ОТ АВТОРОВ

ВСЁ ЛИ МОГУТ КОРОЛИ?

Многим памятен, наверное, шлягер 80-х гг. прошлого века «Всё могут короли». В самом конце этой задорной песенки выясняется, что могут они не всё, потому что «жениться по любви не может ни один, ни один король» [1]. На самом же деле короли много чего не могут. Появиться на свет в монаршей семье — это не только привилегия и счастливый билет, но и большая ответственность, а также целый ряд ограничений и условностей, от которых свободны обычные люди. Даже выбор жизненного пути для августейших персон серьезно ограничен. Это случается и в наши дни, не говоря уже о более патриархальных временах, когда царским ремеслом были почти исключительно война и политика. А что делать наследнику престола, даже далеко не первому в «очереди», если ему хочется посвятить жизнь чему-то другому — стать художником, путешественником или, к примеру, изучать бабочек? Такие желания с трудом совмещаются с образом жизни и занятий, предписанным особе царской крови. Вот почему среди королей, императоров, принцев и султанов настоящего и прошлого не так много тех, кто прославился на поприще науки или искусства.

Сами ученые и художники тоже редко расположены к попыткам царей, а также их родственников и свойственников войти на равных в их профессиональную среду, не имея соответствующих знаний и опыта. При этом покровительство и меценатство со стороны августейших особ принимается, разумеется, вполне благосклонно.

С античных времен дошла до нас история о египетском царе Птолемее, задумавшем изучать геометрию под руководством знаменитого математика Евклида. Наука показалась царю весьма трудной, и он попросил наставника упростить ее изучение. «Царских путей к геометрии нет!» — произнес в ответ Евклид.

Но великий математик был прав лишь отчасти. Книга, которую держит в руках читатель, рассказывает об одном редком исключении из утверждения Евклида, которым стал путь в науку нашего героя — представителя семьи Романовых, великого князя Николая Михайловича (1859–1919). Но в его случае речь идет не о легкости познания науки, а о возможностях представителя правящей династии реализовать себя на этом поприще. Николай Михайлович смог стать полноправным членом научного сообщества, признанным специалистом в двух далеких друг от друга дисциплинах — отечественной истории и лепидоптерологии (раздел энтомологии, изучающий бабочек, отряд Lepidoptera). Он — автор целого ряда научных публикаций, актуальных и востребованных до сих пор. При этом успехи Николая Михайловича в области энтомологии (высоко оцененные профессионалами) долгое время оставались как бы в тени его исторических исследований. Памятником лепидоптерологическим занятиям Николая Михайловича стала одна из крупнейших в мире частных коллекций бабочек, переданная им в 1900 г. в дар Зоологическому музею Императорской Академии наук. А собранный великим князем коллектив помощников и единомышленников в последние десятилетия XIX в. являлся одним из важнейших центров науки о насекомых в нашей стране.

Занимаясь историей энтомологических штудий Николая Михайловича, мы изучили обширную литературу о великом князе и архивные документы. С течением времени сюжет о том, как Николай Михайлович увлекся коллекционированием бабочек и что из этого получилось, обрастал многочисленными деталями и подробностями. В эту орбиту оказались втянуты известные и не очень известные личности — от императора Николая II и писателя Владимира Набокова до скромных любителей-энтомологов и натуралистов, имена которых сегодня, к сожалению, мало что говорят простому читателю.

Опубликовав несколько статей в научных журналах, адресованных узким специалистам, мы решили, что история великого князя — ученого-энтомолога и коллекционера бабочек — заслуживает более широкого освещения. Не менее интересна история самой коллекции и людей, которые помогли великому князю сделать любительское увлечение научным занятием. Все это может привлечь внимание не только профессиональных историков, но и широкой читающей публики — всех, кого интересует энтомология и/или история российского императорского дома. Так появилась на свет эта книга.

Не все детали биографии Николая Михайловича и истории его лепидоптерологического увлечения нам известны, не на все вопросы мы смогли найти ответы. Однако мы старались при написании книги не заполнять пробелы в своих знаниях фантазиями и допущениями, а если высказывали собственные предположения, то опирались на известные факты или исторические источники. Поэтому в книге много ссылок на публикации и архивные документы. К ним может обратиться любой читатель и либо принять наше мнение, либо составить свое собственное. За это мы признательны издательству «Альпина нон-фикшн», редакторы которого не только не боятся давать в книгах многочисленные ссылки, но и настаивают на обоснованности приводимых утверждений. Далеко не все авторы и издатели научно-популярных книг следуют этому правилу, лишая читателей возможности оценить достоверность изложенного материала [2].

Важное значение при подготовке книги имели воспоминания и мемуары лиц, близко знавших Николая Михайловича, и их переписка [3]. Эти материалы позволили взглянуть на закулисье научной повседневности великого князя, наполнить живыми эмоциями ее событийное и смысловое содержание. Чтобы создать эффект погружения в прошлое, мы старались цитировать подлинные документы и личные свидетельства — на наш взгляд, это лучше любых пересказов или анализов передает дух эпохи и характер героев повествования. Немало ценного для понимания причин увлечения бабочками в различных слоях русского общества, сути и особенностей коллекторской работы содержится в произведениях писателя и профессионального энтомолога Владимира Набокова «Другие берега» (1954) и «Дар» (1938). Полные лепидоптерологических сюжетов и мотивов, они стали одними из наших проводников в мир чешуекрылых и их исследователей.

Сам Николай Михайлович, как историк, ценность дневников и мемуаров вполне понимал и в конце жизни написал воспоминания о прожитых годах. Они были опубликованы уже после революции в журнале «Красный архив». К нашему сожалению, эти тексты посвящены не лепидоптерологии, а другим, не менее интересным темам: встречам со Львом Толстым, событиям Первой мировой войны, убийству Григория Распутина, Февральской революции [4].

Конечно, воспоминания, особенно написанные много лет спустя после рассматриваемых событий, не всегда являются надежным источником. И не только потому, что их авторы склонны иногда лукавить, расставляя акценты так, чтобы представить себя в выгодном свете, а то и просто дезинформировать читателя. Сама природа человеческой памяти допускает бессознательные искажения и аберрации. Вспоминается высказывание авторитетного французского историка Марка Блока (1886–1944), который писал: «Даже самые наивные полицейские прекрасно знают, что свидетелям нельзя верить на слово. Но если всегда исходить из этого общего соображения, можно вовсе не добиться никакого толка» [5]. Поэтому авторы серьезных исторических трудов обязательно сверяют содержащуюся в мемуарах информацию с другими источниками. Так же поступали и мы.

Еще нужно сказать, что авторы этой книги не имеют профессионального отношения к бабочкам и лепидоптерологии. Максим Винарский — зоолог и историк биологии, но как зоолог он специализируется на изучении моллюсков, а не чешуекрылых. Татьяна Юсупова — историк, специалист по международным связям отечественной Академии наук и российским исследованиям Центральной Азии в XIX — начале ХХ в. Наверное, отсутствие глубоких знаний о бабочках лишило наше повествование деталей, которые мог бы акцентировать профессиональный лепидоптеролог. Но, с другой стороны, «энтомологический дилетантизм» позволяет нам не поддаваться неизбежным для любого специалиста личным склонностям и пристрастиям к своим объектам исследований. Поэтому м1 не ставили своей целью погружение в профессиональные тонкости лепидоптерологии, а сосредоточились на Николае Михайловиче как коллекционере бабочек и людях, помогавших ему профессионально реализоваться. Мы старались, чтобы в этой истории яркая, социально значимая фигура Николая Михайловича не заслонила его помощников. Все они были личностями незаурядными, каждый по-своему интересен и оригинален. В книге мы даем портреты четырех из них — самых близких, внесших наибольший вклад в становление и деятельность Николая Михайловича как исследователя, а также в формирование его коллекции бабочек. Это Г. И. Радде, Г. Е. Грумм-Гржимайло, С. Н. Алфераки и О. Герц.

В качестве приложения к основному тексту мы решили поместить в конце книги несколько архивных документов, помогающих, на наш взгляд, глубже понять героев, их взаимоотношения и историческую эпоху, в которой происходит действие рассказа.

Краткие сведения о Николае Михайловиче содержатся во многих книгах и статьях, посвященных династии Романовых. Одной из первых, кто обратился к личности великого князя, была доктор исторических наук Диляра Ибрагимовна Исмаил-Заде [6]. Но подробная биография нашего героя еще не написана [7]. Мы рассмотрели только один сюжет сложной канвы его жизни: деятельность исследователя-энтомолога и создание энтомологического кружка. Нам очень хотелось бы надеяться, что наш скромный труд побудит других исследователей написать о нашем герое историческую монографию, в которой во всей полноте прослеживались его жизнь и многочисленные стороны его незаурядной личности.

При работе над книгой мы пользовались советами и помощью наших коллег: историков, историков науки, биологов. Всем им мы выражаем искреннюю признательность. Мы также благодарны сотрудникам Государственного архива РФ, Российского государственного исторического архива, Санкт-Петербургского филиала Архива РАН, Архива Русского географического общества, Отдела рукописей Российской национальной библиотеки за помощь в выявлении материалов по теме нашего исследования. Особая признательность научному редактору книги кандидату исторических наук Е. В. Пчелову за критические замечания и предложения по подготовке рукописи, которые мы в силу своих способностей и возможностей постарались учесть.

ГЛАВА 1

ЖЕЛТЫЕ ДЕМОНЫ. ЭНТОМОЛОГИЯ ВО ДВОРЦЕ КАВКАЗСКОГО НАМЕСТНИКА

Удар сачка, — и в сетке шелест громкий.
О, желтый демон, как трепещешь ты!
Боюсь порвать зубчатые каемки
И черные тончайшие хвосты.
Нацелишься, — но помешают ветки;
Взмахнешь, — но он блеснул, и был таков,
И сыплются из вывернутой сетки
Лишь сорванные крестики цветов…

В. НАБОКОВ. БАБОЧКИ (1917–1922)

Его императорское высочество великий князь Николай Михайлович

Герой нашей книги — хорошо известная историческая фигура. Многогранная деятельность, яркие события и громкие скандалы наполняли его жизнь. Он был успешным военным, ученым, коллекционером, путешественником, охотником, издателем, предпринимателем, политиком, щедрым меценатом и даже азартным игроком в рулетку.

Художник Александр Бенуа в своих мемуарах оставил нам его выразительный словесный портрет: «Высокого роста, чуть сутулый <…> красивое, значительное лицо было несколько восточного типа (в иллюстрациях детских сказок такими обычно изображаются всякие татарские ханы или индийские принцы и раджи) <…> статная и склонная к полноте, но все же стройная и очень эффектная фигура…» [1]

Современники считали его самым интеллектуальным и эрудированным из членов царской фамилии, сторонником весьма либеральных взглядов на политику и фрондером, не боявшимся открыто высказывать свое мнение. «Язык мой без костей, я могу вспылить и наговорить дерзостей, но я не боюсь ни людей, ни клеветы; многому научился в молодых годах и научился в зрелом возрасте, ровно ничего не ищу, но хотел бы принести действительную пользу тебе и нашей дорогой России» [2] — так писал Николай Михайлович о себе и собственном жизненном кредо своему двоюродному племяннику, последнему российскому императору Николаю II. Императрица Александра Федоровна, супруга Николая, считала нашего героя своим «величайшим врагом в семье», «опасным элементом» и «воплощением всего дурного». И в конце концов она добилась от мужа его высылки из столицы в имение, расположенное в Херсонской губернии [3]. Это произошло в канун нового, 1917 г., когда Российской империи оставалось существовать чуть более двух месяцев…

В начале 1919 г. большевики вынесли смертный приговор Николаю Михайловичу. О его помиловании хлопотал перед Лениным самый пролетарский писатель Максим Горький. Он доказывал, что нет никакой необходимости убивать автора ценных исторических трудов, «передовой образ мысли» которого всем прекрасно известен. С таким же прошением к правительству обратилась и Российская академия наук, почетным членом которой с 1898 г. был наш герой. Но Ленин остался непреклонен. Ответ вождя: «Революция не нуждается в историках!» — решил судьбу арестованного. Вместе с тремя другими великими князьями он был расстрелян [4]. Об этом рассказывает великий князь Александр Михайлович — один из двух его братьев, которым посчастливилось избежать жерновов красного террора и дожить до того возраста, когда люди садятся писать мемуары [5].

Через пять лет после гибели героя нашей книги один советский историк в идеологически ангажированной и очень пристрастной статье писал о нем как о «более развитом», чем прочие, но при этом «одном из наиболее зловредных» представителей «плюгавой семейки» Романовых, носившей, по его словам, «явные следы умственного и психического вырождения» [6]. (Заметьте, как совпали оценки советского историка и покойной супруги Николая II!)

Все это сказано и написано о великом князе Николае Михайловиче, родившемся 14 апреля 1859 г. (по старому стилю) и погибшем в Петропавловской крепости в Петрограде в январе 1919 г. [7]

Век спустя оценки и высказывания стали куда более взвешенными.

Сегодня мы знаем Николая Михайловича как признанного специалиста по истории России XIX в., автора многих книг и составителя сборников ценных архивных документов [8]. Николай Михайлович — практически единственный представитель династии Романовых, который добился значительных научных результатов и может быть без всяких оговорок и натяжек назван состоявшимся ученым. Из других членов августейшей фамилии в этом отношении с ним мог сравниться только его младший брат, великий князь Георгий Михайлович — увлеченный нумизмат, автор фундаментального труда «Корпус русских монет XIII–XIX вв.» [9]. Но если научные интересы Георгия Михайловича были сосредоточены почти исключительно на нумизматике, то его старший брат кроме исторической науки смог внести заметный вклад и в совершенно другую область знания — энтомологию. Он собрал одну из крупнейших в мире частных коллекций бабочек и опубликовал о них ряд научных трудов. Два увлечения, две столь далекие друг от друга сферы — наука о насекомых и история государства Российского! Как они совмещались в голове и поступках сиятельного аристократа, родившегося и проведшего жизнь у ступеней царского трона?

Помимо научных занятий Николай Михайлович, как и большинство представителей царствующего дома, покровительствовал различным учреждениям, включая и научные общества. Он был также председателем Императорских Русского географического (с 1892 г.) и Русского исторического (с 1910 г.) обществ, почетным председателем Русского энтомологического (с 1881 г.) и Русского военно-исторического (с 1908 г.) обществ, председателем Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины (с 1910 г.), почетным членом Московского археологического института (с 1908 г.), почетным председателем Общества друзей Румянцевского музея (с 1913 г.), покровителем Уральского общества любителей естествознания (с 1911 г.) [10]. И это далеко не полный перечень научных обществ дореволюционной России, главой и покровителем которых являлся великий князь.

Руководство и покровительство Николая Михайловича не было формальным. Высочайший патрон глубоко вникал в дела опекаемых им обществ, помогал развивать их деятельность, выступал как меценат. Благодаря его финансовой поддержке Русское энтомологическое общество (РЭО) и Русское географическое общество осуществили целый ряд крупных экспедиций.

Когда в 1915 г. скончался великий князь Константин Константинович, с 1889 г. занимавший пост президента Императорской Академии наук, именно Николаю Михайловичу было предложено занять его место. Он отказался, причем дважды. «Это дело положительно не по мне: я это чувствую нюхом», — объяснил он свой поступок в письме к императору и рекомендовал назначить на эту должность кого-нибудь, не принадлежащего к царствующему дому [11].

Известен нам Николай Михайлович и как политик, деятельный участник «великокняжеской оппозиции», стремившейся отстранить от управления страной Григория Распутина. Он один из немногих членов семьи Романовых отваживался говорить Николаю II правду о губительном влиянии фаворита императрицы на проводимую им политику [12]. Отсюда и ярость Александры Федоровны, и вынужденный отъезд Николая Михайловича в имение как раз накануне великих событий, сокрушивших династию.

Но наша книга не о политике, не о революциях. Не о бурном потоке истории, подхватившем однажды нашего героя и понесшем его, как щепку, навстречу неотвратимому. В мае 1917 г. в разговоре с французским послом в России Морисом Палеологом он бросил фразу: «Не могу же я забыть, что я висельник!» [13] Как специалист, хорошо знавший бурные повороты истории государства Российского, Николай Михайлович не мог не понимать свою обреченность. Понимал, хотя и надеялся до последнего, что новая власть позволит ему вести жизнь обычного человека, не занимающегося политикой и целиком ушедшего в архивные изыскания. Даже в тюрьме, в ожидании собственной участи, он работал, готовил монографию о Михаиле Сперанском — российском реформаторе эпохи Александра I.

Мы почти не будем касаться событий бурного и кровавого XX в., сосредоточившись на первой половине жизни великого князя (1860‒1890-е гг.), на которую пришлись самые спокойные, плодотворные и счастливые ее годы. Годы становления, когда он выстраивал систему личных ценностей, определял свои приоритеты, свое жизненное призвание. Больше всего нас интересовало, каким образом великий князь Николай Михайлович добился немалых успехов в энтомологии, не порывая со своей средой и не отказываясь от блестящей военной карьеры, уготованной ему с рождения. Как ему это удалось? Приступим к нашему рассказу.

Долг, порядок и дисциплина

Великий князь Николай Михайлович родился 14 апреля 1859 г. в Царском Селе и приходился внуком императору Николаю I. Спустя три года его отец, великий князь Михаил Николаевич (1832–1909), был назначен наместником на Кавказ и командующим Кавказской армией. На юг, в Тифлис (современный Тбилиси), за ним последовала и вся семья. У юного Николая было пятеро младших братьев и одна сестра: Михаил (1861–1929), Георгий (1863–1919), Александр (1866–1933), Сергей (1869–1918), Алексей (1875–1895) и Анастасия (1860–1922). Их детство и юность прошли в Тифлисе и в боржомском имении отца. Дети кавказского наместника росли под южным солнцем, среди субтропической природы, куда более роскошной и разнообразной, чем на берегах холодной Балтики. Поездки за пределы Кавказа и Крыма были нечасты.

В 1864 г. Михаилу Николаевичу удалось успешно завершить войну с кавказскими племенами, тянувшуюся к тому времени уже целых шесть десятилетий. Образ дикого и первобытного Кавказа, воспетого русскими классиками Пушкиным, Лермонтовым, Львом Толстым, стал постепенно уходить в прошлое. В Тифлисе рядом с беспорядочным нагромождением мелких лавочек и базаров, кустарных мастерских и серных бань, описанных Пушкиным [14], выросли кварталы современных зданий и государственных учреждений. Были выстроены театры, больницы, гимназии, училища, ботанический сад. В январе 1867 г. в городе открылся Кавказский музей, который уже через 15 лет, по мнению его директора Густава Радде (об этом замечательном человеке мы подробнее расскажем далее), стал лучшим из всех провинциальных музеев России [15]. При этом Радде отмечал, что Тифлис имел «вид большого города с европейским типом на одной половине и совершенно азиатским характером — на другой» [16]. Из окон дворца кавказского наместника, располагавшегося на главном проспекте города — Головинском (ныне проспект Руставели), его дети могли наблюдать представителей разных кавказских народностей и картины своеобразного восточного быта. Это была другая Россия, и географически, и этнографически далекая от столичного чиновного Петербурга и от патриархальной купеческой Москвы. Это во многом был еще типичный «восток», южный фронтир империи, откуда вели дороги в более экзотические для русского человека страны — Турцию, Персию, Индию…

В гостеприимном доме кавказского наместника за обеденным столом собиралось ежедневно не менее 30–40 человек: официальные лица, восточные властители, общественные деятели, офицеры, учителя и воспитатели юных князей, другие гости. Дети Михаила Николаевича обязательно присутствовали за общим столом [17]. Жизнь в атмосфере, не пропитанной казенным столичным духом, наполненная общением с самыми разными людьми, знакомство с их мнениями и проблемами, несомненно, повлияли на личностное становление великих князей Михайловичей, как их называли августейшие родственники. Они были более вольнолюбивы, не столь консервативны в своих взглядах, чем большинство их сверстников из числа великих князей. В семье Романовых Михайловичи составили несколько обособленную группу «кавказцев», нередко вступавших в конфликты и оппозицию с великими князьями — «северянами» [18]. Родственники считали их опасными радикалами, и совсем не напрасно. В юности Михайловичи даже задумывались, не устроить ли им бунт против Петербурга, отделить Кавказ от России и самостоятельно править этим благодатным, очаровавшим их краем [19]. Повзрослев, Николай Михайлович стал противником абсолютизма и сторонником либеральной парламентской республики во французском духе и «часто забывал, что Невский проспект и Елисейские Поля — это далеко не одно и то же» [20].

Только наивный человек может подумать, что рождение в великокняжеской семье давало привилегию на самую беззаботную и полную удовольствий, обеспеченную жизнь. Итальянское dolce far niente (сладкое ничегонеделанье) было уделом неаполитанских нищих, а не сыновей кавказского наместника.

Соответственно действовавшему в Российской империи «Учреждению об Императорской фамилии» [21], великие князья были обязаны нести воинскую или государственную службу на пользу Отечества. Этой цели подчинялись их воспитание и образование. Впервые целостную систему воспитательных принципов и программу образования юных великих князей разработал поэт В. А. Жуковский для детей Николая I. В ее основу были положены формирование высоких нравственных идеалов, развитие самодисциплины и организованности, курс общеобразовательных предметов, физическая подготовка и углубленное изучение военной науки [22]. Пройдя такую выучку, сын Николая I великий князь Михаил Николаевич следовал этим принципам и в деле воспитания собственных детей. Как и его отец, он лично следил, чтобы «его дети были воспитаны в военном духе, строгой дисциплине и сознании долга» [23]. Никаких нежностей и сюсюканья. Никаких поблажек. Даже их мать Ольга Федоровна (1839–1891), урожденная немецкая принцесса Цецилия-Августа Баденская, держала себя с сыновьями по-аристократически холодно.

Согласно традиции, достигнув семилетнего возраста, юные великие князья получали на день рождения свой первый мундир и саблю, что означало начало их военной службы. Из отдельной детской их переводили в общую с другими братьями комнату, больше напоминающую казарму. С этого дня воспитание великих князей «было подобно прохождению строевой службы в полку» [24], со всеми присущими этому делу строгостями.

Чтобы лучше понять, в каких условиях и какими методами воспитывался наш герой, как выковывались его личность и характер, обратимся к мемуарам его младшего брата, великого князя Александра Михайловича, впервые опубликованным в 1930-х гг. за границей.

Строки из его воспоминаний более чем показательны:

Мы спали на узких железных кроватях с тончайшими матрацами, положенными на деревянные доски <…> Нас будили в шесть часов утра. Мы должны были тотчас вскакивать, так как тот, кто рискнул бы «поспать еще пять минут», наказывался самым строжайшим образом… Наш утренний завтрак состоял из чая, хлеба и масла. Все остальное было строго запрещено, чтобы не приучать нас к роскоши [25].

По своему статусу великие князья не могли учиться вместе с детьми простых смертных. Их обучали дома специально приглашаемые учителя под наблюдением прикрепленного к каждому князю наставника-воспитателя. Михайловичи изучали все дисциплины, которые включал тогдашний гимназический курс, в том числе несколько иностранных языков (французский, английский, немецкий) и музыку. Николай и его брат Михаил учили также латинский и греческий языки. И здесь дисциплина и требовательность были высочайшими. Александр Михайлович вспоминает:

Из-за малейшей ошибки в немецком слове нас лишали сладкого. Ошибка в вычислении скоростей двух встречных поездов — задача, которая имеет для учителей математики особую притягательную силу, — влекла за собою стояние на коленях носом к стене в течение целого часа <…>
Ровно в девять мы должны были идти в нашу спальную, надевать длинные белые ночные рубашки, <…> немедленно ложиться и засыпать. Но и в постелях мы оставались под строгим надзором. Не менее пяти раз за ночь дежурный наставник входил в нашу комнату и окидывал подозрительным взглядом кровати, в которых под одеялами лежали, свернувшись, пятеро мальчиков.
Около полуночи нас будило звяканье шпор, возвещавшее приход отца. На просьбы моей матери нас не будить, отец отвечал, что будущие солдаты должны приучаться спать несмотря ни на какой шум.
— Что они будут делать потом, — говорил он, — когда им придется урывать несколько часов для отдыха, под звуки канонады? [26]

Параллельно с предметами гимназического курса юных великих князей обучали фехтованию, верховой езде, обращению с огнестрельным оружием, штыковой атаке и другим тонкостям военного дела. Эффективность их подготовки была такова, вспоминает Александр Михайлович, что уже в 10-летнем возрасте он мог бы поучаствовать «в бомбардировке большого города» (имеется в виду артиллерийский обстрел) [27].

Подобные педагогические методы не представляли собой чего-то исключительного в царствующих домах той эпохи. Александр Михайлович пишет, что «…все монархи Европы, казалось, пришли к молчаливому соглашению, что их сыновья должны быть воспитаны в страхе Божьем для правильного понимания будущей ответственности перед страной» [28]. И добавляет, что воспитание его и его братьев было еще мягким в сравнении с тем, которому подвергались дети в германской императорской фамилии.

Для сыновей великого князя Михаила Николаевича альтернативы военной службе не было. Причем род войск, где им служить, определял их отец. Даже робкая мысль кого-то из наследников о том, что он хочет посвятить свою жизнь чему-то другому, немедленно пресекалась. Александр Михайлович описывает такой случай:

Брат Георгий как-то высказал робкое желание сделаться художником-портретистом. Его слова были встречены зловещим молчанием всех присутствующих, и Георгий понял свою ошибку только тогда, когда камер-лакей, обносивший гостей десертом, прошел с малиновым мороженым мимо его прибора [29].

Воинский дух, патриотизм, сознание своего долга отличали всех великих князей Михайловичей. Много позже, в начале Первой мировой войны, один из них, Михаил, напишет Николаю II: «Ты вспомнишь, когда мы оба служили в 1-й Гвардейской пехотной дивизии, как я обожал военную службу, каким ярым военным я был и какая военная карьера у меня лежала впереди…» [30] В другом письме тому же адресату он назовет себя «старый кавказец <…> воспитанный моим незабвенным драгоценным покойным папá до глубины моих костей в старом военном духе…» [31].

Надо сказать, что далеко не всем Михайловичам удалось сделать успешную военную карьеру. Михаил из-за морганатического брака, не дозволенного государем-императором, в 1891 г. вынужден был покинуть Россию и с тех пор проживал в основном за границей. Разгневанный Александр III лично запретил ему въезд на родину [32]. Георгию, приписанному отцом к кавалерии, пришлось оставить службу из-за больной ноги и посвятить жизнь нумизматике и Русскому музею. Самый младший брат, Алексей, умер в 20-летнем возрасте. Зато Александр дослужился до адмирала флота, а Сергей — до генерала от артиллерии.

Николай Михайлович, или Бимбо (его семейное прозвище, в переводе с итальянского «ребенок, детка»), как старший сын кавказского наместника в полной мере испытал на себе воспитание «в старом военном духе», сторонником которого был его отец. Формально его военная карьера началась в момент появления на свет. В самый день своего рождения он был назначен «шефом 3-й Гвардейской и Гренадерской артиллерийских бригад» и приписан к лейб-гвардии Конно-гренадерскому полку. В возрасте 11 лет юный великий князь становится шефом 82-го пехотного Дагестанского полка. Его реальная военная служба началась в мае 1877 г. с прикомандирования к Кавказской учебной роте. В этом же году Николаю Михайловичу в чине поручика довелось участвовать в боевых действиях в Закавказье в ходе русско-турецкой войны. И далее его военная карьера шла по возрастающей. Почти каждый год приносил ему новые должности и новые знаки отличия. В 1881 г. он был зачислен в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк; в 1882–1885 гг. учился в Николаевской академии Генерального штаба; в 1885 г. зачислен в Кавалергардский полк. С 1894 г. военная служба Николая Михайловича была связана с Кавказом — его назначили командиром Мингрельского полка, расквартированного в Тифлисе, а в 1897 г. — командующим Кавказской гренадерской дивизией. В мае 1896 г. он был произведен в генерал-майоры, в августе 1901 г. — в генерал-лейтенанты. Военная карьера великого князя закончилась в 1903 г. назначением генерал-адъютантом к императору Николаю II [33]. Началась его придворная служба.

Николай Михайлович с ответственностью, воспитанной в нем с малолетства, выполнял возложенные на него обязанности на всех должностях. За время службы он не подвергался ни наказаниям, ни взысканиям, ни «судебным приговорам в дисциплинарном порядке» [34].

Все это вполне понятно. Непонятно другое. Каким образом юный Николай Михайлович заинтересовался коллекционированием насекомых, и притом настолько серьезно, что увлечение детства стало подлинной страстью его императорского высочества в молодые годы? Как проникли эти легкомысленные бабочки в спартанскую атмосферу дворца кавказского наместника?

Мемуары брата Александра об этом ничего не сообщают.

Придется нам строить гипотезы и предположения, естественно постоянно сверяясь с фактами, известными из исторических документов.

Наглядное изучение естествознания

Одну из подсказок дает нам сам Николай Михайлович. В его бумагах в Российском государственном историческом архиве сохранилась интересная, но, увы, оборванная на полуслове «Записка о пользе и вреде коллекционирования». Приведем этот короткий текст полностью.

Для собирателей
Как является страсть собирания?
Сколько детей на земном шаре собирают почтовые марки. В воспитательном отношении эта забава поощряется родителями и учителями, как наглядное изучение географии (курсив наш. — М. В., Т. Ю.). Редко в последующем возрасте эта мания сохраняется, но самый факт собирания оставляет след в воображении подростков, и они невольно, сами это не замечая, продолжают интересоваться всякими коллекциями, посещают выставки и останавливаются у витрин магазинов, где рассматривают макеты, денежные бумажки, словом, всякую всячину. То же самое замечается при собирании насекомых, жуков или бабочек. Отдельными лицами сохраняется страсть и в зрелом возрасте, а иногда из них вырабатываются великие путешественники, энтомологи и т.д. В некоторых семьях даже замечается наследственная страсть собирания и передается из рода в род.
Польза и вред собирания
В воспитательном отношении собирание коллекций имеет хорошие стороны, т.к. приучает ребенка к наблюдению, развивает любознательность и дома или на прогулке воображение его работает. Начав с почтовых марок или насекомых, подросток интересуется описаниями, картинками, чтением и часто делается любителем книжек. Если средства у родителей ограничены, то собирателю приходится невольно сокращать расходы и сдерживаться, в противном случае самообразование делает успехи (курсив наш. — М. В., Т. Ю.) [35].

Резонно думать, что эта записка автобиографична. Вполне вероятно, что она возникла как результат осмысления великим князем собственного опыта собирателя-коллекционера — и не только бабочек, но и русской портретной живописи. Записка не датирована, однако мы полагаем, что она написана в начале XX в.

В 1884 г. в своей работе о чешуекрылых Кавказа Николай Михайлович упомянул, что увлекся энтомологией в возрасте 11 лет [36], то есть в 1870 г., собирая бабочек в «моменты досуга» в Тифлисе и особенно в Боржоми. Позже, в письме к президенту Академии наук великому князю Константину Константиновичу, он сообщал, что собирать коллекцию (видимо, речь шла уже о целенаправленных сборах) начал с 1873 г. [37]

Вероятно, первым стимулом, пробудившим интерес юного князя к насекомым, стала богатая и разнообразная природа Кавказа, его уникальная фауна. Мы позволим себе предположить, что этот интерес Николая Михайловича укрепился в ходе «наглядного изучения» естествознания. Возможно, этому способствовал кто-то из его наставников, гимназических учителей, приглашенных для обучения юных великих князей на дому. Скорее всего, уже первые попавшие в коллекцию насекомые пробудили у ребенка искренний интерес к живой природе, совпавший с какими-то чертами его характера, врожденными склонностями. На Кавказе обитает много крупных, ярко окрашенных видов бабочек — пестрых, желтых, лазоревых и иных «демонов», как их назвал в своем стихотворении Владимир Набоков. Они хорошо смотрятся не только в естественной среде обитания, но и в стеклянном ящике, высушенные и насаженные на булавки. Многие из них служили и по сей день служат предметом вожделения коллекционеров.

Прямо напротив резиденции Михаила Николаевича находилось новое здание Кавказского музея — центра по изучению живой природы Кавказа. В нем хранились коллекции животных и гербарии [38]. Возможно, они тоже сыграли какую-то роль в становлении энтомологического интереса великого князя. Как бы то ни было, зерно упало на плодородную почву, проросло и дало прекрасные всходы.

Будущий сотрудник великого князя, натуралист Сергей Алфераки, рассуждая в своей автобиографии о том, как люди становятся исследователями живой природы, утверждает, что для этого надо непременно «родиться натуралистом». По его мнению, просто захотеть и «сделаться» натуралистом невозможно. Алфераки приводит в пример своих братьев, которые при одинаковом с ним воспитании и домашнем образовании не выказали ни малейшего интереса к естествознанию [39]. То же самое произошло в семье кавказского наместника. Из всех его детей только старший сын почувствовал в себе склонность к познанию живой природы и огромное стремление посвятить этому всего себя. С осознания своего призвания начинался путь в науку почти всех крупных ученых. Например, известный немецкий историк и социолог Макс Вебер (1864–1920) тоже рассуждал о «демоне», но совсем не том, о котором говорится в стихотворении Набокова. Так он называл призвание, дар, неукротимое внутреннее влечение, ощущаемое в себе человеком. По словам Вебера, заниматься наукой по-настоящему сможет лишь тот, кто «найдет своего демона и будет послушен этому демону, ткущему нить его жизни» [40]. Юному Николаю Михайловичу оставалось только прислушаться к своему «демону» и понять, как реализовать свое желание изучать бабочек. И конечно, он должен был учитывать свой статус члена императорской фамилии, а значит, невозможность пойти самым простым путем: получить университетское образование и посвятить жизнь исключительно энтомологии.

Бабочки — объект науки и предмет торговли

Царских путей нет не только к геометрии, но и к лепидоптерологии. Коллекционирование бабочек, как и любых насекомых вообще, — это целая наука (или же, правильнее сказать, искусство?), которой надо долго учиться и иметь при этом хороших, опытных наставников. Без знания и умения коллекция превратится в кладбище засушенных, поломанных и бессмысленно загубленных насекомых.

Ловля бабочек в поле — это лишь самая заметная и самая увлекательная в глазах неспециалиста часть работы энтомолога. Пойманных насекомых надо аккуратно умертвить (обычно это делается с помощью эфира в особых баночках, называемых в энтомологическом обиходе «морилками») и доставить неповрежденными до рабочего кабинета. Здесь каждый экземпляр следует аккуратно расправить и на некоторое время зафиксировать в таком состоянии, чтобы бабочка не засохла в скрюченном, ненатуральном виде. Потом ее насаживают на тонкую энтомологическую булавку и помещают в коллекционный ящик, плотно закрытый стеклом, предохраняющим коллекцию от жуков-кожеедов и прочих любителей полакомиться сушеными насекомыми.

Но и это еще не конец работы. Экземпляры в коллекции должны быть снабжены этикетками с указанием даты и места сбора, фамилии сборщика, а главное — точного научного названия вида, к которому насекомое относится. Определение растений и животных (любых, не только бабочек) — особая задача, требующая больших знаний по части научной литературы, а также умения сопоставлять книжные описания видов с реальными экземплярами. При этом необходимо учитывать разного рода отклонения и варианты изменчивости и не делать детских ошибок, когда, например, разноокрашенные самцы и самки одного вида определяются как принадлежащие двум разным видам. Идентификация насекомых — это настолько тонкое и сложное занятие, что ошибки в определении случаются даже у самых больших знатоков.

Наконец, хорошему коллекционеру надо освоиться и с профессиональным языком энтомологии, которым был и остается язык древних римлян. Нужно помнить латинские названия видов, все эти бесчисленные Pyrgus sidae, Parnassius apollonius, Vanessa atalanta, Erebia aethiops и им подобные, во множестве присутствующие в справочниках и атласах по энтомологии. Без древнего языка никак не обойтись, потому что далеко не у всех видов чешуекрылых имеются русские названия, а латынь позволяет энтомологам различных стран и наций понимать друг друга без переводчика.

Необходимые умения и навыки коллекционер должен довести до совершенства, если он хочет не только собирать насекомых, но и внести посильный вклад в науку, наравне с признанными специалистами издавать ученые труды. А может быть, даже — если ему повезет — он найдет ранее неизвестный вид бабочки или жука, опишет его и даст название, к которому непременно будет добавлена фамилия первооткрывателя.

Так, если в книге или статье по энтомологии вы встретите латинское название Colias olga Romanoff, 1882, — это значит, что данный вид бабочки-желтушки был описан Николаем Михайловичем Романовым в 1882 г. Видовой эпитет olga означает, что великий князь назвал открытое им насекомое в честь своей матери Ольги Федоровны. Правила зоологической систематики навечно даруют приоритет открывателя тому, кому удалось найти и описать новый вид или род животных. К сожалению, этот принцип порой стимулирует и мелкое тщеславие, побуждая натуралистов «открывать» и описывать уже существующие виды или выделять новые на очень шатких основаниях, например из-за малозначительных различий в размере или окраске. Как правило, этим грешат натуралисты-любители, хотя случаи подобного рода известны и среди профессиональных ученых. Конечно, такие «фантомные» виды рано или поздно разоблачаются, «сводятся в синонимы», как говорят на своем профессиональном языке зоологи и ботаники. Но даже и в этом случае в любой серьезной работе авторы будут перечислять синонимы со всей возможной полнотой, снова и снова поминая незадачливых или тщеславных «первооткрывателей», иногда спустя века после их кончины.

Без научных знаний не могли обойтись и энтомологи-любители, если хотели, чтобы их коллекция представляла настоящую ценность, а сами они могли обмениваться между собой насекомыми или приобретать необходимые экземпляры. Во второй половине XIX в. к их услугам существовало много фирм, рассылавших каталоги с перечнем выставленных на продажу экземпляров и ценами на них. В области лепидоптерологии «законодателем мод» выступала крупнейшая в Европе фирма Отто Штаудингера (1830‒1900) в Дрездене. Ее владелец был не только предпринимателем, но и известным энтомологом, большим знатоком бабочек. Штаудингер имел прекрасную собственную коллекцию, а также обширную библиотеку по лепидоптерологии. С помощью этих сокровищ он составил «Каталог чешуекрылых Палеарктики», первое издание которого вышло в 1861 г. [41] Каталог очень быстро стал настольной книгой лепидоптерологов, без которой не мог обойтись ни один серьезный коллекционер. У Штаудингера можно было выписать такие редкие виды, которые отсутствовали у всех конкурирующих фирм.

Торговля насекомыми и иными природными объектами стала источником существования для многих небогатых натуралистов того времени. Такая практика не противоречила представлениям о достоинстве ученого, и даже некоторые выдающиеся исследователи прибегали к ней с целью заработка. Одним из них был, например, английский биолог Альфред Рассел Уоллес (1823‒1913), открывший независимо от Чарльза Дарвина принцип естественного отбора. Почти всю свою молодость он провел, странствуя по жарким странам, где добывал для продажи разные зоологические редкости: от райских птиц и орангутанов до крупных и ярких тропических бабочек, предмета мечтаний многих европейских коллекционеров. Это позволяло ему не только очень прилично зарабатывать, но и проводить научные изыскания в тропиках, преследуя личный исследовательский интерес [42].

Николай Михайлович для пополнения своей коллекции также пользовался услугами фирмы Штаудингера, с которым уже в юном возрасте вступил в переписку, приобретая или выменивая у него бабочек. Имея соответствующие средства, не так уж сложно было составить приличную коллекцию бабочек, выписывая по каталогам интересные экземпляры. Но едва ли такой путь удовлетворит подлинного коллекционера. Настоящий лепидоптеролог — это еще и азартный охотник за бабочками, а также знаток их жизни в естественной среде обитания.

Совершенно очевидно, что его высочество великий князь Николай Михайлович не смог бы стать признанным ученым-лепидоптерологом, не будь у него в юности опытного и терпеливого наставника, такого же энтузиаста естественной истории. Кто именно сыграл эту роль, мы не знаем наверняка, но можем поискать этого человека среди ближайшего окружения юного великого князя. Однако сначала нам придется сделать небольшое отступление от нашего рассказа, чтобы исправить ошибку, кочующую из одной книги в другую.

Два Густава Ивановича — Радде и Сиверс

Во введении к своему главному лепидоптерологическому труду «Чешуекрылые Закавказья» (1884) Николай Михайлович пишет: «…с 1870 года моя коллекция пополнялась благодаря исследованиям господ Сиверса, Млокосевича, Беккера, Гедемана и особенно г-на Христофа» [43]. Много лет спустя, в 1990 г., эту информацию привел в своей книге «Дневные бабочки Кавказа» энтомолог Юрий Некрутенко — кажется, первый в советское время автор, который публично, на страницах печатного издания, признал вклад великого князя в энтомологию и опубликовал короткую справку об истории его коллекции [44]. В последние годы этот список «господ» с некоторыми вариациями переходит из одной статьи в другую, чаще всего без ссылок на первоисточник [45]. Постепенно их стали даже считать учителями великого князя в области лепидоптерологии. Об этом, в частности, как об установленном факте пишет анонимный автор статьи «Николай Михайлович и энтомология» в русской «Википедии» [46].

Увы, уважаемые авторы таких утверждений не очень внимательно читали статью великого князя. По нашему мнению, никто из названных людей, кроме, возможно, Сиверса, о котором речь впереди, непосредственным учителем Николая Михайловича быть не мог. Николай Михайлович пишет именно о пополнении его коллекции перечисленными лицами и далее конкретизирует: «Млокосевич много лет живет в Лагодехи, откуда он каждый год присылает мне большое количество бабочек». Так же как и Гедеман, чью коллекцию великий князь «совсем недавно получил» [47]. Присылали ему свои сборы Беккер и Христоф (Кристоф) — жители городка Сарепты на Волге, для которых бабочки были не только увлечением, но и источником дохода.

Людвиг Францевич Млокосевич (Ludwik Aleksander Młokosiewicz, 1831–1909) — российский и польский натуралист, зоолог, ботаник, исследователь природы Кавказа и Персии. В то время он занимал должность лесничего в грузинском местечке Лагодехи и едва ли мог посвящать много времени энтомологическому образованию великого князя. Упоминаемый далее Беккер — это Александр Каспарович Беккер (1818–1901), натуралист, ботаник и энтомолог, профессиональный музыкант. Всю свою жизнь он провел в Сарепте, немецкой колонии на Волге (сейчас входит в городскую черту Волгограда), и вряд ли был способен на полноценное наставничество. В той же Сарепте жил и Гуго Христоф (Кристоф), который, впрочем, очень много времени проводил в путешествиях. Сотрудником великого князя он стал только в 1880 г. [48] Наконец, Гедеман (Вильгельм фон Хедеман, Wilhelm von Hedemann, 1836–1903) — датский барон, в 1879–1891 гг. представитель датского Большого северного телеграфного общества (Det Store Nordiske Telegraf-Selskab) в Санкт-Петербурге, а по совместительству видный энтомолог-любитель. В 1872–1875 гг. он служил на Кавказе в чине капитана 13-го гренадерского Эриванского полка, стоявшего в урочище Манглиси Триалетского горного хребта (на месте современного поселка Манглиси, 35 км западнее Тбилиси). Не очень близко от Тифлиса, да и служебные обязанности капитана гренадеров ко многому обязывают. Так что Гедеман скорее поставлял бабочек Николаю Михайловичу, а не учил его. Как и другим упомянутым в списке лицам, Гедеману, вероятно, было приятно видеть в юном внуке российского императора начинающего энтомолога, и он вполне мог делиться с ним дублетами из собственной коллекции [49]. Вот так и возник процитированный выше перечень сборщиков и дарителей.

Нам представляется, что решающую роль в том, что Николай Михайлович сделался увлеченным собирателем бабочек, сыграл Густав Иванович Радде (Gustav Ferdinand Richard Radde, 1831–1903), о котором мы уже упоминали. Здание возглавляемого им Кавказского музея возводилось при поддержке и постоянном участии кавказского наместника, и Радде постоянно посещал дворец Михаила Николаевича, причем не только по служебной необходимости, но и в качестве друга семьи. Об этом сохранились вполне определенные свидетельства мемуаристов. Сергей Алфераки сообщает, что директор музея был «своим человеком у молодых великих князей», которые «знали все качества и все недостатки Радде и многое прощали ему ввиду его несомненного ума, веселости и юмора» [50]. Еще более конкретен Карл Федорович Ган, директор Тифлисской женской гимназии, выдающийся ученый-кавказовед и автор жизнеописания Радде. По его словам, именно бабочки послужили поводом к знакомству Николая Михайловича и Густава Радде. Причем великий князь со временем сделался «чрезвычайно милостивым, любезным и щедрым покровителем Радде до самой его смерти» [51]. Наконец, приведем собственные слова Николая Михайловича о Радде, взятые из его письма, направленного цесаревичу Николаю (будущему императору Николаю II) накануне поездки последнего на Кавказ в 1888 г.

В ответ на вопрос цесаревича, кого бы Николай Михайлович порекомендовал ему для первого знакомства с Кавказом, тот назвал имя Радде:

Этот человек проработал всю свою жизнь в пользу науки на Кавказе и на Амуре [52] и создал здешний единственный в своем роде музей. Я его знаю с моего детства и очень люблю. Он человек серьезно ученый, но имеет очень балаганный тон и всегда всех смешит, но все сведения о Кавказе, его жителях, их нравах, о зверях, всяких предметах — никто тебе лучше не даст, как Густав Иванович Радде [53].

Директор Кавказского музея водил знакомство не только со всеми натуралистами, жившими и работавшими на Кавказе и в Закавказье, но и со множеством специалистов в области ботаники и зоологии из других городов империи, а также из различных стран Европы. Но самое главное — это был весьма опытный полевой биолог и путешественник, составивший себе имя исследованиями природы русского Дальнего Востока. Он по праву входил в «высшую лигу» российских натуралистов того времени и подобно многим своим коллегам имел очень широкие научные интересы. Рассказать о Радде в двух словах невозможно, поэтому мы поместили его отдельный «Портрет» в нашей книге далее. Пока же достаточно сказать, что как зоолог он особо интересовался млекопитающими, птицами и бабочками, посвятив последним целый ряд публикаций. Радде, имевший опыт работы в лепидоптерологии, мог многое рассказать и показать своему ученику, обучить его всем тонкостям и хитростям, необходимым для серьезного коллекционера. Без сомнения, становление юного Николая Михайловича как лепидоптеролога происходило на глазах Густава Радде и при его непосредственном участии. В 1899 г. Радде начал издавать многотомную серию «Коллекции Кавказского музея», первый том которой был отведен зоологии. Его энтомологический раздел посвящен великому князю Николаю Михайловичу, и строки этого посвящения, написанного Радде, говорят сами за себя:

ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЫСОЧЕСТВО!
Более тридцати лет тому назад Ваше Императорское Высочество начало изучение энтомологии Кавказа [54]. Когда шаловливый полет Thais Cerisyi у края лесной лужайки, покрытой весенней зеленью, впервые приводил Вас в радостное настроение, тогда же наслаждение красотами природы нашло благоприятную почву в восприимчивой душе Вашей. <…> Эти строки напомнят Вам о Вашей деятельности в области энтомологической науки в волшебных Ликанах, когда в душные часы вечерних сумерек многочисленные сфинксы прилетали к цветочным клумбам, и Deilephila suellus порхал над пышными цветами вербены, или когда редчайший из ночных бражников, Deilephila Komarowi, становился добычей Вашей опытной руки. И Вы вспомните при этом те темные ночи, когда с фонарем в сосновом лесу Вы прослеживали жизнь редких гусениц, скрывающихся от дневного света, чтобы принести их затем для развода к себе домой, вместе с растениями, которыми они питаются…

И много позже описываемых в этой главе событий, во время частых приездов Николая Михайловича на Кавказ, Радде сопровождал его в охотничьих экспедициях и в походах за бабочками. В 1895 г. он был в числе спутников великого князя в его поездке в Европу и на Канарские острова. Когда Густав Иванович умер, его тело погребли в Ликани — боржомском поместье великого князя [55], в окрестностях которого они вместе не раз с увлечением собирали насекомых.

Вторым человеком, сыгравшим важную роль в становлении интереса великого князя к энтомологии, был Густав Иванович Сиверс (Alfred Gustav Sievers, 1843–1898), работавший под началом своего тезки Радде. Уроженец Петербурга, Сиверс приехал по его приглашению в Тифлис в 1870 г. после завершения учебы в Германии. Они совершали совместные экспедиционные поездки по Кавказу, а в мае 1876 г. «предписанием Главного управления наместника Кавказа» Сиверс был назначен помощником Радде по управлению Кавказским музеем и Публичной библиотекой.

Интерес Сиверса к естествознанию был, что называется, наследственным. Его отец Иоганн-Кристофор Сиверс, купец из Гамбурга, обосновавшийся в российской столице, сам увлекался энтомологией и написал несколько статей о фауне бабочек окрестностей Петербурга [56]. Был он также увлеченным ботаником. Его сын больше интересовался жуками, коллекцию которых деятельно собирал, а также моллюсками. Своих специалистов по моллюскам в России тогда не было, поэтому Сиверс отсылал собранные им коллекции этих животных для изучения западноевропейским ученым. В 1873 г. во французском научном журнале Journal de Conchyliologie (конхилиология — наука о раковинах) вышла статья «Раковины, собранные господином доктором Сиверсом в Южной и Азиатской России». В ней высказывалась похвала этому «молодому ученому, уроженцу Санкт-Петербурга», с большим энтузиазмом коллекционировавшему раковины в отдаленных и малоизведанных окраинах Российской империи. По подсчетам одного из авторов этой книги, в честь Густава Сиверса названо 13 видов наземных и пресноводных моллюсков (Clausilia sieversi, Planorbis sieversi, Unio sieversi и др.), раковины которых он собрал во время своих экспедиций.

Сиверс был разносторонне образованным человеком. Он обучался химии в Гейдельбергском университете, где получил степень доктора философии (примерно соответствует нашей степени кандидата наук), а также слушал лекции по зоологии и геологии в Вюрцбургском университете. Располагая унаследованным от отца состоянием, Сиверс мог заниматься исключительно тем, что ему интересно, не задумываясь о завтрашнем дне. Однако, пишет его биограф К. Ф. Ган, в 1876 г. по какой-то причине это состояние было потеряно. Сиверсу пришлось задуматься о получении какой-нибудь должности. Ему на помощь пришел Радде, предложив поступить на службу в Кавказский музей своим заместителем. Попутно с этим Сиверс устроился преподавателем немецкого языка и естествознания в Тифлисский кадетский корпус [57].

Знакомству Сиверса и великого князя Николая Михайловича способствовала музыка. Благодаря «самым выдающимся музыкальным способностям и превосходной игре на рояле» Густав Иванович стал вхож во дворец наместника, где нередко играл в четыре руки с женой наместника Кавказа. Тут Сиверс и познакомился с ее старшим сыном, с которым вскоре очень сблизился на почве увлечения энтомологией [58].

Сиверс, превосходный знаток живой природы, тем не менее оставил после себя мало печатных трудов и почти не описывал новые виды жуков и моллюсков, которых так хорошо знал. Алфераки объясняет это присущей Сиверсу скромностью и осторожностью в выводах: он был так щепетилен, так боялся допустить ошибку, что «никогда не решался сообщить от своего имени о какой-нибудь новинке» [59]. Весь свой энтузиазм и все свое дарование Сиверс отдал работе с коллекцией великого князя и помощи своему сиятельному патрону в энтомологических трудах. Вскоре после переезда Николая Михайловича в Петербург он стал одним из самых деятельных и незаменимых помощников великого князя, его секретарем и управляющим делами.

Первая научная статья и первый помощник. Гуго Кристоф

Юный великий князь не мог уделять много времени своему энтомологическому увлечению. Слишком плотно было расписано время его учебных занятий, слишком строго регламентированы часы отдыха. Такая возможность появлялась во время летних каникул, которые продолжались, правда, всего шесть недель. Как правило, братья Михайловичи проводили их в боржомском имении своего отца [60]. Здесь наш герой увлеченно охотился на бабочек, собирал гусениц и выкармливал их в своих покоях в особых садках. Он возился со своей коллекцией, расправлял пойманных бабочек, насаживал их на тонкие энтомологические булавки, этикетировал, пытался самостоятельно определять. К его услугам превосходные знатоки и консультанты: два Густава Ивановича, веселый балагур Радде и сосредоточенный перфекционист Сиверс, к которым временами присоединялись Млокосевич или фон Хедеман. Он увеличивал свою коллекцию за счет обмена или даров, что-то, наверное, покупал у таких путешественников-собирателей, как Гуго Кристоф, а некоторые редкие экземпляры выписывал из-за границы у Штаудингера.

Страсть великого князя к бабочкам и пополнению своей коллекции ярко демонстрирует следующий факт его биографии.

В 1877 г. началась очередная схватка двух империй — Российской и Османской. Основные ее события развернулись на Балканах. Но и Закавказью в этом военном противостоянии отводилась важная роль. Главнокомандующим Кавказской армией был назначен великий князь Михаил Николаевич. Вместе с ним на фронт отправился его старший сын, сопровождаемый завистливыми взглядами братьев, которых по малолетству на войну не брали [61].

Николай Михайлович участвовал в нескольких сражениях, рекогносцировочных походах, осаде турецкой крепости Карс [62]. В его багаже были не только обмундирование, теплое белье и прочие принадлежности походного быта, но и энтомологический инвентарь, необходимый для пополнения коллекции чешуекрылых. Да, великий князь ухитрялся ловить бабочек, даже находясь на театре военных действий, и сетовал на то, что участие в походах не дало ему возможности собрать максимально полную коллекцию. Несмотря на специфические условия, он привез из Турции 119 видов чешуекрылых. Среди них был один новый род и вид бабочек, описанный доктором Штаудингером под названием Victrix karsiana (буквально — «Карсская победительница», явно в честь успехов русского оружия). Экземпляр нового вида великий князь поймал в собственной походной палатке. Николай Михайлович еще не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы по одной особи точно сказать, новый это вид или нет, поэтому отослал бабочку в Дрезден, и лавры открывателя достались Штаудингеру.

Привезенная с войны коллекция легла в основу первого научного труда великого князя. Эта сравнительно небольшая по объему статья, написанная на французском, была опубликована в ежегоднике, издававшемся Русским энтомологическим обществом (РЭО). В русском переводе ее заголовок звучит так: «Некоторые наблюдения над чешуекрылыми в районе Армянского плоскогорья, включающего Александрополь, Карс и Эрзерум». В то время ежегодник РЭО был единственным в стране научным журналом, посвященным энтомологии. В нем публиковали свои статьи и любители, и профессионалы, включая таких светил науки, как Отто Штаудингер. Первая статья великого князя, подписанная просто, без всяких регалий, «Nicolas Michailovitch Romanoff», стала серьезной заявкой автора на вхождение в научное сообщество энтомологов. Это был знак, что его интерес к энтомологии из простого увлечения превращается в серьезное занятие. Юный исследователь пока не «первый среди равных», он лишь скромный новичок, вносящий свою первую лепту в общее дело — познание фауны насекомых огромной империи и сопредельных с нею стран.

Членом РЭО Николай Михайлович сделался годом раньше, не имея еще печатных трудов по энтомологии. В апреле 1878 г. Совет общества удовлетворил просьбу молодого Романова о вступлении в ряды РЭО, вероятно получив от Густава Радде или других энтомологов заверения в серьезности его увлечения. Еще раньше, в 1877 г., в возрасте 18 лет, Николай Михайлович был избран членом самого старого энтомологического общества в мире — Французского, основанного в 1832 г. [63] А в июле 1883 г. он стал почетным членом энтомологического общества в немецком Штеттине [64].

Коллекция с каждым годом росла, но одновременно увеличивалось и количество обязанностей Николая Михайловича, связанных с его армейской службой. Обширное собрание насекомых требовало присмотра и ухода. Управиться с тысячами уже собранных экземпляров и обрабатывать новые поступления его владелец в одиночку был уже не в состоянии. И вот здесь ему помогли великокняжеское положение и связанные с ним преимущества. По традиции, достигнув возраста 20 лет, великий князь из династии Романовых становился совершеннолетним и получал право самостоятельно распоряжаться своими финансами [65]. Это позволило Николаю Михайловичу в 1880 г. принять к себе на службу специального сотрудника, задачей которого было содержать великокняжескую коллекцию в порядке и помогать сиятельному владельцу в его исследованиях. Эту должность занял, вероятно, по рекомендации Радде учитель из Сарепты, энтомолог-любитель и путешественник Гуго Теодор Кристоф (Hugo Theodor Christoph, 1831–1894).

Сарепта — немецкая колония в Поволжье, основанная в 1763 г., — заслуживает того, чтобы несколько слов о ней было сказано особо. Сарепта «славилась тканями, платками, горчицей (первой в России отечественного производства), высокосортным табаком, 80-градусным "сарептинским бальзамом" К. Лангерфельда (золотая медаль Всемирной Парижской выставки 1867 г.) и др.» [66]. Ее посещали выдающиеся русские натуралисты и путешественники XVIII–XIX вв. Многие из них были немецкого происхождения и пользовались во время своих странствий гостеприимством своих сарептинских соотечественников. Этот уголок западноевропейской цивилизации в поволжских степях приютил десятки интеллигентных и образованных людей. Протестантские пасторы, учителя, чиновники, музыканты — многие из них избрали своим хобби коллекционирование насекомых. Сарепта сделалась местом притяжения для энтомологов-любителей. Уже в ХХ столетии Владимир Набоков, выдающийся писатель и большой знаток бабочек, опубликовал «энтомологическую» новеллу «Пильграм», в которой обессмертил (по крайней мере, в анналах энтомологической истории) давно исчезнувшую Сарепту:

Динь в южной Франции, Рагуза в Далмации, Сарепта на Волге — знаменитые, всякому энтомологу дорогие места, где ловили мелкую нечисть, на удивление и страх аборигенам, странные люди, приехавшие издалека, — эти места, славные своей фауной…

В Сарепте жили лепидоптерологи-любители Гуго Кристоф, сыгравший большую роль в «энтомологической биографии» великого князя, и Александр Беккер, один из поставщиков экземпляров для его коллекции.

В поисках бабочек и других насекомых Кристоф путешествовал по малоизученным тогда местностям, добывая средства на эти поездки путем продажи части собранных экземпляров. Большая часть его экспедиций была совершена или на окраины Российской империи, или же в сопредельные с нею страны. В 1870–1880 гг. он осуществил экспедиции в Закаспийскую область (1872), Персию (1873), Восточную Сибирь и по Амуру (1876–1877). Поступив на службу к Николаю Михайловичу, он стал путешествовать по его поручениям, пополняя таким образом не только коллекцию своего патрона, но и собственную.

Мы не очень много знаем о Гуго Кристофе, но то, что известно с достоверностью, говорит о нем как о типичном энтомологе-энтузиасте той эпохи. Он несколько напоминал кузена Бенедикта, героя романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан», — фанатичного и фантастически рассеянного энтомолога, не способного видеть ничего и думать ни о чем, кроме своих возлюбленных шестиногих. Ради насекомых Кристоф на месяцы и годы расставался с житейским комфортом. В своих странствиях он постоянно рисковал стать жертвой стихийных бедствий, хищников или разбойников — китайских хунхузов, османских башибузуков или других им подобных, в зависимости от страны, где в тот момент находился.

Впрочем, почти все сподвижники великого князя были людьми именно такого склада — непоседливыми странниками, которых могла удержать дома только необходимость разобрать коллекции, привезенные из очередной экспедиции. Они не только собирали бабочек, «охотились» на них, но и внимательно наблюдали за своими объектами, досконально вникая во все детали их жизни.

Так, например, С. Н. Алфераки писал о Гуго Кристофе:

Знакомство Христофа с биологией бабочек было очень велико, и он помнил всех им открытых гусениц и их повадки с необычайной ясностью. Перечислить все его открытия в этой области было бы очень нелегко. К сожалению, массу своих положительных знаний Христоф не опубликовал, а унес с собою в могилу, о чем нельзя не пожалеть, так как пройдет очень много лет, пока другим удастся дойти до того, что было хорошо известно уже этому замечательному коллектору [67].

Его целиком поглощала энтомологическая страсть, и он совершенно не соответствовал образу кабинетного ученого, знающего насекомых только по засушенным музейным экземплярам. Писать и публиковать научные работы Кристофу было решительно некогда! По заданиям Николая Михайловича, начавшего целенаправленно составлять коллекцию бабочек Кавказа, в 1880 г. он объездил Абхазию и Аджарию; в 1881 г. совершил путешествие в азербайджанский Ордубад и к озеру Севан в Армении; в 1882 и 1883 гг. вновь посетил разные районы Азербайджана; в 1884 г. исследовал долину Куры и окрестности азербайджанской Нухи; в 1886 г. поднялся на гору Сарыдаг и обследовал Муганскую степь; в 1887 и 1888 гг. он посетил тогда азербайджанский, а сейчас турецкий Казикопоран (где уже бывал ранее). Одновременно до самой его смерти в 1894 г. именно на нем лежала основная забота о коллекции Николая Михайловича.

Энтомология — увлечение респектабельное

Как же сочеталось строгое военное воспитание Николая Михайловича с его энтомологическим увлечением и как реагировал на это его отец, великий князь Михаил Николаевич?

Не нужно представлять себе кавказского наместника ограниченным солдафоном, у которого на уме одни только «ать-два» и «кругом — марш!». Занимая высокие государственные посты, он был человеком, мыслящим на перспективу. Как и другие великие князья, Михаил Николаевич получил хорошее образование и потому вполне понимал, что для развития Кавказа этот край нужно изучать и описывать, и как мог этому способствовал. В 1876 г. Русское энтомологическое общество при финансовой поддержке Александра II организовало экспедицию на Кавказ для изучения «первобытных суставчатых животных Востока». (Суставчатыми тогда называли всех членистоногих — ракообразных, многоножек, паукообразных и насекомых.) Участник экспедиции Иосиф Порчинский 26 апреля 1876 г. сообщил в столицу руководству РЭО, что в этот день «члены экспедиции представлялись Его Высочеству Наместнику, который принял нас очень любезно и, расспросив каждого из нас о его специальности, выразил удовольствие, что наконец-то край этот стал обращать на себя внимание русских ученых» (курсив Порчинского. — М. В., Т. Ю.) [68].