Предисловие

Около двадцати одного года назад я услышала первого великого оратора-анархиста – неподражаемого Иоганна Моста. Мне казалось тогда и много лет спустя, что сказанное слово, брошенное в массы с таким чудесным красноречием, с таким энтузиазмом и огнем, никогда не могло быть стерто из человеческого разума и души. Как мог хоть один из множества людей, стекавшихся на собрания Моста, избежать его пророческого голоса! Несомненно, им достаточно было услышать его, чтобы отбросить свои старые убеждения и увидеть истину и красоту анархизма!

Единственным моим страстным желанием тогда было научиться говорить на языке Иоганна Моста, чтобы и я могла достучаться до масс. О, наивность юношеского энтузиазма! Это время, когда самое сложное кажется детской забавой. Это единственный период в жизни, достойный внимания. Увы! Этот период непродолжителен. Подобно Весне, период «бури и натиска» пропагандиста порождает росток, хрупкий и нежный, который должен созреть или погибнуть сообразно с силой его сопротивления тысяче превратностей.

Моя великая вера в чудотворца, сказанное слово, больше не существует. Я поняла, что его недостаточно для пробуждения мыслей или даже эмоций. Постепенно, и после немалой борьбы с этим представлением, я пришла к выводу, что устная пропаганда в лучшем случае является средством пробуждения людей от их летаргии: она не оставляет прочного впечатления. Сам факт того, что большинство людей посещают собрания только тогда, когда их возбуждают газетные сенсации, или потому, что они ожидают, что их позабавят, служит доказательством того, что у них на самом деле нет внутренней потребности учиться.

Совершенно иначе обстоит дело с письменным способом человеческого выражения. Никто, кроме тех, кто сильно интересуется прогрессивными идеями, не будет утруждать себя серьезными книгами. Это подводит меня к еще одному открытию, сделанному после многих лет общественной деятельности. Вот оно: несмотря на все требования образования, ученик примет только то, чего жаждет его разум. Эта истина уже признана большинством современных педагогов в отношении незрелого ума. Я думаю, что это в равной степени верно и в отношении взрослых. Анархистов или революционеров можно воспитать не больше, чем музыкантов. Все, чего можно добиться, – это посеять семена мысли. Разовьется ли из этого нечто жизненно важное, во многом зависит от плодородия человеческой почвы, хотя нельзя упускать из виду и качество интеллектуального семени.

На встречах слушатели отвлекаются на тысячу несущественных вещей. Оратор, каким бы красноречивым он ни был, не может избежать рассеянности толпы с неминуемым результатом, что ему не удастся быть принятым. По всей вероятности, он даже сможет выразить себя.

Отношения между писателем и читателем более интимные. Верно, что книги лишь то, чем мы хотим их видеть, или скорее то, что мы в них читаем. То, что мы на это способны, демонстрирует важность письменного выражения по сравнению с устным. Именно эта уверенность побудила меня собрать в одном томе свои идеи по различным темам личной и общественной важности. Они представляют умственную и душевную борьбу в течение двадцати одного года – выводы, сделанные после многих перемен и внутренних переосмыслений.

Я не настолько оптимистична, чтобы надеяться, что моих читателей будет так же много, как слушателей. Но я предпочитаю обращаться к тем немногим, кто действительно хочет учиться, а не к тем, кто приходит развлекаться.

Что касается книги, то она должна говорить сама за себя. Пояснительные замечания лишь отвлекают от изложенных идей. Тем не менее я хочу предупредить два возражения, которые, несомненно, будут выдвинуты. Одно относится к эссе «Что такое анархизм…», другое – к «Меньшинству против большинства».

«Почему вы не говорите, как все будет устроено при анархизме?» – это вопрос, с которым мне приходилось сталкиваться тысячи раз. Потому что я считаю, что анархизм не может постоянно навязывать будущему железную программу или метод. То, с чем приходится бороться каждому новому поколению и что оно менее всего способно преодолеть, – это бремя прошлого, сковывающее нас всех, как сетью. Анархизм, по крайней мере в моем понимании, оставляет потомкам свободу развивать свои собственные особые системы в гармонии со своими потребностями. Наше самое живое воображение не может предвидеть возможности расы, освобожденной от внешних ограничений. Как же тогда кто-то может наметить линию поведения для грядущих? Мы, дорого платящие за каждый глоток чистого, свежего воздуха, должны остерегаться стремления сковывать будущее. Если нам удастся очистить землю от мусора прошлого и настоящего, мы оставим потомкам величайшее и самое надежное наследие всех веков.

Наиболее удручающая тенденция, распространенная среди читателей, состоит в том, чтобы вырвать одно предложение из произведения, как критерий идеи или личности писателя. Фридриха Ницше, например, осуждают как ненавистника слабых, потому что он верил в сверхчеловека. Неглубоким толкователям этого гигантского ума не приходит в голову, что это видение сверхчеловека также призывало к такому состоянию общества, которое не порождает расу слабаков и рабов.

Это та же узкая позиция, которая видит в Максе Штирнере не что иное, как апостола теории «каждый сам за себя, черт его побери». То, что индивидуализм Штирнера заключает в себе величайшие социальные возможности, полностью игнорируют. Тем не менее верно и то, что если общество когда-нибудь и станет свободным, то это произойдет благодаря освобожденным индивидам, чьи свободные усилия создают общество.

Эти примеры подводят меня к возражению, которое будет выдвинуто против «Меньшинств против большинства». Без сомнения, я буду отлучена от церкви как враг народа за то, что отрицаю массу как творческий фактор. Но я предпочитаю это, чем грешить демагогическими банальностями, которые так широко распространены в качестве приманки для народа. Я слишком хорошо понимаю болезнь угнетенных и обездоленных масс, но я отказываюсь прописывать обычные нелепые паллиативы, которые не дают больному ни умереть, ни выздороветь. В отношении социальных недугов невозможно быть слишком экстремальным, кроме того, экстремизм, как правило, истинен. Мое неверие в большинство продиктовано моей верой в возможности личности. Только когда последний становится свободным в выборе соратников для достижения общей цели, мы можем надеяться на утверждение порядка и гармонии из этого мира хаоса и неравенства.

В остальном пусть моя книга говорит сама за себя.

Эмма Гольдман

Что такое анархизм и за что он в действительности выступает

 
Анархия
Хулима вечно и не понимаема всегда,
Ты – ужас современный, дикий страх.
В миллионов крике ты – порядка крах,
Ты – бойня и убийств неистовая злоба.
Вольно же, пусть кричат. Кто за слово
Не хочет заглянуть и смысл искать,
Тем никогда его и не понять, удел их
Слепцами меж слепцов век коротать.
Но сила, ясность, чистота твоя, о слово,
Вмещает все, о чем я мог мечтать.
Тебя хочу потомкам передать,
Когда себя они от спячки пробудят,
При свете солнца иль в грозу и бурю,
Но час придет, когда ж не мне сказать!
Я – анархист! И потому не буду
Ни вами я, ни вы мной управлять!
 

Джон Генри Маккей

История человеческого развития – это одновременно история отчаянной борьбы каждой новой идеи, возвещающей более светлое будущее. В упорной любви к укоренившимся традициям приверженцы старины никогда не колеблются пустить в ход самые подлые и жестокие методы борьбы, лишь бы затормозить наступление нового, в какой бы форме оно ни выражалось. Нам нет нужды обращаться к далекому прошлому, чтобы понять, какая сильная оппозиция, какие громадные трудности и препятствия стоят по пути к реализации любой прогрессивной идеи. Дыба, машина для завинчивания пальцев и кнут еще живы среди нас, а рядом с ними арестантская роба, общественная ненависть – все сопротивляется смело идущему вперед духу.

Анархизму не приходилось надеяться избежать судьбы всех других новаторских идей. Напротив, как самое революционное и бескомпромиссное течение, анархизм не мог не столкнуться с невежеством и злобой мира, который он намеревался перестроить.

Для того чтобы хотя бы вскользь упомянуть все то, что говорили и творили против анархизма, пришлось бы написать целый том. Поэтому я разберу только два главных возражения. А при разборе попутно постараюсь объяснить, за что выступает анархизм.

Странность отторжения анархизма состоит в том, что она вскрывает связь между так называемым развитым интеллектом и невежеством, хотя, учитывая относительность всего сущего, это не должно казаться странным. Невежественной массе выгодно не претендовать на знание или терпимость. Она всегда действуют импульсивно, рассуждая как ребенок. «Зачем?» – «А затем». Однако отторжение анархизма невежественной массой заслуживает такого же внимания и обсуждения, как и оппозиция интеллектуалов.

Каковы же резоны этого отторжения? Во-первых, анархизм, пусть служащий прекрасным идеалом, нереализуем. Во-вторых, анархизм выступает за насилие и разрушение, а посему его необходимо отвергнуть, как преступный и опасный путь. И интеллектуалы, и невежественный народ судят не на основании точного знания предмета, а понаслышке или исходя из неправильного понимания.

Реализуемо, по выражению Оскара Уайльда, или нечто в реальности уже существующее, или осуществимое в текущих условиях. Однако именно против этих самых условий анархизм и выступает, и всякая идущая с ним на компромисс реализация неверна и неразумна только поэтому. Потому подлинный критерий реализуемости состоит не в том, чтобы предлагаемая реализация оставила нетронутыми неверное и неразумное, а в том, достанет ли ей силы и жизненности уничтожить болото застарелой косности и построить и утвердить новую жизнь. В свете такой логики анархизм полностью реализуем. Более какой бы то ни было другой идеи он помогает освободиться от неверного и неразумного старого и построить и утвердить новую жизнь.

Вражда и ненависть в невежественном человеке постоянно подогревают самыми ужасными рассказами и историями об анархизме и анархистах, от которых кровь стынет в жилах. О них полагают возможным говорить самые отъявленные гадости. Поэтому для неинтеллигентного человека анархизм – это нечто наподобие бяки для детей – чудовище, все пожирающее и несущее разрушение и насилие.

Разрушение и насилие! Но откуда же знать рядовому обывателю, что самым свирепым элементом в обществе, несущим насилие, выступает невежество, а анархизм борется именно против разрушительной силы невежества? Он не знает также, что анархизм, основывающийся на самой природе, разрушает не здоровые ткани общественного организма, а паразитические наросты, вытягивающие из общества все жизненные соки. Анархизм лишь очищает почву от всякой гадости и дряни, чтобы она могла затем принести здоровые плоды.

Кто-то сказал, что для осуждения требуется куда меньше умственных усилий, чем для того, чтобы думать. Распространенная повсеместно умственная лень, господствующая в обществе, доказывает, что это верно. Вместо того чтобы основательно разобраться в вопросе, рассмотреть его происхождение и значение, большинство людей предпочитают или огульное осуждение, или поверхностное или пристрастное порицание незначащих мелочей.

Анархизм заставляет человека думать, исследовать и анализировать каждое предложение. Однако, дабы не обременять читателя излишними подробностями, я также начну с определения, которое затем постараюсь развить.

АНАРХИЗМ – философия нового общественного строя, основанного на свободе, не ограниченной никакими человеческими законами: согласно этой теории все формы правления основываются на насилии и поэтому ложны, вредны и не нужны.

Новый общественный строй опирается, разумеется, на материальную базу, однако, хотя все анархисты согласны с тем, что главное зло сегодняшнего дня лежит в экономике, устранить это зло, по их представлениям, можно только разрешив все вопросы, касающиеся всех сторон жизни – как личной, так и общественной, как внутренней, так и внешней.

Подробное изучение истории человеческого развития раскрывает перед нами два элемента, резко сталкивающиеся друг с другом, хотя теперь приходит понимание, что эти элементы не чужды друг другу, но тесно связаны между собой и гармоничны, если только их поставить в надлежащие условия. Это – личные и общественные инстинкты. На протяжении долгих веков личность и общество вели беспощадную кровавую междоусобицу, стремясь одолеть друг друга, не понимая значения и важности оппонента. Личные инстинкты – важнейший фактор развития, роста, склонностей, усилий и реализаций человека, общественные инстинкты – столь же важный фактор взаимопомощи и социального благополучия.

Объяснение борьбы между человеком и окружающей его средой напрашивается само собой. Первобытный человек, не в состоянии понять себя, а еще меньше идею единства всей жизни, чувствовал себя в абсолютной зависимости от слепых неведомых сил природы, всегда готовых посмеяться над ним и дразнить его. Из этого положения вышло религиозное представление о человеке как ничтожной пылинке, зависящей от верховных сил на небе, которых можно умилостивить лишь полным смирением. Все старые сказки и саги основаны на этой идее, она же – центральный мотив библейских преданий, рассказывающих об отношениях человека к Богу, государству и обществу. Всюду и везде повторяется одна и та же мысль: человек ничто, внешние силы – все. Так, Яхве терпит человека только при условии полного смирения и упования на его милость. Человек может иметь всю славу и величие на земле, но у него не должно быть самосознания. Государство, общество, нравственные законы – все поют ту же песню: человек может иметь всю славу на земле, но у него не должно быть самосознания.

Анархизм – единственная философия, дающая человеку самосознание, утверждающая, что Бога, государства и общества нет, что их обещания пустые, ничего не значащие слова, поскольку исполнимы лишь при условии полного подчинения человека. Анархизм поэтому есть учитель единства жизни не только в природе, но и в человеке. Нет конфликта между личными и общественными инстинктами, как не может быть конфликта между сердцем и легкими, первое – приемник драгоценной жизненной эссенции, вторые – хранилище элемента, делающего эссенцию чистой и сильной. Личность – это сердце общества, содержащее эссенцию общественной жизни, общество – это легкие, элемент распределяющий, делающий жизненную эссенцию – то есть личность – чистой и сильной.

«Единственная ценность в мире, – сказал Эмерсон, – деятельная душа, она есть внутри каждого человека. Деятельная душа видит абсолютную истину, выражает истину и творит». Другими словами, личный инстинкт – ценность в мире. Подлинная душа видит и создает живую истину, из которой рождается еще большая истина – возрожденная социальная душа.

Анархизм – великий освободитель человека от доселе державших его в плену миражей, судья и умиротворитель двух сил личной и социальной гармонии. Чтобы исполнить это единство, анархизм объявил войну всем гибельным влияниям, до сих пор мешавшим гармоничному единению индивидуальных и социальных инстинктов, личности и общества.

Религия – область человеческого ума, собственность – область человеческих нужд и потребностей, а правительство – область человеческого поведения, все они оплот порабощения человека и всех ужасов, к которым оно ведет. Религия! Как она господствует над умом человека и унижает его и развращает его душу. «Бог – все, а человек – ничто», – учит нас религия. Но из этого ничего Бог создал царство столь деспотическое, тираническое, столь жестокое, столь ужасно требовательное, что с самой поры появления богов миром правили лишь слезы, кровь и мрак. Анархизм поднимает человека на восстание против этого черного чудовища. «Разбей свои умственные оковы, – говорит анархизм человеку, – потому что, пока ты не будешь думать и рассуждать самостоятельно, ты не освободишься от власти тьмы, величайшего препятствия на пути к всеобщему прогрессу».

Собственность, область человеческих нужд – одновременно отрицание прав на удовлетворение нужд человека. Было время, когда собственность претендовала на божественное право, когда она обращалась к человеку с теми же словами, как и религия: «Жертвуй собой! откажись от себя! подчинись!» Дух анархизма пробудил человека от его прострации. Теперь он гордо выпрямился и его лицо обращено к свету. Он научился видеть, сколь ненасытна, всепожирающа и опустошительна природа собственности, и готов нанести этому чудовищу смертельный удар.

«Собственность – это воровство», – сказал великий французский анархист Прудон. Но только без риска и опасности для вора. Монополизируя объединенные человеческие усилия, собственность отняла у человека принадлежащие ему по рождению права и выгнала его на улицу бедняком и отверженным. Собственность не прикрыта даже обычной надоевшей отговоркой, что человек не создает достаточно для удовлетворения всех своих нужд. Каждый начинающий студент политической экономии знает, что в течение последних десятилетий производительность труда далеко превысила нормальные потребности. Но каковы могут быть нормальные потребности у ненормального института? Единственная потребность, признаваемая собственностью, – ненасытная жажда получения все большего и большего богатства, поскольку богатство означает власть, право подчинять, давить, эксплуатировать, порабощать, оскорблять и развращать. Особенно гордится могуществом, огромным национальным богатством Америка. Бедная Америка! На что ей все ее богатства, если люди, составляющие ее народ, бедны и жалки, если живут они в нищете, грязи, среди преступлений, без луча надежды и радости – бездомная, бездушная армия, человеческая масса, готовая стать добычей эксплуататоров!

Все признают истину, что любой бизнес, если его доходы не покрывают расходы, неизбежно приходит к банкротству. Однако занятые производством богатства не усвоят даже такой простой истины. Каждый год цена производства в человеческих жизнях все больше и больше растет (50 000 убитых и 100 000 раненых в Америке за прошлый год), а доходы масс, помогающих созданию богатств, все уменьшаются. Тем не менее Америка продолжает закрывать глаза на неизбежность банкротства в производственном бизнесе. Но это не единственное ее преступление. Еще фатальнее преступление по превращению рабочего в простой придаток машины, у которого меньше воли и решительности, чем у его стального и железного господина. У человека отняты не только продукты его труда, но и право свободной инициативы, оригинальности, интереса к производимому и самое желание производить.

Настоящее богатство заключается в полезных и красивых вещах, создать которые помогают сильные, красивые тела, а также в окружающих условиях, рождающих желание жить. Но если человеку суждено в течение 30 лет жизни наматывать хлопок на веретено, катать тачки с углем или строить дороги, то ни о каком богатстве не может быть и речи. От такого работника мир получит только безобразные вещи, отражающие скучное и безобразное существо – слишком слабое, чтобы жить, и слишком трусливое, чтобы умереть. Удивительно, что есть еще люди, которые восхваляют этот мертвящий метод централизованного производства как прекраснейшее достижение нашей эпохи. Они абсолютно не в состоянии понять, что если мы будем продолжать так же подчиняться машине, то наше рабство будет полнее, чем во времена короля. Они не желают знать, что централизация означает не только смерть свободе, но и здоровью и красоте, науке и искусству, ибо все это невозможно в механизированной атмосфере, где все протекает по часам.

Анархизм может только отвергнуть подобный способ производства: его цель – самое свободное по мере возможности выявление всех открытых сил человека. Оскар Уайльд описывает совершенную личность как развивающуюся в совершенных условиях и не раненую, не изуродованную и не находящуюся в опасности. Совершенная личность, таким образом, возможна только при таком состоянии общества, когда человек может свободно выбирать себе характер труда, условия труда и сам труд. Поскольку для одного человека мастерить стол, строить дом или обрабатывать землю может быть тем же, что для художника рисовать, для ученого делать открытия, – трудом вдохновения, страстного желания и глубокого интереса к делу, дающему человеку творческую силу. Если таков идеал анархизма, то экономическая его система должна сводиться к добровольным производственным и распределительным кооперативам, постепенно развивающимся в свободный коммунизм, как лучший способ производства с наименьшей потерей человеческой энергии. Однако анархизм также признает за каждым отдельным человеком или группой людей право устраивать в любое время другие формы организации труда, соответствующие их вкусам и желаниям.

Поскольку такое свободное проявление человеческой энергии возможно только при полной личной и общественной свободе, то анархизм направляет свои силы против третьего и величайшего врага всякого социального равенства, а именно регулирующего человеческое поведение государства, организованной власти и писаного закона.

Как религия сковала человеческий ум, а собственность или монополия на вещи подчинила себе и сузила человеческие потребности, так государство поработило человеческий дух, диктуя ему каждый шаг поведения… «Всякое правительство, – говорит Эмерсон, – в сущности, тирания». Совершенно не важно, действует ли правительство от имени божественного права или от имени большинства. В любом случае оно стремится к абсолютному подчинению человеческой личности.

Рассуждая об американском правительстве, величайший американский анархист Давид Торо говорит: «Правительство есть не что иное, как традиция очень давнего происхождения, оно стремится перейти к потомству в неизмененном виде, но каждый раз теряет в своей целостности, оно лишено жизненности и силы отдельного человека. Никогда закон не сделал ни одного человека нисколько лучше, и именно из уважения к закону даже самые лучшие люди ежедневно превращаются в агентов и слуг несправедливости».

На самом деле основная черта всякого правительства – несправедливость. С высокомерием и самонадеянностью короля, который не может ошибаться, правительство отдает приказы, вершит суд, осуждает и наказывает за самые незначительные проступки, держась у власти посредством величайшего из всех преступлений – уничтожения личной свободы. Уйда права, утверждая: «Государство имеет в виду внушить своему народу только те качества, при которых его приказы будут воплощаться в жизнь, а казна – наполняться. Величайшее достижение государства – низведение человечества до степени бездушного часового механизма. В его атмосфере все утонченные и изысканные свободы, требующие попечения и обширного пространства, неизбежно засыхают и гибнут. Государство взыскует машины, платящей налоги и работающей без перебоя, казны, в которой никогда не бывает дефицита, и народа послушного, бесцветного, монотонного, бездушного бредущего, как стадо овец, вдоль прямой дороги меж двух стен загона».

Однако даже стадо овец восстанет против интриг государства, не употребляй то для своих целей методов тиранических, репрессивных и развращающих. Поэтому Бакунин отвергает государство как синоним отрешения от свободы личности и меньшинства, синоним разрушения общественных отношений, урезывания или даже полного отрицания самой жизни ради интересов государства. Государство – жертвенник политической свободы, и как религиозный жертвенник он принимает человеческие жертвоприношения.

Вообще вряд ли хотя бы один из современных мыслителей не согласится, что правительство, организованная власть или государство необходимы единственно для поддержания или защиты собственности и монополии. Только в этом оно доказало свою состоятельность.

Даже Бернард Шоу, при фабианстве надеющийся на чудеса от государства, тем не менее признает, что «в настоящее время государство – это огромная машина ограбления и насильственного обращения бедняков в рабов». Раз это так, тогда трудно понять, почему этот умный пропагандист все-таки хочет сохранить государство даже после того, как исчезнет бедность.

К несчастью, немало людей продолжают упорно верить, что правительство основано на законе природы, оно поддерживает общественный порядок и гармонию, сокращает преступность и не позволяет бездельнику обманывать ближних. Рассмотрим эти утверждения.

Закон природы в человеке – это такой фактор, который проявляется свободно, внезапно, без всякого внешнего принуждения и в полной гармонии с требованиями природы. Например, потребность в пище, свете, воздухе, физических упражнениях, сексе – это закон природы. Однако для проявления ему не требуется правительственный аппарат, полицейская дубинка, оружие, наручники и тюрьма. Подчинение естественному закону, если его вообще можно называть подчинением, требует лишь спонтанности и свободной благоприятной возможности. То, что правительства основываются не на таких гармоничных факторах, доказывает уже тот ужасный список насилий и принуждений, к которым прибегают все правительства мира для поддержания своего существования.

Блэкстон был прав, сказав: «Человеческие законы плохи, ибо они противны естественным законам природы».

Трудно представить, что правительство способно к установлению порядка или социальной гармонии, если только под этим не понимать того пресловутого порядка, который царил в Варшаве после избиения тысяч людей. Порядок, достигнутый путем подчинения и поддерживаемый террором, гарантия ненадежная, но это – единственный порядок, поддерживаемый всеми правительствами. Подлинная общественная гармония вырастает из солидарности интересов. В обществе, где у постоянно работающих людей нет ничего, а у никогда не работавших есть все, солидарности интересов, разумеется, нет, а потому и общественной гармонии быть не может. Однако организованная власть реагирует на эту сущностную ситуацию лишь раздачей еще больших привилегий уже монополизировавшим в своих интересах всю землю и еще сильнее порабощает обездоленные массы. Так, весь арсенал правительственных мер – законы, полиция, солдаты, суды, парламенты, тюрьмы, – все это ревностно работает над «гармонизацией» наиболее враждебных элементов в обществе.

Но самая абсурдная апологетика власти и закона в якобы сокращении преступности. Не говоря уже о том, что государство само по себе есть величайший преступник, нарушающий все писаные и естественные законы, ворующий под видом налогов, убивающий под видом войны и смертной казни, государство обанкротилось в борьбе с преступностью. Оно оказалось совершенно не в силах уничтожить или даже сократить ужасное чудовище, которое само же породило.

Преступление – это не что иное, как неверно направленная энергия. Пока все сегодняшние институты и экономические, политические, общественные и моральные ситуации действуют лишь в одном духе, направляя человеческую энергию в ложные каналы, пока большинство людей чувствуют себя не на своем месте, выполняя ненавистную работу, влача отвратительную жизнь, преступление останется неизбежным злом и все законы и кодексы его не искоренят, а лишь приумножат. Что знает общество сегодня об отчаянии, о бедности и нищете, ужасной борьбе, через которую должен пройти человек по пути к преступлению и падению? Тот же, кому этот страшный процесс знаком, не может не увидеть правду в следующих словах Петра Кропоткина: «Те, кто сравнит приписываемые закону и наказанию выгоды с развращающим влиянием, оказываемым им на человечество, те, кто поймет, какое страшнее разложение вносит в человеческое общество сыщик, покровительствуемый судьей и оплачиваемый правительственными деньгами под предлогом, что он помогает разоблачать преступления, те, кто пойдет по тюрьмам и увидит, во что превращается человеческое существо, лишенное свободы, подвергающееся грубому обращению тюремщиков, выслушивающее жестокие, грубые слова, претерпевающее тысячи едких, оскорбительных унижений, те согласятся с нами, что весь тюремный и пенитенциарный аппарат – проклятие, подлежащее полному уничтожению».

Устрашающее воздействие закона на бездельника слишком ничтожно, чтобы о нем стоило говорить. Если избавить общество от тщетной траты сил и средств, от расходов по содержанию праздного класса и таких же громадных расходов, которые этот праздный класс требует на свою охрану, то на общественном столе будет всего в достаточном изобилии для всех граждан, включая и случайного бездельника. Кроме того, нужно помнить, что безделье – или результат особых привилегий, или физической и умственной ненормальности. Наша современная нездоровая система производства покровительствует и тому и другому, и в высшей степени удивительно, что народ вообще еще хочет работать. Анархизм очистит труд от этого мертвящего, скучного элемента – от унижения и принуждения и стремится превратить труд в средство увеличения радости, силы, ярких красок, истинной гармонии, чтобы самый бедный человек почерпнул в труде и развлечение, и надежду.

Для того чтобы добиться такого устройства жизни, правительство с его несправедливыми, основанными на произволе, репрессивными мерами должно быть уничтожено. В лучшем случае оно может лишь навязать однообразную систему жизни для всех граждан, не разбираясь в личных и общественных различиях и нуждах. Уничтожая правительство и писаные законы, анархизм предлагает восстановить самоуважение, независимость личности и свободу от всяких стеснений и вмешательств власти. Только при наличии свободы человек может вырасти и встать во весь рост. Только при наличии свободы он научится думать, действовать и проявлять лучшие стороны. Только при наличии свободы он уяснит истинную силу общественных связей, соединяющих людей воедино и служащих подлинным основанием нормальной общественной жизни. Но что сказать о человеческой природе? Изменится ли она? И если нет, то продолжит ли она существовать при анархизме?

Бедная человеческая природа, какие только ужасные преступления не совершались во имя нее! Каждый глупец, от короля до полицейского, от ограниченного, тупого пастора до безыдейного ученого, претендует говорить от имени человеческой природы. И чем шарлатан больше, тем сильнее он настаивает на порочности и слабости человеческой природы. Но как можно говорить об этом сегодня, когда душа каждого человека заключена в тюрьму, а сердце заковано, связано, изранено и искалечено?

Джон Берроуз установил, что экспериментальное изучение животных, находящихся в неволе, совершенно бесплодно. Их характер, привычки, аппетиты – все полностью меняется, когда они оторваны от родной стихии в поле и в лесу. Когда человек заключен в тесную клетку и каждый день подвергается побоям, как мы можем говорить о его развитии и прогрессе?

Свобода, широкие рамки, случай, а более всего мир и спокойствие могут нас научить, каковы на самом деле главные факторы человеческой природы и всех ее удивительных возможностей.

Анархизм поэтому выступает за освобождение человеческого ума от владычества религии, за освобождение человеческого тела от владычества собственности, за освобождение от оков и стеснений правительства. Анархизм выступает за порядок, основанный на свободной ассоциации людей в целях производства истинного общественного богатства, за порядок, гарантирующий каждому человеку свободный доступ к земле и полное пользование всеми необходимыми для жизни вещами, сообразно личным желаниям, вкусам и наклонностям.

Это не есть дикая фантазия или увлечение ума. К такому выводу пришли очень и очень многие интеллигентные мужчины и женщины в мире, и их вывод основан на внимательном и точном изучении основных тенденций современного общества: личной свободы и экономического равенства, пробуждающего в человеке все лучшее и благородное.

Теперь о методах. Анархизм, как думают некоторые, теория будущего, которая реализуется божественным вдохновением. Он – действенная сила в нашей жизни, постоянно созидающая новые условия. Поэтому в методах анархизма нет точно выработанной программы, обязательной для исполнения при любых условиях. Методы должны вырасти из экономических нужд и потребностей каждой территории и климатической зоны и сообразоваться с интеллектуальными и личными особенностями индивидуума. Спокойный, ясный характер Толстого потребует совсем других методов общественной перестройки, чем глубокая, стремительная личность Михаила Бакунина или Петра Кропоткина. Также должно быть ясно, что экономические и политические нужды России потребуют более решительных мер, чем Англии или Америки. Анархизм не выступает за военную муштру и единообразие. Он выступает за мятеж и восстание в любой форме против всего мешающего человеческому прогрессу. Все анархисты сходятся в этом точно так же, как в отрицании политической парламентской борьбы, как средства достижения больших социальных перемен.

«Всякое голосование, – сказал Торо, – есть своего рода игра, как игра в карты, не больше и не меньше, его идейное значение столь же ничтожно, как и целесообразность. Даже голосование за правильный принцип ровно ничего для него не достигает. Разумный человек не откажется от своего права на произвол случая и не захочет подкреплять его властью большинства». Внимательное изучение политического аппарата и его достижений приведет нас к тем же выводам, что и Торо. Что обнаруживает история парламентаризма? Ничего, кроме провалов и неудач, – ни одной реформы, улучшающей экономическое и социальное положение народа. Принимались законы, издавались постановления для улучшения и охраны труда, но толку от этого никакого. Так, только в прошлом году было доказано, что в штате Иллинойс с его самыми строгими законами охраны шахтерского труда в рудниках произошла самая ужасная катастрофа. В штатах с законами об охране детского труда эксплуатация детского труда свирепствует сильнее, чем где бы то ни было. Хотя у нас рабочие пользуются всеми политическими привилегиями, капитализм в Америке достиг наивысшего расцвета.

И даже имей рабочие своих депутатов, за что ратуют наши социалисты, какие у тех были бы шансы реализовать свои добрые намерения? Следует только вспомнить, что такое самый процесс политической борьбы, к каким средствам прибегают политические деятели для достижения своих целей: в ход идет все – лоббирование, интриги, ложь, обман. К этому нужно прибавить всегдашнее полное отсутствие честности и убеждений, чтобы понять, что от таких людей ничего хорошего не дождешься. Неоднократно народ по доверчивости обращался к ним, поддерживал их, верил, отдавал последнюю копейку, и каждый раз они его обманывали.

Могут возразить, что воистину честные люди не поддадутся влиянию этой политической мельницы. Возможно, и нет. Но такие люди будут совершенно беспомощны оказать хотя бы малейшее влияние в защиту интересов труда, что уже доказано многими примерами. Государство – экономический хозяин своих слуг. Хорошие люди, если таковые есть, или останутся верны своим политическим убеждениям и поэтому не получат поддержки, или же встанут на сторону своего экономического хозяина и ничего хорошего не сделают. Политическая арена не оставляет иной альтернативы – входящие на нее должны быть или глупцами, или негодяями.

Политические предрассудки все еще владеют умами и сердцами народных масс, но истинные любители свободы обязаны от них освободиться. Вместо этого они вместе с Штирнером будут считать, что человек получает такую свободу, какую хочет иметь. Анархизм поэтому стоит за прямое действие, за открытый вызов и борьбу против всяких законов и стеснений – экономических, социальных и моральных. Но вызов и борьба нелегальны. В этом залог спасения человека. Все нелегальное требует от него цельности, положительности, храбрости и мужества, требует свободного, независимого духа, людей твердых, сильных и преданных делу.

Всеобщее избирательное право обязано своим происхождением прямому действию. Если бы не дух возмущения и вызова со стороны наших отцов, американских революционеров, то их потомки до сих пор были бы подданными короля. Если бы не прямое действие Джона Брауна и его товарищей, Америка до сих пор торговала бы черными рабами. Правда, торговля белыми рабами продолжается, но когда-нибудь благодаря прямому действию прекратится. Тред-юнионизм, экономическая арена современного гладиатора, обязан своим существованием прямому действию. Еще недавно закон и правительство пытались раздавить профсоюзное движение и осуждали выступавших за право рабочих организовываться к наказанию, как заговорщиков. Если бы они тогда стали защищать свое право просьбами, юридическими доводами, компромиссами, то профсоюзы остались ничтожной величиной. Во Франции, в Испании, в Италии, в России и даже в Англии (доказательство – растущее революционное движение среди английских профсоюзов) прямое революционное экономическое действие стало такой крупной силой в борьбе за индустриальную свободу, что мир был принужден признать огромное значение силы рабочих. Всеобщая стачка, высшее выражение экономического сознания рабочих, недавно еще осмеивалась в Америке. Теперь каждая крупная стачка, чтобы одержать победу, должна признать важность общего солидарного протеста.

Прямое действие, ценность которого в экономической борьбе доказана, столь же хорошее орудие защиты личных прав. Сотни враждебных сил наступают на человека, и только упорное сопротивление может окончательно его освободить. Прямое действие, направленное против власти на производстве, против судебной власти, против навязчивой, назойливой власти наших моральных норм, – это логичный и последовательный метод борьбы анархизма.

Приведет ли это к революции? Да, приведет. Настоящие социальные перемены еще нигде и никогда не происходили без революции. Люди часто или не знают истории своей страны, или не уразумели, что революция есть не что иное, как мысль, превращенная в действие.

Анархизм, сильная закваска человеческой мысли, сегодня проникает повсеместно во все отрасли и стороны человеческой деятельности. Наука, искусство, литература, драма, борьба за улучшение экономического положения, вообще всякая личная и общественная оппозиция статус-кво – все это находится под влиянием идейного света анархизма, философии, ставящей на первый план человеческую личность, теории социальной гармонии и великой, растущей, живой силы, стремящейся перестроить весь мир и уже приближающей нас к заре будущего.

Меньшинство против большинства

Потребуйте от меня назвать наиболее характерную черту нашего времени – я бы сказала: количество. Количество, множество доминирует повсюду, подавляя качество. Вся наша жизнь – производство, политика, образование – основана на количестве, на численности. Рабочего, некогда гордившегося совершенством и качеством своей работы, заменили неразумными, некомпетентными автоматами, производящими огромное количество вещей, не имеющих никакого значения сами по себе, а в широком смысле зачастую вредных для остального человечества. Так количество, вместо увеличения комфорта и спокойствия жизни, увеличило лишь лежащее на человеке бремя.

В политике важно только количество. Однако по мере его роста принципы, идеалы, справедливость и честность полностью заглушаются набором чисел. В борьбе за власть различные политические партии затыкают друг друга за пояс в хитрости, обмане, фальсификациях и темных махинациях, уверенные, что добившийся успеха обязательно будет провозглашен большинством победителем. А за счет чего, какой ужасной ценой получена эта победа, считается не важным. И чтобы доказать эту печальную истину, нам не придется далеко ходить.

Никогда прежде коррупция, полная прогнилость нашего правительства не демонстрировалась столь наглядно, никогда прежде американский народ не сталкивался лицом к лицу с иудиной натурой этого политического органа, годами заявлявшего о своей абсолютной безупречности и о том, что он опора наших институтов, истинный защитник прав и свобод людей.

Но когда преступления этой партии стали настолько наглыми, что их увидели даже слепые, ей стоило лишь собрать приспешников, и перевес был обеспечен. Так, сами жертвы, сотни раз обманутые, преданные, оскорбленные, решили не против победителя, а в его пользу. Некоторые удивленно спрашивали потом, как же большинство предало традиции американской свободы? Где же был его разум, способность к логическому мышлению. В том-то и дело, что большинство рассуждать не может, у него нет разума. Не имея совершенно ни оригинальности, ни нравственного мужества, большинство всегда вверяло судьбу в руки других. Неспособное нести ответственность, оно всегда шло за вождями, пусть и ведущими его к погибели. Доктор Штокман был прав, говоря: «Самый опасный враг истины и справедливости среди нас – сплоченное большинство, проклятое сплоченное большинство». Лишенная цели и инициативы сплоченная масса ничто не ненавидит так, как любое новшество, она всегда противилась, осуждала и преследовала новатора, первопроходца новой истины.

Сегодня среди политиков, включая и социалистов, часто повторяют следующие слова: «Наше время – эра индивидуализма, эра меньшинства». Думать так могут лишь те, кто не отличается глубиной мысли. Не сосредоточено ли богатство мира в руках немногих? Не они ли хозяева, самодержцы ситуации? Тем не менее их успех – результат не индивидуализма, а инерции, запуганности и полного подчинения народной массы. Она только того и хочет, чтоб над нею властвовали, ею руководили, ее усмиряли. Что касается индивидуализма, еще никогда в истории человечества он не имел меньше шансов, чем теперь, на нормальное и здоровое проявление и утверждение. Оригинальный и честный педагог, художник или писатель с ярко выраженной индивидуальностью, независимый научный деятель или исследователь, не поклоняющийся общепринятым авторитетам, реформатор, не желающий идти на компромиссы, ежедневно принуждены отступать на задний план перед людьми, чьи знания и творческая способность уже обветшали.

Таких педагогов, как Феррера, не терпят нигде, а люди, жующие давно пережеванную жвачку, вроде профессоров Эллиота и Батлера, – успешные продолжатели века глупых ничтожеств. В литературе и драме массы боготворят Хэмфри Уорд и Клайда Фитча, но немногие знают и ценят красоту и гений Эмерсона, Торо, Уитмена, Ибсена, Гаутпмана, Уильяма Батлера Йейтса или Стивена Филлипса. Они подобны одиноким звездам, далеко за горизонтом большинства.

Издателей, театральных антрепренеров и критиков интересует не присущее творческому искусству качество, а то, будет ли оно хорошо продаваться, понравится ли оно толпе? Увы, это плохой критерий, массе нравится только то, что не требует умственного напряжения. В результате на литературном рынке появляются преимущественно посредственные, ординарные, обывательские произведения.

Стоит ли говорить, что те же печальные выводы относятся и к изобразительным искусствам? Достаточно просто прогуляться по нашим паркам и улицам, чтоб убедиться в вульгарности и отвратительном безобразии нашего искусства. Только большинство могло допустить такие оскорбительные для подлинного искусства произведения. Фальшивые по композиции и варварские по исполнению статуи, наполняющие американские города, имеют такое же отношение к настоящему искусству, как языческие идолы к скульптурам Микеланджело. И только такое искусство имеет успех. Подлинный художественный гений, не подлаживающийся под принятые вкусы, творящий оригинально и желающий быть верным жизни, влачит безвестное и жалкое существование. Однажды его труд может стать предметом поклонения толпы, но не раньше, чем его истощенное сердце перестанет гнать по жилам кровь, в нем умрет искатель новых путей, а орда безыдейных и ограниченных людей убьет наследие великого мастера.

Говорят, что сегодня художник не может творить, поскольку он, как Прометей, прикован к скале экономической необходимости. Но это относится к искусству всех времен и эпох. Микеланджело зависел от святейшего патрона не меньше, чем теперешний скульптор или художник, причем знатоки искусства тех времен были на голову выше нашей глупой толпы. Они считали за честь получить разрешение поклоняться в святилище маэстро.

Современный покровитель искусства знает лишь один критерий, одну ценность – доллар. Его заботит не качество любой великой работы, а количество долларов, которое означает его покупка. Так, финансист из пьесы Мирбо «Дела есть дела» говорит, указывая на расплывчатую красочную мазню: «Взглянете, какое великое произведение, оно стоит 50 тысяч франков». Точно как наши собственные парвеню. Баснословные суммы, заплаченные за их великие художественные открытия, призваны компенсировать скудость их вкуса.

Самым непростительным грехом в нашем обществе считают независимость мысли. То, что об этом грехе так много говорят в стране, признанном символе демократии, весьма выразительно указывает на огромную силу большинства.

Уэнделл Филлипс пятьдесят лет назад сказал: «В нашей стране абсолютного демократического равенства общественное мнение не только всемогуще, оно вездесуще. От его тирании нет убежища, от его проникновения нет укрытия, а потому, взяв старый греческий фонарь и отправившись на поиски среди сотни американцев, вы не найдете ни единого, кто не связывал бы реальный или, как минимум, воображаемый успех или провал своих честолюбивых замыслов, общественной жизни или бизнеса с расположением и голосами окружающих. В результате мы не масса индивидуумов, каждый из которых бесстрашно провозглашает свои убеждения, мы как народ по сравнению с другими народами – масса трусов. Больше чем любой другой народ мы боимся друг друга». Очевидно, мы не слишком далеко ушли от описанного Уэнделлом Филлипсом состояния.

Теперь, как и тогда, общественное мнение – вездесущий тиран; теперь, как и тогда, большинство представляет собой массу трусов, готовых принять того, кто отражает нищету нашей собственной души и ума. Это объясняет беспрецедентный подъем такого человека, как Рузвельт. Он воплощает в себе наихудшие элементы психологии толпы. Политик, он знает, что большинству малоинтересны идеалы или честность. Чего оно жаждет, так это зрелищ. Не важно, будет ли это выставка собак, боксерский поединок за денежный приз, линчевание негра, облава на какого-нибудь мелкого правонарушителя, свадьба богатой наследницы или акробатические трюки экс-президента. Чем отвратительнее выходка, тем больший восторг и аплодисменты толпы она вызывает. Потому грубый материалист и вульгарный мещанин Рузвельт продолжает оставаться героем дня.

С другой стороны, над людьми, возвышающимися над уровнем этих политических пигмеев, людьми утонченной культуры и способностей, надсмехаются и затыкают им рот, как слабакам. Нелепо говорить, что современность – эра индивидуализма. Современность – лишь более острое повторение феномена, свойственного всей истории: всякое стремление к прогрессу, к просвещению, к науке, к религиозной, политической и экономической свободе исходит от меньшинства, а не от массы. Сегодня, как и всегда, это меньшинство неправильно понимают, преследуют, сажают в тюрьмы, пытают и убивают.

Принцип братства, возвещенный агитатором из Назарета, заключал в себе жизненное зерно истины и справедливости, пока оставался маяком света для немногих. Но с того момента, как за него уцепилось большинство, великий принцип превратился в ничего не значащий ярлык и предвестник крови и огня, несущий страдание и несчастие. Атака на всемогущество Рима, возглавляемая такими колоссами, как Гус, Кальвин и Лютер, была первым солнечным лучом в ночной тьме. Но едва Лютер и Кальвин обратились в политиков и начали подлаживаться к мелким князькам, дворянству и духу толпы, так тотчас же они подвергли опасности все огромные возможности Реформации. Они добились успеха у большинства, но это большинство оказалось не менее жестоко и кровожадно в преследовании мысли и разума, чем католики. Горе еретикам и меньшинству, которое не преклонится перед их диктатом. После бесконечных усилий, стойкости и жертвоприношений человеческий разум наконец освободился от религиозного фантома, меньшинство продолжает погоню за новыми победами, а большинство отстает, страдая от устаревшей истины.

Политически человечество пребывало бы до сих пор в рабстве, если бы не Джоны Боллы, Уоты Тайлеры, Вильгельмы Телли и другие бесчисленные борцы-гиганты, которые сражались шаг за шагом против власти королей и тиранов. Если бы не отдельные борцы, то мир не был бы потрясен до самого основания огромной волной Французской революции. Великим событиям обыкновенно предшествуют незначительные с виду происшествия. Так, красноречие и пыл Камилла Демулена были подобны трубе иерихонской, стирающей с лица земли этот символ пыток, надругательства, ужаса, Бастилию.

Всегда, во все времена знаменосцами великой идеи и освободительной борьбы становились немногие храбрецы, а не толпа, всегда служившая мертвым балластом, мешающим движению вперед. В России эта истина доказана яснее, чем где бы то ни было. Тот кровавый режим уже поглотил тысячи жизней, но чудовище на троне не унимается. Почему идеи, культура, литература, глубочайшие и тончайшие чувства стонут под железным ярмом? Большинство, эта сплоченная, неподвижная, сонная масса, русский мужик, после века борьбы, жертв, неисчислимых страданий, продолжает веровать, что прикончившая «белоручку»[1] веревка приносит удачу.

В истории американской борьбы за свободу большинство было не меньшим камнем преткновения. Идеи Джефферсона, Патрика Генри, Томаса Пейна до сих пор отвергаются и продаются их потомками. Масса не хочет знать никого из них. Поклонялись величию и мужеству Линкольна, но забыли людей, создававших фон для панорамы того времени. Истинные покровители чернокожих были представлены горсткой бойцов в Бостоне, Ллойдом Гаррисоном, Уэнделлом Филлипсом, Торо, Маргарет Фуллер и Теодором Паркером, чье великое мужество и стойкость достигли высшей точки в мрачном великане Джоне Брауне. Их неутомимое рвение, красноречие и настойчивость подорвали твердыню южных лендлордов. Линкольн и его приспешники присоединились только тогда, когда отмена рабства и работорговли стала вопросом, признанным практически всеми.

Около пятидесяти лет тому назад на политическом горизонте мира метеором сверкнула ослепительная идея социализма – была столь многообещающа, столь революционна и всеобъемлюща, что в сердца всех тиранов закрался страх. Для многих же миллионов эта идея была вестником радости, счастья и надежды. Первопроходцы знали о трудностях на своем пути, знали о сопротивлении, преследованиях и лишениях, которые им предстояло вынести, но они гордо и бесстрашно пошли вперед. Сегодня эта идея стала заурядным, избитым лозунгом. Сегодня чуть не каждый социалист – богач не меньше своей бедной жертвы, защитники закона и власти не меньше несчастных преступников, вольнодумец не меньше упорно цепляющегося за религию ханжи, разряженная модная дама не меньше бедно одетой девицы. Почему бы и нет? Ведь эта истина, появившаяся пятьдесят лет назад, сегодня, когда ее обкорнали со всех сторон, обрезали, лишили юношеского вдохновения, отняли силы и революционный идеал, обратилась в ложь. Почему бы и нет? Сегодня это уже не прекрасная мечта, а «практически реализуемая схема», основывающаяся на воле большинства. Почему бы нет? Политический интриган всегда воскуряет фимиам большинству – бедное, обманутое, одураченное большинство, если бы только оно последовало за нами.

Кто не слышал эту песню? Кто не знает, как ее неустанно напевают все политиканы? О том, что народ истекает кровью, что его грабят и эксплуатируют, я знаю не хуже, чем эти господа, ищущие голоса избирателей. Однако я утверждаю, что не кучка паразитов, а сами массы ответственны за это ужасное положение вещей. Большинство раболепствует перед господами, обожает кнут и первым готово кричать: «Распни его!», едва кто-то возвышает голос против святости власти капитала или другого отжившего учреждения. И неизвестно еще, как долго прожила бы власть и частная собственность, если бы не готовность народных масс служить солдатами, полицейскими, тюремщиками и палачами. Социалистические демагоги знают это не хуже меня, но поддерживают миф о достоинствах большинства, потому что их программа также выступает за продолжение власти. А как можно добиться власти без большинства? Власть, принуждение, подчинение основывается на большинстве, а свобода, и свободное развитие человека, и создание свободного общества от большинства не зависят.

Большинство как творческую силу я отрицаю не потому, что я не сочувствую всем притесняемым и обездоленным, и не потому, что не знаю ужасных, позорных условий жизни народных масс. Отнюдь нет! Но большинство я отрицаю потому, что мне слишком хорошо известно, что массы никогда не выступали за справедливость и равенство. Большинство всегда подавляло человеческий голос, подчиняло человеческий дух и заковывало в оковы человеческое тело. Его целью всегда было сделать жизнь однообразной, серой, монотонной, как пустыня. Как большинство, оно всегда уничтожало индивидуальность, свободную инициативу и оригинальность. Поэтому я вместе с Эмерсоном считаю, что «массы грубы, убоги, их влияние, их требования вредны, им нельзя льстить, их нужно только воспитывать и учить. Я не желаю делать им никаких уступок, их следует тренировать, разделить, разбить и вырвать из них отдельные личности! Массы! Массы – это бедствие. Я не хочу никаких масс, а хочу иметь дело только с отдельными честными мужчинами и милыми даровитыми женщинами».

Другими словами, всякая живая, верная мысль об общественном и экономическом процветании может стать реальностью исключительно благодаря энергии, мужеству и твердой решимости интеллигентного меньшинства, но ни в коем случае не большинства.

Психология политического насилия

Анализировать психологию политического насилия не только очень трудно, но и весьма опасно. Если к таким поступкам отнестись с пониманием, тебя обвинят в их восхвалении. Если, с другой стороны, выразить покушавшемуся[2] человеческое сочувствие, рискуешь быть признанным потенциальным сообщником. Однако только понимание и сочувствие могут приблизить нас к источнику человеческих страданий и показать нам окончательный выход из этого положения.

Первобытный человек, не ведающий о силах природы, страшился их приближения, прячась от опасностей, которыми они угрожали. Когда человек научился понимать явления природы, он осознал, что, способные убить и нанести большие потери, они также приносят облегчение. Серьезному исследователю должно быть ясно, что накопленные в нашей общественной и экономической жизни силы, достигая кульминации в политическом акте насилия, подобны атмосферным ужасам, проявляющимся в буре и молнии.

Для того чтобы в полной мере оценить истинность этого взгляда, необходимо ощутить жгучее презрение к нашим социальным несправедливостям, само существо должно биться от боли, печали, отчаяния, ежедневно претерпеваемыми миллионами людей. В самом деле, пока мы не стали частью человечества, мы не можем даже отдаленно понять того справедливого негодования, которое копится в человеческой душе, той жгучей, нахлынувшей страсти, которая делает бурю неизбежной.

Невежественная масса смотрит на человека, яростно протестующего против наших социальных и экономических беззаконий, как на дикого зверя, жестокое, бессердечное чудовище, чья радость состоит в убийстве и купании в крови, или в лучшем случае как на безответственного сумасшедшего. И все же нет ничего более далекого от истины. В самом деле, те, кто изучал характер и личность этих людей или вступал с ними в тесный контакт, соглашаются, что именно их сверхчувствительность к окружающему их злу и несправедливости заставляет их расплачиваться за наши социальные преступления. Самые прославленные писатели и поэты, рассуждая о психологии политических преступников, воздали им высочайшую дань. Мог ли кто-нибудь предположить, что эти люди поддерживали насилие или даже одобряли его действие? Разумеется, нет. Это была позиция социолога, человека, знающего, что за каждым насильственным актом стоит жизненно важная причина.

Бьёрнстьерне Бьёрнсон во второй части своей пьесы «Свыше наших сил» подчеркивает тот факт, что именно среди анархистов нам следует искать современных мучеников, расплачивающихся за свою веру собственной кровью и встречающих смерть с улыбкой, веруя так же сильно, как и Христос, что их мученичество искупит человечество.

Французский писатель Франсуа Коппе пишет о психологии покушавшегося так: «Чтение подробностей казни Вайана заставило меня задуматься. Я представил, как он выпячивает грудь под веревками, идет твердым шагом, напрягает волю, концентрирует всю свою энергию и, устремив взоры на нож, бросает наконец в толпу крик проклятия. И вопреки желанию, перед моим мысленным взором вдруг всплыла другая картина. Я увидел группу мужчин и женщин, прижавшихся друг к другу посреди эллиптической арены цирка, под пристальным взглядом тысяч глаз, в то время как со всех уступов огромного амфитеатра доносился ужасный крик: „Ad leones!“, а внизу открываются клетки диких зверей.

Я не верил, что казнь состоится. Во-первых, ни одна жертва не погибла, а долгое время существовал обычай не наказывать за неудавшееся преступление исключительной мерой. Во-вторых, данное преступление, как ни ужасно оно по замыслу, было бескорыстным, порожденным абстрактной идеей. Прошлое этого человека, его бесприютное детство, его жизнь, полная лишений, также говорили в его пользу. В независимой прессе в его защиту раздавались великодушные голоса, очень громкие и красноречивые. „Чисто литераторское мнение“, – с немалым презрением сказали некоторые. Напротив, для людей искусства и мысли честь еще раз выразить свое отвращение к эшафоту».

Золя в романах «Жерминаль» и «Париж» также описывает нежность и мягкость, глубокую симпатию к человеческим страданиям тех людей, кто кончают жизнь отчаянным преступлением против всей нашей системы.

Наконец, возможно, лучше всех понимает психологию покушавшегося М. Амон, автор блестящего труда «Психология профессионального военного», который пришел к следующим выводам: «Позитивный метод, подтверждаемый рациональным методом, позволяет установить идеальный тип анархиста, менталитет которого представляет собой совокупность общих психических характеристик. Каждый анархист имеет достаточно общего с этим идеальным типом, чтобы его можно было отличить от других людей. Так, типичного анархиста можно определить следующим образом: человек бунтарского духа в одной или нескольких его формах – противостояние, исследование, критика, новаторство, – наделенный сильной любовью к свободе, эгоистичной или индивидуалистической, и обладающий большим любопытством, острым желанием знать. Эти черты дополняются горячей любовью к ближнему, высокоразвитой нравственной чуткостью, глубоким чувством справедливости и миссионерским рвением».

К этой характеристике Альвин Ф. Санборн в работе «Париж и социальная революция» прибавляет следующие ценные качества: редкая любовь к животным, необычайная мягкость во всех обычных житейских отношениях, исключительная трезвость и чистота поведения, бережливость и аккуратность, аскетизм в личной жизни и выдающееся мужество[3].

«Существует трюизм, который обыватель, кажется, постоянно забывает, оскорбляя анархистов или какую-либо другую партию, служащую в данный момент предметом его особой ненависти, как причину некоего только что совершенного насилия. Этот неоспоримый факт заключается в том, что зверства, связанные с убийством, с незапамятных времен были ответом подстрекаемых и отчаявшихся классов и подстрекаемых и отчаявшихся индивидуумов на обиды ближних, которые они считали невыносимыми. Такие действия – это насильственное отвращение к насилию, агрессивному или репрессивному, это последняя отчаянная схватка возмущенной и раздраженной человеческой природы за дыхание и жизнь. Их поступок не результат особых убеждений, его объяснение необходимо искать в глубине самой человеческой природы. Доказательство тому – вся политическая и социальная история. Для того чтобы не ходить далеко, возьмем три наиболее известных примера политических партий, за последние пятьдесят лет вынужденных прибегнуть к насилию: мадзинианцы в Италии, фении в Ирландии и террористы в России. Они анархисты? Ничего подобного. У них у всех одинаковые политические убеждения? Тоже нет. Мадзинианцы были республиканцами, фении – сепаратистами, русские – социал-демократами или конституционалистами. Но сила ужасных обстоятельств заставила их всех начать террористическую борьбу. Когда от партий мы переходим к действующим таким же образом отдельным личностям, нас поражает количество людей, которые с отчаяния бросились на путь, очевидно противный их общественным инстинктам.

Сегодня, когда анархизм стал новой движущей силой в обществе, теракты иногда совершались анархистами, а иногда людьми других убеждений. Ибо никакая новая вера, даже самая по существу миролюбивая и гуманная, однако еще не принятая человеческим разумом, при первом пришествии своем приносит на землю не мир, а меч не вследствие чего-то насильственного или антиобщественного в самой доктрине, а единственно вследствие того брожения, которое любая новая и творческая идея возбуждает в умах людей, независимо от того, принимают они ее или отвергают. И идея анархизма, которая, с одной стороны, угрожает всем корыстным интересам, а с другой – предлагает перспективу свободной и благородной жизни, которую можно завоевать борьбой с существующими несправедливостями, несомненно, вызовет самую ожесточенную оппозицию и приведет всю подавляющую силу древнего зла в насильственный контакт с бурным взрывом новой надежды.

При жалких жизненных условиях всякая перспектива возможности лучшего делает теперешнее страдание еще невыносимее и побуждает страдающих к самой энергичной борьбе за улучшение своей участи, а если эта борьба прямо приводит лишь к еще большему страданию, то ее исход – беспросветное отчаяние. В нашем нынешнем обществе, например, эксплуатируемый наемный рабочий, краем глаза замечающий, чем могут и должны быть работа и жизнь, воспринимает тяжелую рутину и убожество своего существования почти невыносимыми, и даже при наличии у него решимости и мужества продолжать неуклонно изо всех сил работать и ждать, пока новые идеи настолько проникнут в общество, что проложат путь к лучшим временам, сам факт наличия у него таких идей и попыток их распространять приводит его к возникновению трудностей с его работодателями. Сколько тысяч социалистов, и прежде всего анархистов, потеряли работу и даже возможность получить работу только из-за своих убеждений. Только особо одаренный ремесленник, будучи ревностным пропагандистом, может надеяться сохранить постоянную работу. А что происходит с человеком, мозг которого активно работает с ферментом новых идей, с перспективой новой надежды, рождающейся для трудящихся и страдающих людей, с сознанием того, что его страдание и страдание его собратьев по несчастью вызвано не жестокостью судьбы, а несправедливостью других людей, – что происходит с таким человеком, когда он видит, что его близкие голодают, он сам голодает? Некоторые натуры, оказавшись в таком бедственном положении, и отнюдь не самые асоциальные и не самые бесчувственные, обратятся к насилию и даже почувствуют, что их насилие не антиобщественное, а общественно полезное, что, совершая доступное им насилие, они мстят не за себя, а за человеческую природу, оскорбленную и обесчещенную в своем лице и в лицах своих собратьев по несчастью. И вправе ли мы, сами не находящиеся в этом ужасном положении, стоять в стороне и хладнокровно осуждать этих жалких жертв Неистовства и Рока? Вправе ли мы осуждать как злодеев людей, действующих с героической самоотверженностью, жертвуя своими жизнями в знак протеста, в то время как более асоциальные и менее энергичные покоряются и пресмыкаются в униженном подчинении несправедливости и злу? Вправе ли мы присоединиться к невежественному и жестокому протесту, который клеймит таких людей как чудищ злобы, беспричинно буйствующих в гармоничном и непорочно мирном обществе? Нет! Мы ненавидим убийство ненавистью, которая может показаться абсурдно преувеличенной апологетами массовых убийств матабеле, бездушным молчаливым соучастникам повешений и бомбардировок, но в таких случаях убийств или покушений на убийство, которые мы рассматриваем, мы не можем не признать вину жестокой несправедливости, заключающейся в возложении всей ответственности за содеянное на непосредственного исполнителя преступления. Вина за эти убийства лежит на каждом мужчине и женщине, которые умышленно или по хладнокровному равнодушию помогают поддерживать социальные условия, доводящие людей до отчаяния. Человек, отдающий всю свою жизнь попыткам ценой собственной жизни протестовать против несправедливости положения ближних, святой по сравнению с активными и пассивными сторонниками жестокости и несправедливости, даже если его протест лишает жизни не только его, но и других. Пусть тот, кто без греха в обществе, первым бросит в него камень»[4].

Тот факт, что сегодня каждый акт политического насилия обязательно приписывается анархистам, отнюдь не удивляет. Тем не менее почти всем знакомым с анархистским движением известно, что большое количество актов, за которые пришлось страдать анархистам, либо исходили от капиталистической прессы, либо были спровоцированы, если не прямо совершены, полицией.

В течение ряда лет в Испании совершались акты насилия, за которые анархистов привлекали к ответственности, преследовали, как диких зверей, и бросали в тюрьмы. Позже выяснилось, что виновниками этих действий были не анархисты, а сотрудники отдела полиции. Скандал стал настолько масштабным, что консервативные испанские газеты потребовали ареста и наказания главаря банды Хуана Руля, впоследствии приговоренного к смертной казни и казненного. Сенсационные доказательства, обнаруженные в ходе суда, вынудили инспектора полиции Моменто полностью снять с анархистов обвинение во всякой связи с преступлениями, совершенными в течение длительного периода времени. Это привело к увольнению ряда сотрудников полиции, в том числе инспектора Трессольса, в отместку раскрывшего тот факт, что за бандой полицейских бомбистов стояли другие занимающие гораздо более высокое положение лица, снабжавшие их средствами и покрывавшие.

Это один из множества ярких примеров того, как фабрикуют анархистские заговоры.

То, что американская полиция с такой же легкостью может лжесвидетельствовать, что она так же беспощадна, так же жестока и коварна, как и их европейские коллеги, доказано не раз. Достаточно вспомнить трагедию 11 ноября 1887 года, известную как Хеймаркетская бойня.

Никто хоть сколько-нибудь знакомый с этим делом не может сомневаться в том, что анархисты, казненные в Чикаго по приговору суда, погибли как жертвы лживой, кровожадной прессы и жестокого полицейского заговора. Разве сам судья Гэри не сказал: «Вас судят не потому, что вы устроили взрыв на Хеймаркет, а потому, что вы анархисты».

Беспристрастный и тщательный анализ губернатором Альтгельдом этого пятна на американской репутации подтвердил грубую откровенность судьи Гэри. Именно это побудило Альтгельда помиловать трех анархистов, тем самым заслужив непреходящее уважение каждого свободолюбивого мужчины и женщины в мире.

Когда мы приближаемся к трагедии 6 сентября 1901 года, мы сталкиваемся с одним из самых ярких примеров того, насколько незначительно социальные теории ответственны за акт политического насилия. «Леон Чолгош, анархист, подстрекаемый к совершению преступления Эммой Гольдман». Конечно, не подстрекала ли она к насилию еще до своего рождения и не будет ли она продолжать подстрекать после смерти? С анархистами возможно все.

Сегодня, даже через девять лет после трагедии, после того как сто раз доказано, что Эмма Гольдман не имеет никакого отношения к этому событию, что не существует никаких подтверждений того, что Чолгош когда-либо называл себя анархистом, мы сталкиваемся с той же сфабрикованной полицией и увековеченной прессой ложью. Ни одна живая душа никогда не слышала, чтобы Чолгош делал это заявление, и нет ни одного письменного слова, доказывающего, что мальчик когда-либо прошептал это обвинение. Ничего, кроме невежества и безумной истерии, которые так и не смогли решить простейшую проблему причины и следствия.

Убит президент свободной республики! Какая еще может быть причина, кроме той, что покушавшийся или сумасшедший, или его подстрекали к совершению преступления?

Свободная республика! Как сохранить миф, как ему продолжать обманывать, отуплять и ослеплять даже сравнительно разумных людей своими чудовищными нелепостями! Свободная республика! И все же в течение немногим более тридцати лет небольшая банда паразитов успешно ограбила американский народ и попрала основополагающие принципы, заложенные отцами-основателями этой страны, гарантирующие каждому мужчине, женщине и ребенку «жизнь, свободу и стремление к счастью». В течение тридцати лет они за счет огромной массы рабочих умножали свое богатство и власть, увеличивая тем самым армию безработной, голодной, бездомной и безбожной части человечества, скитающейся по стране с востока на запад, с севера на юг, в тщетных поисках пропитания. На протяжении многих лет дом остается на попечении малышей, а родители убиваются и истощают силы за сущие гроши. В течение тридцати лет крепких сыновей Америки приносили в жертву на поле боя промышленной войны, а дочерей оскорбляли в продажной фабричной среде. Долгие и томительные годы идет этот процесс подрыва здоровья, силы и гордости народа без явного протеста обездоленных и угнетенных. Обезумев от успехов и побед, денежные власти этой «принадлежащей нам свободной страны» становились все более и более дерзкими в бессердечных, жестоких попытках соперничать с прогнившими и разложившимися европейскими тираниями за гегемонию власти.

Тщетно лживая пресса отрекалась от Леона Чолгоша, как от иностранца. Парень был продуктом нашей собственной свободной американской земли, убаюкивавшей его на сон грядущий патриотической песней:

 
Страна моя, тебе,
Свободы милый край.
 

Кто скажет, сколько раз этот американский ребенок испытывал гордость на праздновании Дня независимости или Дня поминовения погибших в войнах, когда искренне чествовал национальных героев? Кто знает, не был ли он также готов «сражаться за страну и умереть за ее свободу», пока до него не дошло, что у таких, как он, страны нет, потому что у них отняли все, что они произвели, пока он не понял, что свобода и независимость его юношеских мечтаний – всего лишь фарс. Бедный Леон Чолгош, твое преступление заключалось в слишком чувствительном общественном сознании. В отличие от твоих лишенных идеалов и безмозглых американских братьев твои идеалы поднялись над брюхом и банковским счетом. Неудивительно, что на твоем суде из всей разъяренной толпы ты произвел впечатление на одного человека – газетчицу – как провидец, совершенно не обращающий внимания на свое окружение. Твои большие, мечтательные глаза, должно быть, видели новый и славный рассвет.

Теперь обратимся к недавнему примеру сфабрикованного полицией анархического заговора. В этом залитом кровью городе Чикаго на жизнь начальника полиции Шиппи покушался молодой человек по фамилии Авербух. Немедленно на все четыре стороны света заголосили, что Авербух анархист и анархисты виновны в покушении. За всеми, кто был известен своими анархистскими идеями, установили слежку, несколько человек арестовали, библиотеку анархистской группы конфисковали, а все митинги запретили. Само собой разумеется, что за этот поступок, как и во многих предыдущих случаях, должна нести ответственность я. Очевидно, американская полиция приписывает мне оккультные способности. Я не знала Авербуха, я на самом деле даже имени его никогда раньше не слышала, и «вступить в сговор» с ним я могла только в астральном теле. Однако полицию ни логика, ни справедливость в подобном деле не интересуют. Они ищут мишень, дабы замаскировать абсолютное невежество в деле, в психологии политического акта насилия. Авербух был анархистом? Никаких убедительных доказательств этому нет. В стране он пробыл всего три месяца, языка не знал и, насколько могу судить я, чикагским анархистам был совершенно неизвестен.

Что привело его к преступлению? Авербух, как и большинство молодых эмигрантов из России, несомненно, верил в мифическую свободу Америки. Первое боевое крещение он получил полицейской дубинкой во время жестокого разгона демонстрации безработных. Он также изведал американское равенство и возможности в тщетных попытках найти работу. Словом, трехмесячное пребывание в славной стране заставило его понять, что обездоленные во всем мире находятся в одинаковом положении. На родине он, должно быть, уразумел, что закон писан не для бедняков и между русским и американским полицейским никакой разницы нет.

Вопрос для умного социального исследователя состоит не в том, целесообразны ли действия Чолгоша или Авербуха, как и не в том, целесообразна ли гроза. То, что неизбежно производит впечатление на мыслящих и чувствующих мужчин и женщин, так это зрелище жестокого избиения невинных жертв в так называемой свободной республике, а также унизительной, выматывающей душу экономической борьбы, и воспламеняет искру, приводя к взрыву в переутомленных, возмущенных душах людей, подобных Чолгошу или Авербуху. Никакие преследования, травля, репрессии это социальное явление не остановят.

Но часто спрашивают, не признавали ли анархисты совершение актов насилия? Конечно, они всегда готовы взять на себя ответственность. Я утверждаю, что ими двигали не учения анархизма, а страшное давление условий, делавших жизнь невыносимой для их чувствительной натуры. Очевидно, что анархизм или любая другая социальная теория, делающая человека сознательной социальной единицей, служит закваской для бунта. Это не просто утверждение, а проверенный всем опытом факт. Тщательное изучение имеющих отношение к этому вопросу обстоятельств прояснит мою позицию еще больше.

Давайте рассмотрим некоторые из наиболее значимых анархистских насильственных акций за последние два десятилетия. Как ни странно, один из самых крупных актов политического насилия произошел здесь, в Америке, в связи с Хомстедской забастовкой 1892 года.

В то памятное время Сталелитейная компания Карнеги задумала раздавить Объединенную ассоциацию рабочих чугунолитейной и сталелитейной промышленности. Управляющий заводом Генри Клей Фрик получил приказ исполнить эту благородную миссию. Не теряя времени, он сразу же приступил к проведению политики уничтожения рабочего профсоюза, что ему успешно удавалось прежде, сея ужас в период управления угольными шахтами. Под шумок переговоров с рабочими, которые он намеренно затягивал, он совершил необходимые военные приготовления – укрепление завода, возведение высокого деревянного забора с гвоздями наверху и отверстиями для ружейных стволов. Затем в глухой ночи он ввел на территорию предприятия армию пинкертоновских молодчиков, что повело к ужасной бойне. Не удовлетворившись смертью одиннадцати жертв, убитых в столкновении, Фрик, как добрый христианин и свободный американец, развернул кампанию против беззащитных вдов и сирот расстрелянных рабочих, приказав немедленно выбросить их вон на улицу из жалкого жилья, предоставляемого им компанией.

Всю Америку взбудоражило это бесчеловечное насилие. Раздались сотни голосов протеста и призывы к Фрику прекратить свою политику и не заходить слишком далеко. Да, от протестов сотни людей можно отмахнуться как от назойливых мух. Активно отреагировал на насилие в Хомстеде лишь один – Александр Беркман. Да, он был анархистом. Он гордился этим фактом, потому что анархизм был единственной силой, которая делала разлад между его духовными устремлениями и внешним миром чуть более сносным. Однако не анархизм как таковой, а жестокое убийство одиннадцати сталелитейщиков побудило Александра Беркмана к совершению покушения на жизнь Генри Клея Фрика.

История политических убийств и покушений в Европе дает нам много ярких примеров влияния окружающей обстановки на восприимчивого человека.

Речь в суде Вайяна, бросившего бомбу в зале Национального собрания Франции во время заседания 9 декабря 1893 года, дает ясное представление о психологии таких актов.

«Господа, через несколько минут вы вынесете мне приговор, но, слушая ваш вердикт, я, по крайней мере, буду удовлетворен тем, что ранил нынешнее общество, это проклятое общество, где нередко один человек швыряется деньгами, на которые можно прокормить тысячи голодных семей, бесстыдное общество, позволяющее немногим монополизировать все общественное богатство, а у сотен тысяч несчастных бедняков нет даже куска хлеба, что бросают собакам, и целые семьи, лишенные самого необходимого, сводят счеты с жизнью.

Да, господа, если бы правящие классы могли спуститься вниз к этим несчастным! Но нет, они предпочитают оставаться глухими к их мольбам. Видимо, сама судьба неудержимо влечет их, как королевскую власть в XVIII веке, в пропасть, которая поглотит их, ибо горе тем, кто, считая себя высшими существами, присваивает право эксплуатировать тех, кто ниже их! Наступает момент, когда народ, больше не рассуждая, поднимается, как ураган, и сметает все перед собой. И мы увидим насаженные на пики окровавленные головы.

Среди эксплуатируемых, господа, есть два рода людей. Одни не понимают, кто они такие и кем могут быть, считающие, что они рождены быть рабочими и довольствоваться тем немногим, что им дают в награду за их труд. Но другие, напротив, думают, учатся и, оглядываясь вокруг, видят общественные беззакония. Разве они виноваты, что у них не затуманен взор и они страдают при виде страданий других? Они бросаются в бой и становятся носителями народных чаяний.

Господа, я принадлежу ко второму разряду. Куда бы я ни поехал, где бы я ни был, везде я встречал несчастных, согбенных под игом капитала. Везде я видел те же раны, вызывавшие у меня кровавые слезы, даже в отдаленнейших уголках Южной Африки, где, как мне казалось, уставший от болезней цивилизации человек может отдохнуть под сенью пальм и заняться изучением природы. Но даже и там, и еще яснее, чем где бы то ни было, я видел, как капитал высасывал кровь из несчастных рабов, словно вампир.

Затем я вернулся во Францию, где мне было суждено увидеть, как ужасно страдала моя семья. Это было последней каплей, переполнявшей чашу терпения. Устав вести такую горькую и подлую жизнь, я бросил бомбу в тех, кто в первую голову ответствен за социальные бедствия.

Меня упрекают, что эта бомба ранила многих. Позвольте мне, между прочим, заметить, что, не убивай и не громи буржуа во время революции, они, возможно, до сих пор пребывали под игом дворянства. С другой стороны, представьте всех убитых и раненных в Тонкине, Мадагаскаре и Дагомее, прибавьте сюда тысячи и миллионы несчастных, умирающих на фабриках, в шахтах и повсеместно, где крутятся мельничные жернова капитала. Еще добавьте умирающих от голода – причем с согласия наших депутатов. Как мало рядом с этим значат ваши упреки.

Верно, что одно не уничтожает другое, но не защищаемся ли мы, не отвечаем ли на наносимые нам сверху удары? Я прекрасно знаю, мне скажут, что для защиты притязаний народа мне следовало ограничиться словами. Но что вы хотите! Нужен громкий голос, чтобы глухие услышали. Слишком долго они отвечали на наши голоса заточением, веревкой, ружейными залпами. Не обольщайтесь, взрыв моей бомбы – это не только вопль мятежника Вайяна, но вопль всего отстаивающего свои права класса, который скоро от слов перейдет к делу. И не сомневайтесь, принимаемые законы не помогут. Идеи мыслителей не остановить, как в прошлом веке все правительственные силы не могли помешать Дидро и Вольтерам распространять в народе освободительные идеи, так все существующие правительственные силы не помешают Реклю, Дарвинам, Спенсерам, Ибсенам, Мирбо распространять идеи справедливости и свободы, которые уничтожат предрассудки, удерживающие массы в невежестве. И эти идеи, радостно встречаемые несчастными, будут расцветать бунтами, подобными моему, до того дня, когда исчезновение власти позволит всем людям свободно организовываться по собственному желанию, когда каждый сможет наслаждаться результатами своего труда и когда эти нравственные недуги, называемые предрассудками, исчезнут, позволив людям жить в гармонии, не желая ничего, как только изучать науки и любить своих ближних.

Господа, я заканчиваю и утверждаю, что общество, где наблюдается такое социальное неравенство, как у нас, где мы ежедневно видим самоубийства вследствие нищеты и голода и повсеместно процветающую проституцию, общество, в котором главные здания – казармы и тюрьмы, – такое общество необходимо как можно скорее преобразовать, ибо в противном случае ему в самом ближайшем будущем грозит исчезновение с лица земли. Слава тому, кто так или иначе служит этой цели. Именно эта идея привела меня к единоборству с правительством, но, поскольку в этом поединке я своего врага только ранил, теперь он нанесет мне ответный удар.

Господа, мне абсолютно все равно, к какому наказанию вы меня приговорите, ибо, глядя на вас глазами разума, я не могу не улыбаться, видя, как вы, затерянные в материи атомы, мыслящие лишь потому, что у вас есть удлинение спинного мозга, присваиваете себе право судить одного из своих сограждан.

Как мало значит ваше собрание и ваш приговор в истории человечества, и как мало история человечества значит в том несущемся в бесконечности вихре, которому суждено исчезнуть или, по крайней мере, преобразиться, чтобы заново начать ту же историю и тот же процесс, – вечная игра космических сил, постоянно возрождающихся и преобразующихся».

Кто посмеет сказать, что Вайян был невежественным, скверным человеком или сумасшедшим? Разве его ум не обладал поразительной ясностью и способностью анализировать? Неудивительно, что лучшие интеллигенты Франции высказались в его защиту и направили президенту Карно петицию с просьбой смягчить смертный приговор Вайяну.

Карно не пожелал слышать никаких просьб и требовал больше фунта мяса, он требовал жизни Вайяна, а затем произошло неизбежное. Президента Карно убили, а на ручке кинжала убийца многозначительно выгравировал

ВАЙЯН!

Санто Казерио был анархистом. Он мог бежать и спастись, но остался и встретил свою участь.

Мотивы убийства он изложил так просто, достойно и непосредственно, что невольно вспоминается трогательный отзыв о Казерио учительницы из его сельской школы Ады Негри, известной итальянской поэтессы, назвавшей его милым нежным растением, слишком тонким и чувствительным, чтобы вынести жестокости этого мира.

«Господа присяжные, я не собираюсь защищаться, но хочу только объяснить свой поступок.

С ранней юности я начал понимать, что современное общество организовано скверно, настолько скверно, что каждый день многие несчастные мужчины кончают жизнь самоубийством, оставляя женщин и детей в ужасающе бедственном положении. Тысячи рабочих ищут и не могут найти работу. Бедные семьи просят еды и дрожат от холода, они страдают от величайших лишений, малыши просят у несчастных матерей еды, а матери не могут им ничего дать, потому что у них ничего нет. Те немногие из вещей, что были в доме, уже проданы или заложены.

Все, что им остается, – это просить милостыню, их часто арестовывают как бродяг.

Я уехал из родной деревни, потому что меня часто доводило до слез зрелище маленьких девочек восьми или десяти лет, вынужденных работать по пятнадцать часов в день за ничтожную плату в двадцать сантимов. Молодые женщины восемнадцати – двадцати лет также работают по пятнадцать часов в день за смехотворное вознаграждение. И это происходит не только с крестьянами моей деревни, но и со всеми рабочими, которые целый день проливают пот за кусок хлеба, а их труд в изобилии производит богатство. Рабочие вынуждены жить в самых жалких условиях, их пища состоит из маленького кусочка хлеба, нескольких ложек риса и воды, поэтому к тому времени, когда им исполняется тридцать или сорок лет, они истощаются и отправляются умирать в больницы. Кроме того, вследствие плохого питания и переутомления этих несчастных сотнями пожирает пеллагра – болезнь, которая в моей стране, по словам врачей, поражает тех, кто плохо питается, тяжело трудится и живет в лишениях.

Я заметил, что очень много людей голодает и много детей страдает, а хлеба и одежды в городах предостаточно. Я видел много больших магазинов, полных одежды и шерстяных вещей, а также я видел склады, полные пшеницы и кукурузы, которой можно было бы накормить нуждающихся. А с другой стороны, я видел тысячи людей, которые не работают, ничего не производят и живут чужим трудом, тратят каждый день тысячи франков на развлечения, развращают дочерей рабочих, владеют жилищами по сорок или пятьдесят комнат, двадцатью или тридцатью лошадьми, множеством слуг – словом, всеми радостями жизни.

Я верил в Бога, но, когда увидел такое огромное неравенство между людьми, я понял, что не Бог создал человека, а человек – Бога. И понял, что те, кто хочет сохранить собственность, заинтересованы в пропаганде рая и ада и в том, чтобы народ продолжал коснеть в невежестве.

Недавно Вайян бросил бомбу в зале Национального собрания Франции, протестуя против существующей социальной системы. Он никого не убил, только ранил несколько человек. Но буржуазное правосудие приговорило его к смерти. Не удовлетворившись осуждением виновного, буржуа принялись преследовать анархистов и арестовывать не только тех, кто знал Вайяна, но даже тех, кто присутствовал на любой анархистской лекции.

Правительство не заботилось об их женах и детях и не подумало о том, что страдают не только заключенные в тюрьму, но и их семьи, в которых маленькие дети просили хлеба. Буржуазная юстиция не считала нужным позаботиться об этих невинных созданиях, которые еще не знают, что такое общество. Не их вина, что их отцов посадили в тюрьму, они просто хотят хлеба.

Правительство продолжало обыскивать частные дома, вскрывать личные письма, запрещать лекции и митинги и вообще начало против нас самые ужасные репрессии. Даже сегодня сотни анархистов находятся под арестом за газетную статью или публичное высказывание своих взглядов.

Господа присяжные! Вы – представители буржуазного общества, и, если вы хотите моей головы, берите ее, но не воображайте, что этим вы остановите анархическую пропаганду. Берегитесь, ибо люди пожинают то, что они сеют».

В 1896 году во время религиозной процессии в Барселоне была брошена бомба. Тотчас арестовали 300 мужчин и женщин. Некоторые из них были анархисты, но большинство члены профессиональных союзов и социалисты. Всех их бросили в ужасную тюрьму Монжуик и подвергли самым невероятным пыткам. После того как многие из них были убиты или сошли с ума, либеральная пресса Европы подняла шум, и в результате несколько человек освободили.

Главным виновником этого возрождения инквизиции был премьер-министр Испании Кановас дель Кастильо. Это он приказал пытать несчастных – им жгли тела, дробили кости, вырезали языки и т. д. Кановас освоил жестокое ремесло еще в период правления на Кубе и был совершенно глух к просьбам и протестам пробудившегося сознания цивилизованного мира.

В 1897 году Кановаса дель Кастильо убил молодой итальянец Анджолилло. На родине он был редактором газеты, и его смелые статьи скоро привлекли внимание властей. Начались преследования, и Анджолилло уехал из Италии в Испанию, потом во Францию и Бельгию и, в конце концов, осел в Англии. Устроился на работу наборщиком и сразу подружился со всеми коллегами. Один из них описал Анджолилло так: «Он походил на журналиста, а не на ученика Гуттенберга. Кроме того, нежные руки выдавали, что он не из пролетариев. Он был типичнейший жизнерадостный южанин – красивое открытое лицо, мягкие темные волосы, пронзительный взгляд. Анджолилло говорил по-итальянски, по-испански и по-французски, но не по-английски, а моего скромного французского не хватало для продолжительных бесед. Но постепенно Анджолилло начал немного осваивать английский, учился он быстро, играючи, и вскоре стал очень популярен среди товарищей-наборщиков. Отличными и одновременно скромными манерами и внимательным отношением к коллегам он завоевал симпатии всех парней».

Анджолилло скоро ознакомился с английской прессой. Он прочел о волне всеобщей симпатии к беспомощным жертвам тюрьмы Монжуик. На Трафальгарской площади он своими глазами увидел последствия ужасных пыток, когда несколько испанцев, вырвавшихся из когтей Кановаса дель Кастильо, приехали в Англию искать себе убежища. Здесь на большом митинге они расстегнули рубашки и показали ужасные шрамы от ожогов. Впечатление Анджолилло от увиденного превзошло всякие теории, – оно было сильнее слов, сильнее аргументов, сильнее его самого.

Синьор Антонио Кановас дель Кастильо, премьер-министр Испании, жил в Санта-Агеда. Как принято в таких случаях, до его высокой особы не допускали ни одного иностранца. Тем не менее для элегантного, с иголочки одетого итальянца, представителя, как полагали, одной важной газеты, сделали исключение. Этим элегантным господином был Анджолилло.

Сеньор Кановас, собираясь уходить из дома, вышел на веранду. Неожиданно перед ним появился Анджолилло. Грянул выстрел, и Кановас упал замертво.

На помощь прибежала жена премьер-министра. «Убийца, убийца!» – закричала она, указывая на Анджолилло. Тот поклонился и сказал: «Простите, мадам. Я уважаю вас как женщину, но мне жаль, что вы были женой этого человека».

Анджолилло спокойно встретил смерть – ужасную смерть для человека, чья душа оставалась душой ребенка.

Он был удавлен гарротой – специальным железным ошейником. Его тело лежало под лучами солнца до наступления вечера. Приходили люди, в страхе и ужасе тыкали на него пальцем и говорили: «Посмотрите, беспощадный убийца».

Как глупо и жестоко невежество! Оно никогда не понимает и вечно осуждает.

Замечательную параллель делу Анджолилло мы находим в акте Гаэтано Бреши, чье покушение на итальянского короля Умберто прославило американский город Патерсон.

Бреши приехал в эту страну, в эту страну возможностей, где нужно лишь попытаться добиться финансового успеха. Да, он тоже постарается добиться успеха. Он будет работать усердно и добросовестно. Работа его не пугала, лишь бы только она помогала ему обрести независимость, зрелость, самоуважение.

Итак, полный надежд и энтузиазма, он поселился в Патерсоне, штат Нью-Джерси, и нашел там прибыльную работу за шесть долларов в неделю на одной из ткацких фабрик города. Для Италии шесть долларов в неделю, без сомнения, целое состояние, однако в новой стране их недостаточно, чтобы расправить грудь. Он любил свой маленький дом. Он был хорошим мужем и преданным отцом своей маленькой Бьянке, которую обожал. Он упорно трудился несколько лет. Из своих шести долларов в неделю ему действительно удалось сэкономить сто долларов.

У Бреши был идеал. Благодаря ему в Патерсоне выходила анархистская газета, La Questione Sociale; знаю, идеал для рабочего – это глупо.

Каждую неделю, несмотря на усталость от работы, он помогал газете встать на ноги. Помогал до поздней ночи, а когда маленький первопроходец исчерпал все ресурсы и товарищи Бреши были в отчаянии, он принес радость и надежду, сто долларов, все свои сбережения за многие годы. Это удержало газету на плаву.

На его родине люди голодали. Урожаи были плохие, и крестьяне оказались на грани голодной смерти. Они обратились к своему доброму королю Умберто, он поможет. И он помог. Жены крестьян пошли во дворец короля, молча неся на руках своих истощенных младенцев. Конечно, это тронет его. А потом солдаты открыли огонь и убили этих несчастных дураков.

Бреши, работавший на ткацкой фабрике в Патерсоне, прочитал об ужасной бойне. Перед его мысленным взором предстали беззащитные женщины и невинные младенцы его родины, убитые прямо перед домом доброго короля. Его душа содрогнулась в ужасе. Ночью ему слышались стоны раненых. Некоторые, возможно, были его товарищами, его родственниками. Зачем, зачем эти гнусные убийства?

Небольшое собрание итальянской анархической группы в Патерсоне едва не закончилось дракой. Бреши потребовал назад свои сто долларов. Товарищи просили его, умоляли дать им время. Если они вернут ему деньги, газета погибнет. Бреши не желал ничего слышать и настаивал на возвращении денег.

Как жестоко и глупо невежество. Бреши получил деньги, но потерял репутацию, доверие товарищей. Им больше не по пути с тем, чья жадность превосходила его идеалы.

29 июля 1900 года король Умберто был застрелен в Монце. Жизни доброго короля лишил молодой итальянский ткач из Патерсона Гаэтано Бреши.

Патерсон наводнила полиция, всех, кто был известен как анархисты, преследовали и травили, а поступок Бреши приписывался учению анархизма. Как будто учение анархизма в самой экстремистской форме могло сравниться с силой воздействия тех убитых женщин и младенцев, которые пришли за помощью к королю. Как будто любое сказанное слово, даже самое красноречивое, способно обжечь человеческую душу таким же белым пламенем, как кровь жизни, капля за каплей струящаяся из этих умирающих тел. Обычного человека редко тронешь и словом, и делом, а тем, для кого общественное братство – это величайшая живая сила, не нужны призывы реагировать – как железу на магнит – на преступления и ужасы общества.

Если социальная теория – сильный фактор, побуждающий к актам политического насилия, как объяснить недавние вспышки насилия в Индии, где анархизм едва зародился? Больше чем любая другая старая философия, индуистские учения превозносят пассивное сопротивление, покорность потоку жизни, нирвану как высший духовный идеал. Тем не менее социальные волнения в Индии растут с каждым днем и лишь недавно привели к акту политического насилия – убийству сэра Керзона Уилли индусом Маданом Лалом Дхингрой.

Если такое явление может иметь место в стране, социально и индивидуально пронизанной веками духом пассивности, то можно ли сомневаться в огромном, революционизирующем воздействии на человеческий характер великих социальных пороков? Можно ли сомневаться в логике, справедливости этих слов: «Репрессии, тирания и неизбирательное наказание невинных людей были лозунгами правительства чужеземного владычества в Индии с тех пор, как мы начали коммерческий бойкот английских товаров. Насильственные методы британцев сейчас очень заметны в Индии. Они думают, что силой меча они подавят Индию! Именно это высокомерие привело к появлению бомбистов, и чем больше они будут тиранить беспомощный и безоружный народ, тем больше будет расти терроризм. Мы можем осуждать терроризм как диковинный и чуждый нашей культуре, но он неизбежен до тех пор, пока продолжается эта тирания, ибо виноваты в этом не террористы, а тираны. Это единственная возможность для беспомощных и безоружных людей, доведенных до отчаяния. С их стороны это отнюдь не преступление. Преступление лежит на тиране»[5].

Даже консервативные ученые начинают понимать, что наследственность – не единственный фактор, формирующий человеческий характер. Климат, пища, род занятий, более того, при изучении человеческой психологии необходимо учитывать цвет, свет и звук.

Если это так, то насколько правильнее будет утверждение, что большие социальные злоупотребления будут и должны по-разному влиять на разные умы и темпераменты. И насколько ошибочно стереотипное представление о том, что учения анархизма или некоторые представители этих учений несут ответственность за акты политического насилия.

Анархизм больше любой другой социальной теории ставит человеческую жизнь выше вещей. Все анархисты согласны с Толстым в этой фундаментальной истине: если производство какого-либо товара требует жертвы человеческой жизнью, то общество должно обойтись без этого товара, но оно не может обойтись без этой жизни. Это, однако, никоим образом не указывает на то, что анархизм учит подчинению. Для анархизма это невозможно, поскольку он знает, что все страдания, все несчастья, все беды проистекают из зла подчинения.

Разве не сказал один американский отец-основатель много лет назад, что сопротивление тирании есть послушание Богу? И он даже не был анархистом. Можно было бы сказать, что сопротивление тирании есть высший идеал человека. Пока существует тирания, в какой бы форме она ни была, глубочайшее стремление человека должно сопротивляться ей так же неизбежно, как человек не может не дышать.

По сравнению с массовым насилием капитала и правительства акты политического насилия – капля в море. То, что сопротивляются столь немногие, самое убедительное доказательство того, насколько ужасным должен быть конфликт между их душами и невыносимыми социальными несправедливостями.

Натянутые, словно скрипичная струна, они плачут и стонут о жизни, такие безжалостные, такие жестокие, такие ужасно бесчеловечные. В отчаянный момент струна рвется. Нечуткие уши не слышат ничего, кроме диссонанса. Но те, кто чувствует мучительный крик, понимают его гармонию, они слышат в нем исполнение самого убедительного момента человеческой природы.

Такова психология политического насилия.

Тюрьмы – преступление и социальный провал

В 1849 году Федор Достоевский написал на стене своей тюремной камеры рассказ «Поп и черт»:

«– Здравствуй, толстый поп, – сказал черт попу. – Зачем ты врал этим бедным одураченным людям? О каких адовых муках ты им говорил? Ты не знаешь, что они уже на земле испытывают адовы муки? Ты не знаешь, что и ты сам и земные власти – мои представители на земле? Это ты заставляешь их здесь терпеть адовы муки, которыми грозишь им на том свете. Ты об этом не знал? Тогда пойдем со мной!

Черт схватил попа за шкирку, высоко поднял и принес на литейный завод. Там поп увидел, как взад и вперед сновали рабочие и трудились в ужасающей жаре. Очень скоро тяжелый спертый воздух и жар подействовали на попа. Со слезами на глазах он стал умолять черта:

– Забери меня отсюда! Пусти! Дай мне выйти из этого ада.

– Эй, приятель! Мне надо показать тебе еще много других мест.

Черт снова схватил попа и потащил в помещичье именье. Здесь поп увидел молотивших хлеб крестьян. Пыль и жар были невыносимы. Надсмотрщик ходил с кнутом и нещадно бил всякого, кто падал на землю от усталости и голода.

Дальше черт показал попу жалкие избы, где жили крестьяне со своими семьями, – грязные, холодные, дымные, смрадные норы. Черт ухмыльнулся и указал на царящие вокруг нищету и страдания.

– Что, мало? – спросил он. Казалось, даже ему, черту, жаль этих несчастных.

Благочестивый слуга Всевышнего не мог этого вынести, воздел руки к небу и взмолился:

– Отпусти меня. Да, да, это ад на земле!

– Ага, видишь! А ты говоришь им о другом аде. Ты терзаешь их духовно, терзаешь до смерти, когда они почти уже умерли физически. Пойдем, я покажу тебе еще один ад, – еще один, самый ужасный ад!

Он привел его в тюрьму и показал каземат с душным спертым воздухом, где на полу валялись больные, ослабшие, потерявшие всякую энергию тени людей, покрытые паразитами, пожиравшими их несчастные, голые, исхудалые тела.

– Снимай шелковую рясу, – сказал черт попу, – надевай на ноги тяжелые цепи, что носят эти несчастные, ложись на холодный, грязный пол, – и расскажи им об аде, который ожидает их в будущем.

– Нет, нет, – сказал поп, – я не могу представить себе ничего хуже этого. Умоляю тебя, забери меня отсюда.

– Да, это ад. Хуже этого ада ничего быть не может. Ты этого не знал? Не знал, что эти мужчины и женщины, которых ты пугал картиной будущего ада, уже пребывают в аду, еще до своей смерти?»

Рассказ написан в темной России на стене одной из самых ужасных тюрем. Но кто может отрицать, что то же самое в равной степени относится и к настоящему времени, и к американским тюрьмам?

Со всеми нашими хвалеными реформами, нашими великими социальными изменениями и нашими далекоидущими открытиями людей продолжают отправлять в худший из адов, где их оскорбляют, унижают и мучают, чтобы общество могло быть «защищено» от фантомов, которое само и породило.

Тюрьма – защита общества? Какому чудовищному уму пришла такая идея? С таким же успехом можно сказать, что широкое распространение инфекции может способствовать здоровью.

После восемнадцати месяцев ужаса в английской тюрьме Оскар Уайльд подарил миру свой великий шедевр «Баллада Рэдингской тюрьмы»:

 
Ведь подлость, как гнилой сорняк,
В тюрьме пышней цветет,
А добродетель – коль была —
И чахнет, и гниет,
Здесь Безысходность – зоркий Страж
У Мук тугих ворот [6].
 

Общество продлевает существование этой отравленной почвы, не понимая, что из нее не может вырасти ничего, кроме самых ядовитых плодов.

Сегодня мы тратим 3 500 000 долларов в день, 1 000 095 000 долларов в год на содержание тюремных учреждений, и это в демократической стране, – сумма, почти равная совокупному производству пшеницы, оцениваемому в 750 000 000 долларов, и добыче угля, оцениваемому в 350 000 000 долларов США. Профессор Бушнелл из Вашингтона, округ Колумбия, оценивает стоимость тюрем в 6 000 000 000 долларов в год, а доктор Дж. Фрэнк Лидстон, выдающийся американский писатель о преступлениях, называет разумную цифру в 5 000 000 000 долларов в год. Такие неслыханные расходы ради содержания огромных армий людей в клетках, как диких зверей![7]

И тем не менее преступность растет. Так, мы узнаем, что сегодня в Америке на каждый миллион населения приходится в четыре с половиной раза больше преступлений, чем двадцать лет назад.

Самое ужасное в том, что наше национальное преступление – это убийство, а не грабеж, растрата или изнасилование, как на Юге. Лондон в пять раз больше Чикаго, однако в последнем городе ежегодно совершается сто восемнадцать убийств, а в Лондоне – только двадцать. Чикаго также не лидер по преступности, он только седьмой в списке, который возглавляют четыре южных города, а также Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Ввиду такого ужасного положения дел кажется смешным болтать о защите, которую общество получает от своих тюрем.

Дюжинный ум медленно постигает истину, но, когда наиболее тщательно организованное, централизованное учреждение, щедро содержащееся за общенациональный счет, доказывает полную общественную несостоятельность, самые тупые должны начать сомневаться в его праве на существование. Прошли те времена, когда мы могли довольствоваться нашей социальной тканью только потому, что она «предопределена божественным правом» или величием закона.

Широкие тюремные расследования, агитация и просвещение последних лет убедительно доказывают, что люди учатся копаться в самом дне общества, вплоть до причин страшного несоответствия между общественной и личной жизнью.

Почему же тогда тюрьмы – общественное преступление и провал? Чтобы ответить на этот жизненно важный вопрос, нам надлежит разобраться в природе и причине преступлений, в методах, применяемых для борьбы с ними, и последствиях, которые эти методы производят ради избавления общества от проклятия и ужаса преступлений.

Прежде всего, о природе преступлений.

Хэвлок Эллис делит преступления на четыре разряда: политические, по страсти, по невменяемости и по случайности. Он говорит, что политический преступник – жертва попытки более или менее деспотического правительства сохранить собственную власть. Он не обязательно виновен в антиобщественном правонарушении, он просто пытается свергнуть определенный политический порядок, который сам по себе может быть антиобщественным. Эта истина признана во всем мире, за исключением Америки, где до сих пор господствует глупое представление о том, что при демократии нет места политическим преступникам. И все же Джон Браун был политическим преступником, как и чикагские анархисты и любой стачечник. Следовательно, говорит Хэвлок Эллис, политический преступник нашего времени или места может оказаться героем, мучеником, святым другой эпохи. Лом-брозо называет политического преступника истинным предвестником движения человечества вперед.

«Преступник по страсти – это обычно человек из благополучной семьи и честной жизни, под давлением какого-то великого незаслуженного зла сам восстановил в отношении себя справедливость»[8].

Мистер Хью К. Уир в «Угрозе полиции» приводит дело Джима Флаэрти, преступника по страсти, который вместо спасения обществом превратился в пьяницу и рецидивиста, разоренного и нищего, и в результате пострадала семья.

Более жалкий тип – Арчи, жертва из романа Бренда Уитлока «Нарушение равновесия», величайшего американского разоблачения процесса зарождения преступности. Арчи даже больше, чем Флаэрти, доведен до преступления и смерти жестокой бесчеловечностью окружения и беспринципным преследованием правоохранительной машины. Арчи и Флаэрти – лишь два примера из многих тысяч, демонстрирующие, как юридические аспекты преступности и методы борьбы с ней способствуют возникновению болезни, подрывающей всю нашу социальную жизнь.

«Преступник по невменяемости на самом деле может считаться преступником не больше, чем ребенок, поскольку он находится в том же состоянии, что и младенец или животное»[9].

Закон уже признает это, но только в редких случаях самого вопиющего характера или когда благосостояние обвиняемого позволяет ему воспользоваться роскошью преступления по невменяемости. Стало довольно модно быть жертвой паранойи. Но в целом «самодержавие закона» по-прежнему продолжает со всей суровостью своей власти наказывать невменяемых преступников. Так, мистер Эллис цитирует статистику доктора Рихтера, показывающую, что в Германии сто шесть сумасшедших из ста сорока четырех невменяемых преступников были приговорены к суровому наказанию.

Случайные преступники «представляют, безусловно, самый большой класс наших заключенных, а следовательно, представляют наибольшую угрозу общественному благополучию». Какая причина заставляет огромную армию представителей человеческого рода совершать преступления, предпочитая отвратительную жизнь в тюремных стенах жизни на воле? Конечно, эта причина должна быть железным хозяином, который не оставляет своим жертвам пути к бегству, ибо самый развращенный человек любит свободу.

Эта страшная сила обусловлена нашим жестоким социальным и экономическим устройством. Я не думаю отрицать порождающие преступность биологические, физиологические или психологические факторы, но едва ли найдется продвинутый криминалист, который не признал бы, что социальные и экономические воздействия – это самые безжалостные, самые ядовитые микробы преступности. Допустим даже, что существуют врожденные преступные наклонности, тем не менее верно, что эти наклонности находят богатую пищу в нашем социальном окружении.

Существует тесная связь, утверждает Хэвлок Эллис, между преступлениями против личности и ценами на алкоголь, между преступлениями против собственности и ценами на пшеницу. Он цитирует Кетле и Лакассана, первый из них рассматривал общество как готовящее преступление, а преступника как инструмент, его совершающий. Второй считает, что «среда культивирования преступности – социальная среда, а преступник – это микроб, элемент, обретающий значимость только тогда, когда находит среду, позволяющую ему дойти до кондиции, в каждом обществе есть преступники, которых оно заслуживает»[10]. Самый «благополучный» индустриальный период лишает рабочего возможности зарабатывать достаточно, чтобы поддерживать здоровье и бодрость. А поскольку благополучие – состояние в лучшем случае воображаемое, то к сонму безработных постоянно добавляются тысячи людей. Эта огромная армия бродит с востока на запад, с юга на север в поисках работы или еды, и все, что они находят, – это работный дом или трущобы. Те, у кого осталась искра самоуважения, предпочитают открытое неповиновение, предпочитают преступление изнуряющему, униженному положению бедности.

По оценке Эдварда Карпентера, пять шестых уголовных преступлений состоят в том или ином нарушении прав собственности, но это слишком заниженная цифра. Тщательное расследование покажет, что девять преступлений из десяти прямо или косвенно связаны с нашими экономическими и социальными беззакониями, с нашей системой безжалостной эксплуатации и грабежа. Нет такого глупого преступника, который не признал бы этот ужасный факт, хотя и не смог бы объяснить его.

Сборник криминальной философии, составленный Хэвлоком Эллисом, Ломброзо и другими выдающимися людьми, показывает, что преступник слишком остро чувствует, что именно общество толкает его на преступление. Один миланский вор сказал Ломброзо: «Я не граблю, я просто беру у богатых лишнее, кроме того, разве адвокаты и торговцы не грабят?» Убийца писал: «Зная, что три четверти общественных добродетелей – это трусливые пороки, я подумал, что открытое нападение на богатого человека будет честнее осмотрительного сочетания мошеннических действий». Другой написал: «Меня посадили за кражу полудюжины яиц. Министры, ворующие миллионы, получают почести. Бедная Италия!» Образованный каторжник сказал мистеру Дэвитту: «Законы общества созданы для того, чтобы сохранить власть за богатыми, тем самым лишив большую часть человечества его прав и возможностей. Почему они должны наказывать меня за то, что я брал примерно такими же средствами у тех, кто взял больше, чем имел право?» Тот же человек добавил: «Религия лишает душу независимости, патриотизм – это глупое преклонение перед миром, ради которого благополучие и покой жителей принесены в жертву теми, кто на этом наживался, в то время как законы страны, сдерживая естественные желания, вели войну с явным духом закона наших существ. По сравнению с этим, – заключил он, – воровство – это благородное занятие»[11].

Воистину, в этих словах куда больше мудрости и правды, чем во всех юридических и моральных книгах общества.

Если микробы преступности – это экономические, политические, моральные и физические факторы, как общество противостоит ситуации?

Методы борьбы с преступностью, несомненно, претерпели ряд изменений, но главным образом в теоретическом смысле. На практике общество сохранило первобытный мотив в отношениях с преступником, то есть месть. Оно также усвоило теологическую идею, а именно наказание, в то время как законные и «цивилизованные» методы заключаются в сдерживании или терроре и реформах. Вскоре мы увидим, что все четыре способа полностью провалились и сегодня мы не ближе к решению, чем в темные века.

Естественный импульс первобытного человека нанести ответный удар, отомстить за обиду устарел. Вместо этого цивилизованный человек, лишенный мужества и отваги, возложил на организованную машину обязанность отомстить за свои обиды, глупо полагая, что государство имеет право вершить то, на что у него больше нет ни мужества, ни последовательности. «Верховенство закона» – вещь разумная, оно не опустится от примитивных инстинктов. Его миссия носит «более высокий» характер. Правда, оно до сих пор пронизано теологическим беспорядком, который провозглашает наказание средством очищения, или опосредованным искуплением греха. Однако юридически и социально закон предусматривает наказание не только как причинение боли преступнику, но и как устрашающее воздействие на других.

Какова же реальная основа наказания? Представление о свободе воли, представление о том, что человек всегда свободный деятель добра или зла, если он выбирает последнее, его нужно заставить заплатить цену. Хотя эта теория давно опровергнута и выброшена на свалку, она продолжает ежедневно применяться всей государственной машиной, превращая ее в самого жестокого и беспощадного мучителя человеческой жизни. Единственной причиной ее сохранения остается еще более жестокое представление о том, что чем шире распространяется страх наказания, тем надежнее его превентивный эффект.

Общество применяет самые радикальные методы борьбы с социальным обидчиком. Почему они не сдерживают? Хотя в Америке предполагается, что человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана, правовые институты, полиция продолжают насаждать террор, производя неизбирательные аресты, избивая руками, ногами и дубинками, запугивая людей, применяя варварские допросы с пристрастием, держа несчастных жертв в удушливых и грязных полицейских участках под присмотром еще грязнее ругающихся охранников. Тем не менее преступления быстро множатся, и общество за это платит. С другой стороны, ни для кого не секрет, что, когда несчастный гражданин отдан на полную «милость» закона и ради безопасности запрятан в худшем из адов, начинается его настоящая голгофа. Лишенный прав человека, низведенный до простого автомата без воли и чувств, полностью зависящий от милости жестоких смотрителей, он ежедневно подвергается процессу дегуманизации, по сравнению с которым месть дикаря была бы детской игрой.

В Соединенных Штатах нет ни одного пенитенциарного учреждения или исправительного учреждения, где людей не пытали бы, «чтобы сделать их лучше», деревянной или резиновой дубинкой, смирительной рубашкой, ледяной водой, электротоком, одиночным заключением и голодом. В этих учреждениях воля заключенного сломлена, душа унижена, дух подавлен мертвенным однообразием и рутиной тюремной жизни. В Огайо, Иллинойсе, Пенсильвании, Миссури и на Юге эти ужасы стали настолько вопиющими, что дошли до внешнего мира, в то время как в большинстве других тюрем по-прежнему преобладают те же христианские методы. Но тюремные стены редко пропускают мучительные крики жертв – тюремные стены толсты, они приглушают звук. Общество могло бы с большей безопасностью отменить сразу все тюрьмы, чем надеяться на защиту от этих камер ужасов XX века.

Год за годом врата адской тюрьмы возвращают в мир исхудавшую, уродливую, безвольную, потерпевшую крушение человеческую команду с каиновой печатью на лбу, разбитыми надеждами, извращенными естественными наклонностями. Не встречая на воле ничего, кроме голода и бесчеловечности, эти жертвы вскоре снова погружаются в преступный мир как единственную возможность существования. Нет ничего необычного встретить мужчин и женщин, которые провели половину жизни – нет, почти все свое существование – в тюрьме. Я знаю женщину на острове Блэкуэлл, которая входила и выходила тридцать восемь раз, а от друга я узнаю, что семнадцатилетний мальчик, о котором он заботился в тюрьме Питтсбурга, никогда не знал, что такое свобода. Жизненный путь этого мальчика шел из исправительного учреждения в тюрьму, пока, сломленный телом, он не умер, пав жертвой социальной мести. Этот личный опыт подтверждается обширными данными, дающими неопровержимые доказательства полной бесполезности тюрем как средства сдерживания или исправления.

Некоторые действующие из лучших побуждений люди работают сейчас над новым направлением в тюремном деле, которое предполагает воссоздание, возрождение человека, предоставление ему возможности снова стать членом общества. Как ни похвально это стремление, боюсь, что не следует возлагать надежды на новое вино, налитое в старые меха. Только полная перестройка общества избавит человечество от язвы преступности. Все же если пока допустить паллиативы, можно пытаться улучшать наши тюремные заведения. Но прежде всего необходимо возродить общественную совесть, которая находится в жалком состоянии. Общество должно пробудиться, сознать, что преступление есть лишь вопрос степени, что мы все носим в себе зародыши преступления в большей или меньшей степени в зависимости от нашей умственной, физической и общественной ситуации, отдельный преступник – только отражение тенденций всего общества.

Когда пробудится общественная совесть, то люди, вероятно, откажутся от «чести» быть борзой закона. Человек перестанет преследовать, презирать преступника или не доверять ему и даст ему возможность жить и дышать среди своих друзей. Учреждения, конечно, не сразу поддадутся новому течению, – они холодны, непроницаемы и жестоки, однако, наверное, будет возможно избавить тюремные жертвы от жестокостей начальства, стражи и надсмотрщиков. Общественное мнение – могучее оружие, и тюремщики его боятся. Их можно научить быть хоть немного вежливее, – в особенности когда они поймут, что от этого будет зависеть вся их служба.

Но самый важный шаг – это требование для заключенного права на работу в тюрьме с некоторой денежной компенсацией, которая позволила бы ему немного отложить на день своего освобождения, начало новой жизни.

Почти смешно надеяться на многое от нынешнего общества, когда мы видим, что трудящиеся, сами наемные рабы, возражают против труда заключенных. Я не буду вдаваться в жестокость этого возражения, а просто рассмотрю его неосуществимость. Начнем с того, что оппозиция, до сегодняшнего дня развернутая организованным трудом, была направлена против ветряных мельниц. Заключенные работали всегда, их эксплуататор – исключительно государство, даже если грабителем организованной рабочей силы выступает индивидуальный работодатель. Штаты либо назначили осужденных работать на правительство, либо отдавали их труд на откуп частным лицам. Последний план реализуют двадцать девять штатов. Федеральное правительство и семнадцать штатов, как и ведущие страны Европы, от него отказались, поскольку это приводит к ужасному переутомлению и жестокому обращению с заключенными, а также к бесконечному мошенничеству.

Род-Айленд, штат, в котором правит Олдрич, представляет собой, пожалуй, наихудший пример. По пятилетнему контракту от 7 июля 1906 года, с возможной пролонгацией еще на пять лет по желанию частных подрядчиков, труд заключенных тюрьмы Род-Айленда и тюрьмы округа Провиденс продается компании «Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг» за ничтожную сумму менее 25 центов в день на человека. В действительности эта компания представляет собой гигантский трест тюремного труда, поскольку она также предоставляет во временное пользование труд заключенных из исправительных учреждений Коннектикута, Мичигана, Индианы, Небраски и Южной Дакоты, а также исправительных учреждений Нью-Джерси, Индианы, Иллинойса и Висконсина, всего одиннадцати учреждений.

«О чудовищности взяточничества по контракту в Род-Айленде можно судить по тому факту, что эта же компания в Небраске платит за труд заключенного 62½ цента в день, а Теннесси, например, от „Грэй-Дадли хардвэр компани“ получает за труд заключенного 1,10 доллара в день. Штат Миссури получает 70 центов в день от компании „Стар Дженерал мануфэкчуринг“. Западная Вирджиния от компании „Крафт мануфэкчуринг“ – 65 центов в день, а Мэриленд от производителя рубашек „Оппенгейм, Оберндорф энд компани“ – 55 центов в день. Сама разница в ценах указывает на огромное взяточничество. Например, компания „Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг“ производит рубашки, стоимость бесплатной рабочей силы составляет не менее 1,20 доллара за дюжину, в то время как она платит Род-Айленду 30 центов за дюжину. Кроме того, государство не взимает с этого треста арендную плату за использование огромной фабрики, ничего не взимает за электроэнергию, тепло, свет или даже канализацию и никаких налогов. Какая взятка!»[12]

По оценкам, в этой стране тюремным трудом ежегодно производится рубашек и комбинезонов для рабочих на сумму свыше 12 миллионов долларов. Это женская индустрия, и первой возникает мысль в том, что таким образом вытесняется огромное количество свободного женского труда. Вторая мысль состоит в том, что мужчины-осужденные, которые должны учиться профессиям, которые дадут им некоторый шанс на экономическую независимость после освобождения, заняты на этой работе, где они не могут заработать доллар. Это тем более серьезно, если принять во внимание, что большая часть этой работы выполняется в исправительных учреждениях, которые так громко заявляют, что обучают своих обитателей тому, чтобы они стали полезными гражданами.

Третье и самое важное соображение заключается в том, что огромные барыши, извлекаемые таким образом из труда заключенных, служат для подрядчиков постоянным стимулом требовать от своих несчастных жертв выполнения совершенно непосильных им задач и жестоко наказывать их, когда их работа не соответствует предъявляемым чрезмерным требованиям.

Еще о принуждении осужденных к работам, на которых они не могут надеяться заработать на жизнь после освобождения. Индиана, например, штат, изрядно потратившийся на то, чтобы оказаться в первых рядах современных усовершенствований пенитенциарной системы. Между тем, согласно составленному в 1908 году отчету, в учебном заведении ее «исправительного учреждения» 135 человек занимались изготовлением цепей, 207 – рубашек и 255 – литейным делом, в общей сложности 597 человек тремя профессиями. Но в этом так называемом исправительном учреждении заключенным предоставляли обучение 59 профессиям, 39 из которых были связаны с крестьянским трудом. Индиана, как и другие штаты, утверждает, что обучает заключенных своего исправительного учреждения специальностям, которыми они смогут зарабатывать на жизнь после освобождения. На самом деле она заставляет их делать цепи, рубашки и метлы, последние для нужд компании «Луисвилл фэнси гросери». Изготовление метел – это ремесло, в значительной степени монополизированное слепыми, шитьем рубашек занимаются женщины, а в штате есть только одна вольнонаемная цепная фабрика, и освобожденному заключенному надеяться получить на ней работу не приходится. Все это жестокий фарс.

И если штаты могут стать серьезным инструментом грабительского извлечения из своих беспомощных жертв таких огромных прибылей, то не пора ли организованному труду прекратить праздный вой и настоять на достойном вознаграждении для заключенного, как требуют рабочие организации для себя? Так рабочие убили бы микроб, делающий из заключенного врага интересам труда. Я уже говорила в другом месте, что тысячи заключенных, недостаточно квалифицированных и без профессии, без средств к существованию, ежегодно возвращаются в общество. Эти мужчины и женщины должны жить, ведь даже у бывшего заключенного есть потребности. Тюремная жизнь сделала их антиобщественными существами, а плотно закрытые двери, встречающие их после освобождения, вряд ли уменьшат их озлобленность. Неизбежный результат состоит в том, что они образуют благоприятное ядро, из которого вербуются соглашатели, штрейкбрехеры, сыщики и полицейские, готовые исполнить любые приказы хозяина. Так организованный труд своим глупым противодействием работе в тюрьме наносит ущерб своим собственным целям. Это помогает создавать ядовитые пары, которые душат все попытки улучшения экономики. Если рабочий хочет избежать этих последствий, он должен настаивать на праве заключенного на работу, встречать его по-братски, брать в свою организацию и с его помощью восставать против системы, перемалывающей их обоих.

Наконец, что не менее важно, это растущее осознание варварства и неадекватности окончательного приговора. Те, кто верит в перемены и искренне стремится к ним, быстро приходят к выводу, что человеку нужно дать возможность творить добро. И как ему это сделать, если впереди десять, пятнадцать или двадцать лет тюрьмы? Надежда на свободу и возможности – единственный стимул к жизни, особенно к жизни заключенного. Общество так долго грешило против него – оно должно, по крайней мере, дать ему это. Я не очень верю в то, что это произойдет или что какие-либо реальные изменения в этом направлении могут произойти до тех пор, пока условия, порождающие как заключенного, так и тюремщика, не будут навсегда уничтожены.

 
Из сердца – стебель белой розы,
И красной – изо рта!
Кто может знать пути господни,
Веления Христа?
Пред папой – посох пилигрима
Вдруг все одел цвета! [13]
 

Патриотизм – угроза свободе

Что такое патриотизм? Любовь к родине, месту детских воспоминаний и надежд, мечтаний и стремлений? Не то ли это место, где мы с детской наивностью следили за бегущими по небу облаками и удивлялись, почему и мы не можем бежать так же быстро? Место, где бы мы насчитали миллиарды сверкающих звезд, ужасаясь, чтобы каждая не «оказалась глазом», пронзающим самую глубину наших маленьких душ? Не то ли это место, где мы слушали пение птиц и мечтали о крыльях, чтобы улететь, как и они, в дальние страны? Или место, где мы сидели на коленях у матери, упоенные чудесными рассказами о великих подвигах и завоеваниях? Словом, любовь к месту, где все представляет бесценное и драгоценное воспоминание о счастливом, радостном и веселом детстве?

Если это патриотизм, то немногих современных американцев удалось бы призвать к патриотизму, поскольку место игр превратилось в фабрику, мельницу и шахту, а пение птиц заменили оглушительные звуки машин. Мы также не услышим рассказов о великих делах, потому что истории, которые наши матери рассказывают сегодня, – это истории печали, слез и горя.

Что же такое патриотизм? «Патриотизм, сэр, – последнее прибежище негодяев», – сказал доктор Джонсон. Лев Толстой, величайший антипатриот нашего времени, определяет патриотизм как принцип, оправдывающий подготовку массовых убийств, как работу, требующую лучших орудий для уничтожения людей, чем для производства таких необходимых вещей, как обувь, одежда и дома, как сделку, которая сулит большие прибыль и почет, чем честный труд.

Гюстав Эрве, еще один великий антипатриот, справедливо называет патриотизм суеверием – куда более вредным, жестоким и бесчеловечным, чем религия. Суеверие религии возникло из-за неспособности человека объяснить явления природы. То есть когда первобытный человек слышал гром или видел молнию, он не мог объяснить ни того ни другого и потому заключал, что и то и другое должно быть силой большей, чем он сам. Точно так же он видел сверхъестественную силу в дожде и в различных других изменениях в природе. Патриотизм, с другой стороны, есть суеверие, искусственно созданное и поддерживаемое сетью лжи и неправды, суеверие, которое лишает человека самоуважения и достоинства и увеличивает его высокомерие и тщеславие.

Основу патриотизма и в самом деле составляют тщеславие, высокомерие и эгоизм. Позвольте мне проиллюстрировать. Патриотизм предполагает, что наш земной шар разделен на маленькие точки, каждая из которых окружена железными воротами. Те, кому посчастливилось родиться в определенном месте, считают себя лучше, благороднее, величественнее, умнее живых существ, населяющих любое другое место. Поэтому долг каждого, живущего в этом выбранном месте, – сражаться, убивать и умирать в попытке навязать свое превосходство всем остальным.

Обитатели других мест рассуждают, конечно, так же, в результате чего уже с раннего младенчества ум ребенка отравляется леденящими кровь рассказами о немцах, французах, итальянцах, русских и т. д. Когда ребенок достигает зрелого возраста, он насквозь пропитан верой в то, что он избран самим Господом для защиты своей страны от нападения или вторжения любого иностранца. Именно для этой цели мы требуем большей армии и флота, большего количества линкоров и боеприпасов. Именно для этой цели Америка за короткое время потратила четыреста миллионов долларов. Только подумайте об этом – четыреста миллионов долларов, забранных из продуктов труда народа. Ибо, разумеется, не богатые способствуют патриотизму. Они – космополиты, чувствуют себя как дома в любой стране. Мы в Америке хорошо знаем правду об этом. Разве наши богатые американцы не французы во Франции, немцы в Германии или англичане в Англии? И разве они не растрачивают с космополитической грацией состояния, нажитые американскими фабричными детьми и хлопковыми рабами? Да, это патриотизм, который позволяет посылать соболезнования деспоту, подобному русскому царю, когда с ним случается какое-либо несчастье, как это делал президент Рузвельт от имени своего народа, когда Сергей (великий князь Сергей Александрович. – Пер.) был наказан русскими революционерами.

Это патриотизм, который поможет главному убийце Диасу уничтожить тысячи жизней в Мексике или даже поможет арестовать мексиканских революционеров на американской земле и держать их в заключении в американских тюрьмах без малейшего повода или причины.

Но тогда патриотизм не для тех, кто представляет богатство и власть. Он сгодится для народа. Это напоминает историческую мудрость Фридриха Великого, закадычного друга Вольтера, который сказал: «Религия – ложь, но ее нужно поддерживать для масс».

В том, что патриотизм – довольно дорогостоящее учреждение, никто не усомнится, рассмотрев следующую статистику. Прогрессирующее увеличение расходов ведущих армий и флотов мира в течение последней четверти века – факт такой серьезности, что он поразит любого вдумчивого исследователя экономических проблем. Его можно кратко обозначить, разделив время с 1881 по 1905 год на пятилетние периоды и отметив расходы нескольких великих держав на нужды армии и флота в течение первого и последнего из этих периодов.

Расходы Великобритании возросли с 2 101 848 936 долларов США до 4 143 226 885 долларов США, Франции – с 3 324 500 000 долларов США до 3 455 109 900, Германии – с 725 000 200 долларов США до 2 700 375 600, Соединенных Штатов – с 1 275 500 750 долларов США до 2 650 900 450, России – с 1 900 975 500 долларов США до 5 250 445 100 долларов США, Италии – с 1 600 975 750 долларов США до 1 755 500 100 долларов США, Японии – с 182 900 500 долларов США до 700 925 475 долларов США.

Военные расходы каждой из упомянутых стран росли в каждую из рассматриваемых пятилеток. За весь период с 1881 по 1905 год расходы Великобритании на армию увеличились вчетверо, США – втрое, России – вдвое, Германии – на 35 %, Франции – примерно на 15 %, Японии почти на 500 %. Если мы сравним расходы этих стран на армии с их общими расходами за все заканчивающееся в 1905 году двадцатипятилетние, то соотношение увеличится следующим образом: в Великобритании с 20 % до 37; в США с 15 до 23; во Франции с 16 до 18; в Италии с 12 до 15; в Японии с 12 до 14. С другой стороны, интересно отметить, что доля в Германии уменьшилась примерно с 58 % до 25, причем уменьшение произошло из-за огромного увеличения имперских расходов на другие цели, так как армейские расходы за период 1901–1905 годов были выше, чем за любой из предшествующих пятилетних периодов. Статистика показывает, что странами с самыми большими расходами на армию по отношению к общему национальному доходу являются Великобритания, Соединенные Штаты, Япония, Франция и Италия в указанном порядке.

Столь же впечатляет и стоимость великих флотов. За закончившиеся в 1905 году 25 лет военно-морские расходы увеличились примерно следующим образом: Великобритания – на 300 %, Франция – на 60 %, Германия – на 600 %, США – на 525 %, Россия – на 300 %, Италия – на 250 % и Япония – на 700 %. За исключением Великобритании, Соединенные Штаты тратят на военно-морские нужды больше, чем любая другая нация, и эти расходы также составляют большую долю от всех национальных расходов, чем расходы любой другой державы. В период 1881–1885 годов расходы военно-морского флота Соединенных Штатов составляли 6,20 доллара из каждых 100 долларов, выделенных на все национальные цели, за следующие пять лет сумма выросла до 6,60 доллара, за следующие – до 8,10 доллара, за следующие – до 11,70 доллара и в 1901–1905 годах – до 16,40 доллара. По всей видимости, несомненно, что расходы на текущую пятилетку увеличатся еще больше.

Растущую цену милитаризма можно проиллюстрировать еще ярче, рассчитав ее как подушный налог на население. С первой по последней пятилетки, взятых за основу приведенных здесь сравнений, он повысился следующим образом: в Великобритании с 18,47 до 52,50 доллара, во Франции с 19,66 до 23,62 доллара, в Германии с 10,17 до 15,51 доллара, в Соединенных Штатах с 5,62 до 13,64 доллара, в России с 6,14 до 8,37 доллара, в Италии с 9,59 до 11,24 доллара, а в Японии с 86 центов до 3,11 доллара.

Экономическое бремя милитаризма наиболее ощутимо именно в связи с этой приблизительной оценкой затрат на душу населения. Неоспоримый вывод из имеющихся данных состоит в том, что увеличение расходов на нужды армии и флота быстро превышает рост населения в каждой из рассматриваемых в настоящем расчете стран. Другими словами, продолжение возросших требований милитаризма грозит каждой из этих стран прогрессирующим истощением как людей, так и ресурсов.

Ужасного расточительства, которого требует патриотизм, должно быть достаточно, чтобы излечить человека даже среднего интеллекта от этой болезни. Однако патриотизм требует еще большего. Людей призывают быть патриотами, и за эту роскошь они платят не только поддержкой своих «защитников», но даже жертвуя собственными детьми. Патриотизм требует верности флагу, а значит, послушания и готовности убить отца, мать, брата, сестру.

Обычно утверждают, что нам нужна постоянная армия для защиты страны от иностранного вторжения. Однако каждый разумный мужчина и женщина знают, что это миф, созданный для того, чтобы пугать и принуждать глупцов. Правительства мира, понимая взаимные интересы, не вторгаются на территорию друг друга. Они поняли, что могут получить гораздо больше от международного арбитража споров, чем от войны и завоеваний. В самом деле, как сказал Карлейль: «Война – это ссора между двумя ворами, слишком трусливыми, чтобы вести собственную битву, поэтому они берут мальчишек из одной деревни и из другой деревни, облачают их в мундиры, вооружают ружьями и пускают друг на друга, как диких зверей».

Не требуется большой мудрости, чтобы проследить происхождение каждой войны от одной и той же причины. Возьмем нашу собственную испано-американскую войну, якобы великое и патриотическое событие в истории Соединенных Штатов. Как горели наши сердца негодованием против жестоких испанцев! Правда, возмущение наше вспыхнуло не стихийно. Ему содействовали месяцы газетной агитации и спустя много времени после того, как Мясник Вейлер убил многих благородных кубинцев и надругался над многими кубинскими женщинами. Тем не менее нужно отдать должное американскому народу, он действительно возмутился, был готов сражаться и сражался храбро. Однако, когда дым рассеялся, умерших похоронили, издержки войны обернулись для народа ростом цен на товары и аренду жилья, то есть, когда мы протрезвели от нашего патриотического угара, нас вдруг осенило, что причиной испано-американской войны были вопросы цены на сахар или, если точнее, жизни, кровь и деньги американского народа использовали для защиты интересов американских капиталистов, которым угрожало испанское правительство. То, что это не преувеличение, а основано на абсолютных фактах и цифрах, лучше всего доказывается отношением американского правительства к кубинским рабочим. Когда Куба оказалась в прочных тисках Соединенных Штатов, тем самым солдатам, посланным освобождать Кубу, приказали расстреливать кубинских рабочих во время большой забастовки производителей сигар, произошедшей вскоре после войны.

И мы не одиноки в ведении войны по подобным причинам. Занавес начинает приподниматься над мотивами страшной Русско-японской войны, стоившей столько крови и слез. И мы снова видим, что за свирепым молохом войны стоит еще более свирепый бог коммерции. Куропаткин, русский военный министр во время русско-японской борьбы, раскрыл истинную тайну последней. Царь и великие князья, вложившие деньги в корейские концессии, форсировали войну с единственной целью быстрого накопления больших состояний.

Утверждение, что постоянная армия и флот – лучшие гарантии мира, столь же логично, как и утверждение, что самый миролюбивый гражданин – это тот, кто ходит с тяжелым вооружением. Опыт повседневной жизни всецело доказывает, что вооруженный человек неизменно стремится испытать свои силы. То же самое исторически верно и для правительств. Действительно мирные страны не тратят жизнь и энергию на подготовку к войне, в результате чего сохраняется мир.

Однако призыв к увеличению армии и флота вызван не какой-либо внешней опасностью. Это связано с боязнью растущего недовольства масс и интернационализма среди рабочих. Именно к встрече с внутренним врагом готовятся власти разных стран, врагом, который, однажды проснувшись и придя в сознание, окажется опаснее любого чужеземного захватчика.

Силы, веками занимавшиеся порабощением масс, тщательно изучили их психологию. Они знают, что люди в целом подобны детям, чье отчаяние, горе и слезы можно превратить в радость с помощью маленькой игрушки. И чем пышнее одета игрушка, чем ярче краски, тем больше она понравится миллионному дитя.

Армия и флот представляют собой игрушки народа. Чтобы сделать их более привлекательными и приемлемыми, на показ этих игрушек тратятся сотни и тысячи долларов. Это было целью американского правительства, снаряжавшего флот и отправлявшего его вдоль побережья Тихого океана, чтобы каждый американский гражданин почувствовал гордость и славу Соединенных Штатов. Город Сан-Франциско потратил 100 тысяч долларов на флотские развлечения, Лос-Анджелес – 60 тысяч, Сиэтл и Такома – около 100 тысяч. Флотские развлечения, сказала я? Отобедали и выпили несколько высших офицеров, в то время как «смелым мальчикам» пришлось бунтовать, чтобы добыть достаточно еды. Да, 260 тысяч долларов были потрачены на фейерверки, театральные представления и пирушки, в то время как мужчины, женщины и дети по всей стране голодали на улицах, а тысячи безработных были готовы продать свой труд по любой цене.

260 тысяч долларов! Чего нельзя было сделать за такую огромную сумму? Но вместо хлеба и крова детей тех городов водили посмотреть на флот, дабы тот остался, как написала одна из газет, «незабываемым воспоминанием для ребенка».

Замечательное воспоминание, не так ли? Орудия цивилизованной резни. Если разум ребенка должен быть отравлен такими воспоминаниями, то какая надежда на подлинную реализацию человеческого братства?

Мы, американцы, заявляем, что мы миролюбивый народ. Мы ненавидим кровопролитие, мы против насилия. И все же мы истерически радуемся по поводу возможности сбрасывать динамитные бомбы из летательных аппаратов на беспомощных граждан. Мы готовы повесить, казнить на электрическом стуле или линчевать любого, кто из экономической необходимости рискнет жизнью в покушении на жизнь какого-нибудь промышленного магната. Тем не менее наши сердца наполняются гордостью при мысли о том, что Америка становится самой могущественной нацией на земле и, в конце концов, она встанет железной ногой на шею всем другим странам.

Такова логика патриотизма.

При тех дурных последствиях, которыми чреват патриотизм для обывателя, это ничто по сравнению с тем оскорблением и обидой, которые патриотизм наносит самому солдату, этой бедной, обманутой жертве суеверия и невежества. Он, спаситель своей страны, защитник своего народа, – что уготовил патриотизм ему? Жизнь в рабском подчинении, пороке и извращении в мирное время, жизнь в опасности, оставление на произвол судьбы и смерти во время войны.

Во время недавнего лекционного тура в Сан-Франциско я посетила Президио, самое красивое место с видом на залив и парк Голден Гейт. Его предназначением должны были быть игровые площадки для детей, сады и музыка для отдыха утомленных. Вместо этого его уродуют, делают унылым и серым казармы, казармы, в которых богатые своих собак не поселят. В этих убогих лачугах солдат держат как скот, здесь они проводят молодость, чистя сапоги и медные пуговицы вышестоящих офицеров. Здесь я также увидела различие классов: крепкие сыны свободной республики, выстроившиеся в шеренгу, как каторжники, приветствующие каждого проходящего малахольного лейтенанта. Американское равенство, унижающее мужественность и возвышающее форму!

Казарменная жизнь имеет тенденцию к дальнейшему развитию сексуальных извращений. Она постепенно дает подобного рода результаты, аналогичные европейским военным условиям. Хэвлок Эллис, известный писатель по сексуальной психологии, тщательно изучил эту тему. Цитирую: «Некоторые из казарм представляют собой большие центры мужской проституции… Количество солдат, занимающихся проституцией, больше, чем мы готовы поверить. Не будет преувеличением сказать, что в некоторых полках продажно большинство мужчин… Летними вечерами Гайд-парк и окрестности Альберт-Гейт полны гвардейцев и других, занимающихся оживленной торговлей, практически не маскируясь, в форме или без нее… В большинстве случаев выручка составляет удобное дополнение к карманным деньгам Томми Аткинса».

Насколько это извращение проникло в армию и флот, лучше всего можно судить по тому, что существуют специальные дома для этой формы проституции. Эта практика не ограничивается Англией, она универсальна. «Солдаты пользуются во Франции не меньшим спросом, чем в Англии или Германии, а специальные дома для военной проституции существуют и в Париже, и в гарнизонных городах».

Если бы мистер Хэвлок Эллис включил в свое исследование половых извращений Америку, он обнаружил бы, что в нашей армии и на флоте царят те же условия, что и в других странах. Рост постоянной армии неизбежно способствует распространению половых извращений, а казармы – это инкубаторы.

Помимо сексуальных последствий казарменной жизни, она также делает солдата непригодным к полезному труду после увольнения из армии. Мужчины, искусные в ремесле, редко поступают в армию или на флот, но и они после военного опыта оказываются совершенно непригодными для своих прежних занятий. Привыкнув к праздности и вкусив азарта и приключений, они не могут удовлетвориться никакими мирными занятиями. Уволенные из армии, они не могут заняться никакой полезной работой. Однако, как правило, это социальные подонки, освобожденные заключенные и тому подобное, которых гонит в строй либо борьба за существование, либо собственные наклонности. Они, закончив военный контракт, снова возвращаются к своей прежней преступной жизни, еще более огрубевшие и деградировавшие, чем прежде. Общеизвестно, что в наших тюрьмах много бывших солдат, а, с другой стороны, армия и флот в значительной степени напичканы бывшими каторжниками.

Из всех пагубных последствий, которые я только что описала, ни одно не кажется мне столь погибельным для человеческой порядочности, как дух патриотизма в случае с рядовым Уильямом Бувальдой. Поскольку он по наивности полагал, что можно быть солдатом и одновременно пользоваться правами человека, военные власти жестоко его наказали. Правда, он прослужил своей стране пятнадцать лет, и за это время его послужной список был безупречен. По словам генерала Фанстона, сократившего приговор Бувальде до трех лет, «первой обязанностью офицера или рядового является беспрекословное подчинение и лояльность правительству, и не имеет значения, одобряет он это правительство или нет». Так Фанстон утверждает истинный характер лояльности. По его словам, поступление в армию отменяет принципы Декларации независимости.

Какое странное развитие патриотизма, превращающего мыслящее существо в лояльную машину!

В оправдание этого самого возмутительного приговора Бувальде генерал Фанстон говорит американскому народу, что действия солдата были «серьезным преступлением, равным государственной измене». В чем на самом деле заключалось это «ужасное преступление»? Просто в этом: Уильям Бувальда был одним из полутора тысяч человек, посетивших общественное собрание в Сан-Франциско; и, о ужас, он пожал руку оратору, Эмме Гольдман. Ужасное преступление, которое генерал называет «большим военным преступлением, несравненно худшим, чем дезертирство».

Может ли быть более серьезное обвинение против патриотизма, чем то, что таким образом он заклеймит человека преступником, бросит его в тюрьму и отнимет у него результаты пятнадцати лет верной службы?

Бувальда отдал своей стране лучшие годы жизни и самое мужество. Но все это было ничтожным. Патриотизм неумолим и, как все ненасытные монстры, требует всего или ничего. Он не признает, что солдат тоже человек, имеющий право на собственные чувства и мнения, на собственные склонности и идеи. Нет, патриотизм не может этого допустить. Это урок, за усвоение которого Бувальде пришлось заплатить довольно высокую цену, хотя тот и не пропал даром. Выйдя на свободу, он потерял положение в армии, но обрел чувство собственного достоинства. Ведь это стоит трех лет лишения свободы.

Писатель о военных условиях Америки в недавней статье прокомментировал власть военного над гражданским в Германии. Он сказал, между прочим, что если бы наша республика не имела другого смысла, кроме как гарантировать всем гражданам равные права, то она оправдала свое существование. Я не сомневаюсь, что писатель не был в Колорадо во время правления патриотического режима генерала Белла. Он, возможно, изменил бы свое мнение, увидев, как во имя патриотизма и республики людей бросали в каталажки, держали в тюрьмах, гнали через границу и подвергали всяческим унижениям. Инцидент в Колорадо – не единственный случай произвола военных Соединенных Штатов. Едва ли найдется забастовка, в которой войска и милиция не пришли бы на помощь властям предержащим и где они не действовали так же надменно и жестоко, как кайзеровские солдаты. Кроме того, у нас есть военный закон Дика. Неужели писатель забыл об этом?

Немалая беда большинства наших писателей состоит в том, что они совершенно невежественны в текущих событиях или в том, что из-за отсутствия честности они не будут говорить об этих вещах. И так случилось, что военный закон Дика прошел через конгресс с небольшим обсуждением и еще меньшей оглаской – закон, который дает президенту право превратить мирного гражданина в кровожадного человекоубийцу якобы для защиты страны, а на самом деле для защиты интересов той конкретной партии, чьим рупором оказывается президент.

Наш писатель утверждает, что в Америке милитаризм никогда не может стать такой же силой, как за границей, потому что у нас призыв добровольный, а в Старом Свете – принудительный. Однако джентльмен забывает принять во внимание два очень важных факта. Во-первых, этот призыв породил в Европе глубоко укоренившуюся ненависть к милитаризму во всех классах общества. Тысячи новобранцев в знак протеста зачисляются на военную службу и, попав в армию, используют все возможные средства, чтобы дезертировать. Во-вторых, это неотъемлемая черта милитаризма, породившего огромное антимилитаристское движение, которого европейские державы боятся гораздо больше, чем чего-либо еще. Ведь милитаризм – величайший оплот капитализма. Капитализм пошатнется в тот самый момент, когда тот будет подорван. Действительно, всеобщей воинской повинности у нас нет, то есть мужчин обычно не принуждают идти в армию, но у нас сформирована гораздо более требовательная и жесткая сила – необходимость. Разве это не факт, что во время промышленных депрессий происходит громадное увеличение числа призывников? Торговля милитаризмом, может быть, и не прибыльна, и не почетна, но это лучше, чем бродить по стране в поисках работы, стоять в очереди за хлебом или ночевать в муниципальных ночлежках. В конце концов, это тринадцать долларов в месяц, трехразовое питание и ночлег. Но даже необходимость не является достаточно сильным фактором, чтобы вселить в армию элемент характера и мужества. Недаром наши военные власти жалуются на «скверный материал» призывников в армию и на флот. Это признание – очень обнадеживающий знак. Оно доказывает, что в среднем американце еще достаточно духа независимости и любви к свободе, чтобы рискнуть умереть с голоду, но не надеть военную форму.

Думающие мужчины и женщины во всем мире начинают понимать, что патриотизм – слишком узкая и ограниченная концепция, чтобы удовлетворить потребности нашего времени. Централизация власти вызвала к жизни интернациональное чувство солидарности угнетенных народов мира, солидарности, представляющей большую гармонию интересов рабочих Америки и их братьев за границей, чем между американским горняком и его соотечественником-эксплуататором, солидарности, которая не боится иностранного вторжения, потому что она приведет всех рабочих к тому, что они скажут своим хозяевам: «Идите и убивайте сами себя. Мы достаточно долго делали это для вас».

Эта солидарность пробуждает сознание даже солдат, ведь они тоже плоть великой человеческой семьи. Солидарность, которая не раз оказывалась безотказной во время прошлых сражений и которая побудила парижских солдат во время Коммуны 1871 года отказаться подчиниться приказу стрелять в своих братьев. Это придало мужества тем, кто в последние годы бунтовал на российских военных кораблях. В конечном итоге это приведет к восстанию всех угнетенных и забитых против их интернациональных эксплуататоров.

Пролетариат Европы осознал великую силу этой солидарности и в результате начал войну против патриотизма и его кровавого фантома – милитаризма. Тысячи мужчин заполняют тюрьмы Франции, Германии, России и Скандинавских стран, потому что они осмелились бросить вызов древнему суеверию. Движение не ограничивается рабочим классом, оно охватило все сословия, его главными представителями были мужчины и женщины, известные в искусстве, науке и литературе.

Америке придется последовать их примеру. Дух милитаризма уже проник во все сферы жизни. На самом деле я убеждена, что милитаризм становится здесь большей опасностью, чем где бы то ни было, из-за многочисленных взяток, которые капитализм дает тем, кого он хочет уничтожить.

Начало уже положено в школах. Очевидно, правительство придерживается иезуитской концепции: «Дайте мне детское сознание, и я сотворю мужчину». Детей обучают военной тактике, в учебной программе превозносят славу военных достижений, а юные умы извращают в угоду правительству. Кроме того, кричащими плакатами молодежь страны призывают идти в армию и на флот. «Прекрасный шанс увидеть мир!» – восклицает правительственный торгаш. Таким образом, невинные мальчики морально приобщаются к патриотизму, и воинственный молох шагает, завоевывая народ.

Американский рабочий так много страдал от рук солдат штата и федерации, что его отвращение и неприятие паразита в военной форме вполне оправданы. Однако простым разоблачением эту великую проблему не решить. Что нам нужно, так это пропаганда образования для солдата: антипатриотическая литература, которая просветит его в отношении подлинных ужасов его ремесла и пробудит его сознание к его истинному отношению к человеку, трудам которого он обязан своим существованием. Больше всего власти боятся именно этого. Для солдата посещение радикального митинга уже является государственной изменой. Несомненно, они также заклеймят как государственную измену чтение солдатом радикальной брошюры. Но разве власть с незапамятных времен не клеймила каждый шаг прогресса как предательство? Однако те, кто искренне стремится к социальной перестройке, вполне могут себе это позволить, ибо нести правду в казарму, наверное, даже важнее, чем на завод. Когда мы подорвем патриотическую ложь, мы расчистим путь к тому великому зданию, в котором все национальности соединятся во всемирное братство, – подлинно СВОБОДНОМУ ОБЩЕСТВУ.

Франсиско Феррер и современная школа

Опыт стал признаваться лучшей школой жизни. На мужчин или женщин, не усвоивших в этой школе какого-либо жизненно важного урока, смотрят буквально как на тупиц. Но, как ни странно об этом говорить, организованные учреждения упорствуют в заблуждениях, ничего не извлекая из опыта, и мы считаем это само собой разумеющимся.

Жил и работал в Барселоне человек по имени Франсиско Феррер. Он был учителем детей, его знал и любил его народ. За пределами Испании лишь немногие культурные люди знали о работах Франсиско Феррера. Для мира в целом этого учителя не существовало.

1 сентября 1909 года испанское правительство по распоряжению католической церкви арестовало Франсиско Феррера. 13 октября после пародии на суд его бросили в канаву тюрьмы Монжуик против отвратительной стены страданий и застрелили. Мгновенно Феррер, малоизвестный учитель, стал общемировой фигурой, возжегшей негодование и гнев всего цивилизованного мира против бессмысленного убийства.

Убийство Франсиско Феррера было не первым преступлением, совершенным испанским правительством и католической церковью. История этих учреждений – один длинный поток огня и крови. Тем не менее они не научились на опыте и еще не осознали, что каждое хрупкое существо, убитое церковью и государством, растет и вырастает в могучего великана, который когда-нибудь вызволит человечество из их опасной хватки.

Франсиско Феррер появился на свет в 1859 году в семье скромных родителей. Они были католиками, а потому надеялись воспитать сына в той же вере. Они не знали, что мальчику суждено стать предвестником великой истины, что его разум откажется идти по старому пути. В раннем возрасте Феррер начал сомневаться в вере своих отцов. Он требовал знать, как это Бог, говорящий ему о добре и любви, омрачает сон невинного ребенка страхом и трепетом перед мучениями, страданиями, адом. Наблюдательный, с живым и пытливым умом, он быстро сумел обнаружить безобразие этого черного монстра, католической церкви. Он не собирался ее терпеть.

Франсиско Феррер был не только сомневающимся, искателем истины, но еще и мятежником. Его дух в праведном негодовании восстал против железного режима своей страны, и, когда группа мятежников во главе с отважным патриотом генералом Вильякампой под знаменем республиканских идеалов атаковала этот режим, не было более яростного бойца, чем молодой Франсиско Феррер. Республиканский идеал – надеюсь, никто не спутает его с республиканством этой страны. Какие бы возражения я, как анархистка, ни имела против республиканцев латиноамериканских стран, я знаю, что они возвышаются над той коррумпированной и реакционной партией, которая в Америке уничтожает все остатки свободы и справедливости. Стоит только подумать о Мадзини, Гарибальди и множестве других, чтобы понять, что их усилия были направлены не только против ниспровержения деспотизма, но в особенности против католической церкви, которая с самого начала своего существования была врагом всего прогрессивного и либерального.

В Америке как раз наоборот. Республиканизм выступает за укоренившиеся права, за империализм, за взяточничество, за уничтожение всякого подобия свободы. Его идеал – лоснящаяся, жуткая респектабельность МакКинли и свирепое высокомерие Рузвельта.

Испанские республиканские повстанцы были подавлены. Требуется не одно мужественное усилие, чтобы расколоть скалу веков, отрубить головы этой чудовищной гидре, католической церкви и испанской монархии. За героической попыткой повстанцев последовали аресты, суды и наказание. Тем, кому удалось спастись от ищеек, пришлось бежать в поисках безопасного убежища к чужим берегам. Среди них был и Франсиско Феррер. Он уехал во Францию.

Как, должно быть, развернулась его душа в этой новой стране! Франция, колыбель свободы, идей, действия. Париж, вечно молодой, напряженный Париж, со своей пульсирующей жизнью, после сумрака его отсталой родины, – как он, должно быть, вдохновлял его. Какие возможности, какой славный шанс для молодого идеалиста.

Франсиско Феррер не терял времени. Он с головой окунулся в различные либеральные движения, встречался с самыми разными людьми, учился, жадно впитывал и рос. Там он и увидел в действии современную школу, которой суждено было сыграть такую важную и роковую роль в его жизни.

Современная школа во Франции была основана задолго до Феррера. Ее создателем, хотя и в миниатюре, была светлая душа Луиза Мишель. Сознательно или бессознательно, но наша великая Луиза давно почувствовала, что будущее принадлежит молодому поколению, что до тех пор, пока молодежь не будет спасена от этого губительного для ума и души учреждения, буржуазной школы, социальное зло будет продолжать существовать. Возможно, она вместе с Ибсеном считала, что атмосфера пропитана призраками, что взрослым мужчинам и женщинам приходится преодолевать так много суеверий. Не успели они расцепить мертвую хватку одного привидения, и вот – они оказываются в рабстве у девяноста девяти других призраков. Так лишь немногие достигают вершины горы полного возрождения.

Однако у ребенка нет традиций, которые требуется преодолевать. Его ум не обременен устоявшимися представлениями, его сердце не охладело к сословным и кастовым различиям. Ребенок для учителя то же, что глина для скульптора. Получит ли мир произведение искусства или жалкую подделку, в значительной степени зависит от творческой силы учителя.

Луиза Мишель превосходно подходила для удовлетворения душевных желаний ребенка. Не была ли она сама детской натурой, такой милой и нежной, бесхитростной и щедрой? Душа Луизы всегда пылала в ярости против всякой социальной несправедливости. Она неизменно оказывалась в первых рядах всякий раз, когда народ Парижа восставал против какой-то несправедливости. И вскоре после того, как она была приговорена к тюремному заключению за свою великую преданность угнетенным, маленькой школы на Монмартре не стало. Но семя оказалось брошено и с тех пор принесло плоды во многих городах Франции.

Самым важным начинанием современной школы было предприятие великого молодого душой старика Поля Робена. Вместе с несколькими друзьями он основал большую школу в Сампюи, красивом месте недалеко от Парижа. Поль Робен стремился к более высокому идеалу, чем просто современные идеи в области образования. Он хотел на реальных фактах показать, что буржуазное представление о наследственности есть не что иное, как предлог, чтобы снять с общества вину ужасных преступлений против молодежи. Утверждение, что ребенок должен страдать за грехи отцов, должен продолжать жить в нищете и грязи, должен вырасти пьяницей или преступником только потому, что родители не оставили ему никакого другого наследства, было слишком нелепо для доброго сердца Поля Робена. Он полагал, что, какую бы роль ни играла наследственность, существуют и другие факторы, столь же важные, если не более значительные, которые могут и будут искоренять или минимизировать так называемую первопричину. Надлежащая экономическая и социальная среда, дыхание и вольность природы, здоровый образ жизни, любовь и сочувствие и, прежде всего, глубокое понимание потребностей ребенка – все это разрушит жестокое, несправедливое и преступное клеймо, наложенное на невинную юность.

Поль Робен не выбирал себе детей, не пошел к так называемым лучшим родителям: он брал свой материал везде, где мог его найти. С улицы, из лачуг, сиротских и воспитательных домов, исправительных учреждений, из всех тех серых и безобразных мест, куда филантропическое общество прячет своих жертв, чтобы утишить нечистую совесть. Он собрал всех грязных, немытых, дрожащих от холода маленьких беспризорников, которых мог вместить его дом, и привез их в Сампюи. Там, на лоне сияющей природы, свободные и непринужденные, сытые, дочиста отмытые, глубоко любимые и понимаемые, маленькие человеческие растения начали расти, цвести, развиваться сверх ожиданий даже их друга и учителя Поля Робена.

Дети выросли и превратились в самостоятельных, свободолюбивых мужчин и женщин. Что может быть большей опасностью для институтов, делающих бедных, чтобы увековечить бедных? Сампюи был закрыт французским правительством по обвинению в совместном обучении, которое во Франции запрещено. Тем не менее школа Сампюи действовала достаточно долго, чтобы доказать всем продвинутым педагогам свои огромные возможности и послужить толчком для современных методов обучения, которые медленно, но неизбежно подрывают нынешнюю систему.

За Сампюи последовало множество начинаний других педагогов, среди них Мадлен Верне, одаренная писательница и поэтесса, автор «Свободной любви», и Себастьен Фор с его школой La Ruche («Улей»), которую я посетила, когда была в Париже в 1907 году.

Несколько лет назад товарищ Фор купил землю, на которой построил свой «Улей». За сравнительно короткое время ему удалось превратить прежнюю дикую, невозделанную местность в цветущий уголок, подобие ухоженной фермы. Взгляду посетителя открывается большой квадратный двор с тремя зданиями по сторонам и широкая дорожка, ведущая в парк и фруктовые сады. В саду, ухоженном так, как умеют только французы, выращивают большое разнообразие овощей для «Улья».

Себастьен Фор считает, что, если ребенок подвергается противоречивым влияниям, страдает его развитие. Только когда материальные потребности, гигиена дома и интеллектуальная среда находятся в гармонии, ребенок может вырасти здоровым, свободным существом.

Рассказывая о своей школе, Себастьен Фор говорит следующее:

«Я взял двадцать четыре ребенка обоего пола, в основном сирот или тех, чьи родители слишком бедны, чтобы платить. Они одеваются, живут и получают образование за мой счет. До двенадцати лет они получат хорошее начальное образование. В возрасте от двенадцати до пятнадцати лет – их учение еще продолжается – им надлежит овладеть каким-либо ремеслом, отвечающим их индивидуальными склонностям и способностям. После этого они могут покинуть „Улей“ и начать жизнь во внешнем мире, зная, что могут в любой момент вернуться в „Улей“, где их примут с распростертыми объятиями и поддержат, как родители своих любимых детей. Затем, если они захотят работать у нас, они могут это сделать на следующих условиях: одна треть заработка идет на покрытие расходов на собственное содержание, вторая треть – в общий фонд, предназначенный для устройства новых детей, а последняя треть остается в личном распоряжении ребенка.

Здоровье детей, которые сейчас находятся на моем попечении, идеальное. Чистый воздух, полноценное питание, физические упражнения на свежем воздухе, длительные прогулки, соблюдение правил гигиены, краткая и интересная методика обучения, а главное, наше чуткое понимание и забота о детях дали замечательные результаты физического и умственного развития.

Было бы несправедливо утверждать, что наши ученики совершили чудеса, тем не менее, учитывая, что они обыкновенные, не имевшие ранее благоприятных возможностей, результаты действительно весьма отрадны. Самое главное их приобретение – черта, редкая для обычных школьников, – это любовь к учебе, желание узнавать, получать информацию. Они научились новому методу работы, который ускоряет процесс запоминания и стимулирует воображение. Мы прилагаем особые усилия, чтобы пробудить в ребенке интерес к окружающему, заставить его осознать важность наблюдения, исследования и размышления, чтобы, когда дети достигнут зрелости, они не были глухи и слепы к тому, что их окружает. Наши дети никогда ничего не принимают бездумно, без расспросов отчего и почему, и не чувствуют себя удовлетворенными до тех пор, пока на их вопросы не будут даны исчерпывающие ответы. Таким образом, их умы свободны от сомнений и страха, возникающих в результате неполных или ложных ответов, именно последние искажают развитие ребенка и создают у него неуверенность в себе и окружающих.

Удивительно, насколько откровенны, добры и ласковы друг с другом наши малыши. Гармония между ними и взрослыми в „Улье“ очень обнадеживает. Мы чувствовали бы себя виноватыми, если бы дети боялись или уважали нас только потому, что мы старше их. Мы ничем не пренебрегаем, чтобы завоевать их доверие и любовь, а когда дело сделано, вместо долга приходит понимание, вместо страха – уверенность, а строгости – привязанность.

Никто еще не осознал в полной мере роскошь сокрытого в душе ребенка сочувствия, доброты и великодушия. Усилия каждого истинного воспитателя должны быть направлены на то, чтобы раскрыть это сокровище, чтобы поощрить эти порывы ребенка и пробудить лучшие и благороднейшие наклонности. Что может быть большей наградой посвятившим жизни наблюдению за ростом человеческого растения, чем видеть, как его природа раскрывает лепестки, и отмечать, как оно развивается в подлинную индивидуальность. Мои товарищи в „Улье“ большей награды и не ждут, и именно благодаря им и их усилиям, даже больше, нежели моим собственным, наш человеческий сад обещает принести прекрасные плоды»[14].

Относительно темы истории и преобладающих старых методов обучения Себастьен Фор сказал: «Мы объясняем нашим детям, что истинная история еще не написана – история тех, кто умерли неизвестными, стараясь помочь человечеству достичь большего»[15].

Франсиско Феррер не смог избежать этой большой волны экспериментов современной школы. Он видел ее возможности не только в теоретической форме, но и в практическом применении к повседневным нуждам. Он, должно быть, понимал, что Испания больше, чем какая-либо другая страна, нуждается именно в таких школах, если она хочет когда-нибудь сбросить двойное ярмо священников и солдат.

Если учесть, что вся система образования в Испании находится в руках католической церкви, и если мы далее вспомним католическую формулу: «Внушать католицизм детям до девяти лет – значит разрушать их навсегда для любой другой идеи», мы поймем огромную задачу Феррера в том, чтобы нести новый свет своему народу. Судьба вскоре помогла ему осуществить его великую мечту.

Мадемуазель Менье, ученица Франсиско Феррера и богатая дама, заинтересовалась проектом «Современная школа». После смерти она оставила Ферреру некоторое ценное имущество и двенадцать тысяч франков годового дохода для школы.

Говорят, подлые души не могут вообразить себе ничего, кроме подлых идей. Если это так, легко объяснимы презренные методы католической церкви очернить характер Феррера, дабы оправдать свое собственное черное преступление. Так, в американских католических газетах была распространена ложь о том, что Феррер использовал близость с мадемуазель Менье, чтобы завладеть ее деньгами.

Лично я считаю, что близость мужчины и женщины любого рода – их личное дело, священное дело. Поэтому я бы словом об этом вопросе не обмолвилась, не будь он одной из многих гнусных инсинуаций, распространяемых о Феррере. Конечно, те, кто знает чистоту католического духовенства, намек поймут. Смотрели ли когда-нибудь католические священники на женщину иначе, чем как на сексуальный товар? Подтверждением мне послужат исторические данные об открытиях в обителях и монастырях. Могут ли они в таком случае понять сотрудничество мужчины и женщины, иначе как на основе секса?

Собственно говоря, мадемуазель Менье была значительно старше Феррера. Проведя детство и юность со скупым отцом и покорной матерью, она легко смогла оценить необходимость любви и радости в жизни ребенка. Должно быть, она увидела, что Франсиско Феррер был учителем, не университетским сухарем, формалистом или стремящимся защитить диплом, а гением, рожденным для этой профессии.

Оснащенный знаниями, опытом и необходимыми средствами, в первую очередь горящий божественным огнем своей миссии, наш товарищ вернулся в Испанию и там начал дело своей жизни. 9 сентября 1901 года была открыта первая современная школа. Жители Барселоны восприняли это с энтузиазмом и пообещали поддержку. В коротком выступлении на открытии школы Феррер представил друзьям свою программу. Он сказал: «Я не оратор, не пропагандист, не боец. Я учитель, больше всего я люблю детей. Думаю, я их понимаю. Я хочу, чтобы моим вкладом в дело свободы было молодое поколение, готовое встретить новую эру». Его друзья предупредили его, чтобы он был осторожен в противодействии католической церкви. Они знали, на что она пойдет, чтобы избавиться от врага. Феррер тоже знал. Но как и Бранд, он считал: все или ничего. Он не стал бы строить современную школу на той же старой лжи. Он будет откровенен, честен и открыт с детьми.

Франсиско Феррер был взят на прицел. С самого первого дня открытия школы за ним велась слежка. За зданием школы следили, за его домиком в Мангате следили. За ним следили на каждом шагу, даже когда он отправлялся во Францию или Англию, чтобы проконсультироваться с коллегами. Он был человеком на прицеле, и оставалось только вопросом времени, когда затаившийся враг затянет петлю.

Это почти удалось в 1906 году, когда Феррера привлекли к ответственности в покушении на жизнь Альфонсо. Оправдывающие его доказательства были слишком сильны даже для черных ворон[16], им пришлось его отпустить – однако не навсегда. Они ждали. О, они могут подождать, когда захотят заманить жертву в ловушку.

Наконец, во время антивоенного восстания в Испании в июле 1909 года момент настал. Роясь в анналах революционной истории, при всем желании невозможно найти более заметного протеста против милитаризма. Народ Испании, на протяжении веков находившийся под гнетом военных, просто не мог больше тащить ярмо. Люди отказались участвовать в бесполезной бойне. Они не видели причин помогать деспотичному правительству в подчинении и угнетении небольшого народа, борющегося за свою независимость, как это делали храбрые рифы. Нет, они не поднимут против них оружия.

В течение восемнадцати столетий католическая церковь проповедовала Евангелие мира. Тем не менее, когда люди действительно захотели воплотить это Евангелие в жизнь, она призвала власти заставить их браться за оружие. Так испанская династия шла по стопам убийственных методов русской династии – заставляя народ идти на поле боя.

Тогда, и только тогда терпение людей подошло к концу. Тогда, и только тогда рабочие Испании восстали против своих господ, против тех, кто, как пиявки, высасывал их силы, самую их жизнь – кровь. Да, они нападали на церкви и священников, но, будь у тех даже тысяча жизней, им никак не расплатиться за ужасные бесчинства и преступления, совершенные над испанским народом.

Франсиско Феррер был арестован 1 сентября 1909 года. До 1 октября его друзья и товарищи даже не знали, что с ним сталось. В этот день в «Юманите» пришло письмо, из которого видна вся смехотворность процесса. А на следующий день его спутница Соледад Виллафранка получила такое письмо: «Нет причин для беспокойства; ты знаешь, что я абсолютно невиновен. Сегодня я особенно полон надежд и радости. Я впервые могу тебе написать и впервые после ареста могу загорать в лучах солнца, щедро струящихся из окна моей камеры. Ты тоже, должно быть, радуешься».

Как жаль, что Феррер еще 4 октября верил, что его не приговорят к смерти. Тем более жаль, что его друзья и товарищи в очередной раз допустили ошибку, поверив в то, что врагу свойственно чувство справедливости. Снова и снова они возлагали надежды на судебную власть лишь затем, чтобы увидеть, как их братьев убивают прямо у них на глазах. Они не собирались спасать Феррера, даже нисколько не протестовали, ничего подобного даже близко не было. «Осудить Феррера просто невозможно, он невиновен». Но у католической церкви возможно все. Не она ли неопытная пособница, суды которой над ее врагами – худшее издевательство над правосудием?

4 октября Феррер отправил в «Юманите» следующее письмо:

«Тюремная камера, 4 октября 1909 года.

Дорогие мои друзья, несмотря на полнейшую невиновность, прокурор потребовал для меня смертной казни на основании доносов полиции, представляющей меня главой мировых анархистов, руководящим рабочими синдикатами Франции и виновным в заговорах и восстаниях по всему миру, и заявил, что мои путешествия в Лондон и Париж были предприняты без какой-либо иной цели.

Такой гнусной ложью меня пытаются убить.

Посыльный собирается уходить, и у меня нет времени на большее. Все представленные следователю полицией доказательства есть не что иное, как сплетение лжи и клеветнических инсинуаций. Но никаких доказательств против меня, вообще ничего не совершившего, нет.

ФЕРРЕР».

13 октября 1909 года сердце Феррера, такого смелого, такого стойкого, такого преданного, остановилось. Бедные дураки! Едва утих последний мучительный удар этого сердца, как оно забилось стократно в сердцах всего цивилизованного мира, пока не переросло в страшный гром, обрушивая свое проклятие на зачинщиков черного преступления. Убийцы в черных одеждах и с благочестивыми минами, под суд!

Участвовал ли Франсиско Феррер в антивоенном восстании? Согласно первому обвинительному заключению, опубликованному в католической газете в Мадриде и подписанному епископом и всеми прелатами Барселоны, его даже не обвиняли в участии. Обвинение сводилось к тому, что Франсиско Феррер был виновен в организации безбожных школ и распространении безбожной литературы. Но в XX веке людей нельзя сжигать только за их безбожную веру. Требовалось придумать что-то еще, отсюда и обвинение в подстрекательстве к восстанию.

Ни в одном изученном до сих пор достоверном источнике не было найдено ни единого доказательства, связывающего Феррера с восстанием. Но в тот момент власти не хотели принимать и не принимали никаких доказательств. Конечно, было семьдесят два свидетеля, но их показания записаны. Они никогда не сталкивались с Феррером, а он с ними.

Возможно ли психологически, чтобы Феррер участвовал? Я так не думаю, и вот мои резоны. Франсиско Феррер был не только великим учителем, но и, несомненно, замечательным организатором. За восемь лет, с 1901 по 1909 год, он организовал в Испании сто девять школ, помимо того что побудил либеральные элементы своей страны организовать еще триста восемь школ. В связи со своей школьной работой Феррер оборудовал современную типографию, организовал штат переводчиков и распространил сто пятьдесят тысяч экземпляров современных научных и социологических работ, не говоря уже о большом количестве рационалистических учебников. Наверняка никому, кроме самого методичного и умелого организатора, не под силу совершить такой подвиг.

С другой стороны, совершенно доказано, что антивоенное восстание отнюдь не было организовано, что оно стало неожиданностью для самих горожан, как и множество революционных волн в прежние времена. Жители Барселоны, например, контролировали город в течение четырех дней, и, по словам туристов, большего порядка и спокойствия никогда не наблюдалось. Конечно, жители оказались настолько мало подготовлены, что, когда пришло время, не знали, что делать. В этом отношении они были похожи на парижан во время Коммуны 1871 года. Те тоже оказались не готовы. Голодные, они охраняли склады, до краев забитые провизией. Они поставили часовых для охраны Банка Франции, где буржуазия хранила украденные деньги. Рабочие Барселоны тоже охраняли добычу своих хозяев.

Как жалка глупость обездоленного, как ужасно трагична! Но разве его оковы не впились в его плоть настолько глубоко, что он не разорвал бы их, даже если бы мог? Боязнь власти, закона, частной собственности, стократно выжженная клеймом в его душе, – как же сбросить ее без подготовки, вдруг?

Может ли кто-нибудь хотя бы предположить, что такой человек, как Феррер, присоединится к такому спонтанному, неорганизованному делу? Разве он не понимал, что оно приведет к поражению, к сокрушительному поражению народа? И не вероятнее ли, что если бы он принял участие, то, как опытный предприниматель, тщательно организовал бы покушение? Если бы отсутствовали все другие доказательства, одного этого фактора было бы достаточно, чтобы оправдать Франсиско Феррера. Но есть и другие, не менее убедительные.

В самый день вспышки, 25 июля, Феррер созвал конференцию своих учителей и членов Лиги рационального образования. Он должен был рассмотреть план работы на осень и, в частности, публикацию великой книги Элизе Реклю «Человек и земля», а также «Великой французской революции» Петра Кропоткина. Насколько вероятна возможность, что Феррер, зная о восстании и будучи его участником, хладнокровно пригласил бы своих друзей и коллег в Барселону на тот день, понимая, что их жизни будет угрожать опасность? Наверняка только преступный, порочный ум иезуита мог поверить в такое преднамеренное убийство.

Франсиско Феррер составил план своей жизни, у него было все, что он мог потерять, и ничего, кроме разорения и бедствия, если бы он оказал помощь мятежу. Не то чтобы он сомневался в справедливости народного гнева, но его работа, его надежда, сама его натура преследовали другую цель.

Напрасны отчаянные усилия католической церкви, ее ложь, фальшь, клевета. Пробужденная человеческая совесть осуждает ее за то, что она снова повторила гнусные преступления прошлого.

Франсиско Феррера обвиняют в том, что он учит детей леденящим кровь идеям – например, ненавидеть Бога. Ужас! Франсиско Феррер в существование Бога не верил. Зачем учить ребенка ненавидеть то, чего не существует? Не вероятнее ли, что он выводил детей на улицу, показывал им великолепие заката, сияние звездного неба, внушающее благоговейный трепет чудо гор и морей, что он объяснял им по-своему просто и прямо закон роста, развития, взаимосвязи всего живого? Тем самым он навсегда лишил ядовитые сорняки католической церкви возможности укорениться в сознании ребенка.

Говорили, что Феррер готовил детей к уничтожению богатых. Истории старых дев о привидениях. Не вероятнее ли, что он готовил их для помощи бедным? Что он учил их унижению, деградации, ужасу бедности, которая есть порок, а не добродетель, что он учил достоинству и важности всех творческих усилий, которые единственно поддерживают жизнь и формируют характер. Это ли не лучший и самый действенный способ выставить напоказ абсолютную бесполезность и вред паразитизма?

Наконец, что не менее важно, Феррера обвиняют в подрыве армии пропагандой антивоенных идей. Неужели? Он, должно быть, вместе с Толстым считал, что война есть узаконенная бойня, что она увековечивает ненависть и высокомерие, что она разъедает сердца народов и превращает их в бешеных маньяков.

Однако у нас есть собственные слова Феррера относительно его идей современного образования:

«Я хотел бы обратить внимание моих читателей на эту мысль: вся ценность образования заключается в уважении физической, интеллектуальной и моральной воли ребенка. Как в науке невозможны никакие доказательства иначе как фактами, так и истинное образование может быть только таким, которое свободно от всякого догматизма, которое предоставляет самому ребенку направление его усилий и ограничивается поддержкой его усилий. В наши дни нет ничего легче, чем изменить эту цель, и ничего труднее, чем уважать ее. Воспитание всегда навязывает, насилует, ограничивает; настоящий воспитатель тот, кто лучше всего может оградить ребенка от его (учителя) собственных идей, его своеобразных капризов, тот, кто может лучше всего апеллировать к собственной энергии ребенка.

Мы убеждены, что образование будущего будет носить совершенно спонтанный характер, конечно, мы пока не можем его осознать, но эволюция методов в направлении более широкого осмысления явлений жизни и то, что все подвижки к совершенству означают преодоление сдерживающего начала, – все это свидетельствует о том, что мы правы, когда надеемся на раскрепощение ребенка посредством науки.

Не постесняемся сказать, что нам нужны люди, способные развиваться без остановки, способные безостановочно разрушать и обновлять свою среду, а также обновляться сами; люди, чья интеллектуальная независимость будет их величайшей силой, люди, которые ни к чему не привязываются, всегда готовы принять лучшее, счастливые торжеством новых идей, стремящиеся в одной жизни прожить несколько жизней. Общество таких людей боится, поэтому нам не стоит надеяться, что ему когда-либо понадобится образование, которое им способны дать мы.

Мы будем с величайшим вниманием следить за трудами изучающих ребенка ученых, и мы будем жадно искать средства применения их опыта к образованию, которое мы хотим построить, в направлении все более полного освобождения личности. Но как мы можем достичь своей цели? Не посвятить ли себя непосредственно работе в поддержку учреждения новых школ, руководимых, насколько возможно, этим духом свободы, который, как мы предчувствуем, будет доминировать во всей образовательной работе в будущем?

Проведен эксперимент, который на сегодняшний день уже дал отличные результаты. Мы можем разрушить все, что в современной школе относится к организации принуждения, к искусственной среде, отделяющей детей от природы и жизни, к интеллектуальной и нравственной дисциплине, применяемой для навязывания им готовых идей, верований, развращающих и уничтожающих естественные наклонности. Не боясь обмануться, мы можем вернуть ребенка к той среде, которая его увлекает, к среде природы, где он будет соприкасаться со всем, что любит, и где жизненные впечатления заменят педантичную книжную ученость. Сделай мы только это, мы бы уже в значительной степени подготовили освобождение ребенка.

В таких условиях мы могли бы уже свободно применять данные науки и трудиться наиболее плодотворно.

Я слишком хорошо знаю, что мы не можем по этой причине осуществить все наши надежды, мы часто вынуждены, из-за недостатка знаний, применять нежелательные методы, но нас в наших усилиях поддерживает уверенность – а именно уверенность в том, что, даже не достигая нашей цели полностью, мы в нашей еще несовершенной работе делаем больше и лучше, чем нынешняя школа. Свободная непосредственность ничего не знающего ребенка мне нравится больше, чем энциклопедическое знание и умственное уродство ребенка, подвергшегося нашему сегодняшнему воспитанию»[17].

Если бы Феррер действительно организовал беспорядки, если бы он дрался на баррикадах, если бы он бросил сотню бомб, он не мог бы быть так опасен для католической церкви и деспотизма, как своим противодействием дисциплине и сдержанности. Дисциплина и сдержанность – не они ли причина всех зол в мире? Рабство, покорность, нищета, всякое несчастье, все социальные беззакония – результат дисциплины и ограничения. Действительно, Феррер был опасен. Поэтому он должен был умереть 13 октября 1909 года в канаве Монжуика. Но кто посмеет сказать, что его смерть была напрасной? Ввиду бурного роста всеобщего негодования Италия называет в память о Франсиско Феррере улицы, Бельгия открывает подписку на возведение мемориала, Франция призывает на передовую своих самых прославленных мужей, дабы возродить наследие мученика, Англия первой выпустила его биографию, все страны объединяются в увековечивании великого дела Франсиско Феррера, даже Америка, вечно плетущаяся в хвосте прогрессивных идей, породила Ассоциацию Франсиско Феррера, чья цель – опубликовать полное жизнеописание Феррера и организовать современные школы по всей стране, – можно ли перед лицом этой международной революционной волны сказать, что Феррер погиб напрасно?

Та смерть в Монжуике – как она была прекрасна, как драматична, как она волнует человеческую душу. Гордый и прямой, с внутренним взором, устремленным к свету, Франсиско Феррер не нуждался ни в лживых священниках, чтобы придать ему мужества, ни в том, чтобы упрекать призрака за то, что тот оставил его. Сознание того, что его палачи представляли умирающий век, а он – живую истину, поддерживало его в последние героические минуты.

 
Умирающий век и живая истина,
Живые хоронят мертвых.
 

Лицемерие пуританства

Говоря о пуританстве применительно к американскому искусству, мистер Гутзон Борглум сказал: «Пуританство так долго делало нас эгоцентричными и лицемерными, что искренность и почтение естественного в наших порывах из нас полностью вытравлены, потому ни правда, ни индивидуальность в нашем искусстве невозможны».

Мистер Борглум мог бы добавить, что пуританство сделало невозможной саму жизнь. Больше, чем искусство, больше, чем эстетизм, жизнь представляет красоту в тысячах вариаций, это действительно гигантская панорама вечных перемен. Пуританство, напротив, покоится на фиксированной и неизменной концепции жизни, оно основано на кальвинистской идее о том, что жизнь – это проклятие, наложенное на человека гневом Божьим. Чтобы искупить себя, человек должен постоянно каяться, отвергать все естественные и здоровые порывы и отворачиваться от радости и красоты.

Пуританство упивалось основанным на терроре режимом в Англии в XVI и XVII веках, уничтожая и сокрушая все проявления искусства и культуры. Именно дух пуританства лишил Шелли его детей за отказ склониться перед религиозными заповедями. Этот же узкий дух отвратил Байрона от родины, этот великий гений восстал против однообразия, серости и мелочности своей страны. То же пуританство принудило некоторых из свободнейших женщин Англии к общепринятой лжи о замужестве: Мэри Уоллстонкрафт, а затем Джордж Элиот. А недавно пуританство потребовало еще одной жертвы – жизни Оскара Уайльда. В действительности пуританство никогда не переставало быть самым пагубным фактором на территории Джона Буля, выступая цензором художественного самовыражения собственного народа и одобряя только скучную респектабельность среднего класса.

Поэтому чисто британский ура-патриотизм указывает на Америку как на страну пуританского провинциализма. Совершенно верно, что наша жизнь чахнет из-за пуританства, убивающего все естественное и здоровое в наших порывах. Но в равной степени верно и то, что именно Англии мы обязаны пересадкой этого духа на американскую почву. Его завещали нам отцы-пилигримы. Спасаясь от преследований и угнетения, Пилигримы славного «Мейфлауэра» установили в Новом Свете царство пуританской тирании и преступности. История Новой Англии, и в особенности Массачусетса, полна ужасов, которые превратили жизнь во мрак, радость в отчаяние, естественность в болезнь, честность и правду в отвратительную ложь и лицемерие. Позорный стул и столб для порки, а также множество других пыточных приспособлений были излюбленными английскими методами очищения американцев.

Бостон, город культуры, вошел в анналы пуританства как «Кровавый город». Он соперничал даже с Салемом в жестоком преследовании несанкционированных религиозных взглядов. В ныне знаменитом Коммоне полуобнаженную женщину с младенцем на руках публично выпороли за преступление против свободы слова, на том же месте в 1659 году была повешена Мэри Дайер, еще одна женщина-квакер. Фактически Бостон стал ареной не одного бессмысленного преступления, совершенного пуританством. Салем летом 1692 года убил восемнадцать человек за колдовство. Не только Массачусетс изгонял дьявола огнем и серой. Как справедливо сказал Каннинг: «Отцы-пилигримы заполонили Новый Свет, чтобы исправить перекос Старого». Ужасы того периода нашли свое самое яркое выражение в американской классике «Алая буква».

Пуританство больше не применяет тиски для пальцев и плетку, но оно по-прежнему пагубно влияет на умы и чувства американского народа. Ничто другое не может объяснить силу Комстока. Подобно Торквемаде довоенных дней, Энтони Комсток является автократом американской морали, он диктует стандарты добра и зла, чистоты и порока. Аки тать в нощи, он проникает в частную жизнь людей, в их самые интимные отношения. Созданная Комстоком система шпионажа посрамляет печально известное Третье отделение русской тайной полиции. Почему общество терпит такое посягательство на свои свободы? Просто потому, что Комсток есть не что иное, как громкое выражение пуританства, взращенного в англосаксонской крови, и от его рабства не удалось полностью освободиться даже либералам. Бездумные и свинцовые элементы старых Союзов христианской умеренности молодых мужчин и женщин, Лиг чистоты, Американских союзов субботы и прогибиционистской партии с Энтони Комстоком в качестве их святого покровителя являются могильщиками американского искусства и культуры.

Европа может, по крайней мере, похвастаться смелым искусством и литературой, которые глубоко погружаются в социальные и сексуальные проблемы нашего времени, подвергая суровой критике все наши притворства. Словно скальпелем хирурга рассекается всякая пуританская туша и расчищается путь к освобождению человека от мертвого груза прошлого. Но с пуританством как постоянным сдерживающим фактором американской жизни ни правда, ни искренность невозможны. Ничего, кроме уныния и посредственности, диктующих человеческое поведение, ограничивающих естественное самовыражение и подавляющих наши лучшие порывы. Пуританство в этом XX веке является таким же врагом свободы и красоты, каким оно было, высадившись на Плимутском камне. Наши глубочайшие чувства оно отвергает, как нечто гнусное и греховное, но, будучи совершенно невежественным в отношении реальных функций человеческих эмоций, пуританство само является творцом самых невыразимых пороков.

Вся история аскезы доказывает, что это слишком верно. Церковь, как и пуританство, боролась с плотью, как со злом, ее нужно было подавить и спрятать любой ценой. Современные мыслители и педагоги только сейчас начинают осознавать результат такого порочного отношения. Они осознают, что «нагота имеет гигиеническую ценность, а также духовное значение, выходящее далеко за рамки ее влияния на смягчение естественной любознательности молодых людей или на предотвращение болезненных эмоций. Это вдохновение для взрослых, которые давно переросли любое юное любопытство. Лицезрение сущностной и вечной человеческой формы, ближайшей к нам вещи во всем мире, с ее силой, красотой и изяществом, – одно из главных тонизирующих средств жизни»[18]. Но дух пуризма настолько извратил человеческий разум, что тот потерял способность ценить красоту наготы, заставляя нас скрывать природную форму под предлогом целомудрия. Однако целомудрие само по себе есть не что иное, как искусственное ограничение, наложенное на природу, выражающее ложный стыд перед человеческим обликом. Современное представление о целомудрии, особенно в отношении женщины, его величайшей жертвы, есть не что иное, как чувственное преувеличение наших естественных побуждений. «Целомудрие зависит от количества одежды», и поэтому христиане и пуристы всегда спешат покрыть «язычника» лохмотьями и таким образом обратить его к добру и целомудрию.

Пуританство с его извращением значения и функций человеческого тела, в особенности по отношению к женщине, обрекло ее на безбрачие, или на беспорядочное рождение больных детей, или на проституцию. Чудовищность этого преступления против человечества становится очевидной, когда мы рассматриваем результаты. Абсолютное половое воздержание навязывается незамужней женщине под страхом того, что ее сочтут аморальной или падшей, что в результате вызывает неврастению, половое бессилие, депрессию и большое разнообразие нервных расстройств, включая снижение работоспособности, снижение способности получать радость от жизни, бессонницу и озабоченность сексуальными желаниями и фантазиями. Произвольное и пагубное изречение о полном воздержании, вероятно, также объясняет интеллектуальное неравенство полов. Так, Фрейд полагает, что интеллектуальная неполноценность очень многих женщин происходит вследствие торможения мышления, навязанного им с целью сексуального подавления. Подавив, таким образом, естественные сексуальные желания незамужней женщины, пуританство, с другой стороны, благословляет ее замужнюю сестру за несдержанную плодовитость в браке. На самом деле не просто благословляет, но заставляет женщину, гиперсексуализированную прежними репрессиями, рожать детей, несмотря на ослабленное физическое состояние или экономическую неспособность содержать большую семью. Предохранение, даже научно установленными безопасными методами, категорически запрещено, более того, само его упоминание считается преступлением.

Благодаря этой пуританской тирании большинство женщин вскоре оказываются на грани истощения своих физических ресурсов. Больные и измученные, они совершенно не в состоянии обеспечить своим детям даже элементарный уход. Это, в сочетании с экономическим давлением, вынуждает многих женщин идти на риск самой большой опасности, вместо того чтобы продолжать рожать. Обычай производить аборты достиг в Америке таких масштабов, что это почти невероятно. Согласно недавним исследованиям в этой сфере, на каждую сотню беременностей приходится семнадцать абортов. Этот устрашающий процент представляет только случаи, дошедшие до сведения врачей. Принимая во внимание секретность, которой неизбежно окутана эта практика, и вытекающую из этого профессиональную неэффективность и небрежность, пуританство постоянно требует тысяч жертв за свою глупость и лицемерие.

Проституция, хотя и преследуемая, заключенная в тюрьму и закованная в цепи, тем не менее является величайшим триумфом пуританства. Несмотря на все лицемерное ханжество, это его самое заветное дитя. Проститутка – это жупел нашего века, проносящийся по «цивилизованным» странам подобно урагану и оставляющий за собой след болезней и бедствий. Единственное лекарство, предлагаемое для этого нечестивого ребенка пуританством, – это усиление репрессий и все более безжалостных преследований. Последнее возмущение представлено законом Пейджа, который вменяет штату Нью-Йорк в обязанность ужасный провал и преступление Европы, а именно регистрацию и идентификацию несчастных жертв пуританства. Столь же глупо пуризм пытается остановить страшный бич, созданный им самим, – венерические болезни. Больше всего обескураживает то, что этот дух тупой ограниченности отравил даже наших так называемых либералов и ослепил их, заставив присоединиться к крестовому походу против тех самых вещей, которые порождены лицемерием пуританства, – проституции и ее результатов. В преднамеренной слепоте пуританство отказывается видеть, что истинным методом профилактики в разъяснении всем, что «венерические болезни – это не нечто таинственное и страшное, наказание за грехи плоти, род постыдного зла, заклейменного пуританским проклятием, а обычная болезнь, которую можно лечить и излечивать». Своими методами умалчивания, маскировки и сокрытия пуританство создало благоприятные условия для роста и распространения этих болезней. Его нетерпимость опять-таки наиболее ярко проявляется в бессмысленном отношении к великому открытию профессора Эрлиха, в лицемерии, прикрывающем важное лекарство от сифилиса смутными намеками на средство от «некоторого яда».

Почти безграничная способность пуританства творить зло объясняется тем, что оно стоит за государством и законом. Делая вид, что охраняет народ от «безнравственности», оно пропитало государственный аппарат и добавило к узурпации нравственной опеки юридическую цензуру наших взглядов, чувств и даже нашего поведения.

Искусство, литература, драма, конфиденциальность почтовой корреспонденции, по сути, наши самые сокровенные вкусы находятся во власти этого неумолимого тирана. Энтони Комстоку или какому-нибудь другому столь же невежественному полицейскому была дана власть порочить гениев, осквернять и калечить самое возвышенное творение природы – человеческое тело. Книги, затрагивающие самые насущные вопросы нашей жизни и пытающиеся пролить свет на опасные затененные проблемы, по закону рассматриваются как уголовные преступления, а их беззащитных авторов бросают в тюрьму или отправляют на уничтожение и смерть.

Даже во владениях царя личная свобода ежедневно не попирается так, как в Америке, оплоте пуританских евнухов. Здесь единственный оставленный массам день отдыха, воскресенье, сделан отвратительным и совершенно невозможным. Все писатели о первобытных обычаях и древней цивилизации сходятся во мнении, что суббота была днем празднеств, свободных от забот и обязанностей, днем всеобщего веселья. В каждой европейской стране эта традиция продолжает приносить некоторое облегчение от рутинности и глупости нашей христианской эпохи. Повсюду концертные залы, театры, музеи и сады с гуляющими мужчинами, женщинами и детьми, особенно рабочими с семьями, полными жизни и радости, забывшими обычные правила и условности повседневного существования. Именно в этот день массы демонстрируют, что на самом деле может означать жизнь в здравомыслящем обществе, когда работа избавлена от цели получения прибыли и выматывающего душу однообразия.

Пуританство лишило народ даже этого дня. Естественно, страдают только рабочие: у наших миллионеров есть роскошные дома и изысканные клубы. Бедняки же обречены на однообразие и скуку американского воскресенья. Общительность и веселье европейской жизни на свежем воздухе здесь заменены мрачностью церкви, душного, пропитанного микробами загородного заведения или огрубляющей атмосферой подпольного салуна. В государствах, где действуют запреты, у народа отняли даже легальные питейные заведения, остается только инвестировать свои скудные заработки в фальсифицированные спиртные напитки. Что до сухого закона, то каждый знает, что это за фарс. Как и все другие достижения пуританства, это также загнало «дьявола» еще глубже в социальную систему. Нигде больше не встретишь столько пьяниц, как в наших «трезвых» городах. Но до тех пор, пока разрешено сосать ароматизированные леденцы, дабы уменьшить зловонное дыхание лицемерия, пуританство торжествует. Официально сухой закон противопоставляется алкоголю из соображений здоровья и экономии, однако сам дух сухого закона, будучи сам по себе ненормальным, преуспевает лишь в создании ненормальной жизни.

Всяческие стимулы, возбуждающие воображение и поднимающие настроение, необходимы для нашей жизни как воздух. Они бодрят тело и углубляют наше представление о человеческом общении. Без стимулов в той или иной форме невозможны ни творчество, ни дух доброты и великодушия. Тот факт, что некоторые великие гении слишком часто видели свое отражение в стакане, не оправдывает пуританских попыток сковать всю гамму человеческих эмоций. Байрон и По взволновали человечество сильнее, чем могли когда-либо надеяться все вместе взятые пуритане. Первые придали жизни смысл и окраску, последние превращают красную кровь в воду, красоту в уродство, разнообразие в единообразие и разложение. Пуританство, в каком бы образе оно ни выражалось, – это ядовитый микроб. На первый взгляд все может выглядеть сильным и энергичным, тем не менее яд настойчиво действует, пока вся ткань не будет обречена. С Ипполитом Тэном каждый по-настоящему свободный дух осознал, что «пуританство – это смерть культуры, философии, юмора и доброго товарищества, его атрибуты – серость, монотонность и мрачность».