Сокр. Моему же искусству бабничанья свойственно иное, чем ихнему: мое отличается тем, что бабничанье прилагает не к женщинам, а к мужчинам, и наблюдает над родами не телесными, а душевными. Важнейшее же дело нашего искусства есть возможность всячески испытывать, призрак ли и ложь рождается в мысли юноши, или плод здоровый и истинный. Ведь и со мной бывает то же, что с повивальными бабками: я не рождаю мудрости, и многие, порицавшие меня за то, что других я спрашиваю, а сам не даю ни на что никакого ответа, потому что не мудрец, порицают справедливо. Причина же этого следующая: бабничать мне Бог повелевает, а рождать запретил. Так сам я не очень что-то мудр, и порождение моей души не есть какое-нибудь мое изобретение. Но обращающиеся со мною, — хотя иные на первый раз оказываются и очень не сведущими, — все, кому Бог помогает, с течением времени обращения[13], удивительно до какой степени успевают, как представляется это и им самим, и другим. Отсюда ясно, что у меня они ничему не научаются, но многое и прекрасное находят и держат в самих себе. Таким образом причина родовспоможения — Бог и я; а это явно вот из чего. Многие уже, не уразумев того и все приписав себе, меня же, или сами собою, или под влиянием других, презрев, разошлись со мною раньше надлежащего, — а разошедшись, чрез дурное обращение, прочее выкинули, рожденное же при моем бабничаньи, худо выкормив, погубили, потому что призрачное и ложное поставили выше истинного, и наконец как для самих себя, так и для других стали казаться невеждами. Одним из таких был Аристид[14], сын Лизимаха, и иные, очень многие. Когда потом снова приходили они просить моего обращения и делали крайние усилия, — живущий во мне гений некоторым возбранил обращаться со мною, некоторым позволил, — и они стали снова успевать. Обращающиеся со мною чувствуют вот и это, общее с рождающими женщинами: они терпят боли, испытывают затруднительность своего положения день и ночь — гораздо более, чем те. Возбуждать такие боли и успокаивать может мое искусство. И эти-то так. Но иногда бывает, Теэтет, что юноши как-то не кажутся мне беременными[15]: тогда, узнав, что во мне они не имеют нужды, я радушно сватаю их и, слава Богу, очень достаточно угадываю, с кем обращаясь могут они получить пользу. Многих передал я Продику, многих иным мудрым и богоугодным мужам. Об этом я распространился с тобою, почтеннейший, подозревая, как и самому тебе кажется, что ты внутренне мучишься болями чревоношения. И так, относись ко мне, как к сыну повивальной бабки, который и сам знает повивальное искусство, — и о чем я буду спрашивать, постарайся на то, как можешь лучше отвечать. И если, рассматривая, что ты говоришь, я найду слова твои призраком, а не правдою, и потому потихоньку выну их и выкину, — ты не сердись, как сердятся по поводу детей матери, при первых родах. Ведь многие уже, почтеннейший, так чувствовали себя в отношении ко мне, что готовы были просто укусить, когда я вынимал у них какие-нибудь бредни: они не думают, что я делаю это из
1 Ұнайды
Эх, чудак! ты не слышал, что я сын благородной и строгой[11] повивальной бабки Фенареты?
Теэт. Это-то уже слышал.
Сокр. А слышал ли, что и я занимаюсь тем же самым искусством?
Теэт. Вовсе нет.
Сокр. Знай же хорошо, что так; только не оговори меня пред другими. От иных я таюсь, друг мой, что владею таким искусством, — и они, по незнанию, не говорят о мне этого, — а говорят то, что я человек самый несносный, привожу людей в недоумение[12].Слышал ли ты по крайней мере это?
Теэт. Слышал.
Сокр. А сказать ли причину?
Теэт. Конечно.
1 Ұнайды
учиться не значит ли делаться мудрее в том, чему учишься?
Теэт. Как не значит.
Сокр. А мудрецы мудры, конечно, мудростью.
Теэт. Да.
Сокр. Но это отличается ли чем-нибудь от знания?
Теэт. Что такое — это?
Сокр. Мудрость. Или в чем знатоки, в том самом и мудрецы?
Теэт. Как же.
Сокр. Стало быть, знание и мудрость — то же самое.
Теэт. Да.
1 Ұнайды
чего-нибудь, для чего-нибудь; а что есть нечто существующее или бывающее само по себе, — того, как показывает изложенное нами рассуждение, не следует ни самому говорить, ни от другого принимать.
1 Ұнайды
Сокр. Тебе, думаю, случалось уже много раз слыхать вопрос: калим доказательством можно подтвердить слова того, кто исследовал бы, что теперь, в настоящую минуту, спим ли мы, и обо всем, о чем рассуждаем, рассуждаем ли во сне, или бодрствуем, и то, что между собою говорим, совершается наяву?
1 Ұнайды
Каждому из этих чувств, по рождению, современен и чувственный род: зрению — цвета, по различию его, различные, слуху, таким же образом, звуки, — а другим чувствам представились сродными другие чувственные предметы. Что же такое значит для нас это разглагольствие, Теэтет? Понимаешь?
1 Ұнайды
Феодор, кажется, не худо гадает, друг мой, о твоей природе: ведь удивляться есть[22] свойство особенно философа; ибо начало философиине иное, как это, и тот, кто Ириду назвал порождением Тавманта[23] (удивляющегося), не худо знает ее генеалогию. Но, понимаешь ли, теперь, отчего по учению Протагора, о котором мы говорим, выходит так, или еще нет?
1 Ұнайды
Не сказать ли тебе еще о безветренной и тихой погоде, и о прочем подобном, — что это затишье распространяет гнилость и губит, а противное ему сохраняет?
1 Ұнайды
Конечно, нелегко, Теэтет, когда вот и достаточные доказательства этого положения: что кажимость бытия и явления доставляется движением, а небытия и исчезания — покоем. Например, теплотвор и огонь, рождающий и упорядочивающий также прочее, сам рождается от усилия и трения; а это есть движение. Или не таковы условия рождения огня?
1 Ұнайды