Он смеется и настойчиво приобнимает меня за плечи.
— Отлично! Ну… и куда теперь?
— Никуда!
Я, фыркнув, сбрасываю его руку. После года в пути моя терпимость к приставаниям снизилась до нуля.
— Прости, — его ухмылка исчезает. — Я так, по-дружески.
— Это не по-дружески, это домогательство. И вообще, мне казалось, здесь запрещено друг к другу прикасаться?
— Теперь уже можно, — он опускает руки в карманы, будто убирая пистолеты в кобуру. — В смысле, за это, конечно, могут арестовать, но это несерьезно. — Иран здорово изменился, добавляет он. Здесь даже устраивают секс-вечеринки, где гости платят за вход по 10 долларов. — Ведь про эту сторону иранской жизни нигде не пишут, да?
Я не ведусь на провокацию.
— Если полиция стала такой терпимой, значит, есть надежда на перемены?
Он кивает.
— Будет революция. Максимум через десять лет.
— А мне казалось, никто не хочет революции.
— Не хочет. Но она случится, — Хормузд останавливается, закуривает. — Это как у меня с той шведкой. Я не хотел ложиться с ней в постель, оно как-то само вышло.
Я смотрю на него в изумлении. Поразительный талант — за полминуты вернуть разговор к сексу.
