бывать и чем-то заниматься. Однажды он повел ее на Ми-Карем, традиционный карнавал посреди Великого поста, и буйная толпа растащила их с Мари в разные стороны, так что прошло несколько минут, прежде чем им удалось воссоединиться. Этот инцидент произвел на Пьера глубокое впечатление как символ того, насколько легко могут быть разорваны узы, возникшие между ними. Когда он пригласил ее познакомиться с его родителями в доме, где жил с ними, в парижском предместье Со [6], она верно поняла значение этого приглашения.

Мари с удивлением обнаружила, что Эжен и Софи-Клэр Кюри напоминали по складу характера ее собственных мать и отца, и прониклась к ним теплыми чувствами так же легко, как и к Пьеру. И все же она не могла позволить себе выйти замуж за иностранца. Едва окончив учебу и получив свой диплом licenciée ès sciences mathématiques [7], на сей раз заняв второе место по результатам экзаменов среди всего выпуска, она поспешила на родину к собственной семье.

Тем летом, в 1894 году, разделенные тысячей миль, они с Пьером регулярно переписывались. «Было бы прекрасно, – писал он ей в августе, – идти по жизни вместе, завороженными нашими мечтами: вашей мечтой о будущем вашей родины, нашей общечеловеческой мечтой и нашей мечтой о науке. Из всех них, полагаю я, лишь последняя является обоснованной». Только в царстве науки, пояснял он, могут они быть уверены в том, что принесут больше блага, чем вреда: «Здесь наша почва надежнее и очевиднее, и, как бы ни была мала, она есть наше истинное приобретение».

Через пару дней в его письме звучит тревога: «Не знаю, отчего я вбил себе в голову, что должен удерживать вас во Франции, сделавши изгнанницей из собственной страны и семьи, не имея предложить вам ничего хорошего в обмен на такую жертву». В то же время Пьер искренне верил, что профессиональные перспективы для нее лучше в Париже, нежели в Польше. Если она не желает выходить за него замуж, то, может быть, согласится поддерживать тесные дружеские отношения? Есть подходящие комнаты «на улице Муфтар», сообщал он ей, «с окнами, выходящими в сад. Эта квартира разделена на две независимые части».

В сентябре Мари послала Пьеру свою фотографию, которая ему «очень понравилась». Он показал ее своему старшему брату Жаку, который был его соратником все годы продуктивных исследований и участвовал в изобретении нескольких запатентованных научных инструментов, например аналитических весов и датчиков для измерения электрического заряда. Жак, профессор минералогии в Монпелье, нашел, что у Мари «вид очень решительный, даже строптивый».

Все же вернувшись в октябре в Париж, Мари перебралась в комнатку в новом медицинском кабинете Брони, которая в свободное от приема пациентов время стояла пустой. Пьер продолжал активно ухаживать за ней, насколько это было для него возможно, продолжая жить в Со, примерно в шести милях от Парижа: его мать слегла с серьезной болезнью, и отец Пьера, местный врач, сам ухаживал за ней.

«Сегодня не приеду повидаться с вами, – извинялся Пьер в записке, которой отменял их свидание в середине недели. – Отцу надо объезжать с визитами пациентов, и я останусь в Со до завтрашнего вечера, чтобы маман не была одна». Мучимый неуверенностью в себе, он добавил: «Я чувствую, что вы, должно быть, испытываете ко мне все меньше и меньше привязанности, в то время как мои теплые чувства к вам растут с каждым днем».

Несмотря на весь его блестящий ум и оригинальность, не говоря уже о многочисленных научных работах, которые он опубликовал в физических журналах, Пьер никогда не стремился получить докторскую степень. После первой ступени обучения в Сорбонне он некоторое время служил помощником-лаборантом у одного из преподавателей, потом перешел на должность, которую занимал и на момент знакомства с Мари, осуществляя организацию и управление ученическими лабораториями в Школе промышленной физики и химии. Студенты обожали своего наставника, а администрация благосклонно смотрела на его независимую исследовательскую деятельность. Время от времени Пьер занимался изучением какого-нибудь природного феномена ради чистой радости интеллектуальных упражнений, не пытаясь опубликовать результаты или претендовать на честь какого-нибудь открытия. Он питал такое отвращение к саморекламе, что решил не пытаться улучшить свое положение, даже когда один из преподавателей школы ушел на пенсию, создав вакансию.

«Какая это неприятная необходимость – выступать соискателем на любую должность! – жаловался он в письме Мари. – Я не привык к подобным, в высшей степени деморализующим занятиям». Когда директор школы пытался добыть для него официальное признание его научных заслуг, Пьер прислал ему письмо с такими словами: «Мне сказали, что вы намерены вновь предложить мою кандидатуру префекту для награждения. Умоляю вас этого не делать. Если вы добьетесь для меня этого отличия, то обяжете меня отказаться от него, ибо я твердо решил не принимать никаких наград. Надеюсь, что вы пожелаете помочь мне избежать поступка, который выставит меня смешным в глазах многих. Если ваше намерение состоит в том, чтобы доказать мне ваше участие во мне, то вы уже это сделали, и гораздо более действенным способом, глубоко меня растрогавшим, предоставив мне средства, чтобы работать, ни о чем не тревожась».

Хотя Пьер был всем доволен, он зарабатывал всего 300 франков в месяц – примерно столько составляла заработная плата фабричного рабочего. Теперь же появление в его жизни Мари дало ему стимул к профессиональному самоутверждению, начиная с подготовки докторской диссертации, которая описывала его открытия, сделанные за предыдущие четыре года, озаглавленной «Магнитные свойства тел при различных температурах».

Мари с интересом наблюдала, как Пьер успешно защищал свою диссертацию в Сорбонне в марте 1895 года перед ученым советом из профессоров университета, в число которых входил и ее преподаватель физики, Габриэль Липпман. Будущее Пьера было в руках этих людей, но даже в том, как они сидели, готовясь оценивать его, в самих их позах выражалось живейшее внимание к его мастерскому выступлению. «Я помню простоту и ясность изложения, – писала она впоследствии, – высокую оценку, на которую указывало обращение профессоров, и беседу между ними и кандидатом, которая напомнила мне о собраниях в Физическом обществе».

Благодаря признанию своих заслуг, а также рекомендациям маститых ученых Пьер поднялся на новый, созданный специально ради него пост профессора в школе, где уже проработал двенадцать лет, École Municipale de Physique et de Chimie Industrielles [8]. Его заработок почти удвоился и составлял теперь 6000 франков в год. Тем не менее он заверял, что готов переехать в Польшу, если этого потребует от него Мари.

В середине июля Мари поведала брату о причине внезапной отмены своих планов, касавшихся летних каникул. Она не вернется в Варшаву, как обычно, – и, может быть, вообще никогда. Юзеф на это ответил:

«Думаю, ты права, что следуешь своему сердцу, и никакой справедливый человек не мог бы тебя за это упрекнуть. Зная тебя, я убежден, что ты навсегда останешься полькой всею твоею душой, а также никогда не перестанешь быть частью нашей семьи… И мы тоже никогда не перестанем любить тебя и считать тебя родной.

Для меня было бы бесконечно предпочтительнее знать, что ты в Париже, счастлива и довольна, чем снова видеть в нашей стране, сломленную сознанием того, что ты пожертвовала всею своею жизнью и стала жертвой слишком изощренного представления о долге. Теперь мы должны стараться видеться друг с другом как можно чаще, несмотря ни на что.

Тысячу раз целую тебя, дорогая Маня, и позволь вновь пожелать тебе счастья, радости и успеха. Передай мой сердечный привет своему жениху. Скажи ему, что я приветствую его как будущего члена нашей семьи и предлагаю ему свою дружбу и симпатию без всяких оговорок. Надеюсь, он также одарит меня своей дружбой и уважением».

Юзеф и его молодая жена не смогли приехать на свадьбу, состоявшуюся 26 июля 1895 года, но были отец Мари и ее сестра Хелена – так же как, разумеется, Броня и Казимеж Длуские. Церемония состоялась в городской ратуше в Со, где невеста и жених обменялись клятвами, но не кольцами. После этого родители Пьера устроили небольшой банкет в собственном саду. Затем молодожены на велосипедах отбыли проводить медовый месяц среди рыбацких деревушек в Бретани.

«Когда ты получишь это письмо, – писала Мари подруге своего детства Казе, – твоя Маня уже сменит фамилию. Я собираюсь замуж за человека, о котором рассказывала тебе в прошлом году в Варшаве. Меня печалит мысль, что придется навсегда остаться в Париже, но что поделать? Судьба пожелала, чтобы мы глубоко привязались друг к другу, и мысль о расставании для нас нестерпима».

Она написала бы раньше, извинялась Мари, но сама лишь недавно и «очень быстро» пришла к внутреннему решению навсегда поселиться во Франции.

«Когда получишь это письмо, напиши мне: мадам Кюри, Школа физики и химии, улица Ломон, дом 42. Отныне это моя фамилия. Мой муж – профессор в этом учебном заведении. В следующем году я привезу его в Польшу, чтобы он познакомился с моей родиной, и непременно представлю его моей милой названой сестре – и попрошу ее любить и жаловать его».

Глава третья

Мадам Кюри (вольфрам и молибден)

Отчасти стать мадам Кюри означало научиться готовить. Это оказалось делом несложным и ничуть не таинственным, только отнимало много времени. Броня снабдила сестру рецептами нескольких обычных блюд, сопроводив их наглядной демонстрацией. Мари также купила кулинарную книгу и методично проработала ее, рецепт за рецептом, оставляя заметки на полях о своих успехах или неудачах в каждом кулинарном эксперименте. Пьер, который, казалось, вообще едва замечал, что2 ест, не видел разницы между первыми и вторыми, так что в этом отношении, как и в других областях совместной жизни, они казались идеальной парой.

Мари как жене Пьера было дозволено перенести свой исследовательский проект по намагничиванию стали в промышленную школу, где он работал. У Пьера по-прежнему не было своего собственного лабораторного помещения, даже после того как его повысили до профессора, но он продолжал ставить эксперименты в ученических лабораториях или, когда они были заняты, в коридоре, ведшем от лабораторий к лестнице. Здесь он проводил исследования по выращиванию кристаллов, пытаясь определить факторы, способствовавшие их развитию. Здесь же Мари разместила оборудование для тестирования магнитов, созданных из стали разных марок.

Проработав весь день на глазах друг у друга, они затем рука об руку проходили пять кварталов до дома на улице де ла Гласьер, в котором была их скудно обставленная квартира, и ужинали, сидя за противоположными сторонами белого деревянного стола, который заодно служил им и общим письменным.

По вечерам Пьер писал лекции для своего нового курса физики. Поначалу их темы – кристаллография и электричество – чередовались. Некоторое время назад, в 1880 году, Пьер и его брат Жак объединили эти две дисциплины в одну, обнаружив, что определенные кристаллы генерируют электрический ток, если принудительно изменить их форму. Братья назвали этот эффект пьезоэлектричеством, что означало электричество, возникающее в результате давления.

Мари, которая планировала стать преподавателем, как Пьер, проводила часы после ужина за подготовкой к состязательным квалификационным экзаменам, agrégation (агрегации), которые обеспечили бы ей необходимые сертификационные документы для преподавания в школе второй ступени для девушек.

«Все идет благополучно, – уверяла она своего брата Юзефа в ноябре. – Мы оба здоровы, и жизнь к нам милостива. Я мало-помалу обустраиваю нашу квартиру, но намерена сохранять в ней стиль, который не будет доставлять хлопот и требовать внимания, поскольку сторонних помощников у меня очень мало – только одна женщина, которая приходит на час в день, чтобы перемыть посуду и сделать черную работу. Готовлю и веду хозяйство я сама.

Каждые пару-тройку дней мы ездим в Со, чтобы навестить родителей мужа. Это не мешает нашей работе; у нас там на первом этаже две комнаты, где есть все, что нам нужно; поэтому мы чувствуем себя там как дома и можем заниматься той частью нашей работы, которую нельзя сделать в лаборатории.

В погожие дни мы ездим в Со на велосипедах; пользуемся поездом, только когда льет как из ведра».

В лаборатории Мари могла пользоваться печами, ваннами, батареями, гальванометрами и другой аппаратурой, прогоняя разные образцы стали через ряд испытаний. Дома или в Со она анализировала свои наблюдения, вела расчеты, интерполировала и сводила в таблицы результаты – и составляла планы, какой эксперимент попробовать в лаборатории следующим.

Один за другим она превратила каждый из сорока семи образцов стали в магниты с помощью проводов под напряжением. Электрический ток в проводах создавал магнитное поле, способное индуцировать