Оглавление

Часть первая: Таня

Посвящается источнику моего вдохновения, Габриэлю Эрнандесу, а также лучшей подруге и консультанту по написанию этой книги, Алене, и моему бесконечно любимому мужу, взявшему на свои плечи заботу о троих детях для того, чтобы данное произведение увидело свет.

Пролог

2022, Хорватия

«Команданте Че Гевара…» — проникновенно донеслось со сцены. Я не могла поверить своим ушам… Около пятнадцати лет я не слышала эту песню, со времен моей поездки на Кубу в 2007 году. Тогда я знала каждое слово, а теперь смогла припомнить лишь слова куплета.

«En tu querieda presencia», — продолжали музыканты.

Я замерла и ловила каждое слово:

Нет-нет, я не революционерка и к Че отношусь по-разному, но эта песня — гимн Кубы, Острова свободы, острова бурлящей страсти и необъятной нежности.

В моей голове пронеслось множество флешбэков. Помню, как в шутку я купила в сувенирном магазине берет, как у Че, и однажды надела его с черной рубашкой в стиле милитари. Габи тогда засмеялся и сказал, что со спины перепутал меня с команданте. Габи… Где же ты сейчас?

Концерт закончился, дочери с папой пошли в отель, Давид задремал у меня на коленях, люди вскоре разошлись, бар на набережной закрылся, а я продолжала сидеть на ступеньках, ведущих к воде, слушала шелест волн и все глубже погружалась в воспоминания.

Погружалась, словно в воду Атлантического океана — теплую и ласкающую, которая должна была унести меня туда, на пятнадцать лет назад.

«Ты помнишь, как все начиналось?»

2007, Россия

В текущем году мне исполнилось 25 лет, я еще жила с родителями, и папа был жив. Два года назад я устроилась на работу в крупную международную компанию, где, наконец, стала неплохо зарабатывать, а недавно получила продвижение по службе. Все заработанные деньги я тратила на путешествия, в чем папа горячо поддерживал меня (как и во всем остальном, вплоть до его безвременной кончины через полгода после описываемых мной событий).

Да, забыла упомянуть, в этот период у меня был страстный роман с абьюзером, но тогда я еще не знала этих умных слов.

Идея с Кубой появилась еще весной две тысячи седьмого года, так как моя лучшая подруга работала в туристическом агентстве, а путешествия на Остров свободы были на пике популярности. Когда я объявила родителям, что лечу на Кубу с подругами, маме сразу пришли на ум страшные опасности в виде змей, крокодилов, акул, наводнений, землетрясений и нашествия саранчи. Кстати, на Кубе почти нет опасных животных, а крокодилы обитают только в болотистой местности, куда я явно не собиралась (хотя, в моем случае, никто этого не знал точно).

Со своим тогдашним молодым человеком Максом я тут же поделилась планами. Он выглядел очень оптимистично и заверил, что точно поедет со мной.

«Мы будем купаться в Карибском море и любить друг друга днями и ночами, — сказал он, глядя мне в глаза, — но сначала надо убедиться, что я буду свободен в эти даты».

В последний момент выяснилось, что именно в это время у него поехать не получится из-за обстоятельств непреодолимой силы, а поскольку я буквально сохла по Максу, Куба в момент потеряла свою привлекательность. Наоборот, поездка стала меня тяготить. В итоге нас, едущих на Кубу, оказалось четверо: я в гордом одиночестве, моя лучшая подруга Алена, которая благодаря своим связям в туристическом мире организовала нам всю поездку, ее молодой человек, по совместительству фотограф, а также рубаха-парень, балагур и весельчак Петечка, и наша общая подруга Ника Ромашкина, или просто Ромашка. Решено было лететь на три недели, чтобы спокойно пережить джетлаги, без спешки насладиться островом и осмотром местных достопримечательностей. Итак, нас ждала двадцать одна карибская ночь, которые я изначально надеялась провести со своим вечно занятым молодым человеком. Однако реальность была такова, что делить гостиничный номер мне выпало с Никой.

С Аленой и Никой я дружила всю мою сознательную жизнь, еще с тех времен, как в пятом классе перевелась в новую школу по месту жительства родителей. До этого времени я жила с бабушкой, дедушкой и моей тетей в другом районе Москвы, купаясь в их любви. Думаю, многие знают, как беззаветно и всецело могут любить бабушки и дедушки своих внуков. Мне кажется, их общество во многом сформировало меня как личность: долгие прогулки с бабушкой, у которой всегда было для меня время и слова утешения на любой случай, которая считала, что у семилетней меня не бывает неважных проблем, и которая была всегда готова на любую авантюру, как, например, прогул начальной школы, если по телевизору шла интересная передача. Дед был моим кумиром: высокий, подтянутый, в белой рубашке и галстуке, он был выдающимся инженером и управленцем и еще во времена Советского Союза объехал полмира, подолгу работая при прокоммунистических режимах отдельных стран. Я помню, как однажды он привез нам всем, включая бабушку, маму, тетю и меня, потрясающие ювелирные украшения из столицы Перу Лимы. Маме досталась маленькая серебряная лама на цепочке, чудесная и филигранно выполненная. Я мечтала, что, когда вырасту, мама отдаст мне эту ламу по наследству. Рассказы деда о дальних странах еще в детстве заставляли меня мечтать о путешествиях.

В начале девяностых, после развала Союза, завод, который возглавлял мой дед, будучи еще в прекрасной форме, остался без госфинансирования и закрылся, а мама, работающая там же, попала под сокращение и решила забрать меня от дедушки и бабушки в квартиру, где жили они с папой. Это были трудные годы, как экономически, так и адаптационно. Я привыкала и к новой школе, и к новой экономической реальности. В начале восьмидесятых годов высокий пост деда и его загранкомандировки обеспечивали нам безбедную жизнь, в позднеперестроечные времена жить стало гораздо сложнее, но еще терпимо. После развала Союза все рухнуло. Если до девяносто первого года я помню очереди за мылом и грандиозное событие в виде покупки искусственной елки перед Новым годом, ради которой мама каждый день ходила отмечаться в большой универсальный магазин, то после распада СССР с московских полок исчезло все, наступили трудные времена.

Мама воспитывала меня в строгости и в режиме жесткой экономии, я пошла в новую школу, привычный мир моих родителей исчез, а новый построить они не успели. Самое важное, что пошатнулись их ценности: то, во что они верили, идеалы партии и светлое будущее, оказалось лишь мыльным пузырем. Оказалось, надо опираться на себя, а не на партию. Принятие новой реальности заняло долгое время, совпавшее с экономическими трудностями. Какое-то время мы жили очень скромно, что резко контрастировало с моей привычной жизнью, когда дед в чемодане приносил завернутую в промасленную бумагу черную икру. Я помню, как однажды мама объявила, что еды в доме нет, и мы пару дней питались обжаренным в масле черным хлебом, посыпанным солью. Я донашивала перешитые вещи моей тети, а когда папа занялся перепродажей американского секонд-хенда, то мне удалось выпросить крутую джинсовую куртку, которую я обожала. Мы пережили это сложное время только благодаря папиному юмору и оптимизму, эти качества я унаследовала от него. Готовность посмеяться и пошутить (в том числе и над собой) помогала мне выжить в самые темные времена, а также после многолетней психологической терапии я испытываю благодарность к моей маме за железный стержень, сформированный благодаря ей, мою волю и целеустремленность. Мама не прощала никакой слабости и даже намека на нее. Как-то в школьные годы я с утра почувствовала себя плохо, но мама решила, что мне просто страшно идти на контрольную и я придумала причину прогулять занятия. Мама заставила меня собраться и выйти из дома, хотя далеко я не ушла: меня стошнило на лестничной площадке, прямо под дверь квартиры. В свою очередь, я навсегда усвоила, что в школу надо ходить, а мое истинное состояние, самочувствие и ощущение никого не волнуют.

Так вот, вернемся в девяностые. В сложное время я перешла в новую школу, где помимо меня была еще одна новенькая девочка с толстой черной косой, ставшая моей лучшей подругой и товарищем во всех играх и начинаниях на протяжении уже многих лет. У нас была очень бурная фантазия, мы все превращали в игру и удивительные приключения, даже унылые задания по истории от нашей классной руководительницы. Мы вместе мечтали, а наше активное воображение порой выплескивалось через край. Будучи чем-то похожими по характеру, мы частенько ссорились и тянули одеяло на себя, нам очень нужен был уравновешивающий элемент. Им оказалась Ромашка, подруга Алены из предыдущей школы. Спокойная и рассудительная, не претендующая на лидерство, она могла удивительно сглаживать все конфликты и привносить в наши отношения покой, умиротворение и гармонию. Частенько, когда мы были молоды и только начали открывать мир с помощью путешествий, мы снимали номера с одной кроватью, и Ника всегда ложилась посредине, чтобы мы с Аленой вдруг не начали ссору в ночи из-за какой-то ерунды. Она была буфером между нами в плохие дни и нашим третьим мушкетером — в хорошие. Мы даже были все немного похожи внешне, все были брюнетками примерно одного роста: эффектная пышногубая красотка Алена, миловидная кудрявая Ника и я. Мне трудно описывать саму себя, так как я необъективна, но многие считали меня очень симпатичной, а главное, задорной и энергичной, непрестанно улыбающейся и излучающей тепло (многие даже говорили, что я чересчур много смеюсь). Наша дружба с девочками прошла через года, мы поступили в один вуз и вместе выучили испанский язык, на котором в те времена свободно говорили.

В начале двухтысячных в России начал наблюдаться неимоверный экономический подъем. Развивался туризм, в страну пришли международные инвесторы в лице мультинациональных компаний. Алена, бредившая с детства дальними странами, пошла работать в туристическую отрасль, в кругах которой быстро стала очень успешной и известной, а я, как говорила выше, устроилась работать в международную корпорацию, где за два года выросла с ресепшиониста до руководителя с собственным кабинетом. Ника по окончании университета совместно с нами поняла, что хочет чего-то другого, и, будучи по-настоящему заботливым и альтруистичным человеком, начала учиться на ветеринара.

Личная жизнь у всех у нас была бурная, но не стабильная. За год до поездки Алена начала встречаться с Петечкой, достаточно известным в Москве фотографом, образовав невероятно творческую и сумасбродную пару, а я встретила Макса. Макс покорил меня своей пылкостью и непредсказуемостью. Вот он делает мне сюрприз и летит ко мне в Сочи, где я отдыхаю с подругами, потому что не может без меня жить, а вот — пропадает на несколько дней. Через некоторое время общения с ним у меня развился романтический невроз. Его отказ ехать на Кубу был ожидаемым, но крайне травмирующим событием для меня — я очень надеялась провести с ним время на острове, ведь мне его так не хватало в реальной жизни!

Макс благородно вызвался отвезти меня в аэропорт в день вылета, и, пробираясь по московским пробкам, я оплакивала свои мечты о любви под пальмами Варадеро.

«Мы еще обязательно съездим на отдых вместе, Снежинка, — заверил меня Макс, подхватывая чемоданы. — Мне правда очень жаль, я так сильно хотел поехать с тобой, любимая. Клянусь тебе, это наша последняя поездка порознь. Привези мне рома и сигар, и мы устроим кубинскую вечеринку после». Как показал мой дальнейший опыт, Макс имел очень скудное представление о зажигательности кубинских вечеринок.

С этими словами мы расстались на двадцать один день. Мне было так больно и обидно, что я не нашла ничего лучшего, как напиться в самолете, поэтому перелет помню весьма туманно. Помню, мы пели. После песен я плакала. Наплакавшись, спала. Потом просыпалась с ощущением брошенности и ненужности, подкрепляемым страстными поцелуями Алены и Петечки, которые сидели на следующем по счету ряду кресел.

В итоге, после тринадцати часов слез, беспокойного сна и алкоголя, мы прибыли в пустынный аэропорт Гаваны.

На взлетном поле наш самолет был единственным воздушным лайнером, Куба тогда находилась под мощным экономическим эмбарго, грузовых самолетов не было совсем. Туристические рейсы прилетали, но именно в тот момент аэропорт был абсолютно пустым. Я вышла с трапа и вдохнула воздух острова. Вы можете себе представить, что можно влюбиться в страну с первого вздоха? А знаете ли вы, что все страны и города пахнут по-разному? Куба пахла весной, свежестью, любовью и надеждой. Я спустилась с трапа и не могла надышаться этим воздухом, мне показалось, что страна приготовила для меня что-то магическое, но еще не достала кролика из шляпы.

На пограничном контроле никаких отметок в паспорт о прилете на остров нам не поставили, чтобы впоследствии не было проблем с въездом в Соединенные Штаты. Так Куба показалась мне идеальным местом для встреч с тайными любовниками: то, что случилось на Кубе, — останется на Кубе, тем более если твое присутствие там никто не сможет проверить.

«У нас секса нет»

Куба, 2007, ноябрь

На Кубе нашим местом обитания стала курортная зона Варадеро — в свое время любимое место отдыха известного гангстера Аль Капоне и других представителей этой «славной» профессии, представляющее собой двадцать километров атлантического побережья с белым песком, вдоль которого расположились отели, работающие по системе «все включено». Особенность кубинского all inclusive заключалась в том, что алкоголь входил в стоимость проживания, поэтому особо зависимые от зеленого змия туристы могли ни разу не появиться на море за весь период своего отпуска, просиживая это время в барах. Одного такого мы даже встретили лично — уезжать он не собирался.

Кубинский ром впоследствии тоже станет верным спутником нашей поездки, однако, несмотря на молодой возраст, свою меру мы знали.

Наш отель находился на большой зеленой территории, обрамляющей длинный песчаный берег Атлантики. Среди пышной тропической растительности расположился основной корпус отеля, несколько ресторанов и пара бассейнов, а также уютные бунгало, в которые мы и заселились, благодаря Алене, забронировавшей их с грандиозной скидкой и использовавшей для этого все свои связи и влияние в туристическом мире. Алена, если ты сейчас читаешь эти строки, то прими мою благодарность за то, что ты всегда делала для нас, за наши замечательные приключения, лучшие места и отели, которые ты всегда знала, как «добыть». Ника, а если ты читаешь эти строки, знай, что у меня никогда не было соседки лучше — ты была снисходительна ко мне, даже когда я хрустела чипсами по ночам!

Белые домики под красными черепичными крышами, в тени пальм и окружении цветущих бугенвиллей были поистине раем на земле. Мы поселились вместе с Никой. Номер, выполненный в колониальном стиле со множеством деревянных и плетеных элементов мебели, состоял из спальни и гостиной, окна выходили в чудесный сад. Мы сразу познакомились с горничной Марией, и она была нашим первым контактом с реальной Кубой, одной из последних коммунистических стран на планете, с ее радостями и тяготами. Впоследствии мы отдадим Марии все наши шампуни и гели для душа, а Мария не сможет сдержать слез и прижмет нас к своей большой груди в голубой униформе. Также впоследствии Мария попросит телефон Ники, чтобы отправить СМС сестре в Майами, потому что тогда кубинцам еще запрещалось пользоваться сотовыми телефонами (смартфоны еще не были изобретены), чтобы те не сболтнули чего-то лишнего. Работа в отеле открывала для сотрудников возможность получить дешевый сотовый телефон с предоплаченной сим-картой в подарок от постояльца, однако Марии пока не повезло, а сим-карту на Кубе мог купить только иностранец.

Звонки с Кубы были неимоверно дорогими, но однажды я разорилась, чтобы позвонить папе и поделиться впечатлениями от острова.

Первые дни были адаптационными. Помимо похмелья меня накрыл джетлаг и постоянное желание позвонить Максу. Я таскала свое тело на пляж и обратно, купалась в кристально чистой воде Карибского моря, но мои мысли метались между несчастной личной жизнью и списком невыполненных дел на работе. «Никогда» и «всегда» плотно обосновались в моей голове, злобно накаркивая мне судьбу старой девы и конец света в связи с уходом Макса.

Пляж надоел мне на третий день, ибо это было невыносимо — продолжать мрачные диалоги с потаенным нечто внутри меня.

Я не была по жизни угрюмой грымзой, но все изменилось, когда я встретила Макса и начала качаться на эмоциональных качелях: взлетая к безудержному, полному счастью и срываясь в темное отчаяние и всепоглощающий страх потерять своего возлюбленного. Самое главное, Макс заставлял меня верить, что все проблемы в наших отношениях заключены во мне.

«Ты слишком остро на все реагируешь» или «Ты требуешь от меня слишком многого» — были его любимыми фразами. А я ведь очень старалась быть для него идеальной — во всем. Отличной любовницей, яркой спутницей, интересной личностью, заботливым партнером, не понимая, почему мы всегда ссоримся накануне выходных. Конечно, позже объяснение было найдено — Макс был глубоко несвободным человеком, но я упорно не желала этого замечать и искала проблемы в себе.

В целом, сколько себя помню, я всегда пользовалась вниманием мужского пола благодаря своему жизнерадостному и искристому, как брызги шампанского, нраву, однако с мужчинами я зачастую предпочитала просто дружить, и наши романы захлебывались не начавшись. Я достаточно поздно созрела физически, будучи еще совсем ребенком на фоне своих одноклассниц, которые уже вовсю постигали азбуку любви. Я помню, как Алена уже крутила романы с крутыми парнями нашего района, а я предпочитала писать книжки про романтическую любовь на фоне трагических исторических событий. Кстати, в конце школы из-за этого мы немного потеряли связь с Аленой и Никой, потому что их детство уже закончилось, а мое продолжалось полным ходом.

На непонимание себя, своей женской сути, огромное влияние оказали три фактора. Первый, как ни странно, большая бедность, в которой мы жили после развала Союза. Качественных вещей почти не было, недаром мода девяностых годов — это объект для многочисленных шуток: все одевались как могли. Позже в Москве и других городах начали возникать челночные рынки — дельцы стали возить недорогую одежду из Турции, а у населения появились деньги ее покупать. У населения, но не у моих родителей. Одежду мне покупали строго два раза в год: перед первым сентября и весной, когда я вырастала из того, что купили перед школьным сезоном. Перед первым сентября можно было, правда, получить достаточно много вещей: от туфель до белых блузок и добротных джинсов. Одежда была практичной, купленная с расчетом, что она будет служить мне большую часть года, поэтому предпочтение отдавалось брючным вариантам, носким материалам и нейтральным расцветкам, причем права голоса в выборе одежды у меня не было никакого. Впоследствии у меня ушло достаточно много времени, чтобы начать носить платья и выбирать для себя яркие цвета. Чтобы хоть как-то придать себе заметности, я рано стала использовать губную помаду кричащих оттенков, и даже в университете меня первое время идентифицировали как девушку с красными губами. Это была моя первая заявка на сексуальность и самоидентичность, уход от черных джинсов и серых рубашек, надетых поверх неприметных водолазок. Потом у меня ушло много времени в целом, чтобы найти свой стиль: в одежде, косметике, и иногда мне кажется, что я до сих пор ищу его, в отличие от, например, Алены, которая всегда поражала меня своим врожденным чувством стиля и вкуса. Моим консультантом по стилю неожиданно стал Макс, одетый всегда с иголочки и объяснявший мне, что «так не носят». За это я ему невероятно благодарна. Я как-то сумела пережить этот комплекс Золушки, которую выбрал прекрасный и стильный принц, и стала гораздо более внимательно относиться к своему внешнему виду, купив себе первые платья и юбки, подчеркивающие мою стройность и миловидность. Конечно, тогда я делала это не для себя, а для Макса, отчаянно пытаясь ему соответствовать.

Вторая вещь, оказавшая влияние на открытие себя как женщины, — это многочисленные запреты, шедшие от моих родителей. «Умри, но не давай поцелуя без любви», — слишком часто шутил папа. «Только не принеси в подоле», — вторила ему мама. Частыми разговорами в нашей квартире были беседы о пользе девственности в современном мире: почему и для чего это важно. В итоге долгое время я просто сбегала при любом намеке на близость или на то, что отношения могут зайти слишком далеко. Так я переживала череду следовавших один за другим романов, длившихся по три месяца, напоминая себе каждый раз «сбежавшую невесту». Когда мой первый раз все-таки случился в достаточно позднем возрасте, мама повела меня ко всем возможным гинекологам, будучи уверенной, что я точно себе всего «нацепляла», и я чувствовала стыд и ужас, сидя в больничных коридорах, а также, как мне казалось, порицание маминых специалистов (конечно, мама вела меня только к своим, надежным профессионалам советской закалки, которых она сама посещала в своей юности).

Интимная жизнь, правда, сама по себе мне понравилась, но я долгое время не знала, что мне со всем этим делать: никаких открытых материалов на эту тему тогда не было, хотя секс уже вышел из советского подполья. И это было непосредственно связано с третьим фактом, который совершенно точно оказал влияние на мое поколение: были сняты (или почти сняты) многие этические запреты, но что делать в постели, толком никто не понимал. В целом было распространенное убеждение, что женщина, конечно, обязана быть богиней любви, и это важный шаг к ее жизненному успеху. Понятие супружеского долга, как и обслуживающая роль женщины, очень прочно засели в российских головах и, к сожалению, остаются там до сих пор. Итак, обнаружив в себе красивую, молодую, полную страсти и желания женщину, я не очень понимала, что с ней делать кроме того, чтобы радовать своего партнера. Завышенные ожидания от себя, перфекционизм, работа на результат как часть моего характера и строгого воспитания мамы пришли и в эту область. «Все зависит от женщины», — любили повторять все кому не лень, и я стремилась быть идеалом для Макса, во всем, в том числе и в постели. Каждый раз я словно пробегала марафон, в котором трофеем было удовлетворение желаний моего возлюбленного. Я была в постоянном напряжении, заслуживая его внимание и любовь, которые вечно были в недостатке. Это было моей второй работой после офисной, где я сражалась за достижение результатов, демонстрацию эффективности и перевыполнение показателей.

Так было всегда, в учебе и на работе я тоже постоянно участвовала в гонке, причем, в отличие от личной жизни, там мне все-таки удавалось занимать призовые места. Я была серебряной медалисткой в школе, закончила с отличием университет, а в двадцать четыре года стала крупным руководителем. С самого детства я работала на результат, подгоняемая мамой, которая искренне хотела подготовить меня к сложной жизни, научить бороться за место под солнцем, идти к цели и не повторить ее судьбу, оказавшись без копейки за душой и с пустым холодильником. Я знаю, она хотела лучшего для меня и искренне верила, что оценки в школе как-то повлияют на мой жизненный успех, так что мои тройки всегда были поводом для шумных разбирательств дома, и тогда мне казалось, что успешность — отличный и бескровный способ заслужить мамину любовь и уважение. Что же, какие-то плоды строгое воспитание принесло, и в середине двухтысячных я прошла огромный конкурс и устроилась на работу моей мечты: я возила тележку с почтой по офису в центре Москвы. А через пару месяцев почту уже возили мне.

Теперь в моих ближайших планах было съехать от родителей и начать жить с Максом, заманив его, как мотылька, в сети, расставленные мной, истинной жрицей любви.

За несколько дней до «кругосветки» по острову

Куба, ноябрь

За первые дни на Кубе мы обросли некоторыми знакомствами среди других туристов. Среди них были беспрестанно путешествующие российские бизнесмены, которые прилетели на Кубу сразу с какого-то другого отдыха. Один из них жаловался, что для приличных женатых людей на острове нет никаких развлечений, и рвался домой к семье.

Также мы познакомились и даже в некотором смысле подружились с компанией ребят из Москвы, во главе с мускулистым Лехой и семейной парой, имена которой я не помню. Помимо вышеперечисленных личностей, в их группе был интеллигентный архитектор Александр и несколько миловидных девушек. Мускулистый Леха сразу положил глаз на Нику, а немногим после мы начали планировать какие-то совместные активности, в числе которых была «кругосветка» по Кубе, включавшая посещение бывшего центра работорговли на острове города Тринидад и центра кубинского сопротивления — Санты-Клары. На большую компанию все выходило значительно дешевле, тем более Леха непременно хотел ехать с Никой. Сначала мы хотели арендовать машину и посадить за руль кого-то из ребят, пока не выяснили, что на Кубе не работает навигация, карты местности устарели, а дорожные знаки либо забыли поставить, либо они были украдены после их установки. Конечно, мы не собирались сдаваться, и Алена (она потом часто со смехом вспоминала этот момент на наших ностальгических посиделках) спросила знающих людей — представителей туристической компании — о том, как доехать до городка под названием Сьенфуэгос: он должен был быть нашей первой точкой посещения. Ответ представителя туркомпании выглядел примерно так:

«Вы едете семьдесят километров на север и видите дерево. Возле дерева поворачиваете налево, едете еще пятьдесят километров и видите дом. Возле дома налево. После двадцати километров дороги вы увидите большой камень — никуда не сворачивайте, а то утонете в болотах. Еще сто километров по джунглям — и вы на месте».

Тонуть в болотах и плутать в джунглях мы не хотели, и в итоге нашли местного гида, который, как мы надеялись, точно знал дорогу. Мы стали больше общаться с нашими новыми приятелями, чтобы притереться перед мини-путешествием. Мы обсуждали детали грядущей поездки, пару раз играли в карты на пляже, сходили поужинать в один из ресторанов отеля: как раз в тот вечер продавали лобстеров, так что нам несказанно повезло.

Жизнь потихоньку начала налаживаться. Интеллигентный Александр проявлял внимание к моей персоне, я безразлично и вяло его принимала, так как все разделились на пары и мне не хотелось проводить все вечера одной. Мы стали выезжать за пределы отеля на скутерах. Честно говоря, я представляла, что за отелем жизнь заканчивается, но обнаружила, что Варадеро — совершенно прекрасная и милая туристическая зона, такая ширма, которая призывала показать всю прелесть режима Фиделя. Тогда Фидель был еще жив (как его дело), но он уже не появлялся на публике, что порождало разные слухи.

В Варадеро работали рестораны, сувенирные магазины, обменники и маленькие отельчики. Все это с одной оговоркой: блага жизни были доступны только для иностранных туристов. В то время, когда мы были на Кубе, и вплоть до две тысячи двадцать первого года в стране действовали две системы денежных расчетов: конвертируемый и неконвертируемый песо. Первый был привязан к доллару США, и расплачиваться им могли только иностранцы, для всех остальных существовал обычный песо, а также продовольственные карточки, если этих самых песо не хватало на жизнь. Нехватка денег была частой историей в домохозяйстве: в то время как средняя зарплата была двадцать пять — тридцать долларов в неделю, пара кроссовок стоила тридцать пять долларов. Работники туристического сектора выживали за счет чаевых. Что меня невероятно подкупало в кубинцах: несмотря на то, что они ждали чаевых от любого туриста, они действительно хотели ему угодить, понравиться, оставить приятное впечатление. Мы давали чаевые с легкостью, потому что в подавляющем большинстве случаев они были заслужены.

Мы уже пару раз выезжали в бары Варадеро все вместе, и в тот вечер решили сделать это опять. Алена ехала на одном мопеде с Петечкой, Леха с Ромашкой, я с Александром. Мы благополучно доехали до бара, что несказанно меня радовало, так как по понятным причинам шлемы в то время, тем более на Кубе, были не в моде. Мы заказали по паре стаканчиков Cuba Libre (коктейль «Свободная Куба», смесь рома с напитком наподобие кока-колы), немного потанцевали. Александр вытанцовывал вокруг меня и даже пытался пускать в ход руки, там где не надо, в результате чего мне пришлось несколько раз намекать ему, что я не планировала никаких интриг в отпуске, дома меня ждет любовь всей жизни и вообще он не в моем вкусе. Однако, по мере опустошения новых стаканов с «Куба либре», Александр становился все более настойчивым и назойливым, испытывая мое терпение.

Пришло время ехать домой. Я была несколько раздосадована из-за этого вечера и с ужасом думала про «кругосветку», где ром предполагался по умолчанию, и совершенно было ясно, что под его воздействием Александр себя очень плохо контролирует. Мы вышли из клуба, ожидая Александра, который отпросился в мужскую комнату. Алена с Петечкой, хитро помахав нам, рыкнув мотором скутера, растворились в темноте.

— Танюша, подождать вас? — заботливо спросила Ника.

— Нет, поезжай, мы поедем буквально через пару минут. — Я помахала подруге и послала ей воздушный поцелуй.

Ника с Лехой скрылись из вида следующими. Александра не было видно. Я подождала пару минут на пороге клуба и, окончательно потеряв терпение, зашла внутрь. Музыка в бареуже смолкла, и, по всей видимости, мы были последними посетителями. Официант резво вытирал бокалы белым полотенцем. Александр стоял у стойки бара со стаканом в руках. Увидев меня, он залпом осушил его содержимое.

— Саша, ты просто ненормальный! Ты понимаешь, что тебе сейчас за руль?! — завопила я на весь опустевший бар.

— Конечно, красотка. На Варадеро нет полиции, которая бы рискнула остановить белого человека. Не волнуйся, мы сейчас поедем.

— Ты понимаешь, что ты везешь меня? При чем тут полиция, я еще жить хочу!

С Аленой мы называли себя осторожными экстремалами. При определенных обстоятельствах инстинкт самосохранения срабатывал у нас безотказно.

— Танюша, — Саша взял меня за руку. — Я по тебе с ума схожу. Почему ты так холодна? Я же отличный парень, с работой и квартирой в Москве, обо мне многие мечтают.

— Может быть, я холодна к тебе, потому что ты ведешь себя безответственно, да еще и слишком много пьешь? — ответила я вопросом на вопрос, теряя контроль. Он потянулся ко мне и пошатнулся.

— Саша, немедленно убери руки. Между нами ничего не будет, потому что… потому что ты меня раздражаешь! И да, я с тобой не поеду, ты пьяный в стельку!

Я отошла на безопасное расстояние, и Александр, покачиваясь, направился ко мне, пытаясь обнять, отчего я вся съежилась.

— Мэм, — послышался голос бармена, — скажите название своего отеля, я вызову вам такси. Сеньор, вам я могу вызвать другое такси.

— Господи, вы мой спаситель, — шепнула я бармену по-испански.

— Не надо, — резко отозвался Александр. — Я справлюсь. Раз я тебя так раздражаю, счастливо оставаться!

Так же покачиваясь, он вышел из клуба, и я услышала рев мотора его мопеда. Я осталась почти одна в опустевшем баре. Вот тебе и инстинкт самосохранения!

Бармен покрутил телефонный диск (да-да, вы не ошиблись, это был обычный проводной телефон) и обескураженно обратился ко мне: «Все такси из отеля заняты, но к вам сейчас выедет сотрудник отеля на скутере. Он довезет вас как самую большую ценность».

Я оставила бармену на чай, сердечно его поблагодарив, и вышла на улицу.

Особенность Кубы в том, что там в течение всего года темнеет в девять вечера, закат длится несколько минут, солнце просто падает за горизонт, а ночи поразительно черные, глубокие и теплые.

Через пару минут я услышала звук мотора и в свете фонаря скутера увидела знакомую голубую форму сотрудника нашего отеля.

— Мэм, разрешите отвезти вас в отель, — услышала я голос водителя.

Я была уже такая уставшая от событий этого дня, действия алкоголя, ситуации с Александром, что просто запрыгнула на скутер в качестве пассажира. «Господи, отвезите меня в наше уютное белое бунгало под красной черепичной крышей!»

Я сомкнула руки, обхватив водителя за талию. Из чего, интересно, делают этих кубинцев? Его спина и торс словно были сделаны из стали.

— Ничего не бойтесь, я поеду аккуратно, — сказал мой водитель.

В целом, любой вариант казался мне более безопасным и привлекательным, нежели поездка с нетрезвым Александром, так что я совершенно не боялась.

Мы ехали вдоль моря, такого спокойного этой ночью, по глади которого расплескалась лунная дорожка. Я подняла глаза к небу и увидела огромные звезды — такими близкими они были только на Кубе! Теплый ветер дул мне в лицо, вокруг в свете фар мелькали белые и розовые домики в колониальном стиле. Моя печаль развеивалась вместе с этим ветром. Вскоре мы доехали до шлагбаума отеля, где царило странное для этого часа оживление.

Не успела я спешиться с мопеда, мне на шею сразу бросилась Ника.

— Таня, боже, где ты была? Мы ждали вас у въезда в отель, но через двадцать минут появился только Александр один… и он…

— Я ничего не смог сделать, — пролепетал бледный охранник, — я не успел поднять шлагбаум. Сеньор просто снес его на своем скутере и упал!

— Он в номере, и мы вызвали ему врача, — добавила Ника, — Леха уехал за тобой в бар!

— Там меня уже нет, — мрачно добавила я.

Тут раздался визг тормозов, и рядом с нами остановились Алена и Петечка.

— Что происходит? — удивленно спросила Алена. — А то мы… хм… немного задержались по дороге.

Она хитро прищурилась.

— Ничего, — ответила я. — Просто вы забыли меня в баре!

Таким образом, несмотря на то, что Александр серьезно не пострадал, в «кругосветку» он с нами не поехал по причине нефотогеничного вида и фингалов под двумя глазами. К моему великому облегчению.

«Кубинская Кругосветка»: йо-хо-хо, бутылка рома и политический анекдот

Мы погрузились в комфортабельный минивэн: Алена, Петечка, Ромашка, Леха, семейная пара без имен и несколько симпатичных девчонок. Наш гид, Альваро, достаточно неплохо говорил по-английски, но несказанно обрадовался, узнав, что мы с подругами спокойно общаемся на испанском. Нашим неизменным другом в путешествии стала кассета с кубинской музыкой, которую мы заслушали практически до дыр при помощи некой самодельной магнитолы.

Нашим планом было посетить несколько городов и какой-то неизвестный, но красивый пляж.

Начали мы с пляжа, где Петечка с неугасаемой энергией устроил для нас чудесную фотосессию. В целом, я готова дать совет всем читателям этой книги: если у вас есть друзья-фотографы, обязательно берите их с собой в путешествия! Конечно, в данном случае я не имею в виду людей, постящих фото с заваленным горизонтом в социальных сетях с пятьюстами подписчиками. Петечка был фотографом от Бога — он фотографировал свадьбы и мероприятия, потом открыл свою студию, нанял людей и занялся съемками фильмов и клипов, и, главное, он искренне любил свое дело. Позировать Петечке было самым легким и веселым занятием в моей жизни. Конечно, фотографировал он больше всего Алену, но старался не обделять и нас с Никой.

После купания мы сильно проголодались, и тогда Альваро остановил минивэн у шикарного персикового сада.

— Вы можете пока поесть персиков, чтобы утолить голод, — в ближайшей перспективе ресторанов не предвидится.

— А чей это сад? — поинтересовались мы.

— Как чей? — изумился Альваро. — Государственный: он принадлежит государству и народу. А какой еще может быть?

Он искренне считал, что мы чего-то недопонимаем в жизни. Он задумался и продолжил:

— Раз сад принадлежит народу, народ может угоститься.

— А народу за это ничего не будет? — проявила я осторожный экстремализм.

— Ну только если вы грузовик подгоните, — усмехнулся Альваро. — Идите ешьте.

Персики были сногсшибательные, и, немного утолив голод, мы отправились в Сьенфуэгос. По дороге, трясясь в нашей комфортабельной кубинской маршрутке, мой взгляд то и дело падал на Алену с Петечкой, сидящих впереди: такими счастливыми, беззаботными и озорными они мне казались.

Алена в рамках своей работы устраивала выездные мероприятия за границей для VIP-туристов. Этот формат имел огромный успех, потому что у населения появились деньги после нищих и криминальных девяностых, а также острое желание путешествовать и наверстывать упущенные возможности времен железного занавеса. На одном из таких мероприятий она познакомилась с талантливым фотографом Петечкой. Петечка мог так заболтать любого, что люди перед камерой просто оживали и открывались с новой стороны. На мой взгляд, они стали прекрасной парой, не только в личном, но и профессиональном плане. Как раз в этот момент Петечка шумно восхищался Алениными формами.

— Вы только посмотрите, какая у нее попа, — радостно вещал он, — и все это богатство — мое!

Они казались такими волшебными и влюбленными, эти Алена и Петечка.

Мы наконец-то добрались до Сьенфуэгоса.

Сьенфуэгос считается самым чистым городом Кубы, хотя, по моим ощущениям, Куба — достаточно чистая страна. Город основали эмигранты из Франции и построили его похожим на маленький Париж. Мы приехали, когда уже стемнело и зажглись фонари. В этот момент у нашей части компании и случился конфликт с новыми знакомыми. Речь зашла о ночевке (как ни парадоксально, мы не продумали это заранее, хотя считали себя опытными путешественниками).

Альваро предложил нам заночевать в честном доме, так называемой casa particular. Такие дома отмечены специальным значком, говорящим о том, что хозяину разрешено сдавать свое жилье в аренду иностранцам. Я только лишь могу себе представить, насколько благонадежным хозяин жилья должен быть с точки зрения социалистического правительства, чтобы представлять страну перед иностранными гостями. Наша часть группы в составе Алены, Петечки, Ромашки и меня незамедлительно согласилась на такой вариант как на лучший способ узнать и прочувствовать страну. Другая часть компании решила, что Альваро хочет содрать с нас денег. В итоге мы решили разделиться. Наша часть группы заселилась в миловидный розовый домик, предоставив паспорта для обязательной регистрации, а Альваро сказал, что будет спать в машине, однако он верит, что такие энергичные молодые люди не откажутся выпить немного рома на самой крутой вечеринке в городе. «Тем более она в вашу честь», — лукаво добавил он.

Мы приехали в бар, где было довольно много кубинцев. При попытке заказать четыре «Кубы либре», Альваро от души рассмеялся:

— Друзья, забудьте эти варадеровские штучки, рассчитанные на туристов. На Кубе так никто не пьет.

Он удалился и принес нам на подносе бутылку рома, а также бутылку местного напитка, по вкусу напоминающего кока-колу (настоящая кола на Кубе не продается), и четыре стакана. По понятным причинам Альваро не пил, но весело подливал нам и заодно осматривал периметр на предмет опасности. Честно говоря, мы невероятно прониклись чувствами к этому милому кубинцу.

Мы потанцевали и раскрепостились, наблюдая за тем, как двигаются под музыку кубинцы. Сначала мы были очень удивлены тем, что кубинские песни длятся по шесть-семь и более минут, но впоследствии я поняла смысл такой продолжительности: кубинцы проживают песню и во время танца ловят это состояние счастья, радости или чувственного наслаждения и эротики, а затем хотят прожить в этом моменте как можно дольше. Для кубинца танец — это сама жизнь, поэтому они так естественны в нем, а природная пластика только усиливает все эмоции и чувства. Если вы видите танец кубинца и кубинки, между которыми вспыхнула искра, по его окончании вам просто захочется выйти покурить! И главное, что все эти движения, напоминающие волны, выполняемые телами, смотрятся не пошло, а естественно, как сама природа.

Во время нашего веселья к нам подошли крепкие цветные парни.

— Мы знали, что вы придете на дискотеку, — расплывшись в улыбке, поприветствовали они нас, — тут все только и говорят о вашем приезде в город. Хотели выпить с вами за дружбу!

Мы с удовольствием выпили вместе, атмосфера была просто чудесная, время пролетело незаметно, но Альваро уже подавал нам знаки, что пора уходить, ибо завтра рано вставать.

— Напоследок мы бы хотели рассказать вам анекдот, — сказал один из местных кубинцев, — только, чур, никому не пересказывайте, мы не хотим оказаться в тюрьме. Итак, знаете, какой любимый коктейль Фиделя? «Куба либре». Он готовит его уже 70 лет и все никак не смешает!

Мы прыснули от смеха — поистине, стоило ехать на эту экскурсию, чтобы услышать политический анекдот.

В розовом доме мы еще немного посидели на креслах-качалках на веранде — обязательном атрибуте счастливой кубинской жизни. Все пошли спать, а мы с Аленой решили задержаться и подольше насладиться этой прекрасной карибской ночью. Компанию нам составил кубинский дедушка, по-видимому папа хозяйки дома. Он уютно устроился в оставшемся свободном кресле и заверил нас, что будет охранять наш покой всю ночь (хотя, мне кажется, дело было в другом — владельцы доходных домов, casa particular, которые сдаются иностранным туристам, должны вести наблюдение за своими гостями, дабы убедиться в их благонадежности и подать знак, если кто-то покажется им подозрительным). Рассказав нам о своей компетентности в качестве ночного сторожа, дедушка закрыл глаза и уснул (или сделал вид), усыпляя нашу бдительность громким храпом.

— Ну как ты? — спросила Алена, закуривая. — Мне кажется, повеселела, да, подруга?

— Есть немного, — улыбнулась я.

— Таня, я знаю тебя всю жизнь, с того момента, как мы писали фантастические рассказы про машину времени. Скажи, где та самая веселая и жизнерадостная девчушка?

Она выпустила дымовое колечко из своего чувственного рта и продолжила:

— Честно говоря, мне хочется начистить лицо этому Максу за то, что он тебя так мучает. Или тебе, за то, что ты позволяешь ему это делать.

— У нас чувства, — возразила я.

— Какие? Садомазохизм? Может быть, ты прекратишь заслуживать его любовь? Тебе не надо стараться быть женщиной его мечты. Ты уж либо такая, либо нет. Будь собой, и либо он поймет, что ты ему нужна, такая как есть, либо вы расстанетесь. У меня еще большой вопрос, нужен ли он тебе и почему ты в него так вцепилась.

Она затушила сигарету о пепельницу. Мне стало больно от ее слов, мысль о том, что я могу быть неприукрашенной версией себя с Максом, показалась мне сродни выходу голышом на улицу. А как же сделать макияж быстрее, чем он проснется?

— Посмотрим, — я не собиралась сдаваться так быстро. — Зато я рада за тебя и Петечку, мне действительно кажется, что вы нашли друг друга. Ты заметила, что сегодня я любовалась вами в микроавтобусе?

Алена застыла на минутку и потом выдавила из себя улыбку.

— Я что-то не то сказала? — поинтересовалась я.

— Знаешь, я вот тут даю тебе советы, — Алена невесело засмеялась, — а сама поступаю точно так же. Я очень стараюсь, чтобы Петечка в конце концов выбрал меня!

— Выбрал тебя? В каком смысле?

— В таком. Дело в том, что он женат, — выпалила Алена, — вот такой у нас вечер откровений.

Я не могла поверить своим ушам:

— И когда ты собиралась мне это сказать?

— Вот прямо сегодня, — саркастически ответила Алена. — Согласись, это не та новость, с которой хочется делиться с подругами.

— Ну мы на то и подруги…

— Да-да… Таня, я ужасно себя чувствую от этой ситуации. Конечно, я не могла представить, когда все начиналось, что это перерастет во что-то серьезное и тем более, что он поедет с нами на Кубу. Куба все усложнила, потому что, черт возьми, ты права, между нами все просто прекрасно. Всегда и во всем.

— А что он сказал дома?

— Он не живет сейчас с женой, он ушел от нее какое-то время назад, чтобы разобраться с их отношениями. И с нашими тоже…

— Алена, я уверена, что все серьезно в отношении тебя. Он на тебя так смотрит, что я сама покрываюсь мурашками, — я попыталась подбодрить Алену, хотя подобная новость была для меня шоком. Мы же были правильными девочками!

— Да, — она развеселилась, — он такой ревнивец, сегодня закатил мне сцену, когда местные ребята отвешивали нам комплименты.

Мы еще посидели немного, поговорили о том о сем, и Алена отправилась спать, а я решила позвонить папе из кресла-качалки и поделиться впечатлениями о поездке, тем более в Москве уже был день.

Положив трубку, я увидела несколько сообщений от Макса, и тут впервые в голову мне пришла мысль, что у него, наверное, есть кто-то кроме меня, а я борюсь за его любовь с ветряными мельницами и почему-то надеюсь, что смогу победить.

***

Хозяйка приготовила нам чудесный завтрак, состоящий из омлета, теплого хлеба, и даже предложила свежевыжатый сок из гуавы.

Альваро славно выспался в машине, мы забрали вторую часть группы из отеля.

— Ну как вам? — грустно спросили они. — Мы вчера были на унылой дискотеке с одними американскими пенсионерами.

Мы переглянулись и дружно рассмеялись.

Осмотрев Сьенфуэгос при свете дня и заглянув во дворец Батисты, мы направились в Тринидад, не упустив случая устроить несколько маленьких фотосессий по дороге. Машин на дороге почти не было, так что иногда мы ощущали себя прибывшими на другую планету.

Тринидад, наш следующий пункт назначения, был основан знаменитым путешественником и конкистадором Диего Веласкесом и до сих пор сохранил первобытный дух того времени. Маленькие розовые, желтые и голубые домики с белыми витиеватыми решетками на окнах, мощеные мостовые, припаркованные антикварные машины создавали пространство вне времени. Я потерялась. Где я? Какой сейчас год? Если я поверну за угол, что я увижу? Продажу черных рабов на площади? Или сражение с пиратами? А может быть, роскошные пятидесятые годы с улицами, полными дорогих машин, из которых выходят шикарные женщины в широкополых шляпах?

Я заглянула в окна школы — там шел урок. Маленькие кубинцы в синих галстуках, а также ребята постарше в красных, повязанных поверх кипенно-белых рубашек, прилежно что-то писали. «Viva la Cuba!» — пронеслось у меня в голове. Все, абсолютно все встречные жители улыбались нам, как будто приветствовали дорогих друзей. Да, Куба — бедная страна, но какие же светлые там живут люди, которые умеют радоваться простым вещам, таким как крыша над головой, домашняя еда и одежда!

В одном из магазинчиков, куда мы заглянули, помимо нескольких консервных банок, на прилавке лежала велосипедная цепь. Это был весь ассортимент магазина. Даже фрукты, в неимоверных количествах растущие на острове, в магазинах были в дефиците!

В машину я села абсолютно потрясенная. Почему же я, единственная дочь своих родителей, появившаяся на свет в Москве, центр мироздания для бабушек и дедушек, получившая образование, имеющая доступ к таким обыденным вещам, как горячая вода, и таким премиальным, как возможность путешествовать и видеть мир, такая несчастная? Чего я хочу, что я ищу? У меня не было ответов на этот вопрос.

Мы выехали на пустынную трассу, и вскоре сельские пейзажи сменились джунглями. Они были такими непролазными, что невольно я задавалась вопросом: каков смысл тут строить дорогу? Кто здесь вообще живет?

«Мы едем в Санта-Клару, центр революционного сопротивления и партизанского движения Кубы. Именно здесь войскам Батисты было нанесено сокрушительное поражение», — дрогнувшим от восторга и трепета голосом сообщил нам Альваро. Из динамика полилась песня:

Это была песня про команданте Че Гевару. Моими мыслями я перенеслась в конец пятидесятых годов прошлого века, пытаясь представить, каково это — вести партизанскую борьбу вот в таких непроходимых джунглях против вооруженной армии, во много раз превышающей численность повстанческих подразделений. Однако факт остается фактом: битва за Санта-Клару была решающей, в результате чего Батиста бежал из страны, а Че завоевал славу великого стратега и военачальника. Я вспомнила, что как-то читала: великий революционный командир не любил мыться, что наверняка облегчило его партизанский быт. Я улыбнулась про себя и поняла: я не думаю больше о Максе, я думаю о Че!

Данный факт так меня взбодрил, что я даже купила себе берет в стиле Че Гевары, ровно как и мои подруги в надежде на революционную фотосессию в исполнении Петечки на ступеньках монумента, посвященного второму одиозному кубинскому персонажу помимо Фиделя.

В отель мы вернулись абсолютно окрыленными и дали Альваро сто долларов чаевых. Он не смог сдержать слез — это были его три месячные зарплаты.

Дискотека на Кубе, или правила съема

Выспавшись, мы с Никой отправились на поздний завтрак. Нагловатые птицы привычно воровали у нас картошку фри прямо из тарелок. Глядя на них, я думала, что надо совершенствовать свои пищевые привычки и не начинать день с фри. Тем более вокруг сверкали своими великолепными телами кубинские аниматоры.

После завтрака мы направились на пляж. Мы прихватили полотенца и двигались по узкой плиточной дорожке, проложенной среди бурной растительности нашего гостиничного комплекса и ведущей на пляж.

Навстречу нам направлялась группа аниматоров в голубых обтягивающих футболках, большинство из которых являлись мулатами, только один парень и две девушки были белыми.

Мы приблизились к группе, они уступили дорогу, встав в рядок. Дорога была очень узкая, и мы почти касались друг друга. Белый парень стоял последним и очень внимательно меня рассматривал. Мы поравнялись, я подняла взгляд и увидела его пронзительные зеленые глаза и светлые выгоревшие локоны, падающие на лоб. Мы стояли очень близко, и я почти касалась его своей грудью в черном купальнике. Я хотела сделать шаг назад, как услышала его голос:

— Сеньорита, почему я не видел вас на утренней гимнастике?

Я посмотрела на него, соображая, какое бы оправдание придумать, кроме того, что я ленивая и не люблю спорт.

Зеленые глаза, загорелая оливковая кожа, светлые волосы, прямой нос и резкие скулы, футболка в обтяжку, словно он брал ее на пару размеров меньше, рельефные руки и кубики на животе, заметные даже под тканью футболки, — этот аниматор был очень эффектен, если не сказать красив.

— Э-э-э… — блеснула я интеллектом и чувством юмора.

— Ну а танцевать сеньорита любит, раз со спортом отношения не складываются? — спросил он, прищурившись.

— Танцевать сеньорита любит, — заверила я, не отводя глаз с кубиков на его животе.

Он улыбнулся ослепительной белозубой улыбкой:

— Я заканчиваю смену в девять вечера и могу отвести сеньориту на настоящую кубинскую дискотеку.

— Сеньорита согласна, но она придет не одна.

— Хорошо, главное, без спутника. Сегодня, в девять у главного входа. До встречи.

Он развернулся и последовал за удаляющимися коллегами.

— Что это было? — спросила я у Ромашки.

— Он тебя склеил, — пожала она плечами, — причем сделал это невероятно легко.

Идею с местной дискотекой все поддержали. Я до вечера не могла найти себе место и даже сделала укладку и макияж. Это невероятно, но я до сих пор помню, что в тот вечер надела белые брюки и нежно-розовую кофту с открытой спиной.

В девять вечера мы были у главного входа, где увидели моего плохо знакомого аниматора.

Как это принято у кубинцев, он улыбнулся так, как будто всю жизнь ждал только нас.

— Я не представился, — смущенно сказал он, пожимая руки Лехе и Петечке, — Габриэль, Габи.

Потом мы дружно влезли в одно такси, что было непросто, учитывая Лехины мускулы. В итоге пазл сложился. Я села на колени к Габи и тут же почувствовала ответную реакцию его тела. Осторожность покидала меня, оставляя склонность к экстремальным поступкам за главного. Габи дал указания водителю, куда следовать. Мы ехали достаточно долго и, наконец, добрались до места.

Мы вошли в здание, похожее на амфитеатр. Вокруг почти не было туристов, одни веселящиеся кубинцы.

Мы купили бутылку рома и нечто похожее на спрайт, потому что местную колу уже выносили с трудом. Коктейль «Куба либре» требовал обновления.

Габи не пил, только пронзительно поглядывал на меня из темноты, отчего я покрывалась мурашками. Мы едва сказали друг другу пару слов с начала нашего знакомства.

— Почему ты не пьешь? — решила я установить контакт.

— Потому что я рассчитываю заняться с тобой любовью после дискотеки и не хочу быть пьяным, — прямолинейно ответил Габриэль.

— С чего ты взял, что я соглашусь?

— Ну ты же пришла на дискотеку.

Как ни странно, его слова не оскорбили мое достоинство и не показались мне грубыми, они развеселили меня. Помнится, пару дней назад у меня чесались кулаки, чтобы отвесить Александру за подобное высказывание.

— Габриэль, я не такая. Я из той части мира, где не принято ложиться в постель, если ты не знаешь имя человека.

— Ну во-первых, — улыбнулся Габи и поправил светлую челку, — ты знаешь мое имя. А во-вторых, завтра может не наступить.

Я опять рассмеялась, вспомнив шутку «секс — не повод для знакомства». По-моему, это на сто процентов работает на Кубе. Он тоже улыбнулся:

— Идем танцевать, мангона, — а то ты можешь перепить, и у нас точно ничего не будет.

Он прижал меня к себе с какой-то невероятной силой, и я почувствовала животом его крепкий пресс и накачанные руки на своей голой спине. Мои бедра были крепко прижаты к его телу, и, когда он начал двигать ими, мне показалось, что к активной фазе любви мы уже перешли, просто почему-то оба еще в одежде.

Конечно, это не была моя первая кубинская дискотека, и я уже замечала, как красиво и сексуально танцуют местные. Если наши мужчины танцуют в основном руками и верхней половиной тела, то танец кубинца — это прежде всего ноги и попа. Это Габи мне продемонстрировал в тот вечер по полной.

На сегодняшней дискотеке музыка текла сквозь нас, смешиваясь с нарастающими чувствами и управляя нами. В танце мы приросли друг к другу, превратились в одно целое.

— У меня моральные принципы, — слабо прошептала я, но Габриэль не дал мне договорить, он просто страстно и горячо поцеловал меня в губы.

Сопротивляться у меня не было ни сил, ни желания. Я обхватила его талию руками, и мы продолжили танцевать, не отрывая горячих губ друг от друга. Боже мой, как приятно он пах! По кубинским меркам он даже был невероятно одет, хотя эту одежду мне очень хотелось сорвать с него к чертовой матери.

— Таня, — через некоторое время сказал Габриэль, — а ты уверена, что ты русская?

— Ну вообще-то да, — ответила я, тяжело дыша. — У тебя есть сомнения?

— Огромные, — Габриэль рассмеялся, — я часто вижу, как танцуют европейки или американки, — они словно сделаны из дерева. Они не слышат музыку и не чувствуют ее. А ты танцуешь сердцем, ты танцуешь как кубинка. Mi cubanita.

И он снова горячо поцеловал меня и повел бедрами, не отрывая их от моих. Я поняла, что готова отдать всю себя Габриэлю в этом танце, настолько он был открытым, волшебным, чувственным, завораживающим. Я ощущала, как горячие волны идут по нашим телам, перетекая из его тела в мое. Мы танцевали спонтанно, открыто и свободно, я впитывала его возбуждение, сходила с ума от горячей кожи, его губ рядом, рук, которые блуждали по моему телу, и мне хотелось, чтобы этот невероятный эротический транс длился вечно. Внутри меня была какая-то новая вселенная, которую я не могла контролировать, любое движение, любая волна, исходящая от его тела, приносила мне физическое удовольствие. Я чувствовала себя невероятно живой, не скованной ничем, целиком принадлежащей только музыке и моему партнеру.

Я не знала, как долго это продолжалось. На землю меня вернули слова друзей, что уже светает и нам надо бы поспать. Я поняла, что моя одежда мокрая насквозь от пота, а сама я как пьяная, причем захмелела я не от «Свободной Кубы», а от того, что происходило вокруг. Мы вернулись в отель под утро, и я уютно улеглась спать рядом с Ромашкой. Во сне мне казалось, что я все еще ощущала запах Габриэля на своей коже и низ моего живота ныл от острого желания.

Мост Фиделя и Гавана

— Я смотрю, mi cubanita опять пропустила разминку в бассейне, — услышала я голос Габриэля над своим ухом на следующий день. Он стоял с довольным видом около моего шезлонга, на котором я лежала уткнувшись лицом в полотенце.

Несмотря на разбитое состояние, я была несказанно рада его видеть, чувствовать его жизнелюбие, его силу, его флюиды.

— Грешна, — улыбнулась я в ответ.

— Какие у тебя планы на завтра? У меня выходной, и я мог бы целый день провести с тобой.

— Завтра мы планировали съездить в Гавану, Петечка уже забронировал машину, у нас как раз есть одно свободное место, потому что Леха не едет. Ты можешь поехать с нами.

Лицо Габриэля озарилось, зеленые глаза радостно сверкнули.

— С удовольствием, буду вашим гидом по Гаване.

Позже я поняла, что ему просто понравилась идея покататься на машине, так как про Гавану он знал лишь в общих чертах.

На следующее утро мы долго колесили по парковке с чертыхающимся Петечкой: много лет он водил машину с автоматической коробкой передач, каковых на Кубе не было как класса.

Впоследствии в Гаване мы увидим много раритетных и ярких машин, брошенных американцами после Кубинской революции. В те времена они составляли примерно пятьдесят процентов автопарка страны. Кубинцы гордо называли их «кочаррос», нежно заботились, полировали и ухаживали. Несмотря на то, что от былого великолепия и роскоши многих из них остался лишь внешний вид, а все «внутренности» были самодеятельностью местных механиков-автолюбителей, невозможно было представить улицы Кубы, и в особенности Гаваны, без этих антикварных машин. Поскольку экономика Кубы была плановой, а страна находилась под санкциями, второй по распространенности маркой были наши «Жигули». Социалистическое правительство могло презентовать гражданину Кубы «Жигули» за регулярное перевыполнение плана или дать попользоваться, в случае если этот гражданин состоял на государственной или дипломатической службе. Цена бензина на острове была около полутора долларов за литр при средней зарплате двадцать — тридцать долларов, так что мало кто из кубинцев в принципе мог позволить себе не только купить, но и содержать машину. Конечно, у Габриэля не было машины, поэтому, несмотря на то, что он старался не подавать виду, он просто излучал волны восторга от поездки на комфортном автомобиле.

Прежде чем мы доехали до Гаваны, Габриэль предложил нам остановиться в одном интересном месте — на смотровой площадке моста Бакунаягуа — и выпить кофе в маленьком кафе. Вид с площадки действительно открывался потрясающий — мост, поддерживаемый высоченными колоннами, словно парил между двумя изумрудными холмами. Ветер свистел в ушах, и мне показалось, что я парю в воздухе вместе с птицами над глубоким каньоном, доверяя стихии и своим сильным и надежным крыльям.

— Этот мост — огромное достижение технического и строительного прогресса на Кубе, — не без гордости сказал Габи, — однако по нему запрещается ехать во время грозы, машину может сдуть в ущелье. Только Фиделю удалось проехать по мосту во время бури, потому что Фидель, он… очень сильный духом.

Я посмотрела на Габриэля, дитя своей страны: светлый выгоревший чуб, яркие зеленые глаза, горделивый профиль, поджарое, сильное тело без единого грамма лишнего веса, — он умел держать себя так, будто он не аниматор в отеле, а член-представитель кубинской дипмиссии. И сейчас он явно рекламировал мне свою страну как передовое во многих смыслах государство.

— Кстати, — продолжил он так же серьезно, как только что говорил про Фиделя, — ты знаешь, что Колумб открыл Кубу?

Я кивнула. Мне очень захотелось узнать о нем самом, причем гораздо больше, чем о Кубе, Колумбе и Фиделе и достижениях технического прогресса, вместе взятых, — о них я просто могла прочитать в Интернете. В Интернете, который в те времена был официально запрещен для широких масс кубинцев, чтобы они не вычитали ничего лишнего. Многие жители острова получали свои знания о состоянии окружающего мира от иностранных туристов.

— Габи, — мне захотелось снова повторить его имя, так музыкально оно звучало, — ты всю жизнь провел на Кубе?

Он удивленно посмотрел на меня, словно я поставила под сомнение его кубинскую идентичность:

— Да. Мои предки и другие родственники приехали в тридцатых годах прошлого века из испанской Галисии, прадед был испанским коммунистом, последовавшим за идеалами и лучшей жизнью на Кубу, где был огромный спрос на работников в сфере сельского хозяйства в связи с развитием сахарной промышленности. Впоследствии он всю жизнь работал в аграрном секторе на Кубе, хотя кто-то из членов семьи потом вернулся в Испанию, а кто-то позже эмигрировал в Майами.

— А какие планы у тебя?

Мой вопрос развеселил Габриэля, он улыбнулся широченной белозубой улыбкой:

— Мы только познакомились, кубана, и ты уже живешь будущим. Наслаждайся тем, что у тебя есть сейчас. Я не забегаю так далеко и не строю планов — жизнь все равно будет другой, что бы мы ни напланировали, — он развел руками. — Мне нравится Куба при всей сложности жизни здесь. У меня — замечательные и любящие родители, у них свой дом в Санта-Марте, у меня есть сестра, которая ходит в школу, а также работа, приносящая деньги. Здесь все просто и понятно, здесь многое заставляет мое сердце петь, а я часто просыпаюсь абсолютно счастливым по утрам. Ты часто просыпаешься счастливая?

Я невольно вздрогнула, вспомнив о том, как в последний год открывала глаза в четыре утра с мыслью о том, что у Макса, возможно, есть другая, или терзалась вопросом, почему он мне не позвонил, и потом, изнуренная недосыпом и собственными сомнениями, ехала полтора часа на работу в диаметрально противоположный конец Москвы. Однако я была жизнерадостным человеком по своей природе, просто в один момент позволила неправильному человеку и неправильным чувствам взять над собой верх. Я посмотрела в сторону каньона, над которым пару минут назад мне казалось, что я парю, свободная как птица. Вот бы мне уметь рассуждать как Габи, просто выключить все, что не относится к настоящему моменту. Как сейчас, когда мы вдвоем и он убирает мне за ухо прядь волос, растрепавшихся от сильного ветра, хозяйничавшего на смотровой площадке. В этот момент с Габриэлем я была абсолютно свободна, раскрепощена, могла быть на сто процентов собой.

— Я просыпаюсь счастливая на Кубе. И хочу увезти это чувство с собой в Москву, — ответила я.

Он притянул меня к себе и моментально опустил руки к низу спины. Я слышала, как сильно бьется его сердце, опять ощутила, что его мышцы словно стальные канаты. Я обвила его талию руками, и мы стояли так несколько минут, вглядываясь вдаль. Теперь над ущельем мы летели уже вдвоем, поддерживаемые теплым ветром, расправив наши свободные крылья.

Мы сели в машину на заднее сиденье, он придвинулся ко мне вплотную и с силой сжал мое бедро, запустив руку под юбку. Я думаю, он с удовольствием бы продолжил, но на заднем ряду мы сидели не одни, с нами была Ника, поэтому мне пришлось довольствоваться теплом его ладони на чувствительной коже внутренней части бедра. Я опустила голову на его широкое плечо, и он прижался губами к моим волосам.

— Как ты пахнешь, кубанита, — прошептал он, втянув носом аромат моих духов, — слаще, чем самое сочное манго.

Мы приехали в Гавану, любимый город Хемингуэя. Один факт, который очень веселит меня на протяжении всей моей жизни до и после Кубы, — моя незримая связь с этим писателем. Портрет Хемингуэя висел на стене спальни дачи, где каждый год я проводила лето, — с момента, как родилась, и заканчивая моими шестнадцатью годами. В детстве я думала, что это портрет моего дедушки, который работал на крайнем севере и которого я не видела до того, как он вернулся из долгосрочной командировки. Несколько раз, когда я была где-то неимоверно счастлива, оглянувшись вокруг, я замечала табличку: «Здесь был Эрнесто Хемингуэй». Гавана не стала исключением, когда мы зашли в бар выпить мохито, однако ситуация повторялась позже в Италии и в Майами.

В Гавану я влюбилась с первого взгляда. Город будто кинотеатров, транслирующих фильмы про колониальную жизнь. Вокруг, сверкая пылающими на солнце боками, ездили разноцветные раритетные «кочаррос».

По дороге Габриэль рассказал мне немного про историю Гаваны: она была основана в шестнадцатом веке, став развитым городом с процветающей культурной жизнью. В тридцатые годы прошлого столетия американцы стали строить здесь игорные дома и казино, а город стал любимым местом отдыха американских богачей, включая гангстеров разного масштаба, знаменитых и не очень.

Осмотр города мы начали с вершины холма Ла-Кабанья, который венчает великолепная мраморная двадцатиметровая статуя Иисуса Христа. Всего таких статуй в мире несколько, самая известная из них находится в Рио-де-Жанейро, а самая высокая в Польше, в городке Свебодзин. Забегая вперед, я скажу, что мне удалось посетить почти все. С высоты холма открывался живописный вид на Капитолий и Старую Гавану. Моя самая любимая фотография с Габи была сделана Петечкой именно в этом месте.

Мы все вместе осмотрели кубинский Капитолий, своим внешним видом напоминающий Капитолий в Вашингтоне и собор Святого Петра, прошлись вдоль бухты (честно говоря, это было немного грустное зрелище — видеть порт без кораблей), зашли в великолепный старый город.

Несмотря на некоторое запустение, следы усталости и разрушительное действие влаги на стены колониальных построек, на неприукрашенную бедность внутренних дворов, из которых лилась музыка и где хлопало на ветру развешенное на балконах цветное белье, город жил, и эта жизнь заключалась в множественных реставрационных работах, снующих туда-сюда туристах, аромате кофе из кофеен, обрамленных плетеными креслами, и неизменных улыбках местных жителей, их заразительном смехе и неиссякаемом оптимизме. На многих фасадах домов красовались граффити на революционную тему: Фидель Кастро и Эрнесто Че Гевара пронзительно взирали на нас буквально с каждой стены, молчаливо призывая к мировой революции.

Когда мы гуляли по старому городу, где-то между домов мелькнул флаг Испании, что заставило мое сердце радостно забиться: Испания была моей любовью. Сколько лет я грезила о поездке туда, изучая испанский язык в университете, и, наконец оказавшись в Мадриде, я готова была целовать землю.

Бульвар Пасео-дель-Прадо в Старой Гаване покорил наши сердца старинными особняками с роскошной лепниной, скульптурами львов и величественными мраморными скамейками, безмолвно рассказывавшими нам историю былого благополучия города.

В старых аптеках мы видели несколько антикварных кассовых аппаратов, раритетную мраморную плитку на полу кофеен и деревянные прилавки баров. Стены домов были выкрашены в розовые, желтые, голубые цвета, соответствующие колониальному стилю, а с маленьких резных балкончиков нам приветливо махали местные жители. На ступеньках вдоль витиеватых оград сидели колоритные черные женщины в местных нарядах, продавая всякую всячину. Нигде на Кубе невозможно было увидеть американский или любой иной фастфуд, зато бары были очень аутентичны и сменяли друг друга.

Как я уже писала, мы зашли во «Флоридиту», любимый бар Хемингуэя, попробовали знаменитый дайкири и сфотографировались с бронзовой статуей писателя.

Я отчаянно любовалась своим спутником: надо сказать, что по кубинским меркам Габриэль был очень модно одет, если не считать его пристрастие носить футболки на пару размеров меньше, чтобы подчеркнуть рельефность своей фигуры. Большинство местных жителей одевалось намного скромнее.

— Ты отлично выглядишь, Габи, — залюбовавшись своим спутником, сделала я комплимент.

— Ты об этом? — он небрежно оттянул ворот футболки. — Это подарки туристов. Я немного отличаюсь по габаритам от североамериканцев, и мне часто достается одежда восемнадцатилетних подростков.

Он заразительно засмеялся и продолжил:

— Недавно я получил в подарок сотовый телефон, но предыдущая предоплаченная сим-карта закончилась. Так что жду новую.

— Купить тебе сим-карту? — заволновалась я.

Улыбка мгновенно сошла с его лица, он сжал зубы, отчего его скулы свела судорога:

— От тебя я ничего не возьму. Здесь ты — моя гостья.

— Хорошо, усложняй свою жизнь. — Я поцеловала его в смуглую щеку, еще раз подумав о том, что стыдно мужчине быть таким красивым.

Вечер мы закончили на набережной Малекон, когда уже зажглись кованые фонари и люди буквально высыпали на улицу. Мы с Габи брели вдоль моря, чьи волны разбивались о прибрежные валуны, и иногда их мелкие брызги долетали до нас. Мы держались за руки и разглядывали веселящихся, танцующих, играющих в домино, рисующих скетчи или пьющих пиво жителей мегаполиса. По кубинским меркам, да и не только кубинским, Гавана являлась огромным мегаполисом, а ее жители были неимоверно колоритны и не похожи один на другого. На Малеконе царила непередаваемая атмосфера.

— Спорим, они мне все дико завидуют? — довольно спросил Габи. Вид у него был весьма пижонский. Не выпуская моей руки, он немного пробежал вперед, чтобы я, видимо, получше разглядела его триумф. — А еще они завидуют тебе и говорят, что эта сладкая девочка скоро испытает неземное наслаждение.

Габи явно сейчас переживал свой звездный час, и его просто распирало от гордости. Он светился, словно медный таз.

— Угу, — ответила я.

— Моя mamacita — самая горячая штучка на земле! — он почти кричал, видимо желая, чтобы об этом узнало побольше людей. К моему удивлению, кубинцы в ответ на его поведение одобрительно качали головами и отпускали мне всевозможные комплименты.

Окрыленный Габи приходил во все большее возбуждение и бесконечно время пытался ухватить меня за попу.

— Я — невероятный везунчик, — продолжал он. — У меня такая женщина — королева Англии!

Я тактично умолчала, что на тот период королеве Англии было почти девяносто лет, лишь смеялась над его дурачествами. Закончив кружиться вокруг меня, Габриэль подошел сзади и прижался своими бедрами к низу моей спины, отчего нам обоим сразу стало горячо. Он убрал мои волосы с шеи и осторожно стал разминать мои голые плечи — в тот день я была в белой майке на совсем тоненьких бретельках. Вокруг пили и веселились люди, здесь и там слышалась музыка, сливаясь в одну нелепую какофонию, метатели огня подкидывали свои горящие булавы, а я стояла посередине толпы с закрытыми глазами и чувствовала его сильные пальцы, скользящие по моей спине и плечам, снимающие сковывающее меня напряжение и усталость.

Я не знаю, сколько мы так простояли, для меня все исчезло, кроме Габи и его волшебных, сильных рук.

— Ты очень напряжена, — мне на ухо шепнул он, — Таня, прекрати все анализировать, просто живи. Просто живи, моя кубинка, и наслаждайся моментом. Я хочу, чтобы время на Кубе ты вспоминала как лучшее в своей жизни. И чтобы спустя годы ты не могла о нем вспоминать, не залившись краской смущения.

Я открыла глаза, развернулась к нему и, запустив обе ладони в его густые, вьющиеся волосы цвета льна, прикоснулась ртом к его теплым губам, поцеловала со всей нежностью, на которую была способна. Он подхватил мой поцелуй, долгий, нежный и глубокий.

— Я живу, Габи, — прошептала я, прижавшись щекой к его щеке спустя какое-то время, — ты меня оживляешь своим теплом.

По дороге назад нас остановила дорожная полиция, в надежде найти причину оштрафовать нас за что-нибудь. Однако они плохо знали Петечку, который без знания испанского уболтал дорожного служащего настолько, что тот отдавал нам честь, когда мы отъезжали. На обратном пути, когда Ника и Алена заснули, уже я положила руку между ногами Габриэля и под плотно облегающей тканью моментально почувствовала, как отозвалась его плоть. Он шумно вздрогнул, и я сразу убрала ладонь.

— Ты можешь вернуть руку на место, — сказал он хрипловато.

В отель мы приехали далеко за полночь, Габриэль прошел проводить меня.

— Ну сегодня-то мне можно зайти к тебе? — он взял меня за подбородок и пристально заглянул в глаза.

— Габи, во-первых, я живу не одна. Во-вторых, я не готова. — Хотя я просто сгорала от желания, перед моим взором незримо стояла мама, осуждающе качавшая головой, и я моментально приняла образ хорошей девочки.

— Mi cubanita, ты понимаешь, что ты теряешь время? Тебе когда-нибудь надо будет уезжать, и мы можем провести столько счастливых часов вместе!

— Габриэль, я все сказала. Мне надо идти!

— Таня, — в его голосе послышалось отчаяние, — я не понимаю этого! Женщины предлагают мне огромные деньги за ночь любви, а ты отказываешься!

Я застыла на минуту от этой фразы.

— Можно поподробнее про платную ночь любви? Ты спишь с постоялицами отеля за деньги?

— Только когда сам этого хочу.

— Прости, мне надо переварить эту информацию. — И я захлопнула дверь прямо перед его лицом.

Стало очевидно, что в подарок божественно красивый Габриэль получал не только одежду с мобильными телефонами.

Ника показалась из спальни:

— Если хочешь, я могу погулять вокруг бунгало или сходить в бар и оставить вам номер свободным.

Я почувствовала себя так, будто все вокруг сговорились.

Габи, Габи, Габи…

На следующий день Габриэль возник около моего шезлонга на пляже:

— Излишним будет говорить, что ты пропустила гимнастику, — он улыбался.

Боже, как я рада была его видеть! Внутренне я была готова, что после вчерашнего случая он больше не подойдет ко мне на пушечный выстрел. Кому охота возиться с фригидными туристками, если вокруг есть более сговорчивые варианты?

— Иди за мной, — он добавил это тоном, не терпящим возражений.

Я встала с шезлонга и послушно последовала за ним. Мы достаточно долго брели по пляжу: горделивый Габриэль с широко расправленными плечами (ну все же, он мог попросить голубую рабочую футболку по размеру, однако, как мне показалось, ему просто нравилось подчеркивать рельеф своей фигуры) и не менее горделивая и уже прилично загорелая я.

Наконец, мы дошли до укромной бухты с прозрачной, как стекло, водой.

— Мне запрещено проводить время и иметь какие-либо отношения с клиентками отеля в рабочее время, — акцент был сделан на последних словах, и он многозначительно посмотрел на меня, — выходной у меня был вчера, и мы его использовали. Работаю я каждый день до девяти вечера, однако в течение дня у меня бывают свободные часы. Я не хочу терять ни одной минуты общения с тобой, cubanita. Мы будем встречаться здесь, это пограничная зона между двумя отелями.

С этими словами он потянул меня в теплую воду, прижав меня к себе и закрывая мой рот горячим поцелуем. Я чувствовала, как он возбужден, и ловила эти невероятные флюиды. Мой живот сковало от возбуждения, руки скользили по его сильному, гладкому телу, которое казалось еще более нежным под водой. Эти мгновения я помню до сих пор сквозь года.

Мы вышли на берег, легли на теплый песок. Это уникальное явление — песок на Кубе был таким белым, как мука, и никогда не накалялся. Я вытянулась вдоль его тела и закинула на него ногу, он крепко прижал мою руку к своей груди. Я смотрела в даль моря, он — в небо.

Позже мы провели очень много счастливых часов на этом пляже, лаская друг друга, разговаривая или просто бездельничая.

Мне нравилось смотреть, как Габриэль разминается: отжимается, делает зарядку, когда он выходит из воды, наплававшись, и капли скатываются по его плоскому накачанному животу.

— Спорт — большая часть моей жизни, — сказал Габриэль, — мальчишки Кубы всегда на улице, у многих в домах нет телевизора, а если есть, то он ловит четыре государственных канала, вещающих про достижения кубинской коммунистической партии. Я с детства боксировал и играл в бейсбол. До сих пор я бегаю и делаю зарядку несколько раз в день. Большинство кубинцев правильно питаются и, очевидно, не переедают. Фрукты и овощи у нас растут в садах, а вот с мясом и сахаром — напряженка. Мы не едим фастфуд и очень активны.

— Да уж, знаем мы эти активности, — фыркнула я, вспомнив клиенток отеля.

— Ну и это тоже, mi amor, — он рассмеялся и поправил светлую прядь, упавшую на лоб, — кубинцы очень сексуально активны, раскрепощены, у нас нет понятия греха и запретов, мы любим экспериментировать, всегда пытаемся доставить максимальное удовольствие партнеру. Так что… Ты многое упускаешь.

Он самодовольно и загадочно улыбнулся.

— Так что секс-туристы льются сюда рекой, — резюмировала я.

— Да, но помни о том, что официально проституция запрещена. Это то, с чем боролся Фидель, с публичными домами для богатых американцев. За проституцию и особенно за сутенерство можно угодить в тюрьму, а кубинская тюрьма — это последнее место на земле, где ты мечтаешь оказаться. Тем не менее для нас важно, чтобы туристы были счастливы, чтобы их желания были удовлетворены. А если счастливый человек захочет отблагодарить кубинца за прекрасныеминуты — это не запрещено.

Вот такая простая жизненная философия! Как ни странно, она не вызывала во мне каких-то особых внутренних протестов — на Кубе я воспринимала вещи такими, какие они есть.

— Габриэль, но ты же не можешь работать аниматором вечно? И брать, так сказать, переработки… — я попыталась сострить. — Какой план?

— Потом я пойду работать агрономом, cubanita, но это будет не скоро. Возможно, ты не знаешь, но я закончил институт сельского хозяйства, однако работать аниматором гораздо интереснее и выгоднее, чем трудиться по профессии. Мой отец — зубной врач, и он получает сорок долларов в неделю. Так что оставлю выращивание кур в качестве занятия на пенсии.

В свою очередь, Габриэль очень интересовался мироустройством, расспрашивал меня о Москве и даже больше — об Испании. Он расстроился, что я ничего не знаю о Галисии, откуда родом были его предки, поэтому пришлось упомянуть, что однажды я пила галисийское вино и оно было зеленым, очень вкусным и пьяным.

— Так во скольких странах ты побывала? — с интересом спросил он как-то, когда я лежала у него на животе, а он гладил меня по мокрым, полным песка волосам.

— Честно говоря, я не считала, — ответила я, — до двадцати лет я нигде не была, мы жили очень скромно, нам не всегда хватало на еду и одежду.

Я невольно содрогнулась. Призрак нищеты был одним из моих самых больших жизненных страхов.

— Однако, — продолжила я оптимистично, — я начала путешествовать недавно, и это просто меня захватило. Знаешь, самое ценное в путешествии — это то, что каждый раз в нем ты открываешь нового себя, а потом меняешь свою реальность. Ты видишь что-то хорошее в других культурах и хочешь забрать это с собой, а в один момент понимаешь, что больше не можешь жить как раньше.

Я резко поднялась, чтобы он видел мое лицо, почувствовал весь энтузиазм, исходящий от меня, когда дело касалось познания мира, исследований и новых открытий.

— Помимо Испании, про которую ты знаешь, я была в Египте. Это там, где пирамиды…

— Я знаю, — засмеялся Габриэль, — помни, что кубинское образование — одно из самых лучших в мире.

В этом я, конечно, сомневалась, но с горячностью продолжила:

— Два года назад мы с Аленой встали на горные лыжи, в Австрии. Это там, где Альпы.

— Таня, надеюсь, ты не будешь мне объяснять, что такое лыжи?

Я засмеялась в ответ:

— Нет, не буду. Я была в Чехии, там, где пиво, и-и-и-и… — Я задумалась, как объяснить ему, где находится и чем знаменита Эстония. — Вот на Кубу приехала, но ты, наверное, все знаешь и так.

— И как тебе Куба? — Габи приподнялся, взял меня за руки, сплел свои пальцы с моими и повалил меня на теплый песок, прижимая к земле всей тяжестью своего мускулистого тела.

— Лучше всех, — ответила я искренне.

***

Все в первый раз случилось как раз на этом пляже. С Габриэлем я открыла для себя абсолютно новый мир чувственных наслаждений, глубокий и разный. Я никогда не знала, каким будет наш следующий раз: он мог быть огненно-страстным и быстрым, мог быть неожиданным и полным экспериментов, когда мне хотелось воскликнуть, что я и не знала, что так можно, а мог быть тягуче-медленным и таким нежным, что я словно расплавлялась, как масло на горячей сковороде, чувствуя, как вместе с тем плавилось и мое сердце. Габриэль виртуозно владел своим телом, он весь состоял из стальных мышц и одновременно был очень гибким и пластичным. Он был темпераментным и неповторимым: неистовым как буря и ласковым как прибрежные волны Атлантического Океана, видеть его обнаженного было самым красивым и впечатляющим зрелищем, которое предстало перед моими глазами до той поры. Перед моими глазами до сих пор стоят эти сцены: вот он с разбега ныряет в прозрачную воду, а вот выходит из моря, приглаживая русые волосы, и соленые капли стекают по его идеально плоскому животу. Мы скидывали одежду, как только ступали на наш пляж, и проводили невероятные головокружительные часы, отдавая наши тела друг другу, подставляя их солнцу и ветру, а позже любуясь закатами или встречая рассветы. Я всецело отдавалась Габи, в вопросах чувственности он был моим учителем, а я его прилежной и старательной ученицей.

Где-то я после прочитала шутку, что если вы встречаетесь с кубинцем в номере отеля 2051, то будьте уверены, что вы у него точно две тысячи пятьдесят первая. Однако все свои умения он объяснял неиссякаемой энергией, а также занятиями боксом и танцами. Самым сложным во всей этой страсти было не забывать всегда иметь под рукой презервативы, так как я никогда не знала, где и когда желание захватит нас. Однако мы договорились о том, что в случае отсутствия презервативов мы должны довольствоваться другими видами ласк, что мы частенько делали.

Габриэль был на год младше меня, мне в то время уже исполнилось двадцать пять. Мы были молоды, беззаботны и, как оказалось, с некоторой сумасшедшинкой.

Например, я сказала, что нам нужны сигары, так Габриэль немедленно нашел нам дилера, работающего на сигарном заводе и никогда не уходящего оттуда с пустыми руками и карманами. Вынесенное с завода дилер продавал за тридцать процентов от стоимости.

Более невероятная вещь произошла, когда я упомянула, что нам надо купить знаменитый кубинский ром в качестве сувенира. На Кубе производится более сорока разновидностей рома, самый известный из которых Habana Club, и еще несколько местных марок, о которых до приезда на Остров свободы мы никогда не слышали. Самый любимый напиток местных жителей — это Ron Cubay, который обожал и прославлял Эрнест Хемингуэй, завсегдатай злачных заведений Кубы.

Под покровом ночи Габриэль забрал меня у входа в бунгало, и тайными тропами мы прошли к черному ходу ресторана отеля. Габи всегда шел на полкорпуса впереди меня с расправленными плечами, я следовала за ним — только так и никак иначе. Во многих вещах он был удивительным мачистой, излучая мужское превосходство, но в то же время проявляя безграничную заботу обо мне. Я не помню случая, когда бы Габриэль не подал мне руку или не распахнул передо мной дверь.

Мы вошли на кухню через вход для сотрудников. Это был первый раз, когда я видела место, где непосредственно готовится пища, да еще таких габаритов, как в реалити-шоу. Да что тут говорить, я сама иногда теряла реальность происходящего, думая, что все это происходит не со мной и я просто снимаюсь в каком-то кино.

Кухня была поистине огромной, она обслуживала самый большой из нескольких ресторанов, находящихся на территории отеля. Ресторан уже закрылся, немногие оставшиеся сотрудники кухни приглушили свет и заканчивали уборку. Я представила, какая жизнь здесь кипит в рабочее время, как снуют туда и сюда повара в белых одеждах, словно почувствовала запах ароматного лобстера и обжаренных на гриле тигровых креветок, которые выносились гостям на сверкающих серебряных подносах. Мы прошли вдоль длинных стальных столов, блестящих при свете оставшихся включенными ламп, рядов сковородок и огромных кастрюль.

— Привет, дружище, — Габриэль обнялся с дородным добродушным мужчиной, в котором по пышным формам легко угадывался служитель кухни, — нам нужен ром. Бесплатно.

— Сколько? — спросил приятель.

— Ну по бутылочке для каждого из нас: Алены, Петечки, Ники и меня, — неуверенно ответила я, мне было страшно неловко. В конце концов, я могу себе позволить купить ром в магазине!

— Можно побольше, они много пьют, я видел, — рассмеялся Габи.

— Понял. — Служитель кухни начал греметь бутылками, доставая их из-под стола и грузя в пакеты.

— Это ром из ресторана отеля? — я округлила глаза. — Да это же воровство!

— Причем двойное, — Габи опять рассмеялся. — В барах никто не доливает туристам полный объем, чтобы потом сбыть сэкономленное. Сегодня я буду революционером, заберу у богатых и отдам нуждающимся.

— Ты просто Робин Гуд, — мой внутренний осторожный экстремал поднял голову.

— Кто это? — услышала я в ответ.

С пакетами, груженными бутылками, в обеих руках, козьими тропами под покровом пышной растительности мы прокрались в мое бунгало и долго хохотали на веранде, а потом так же долго и страстно ласкали друг друга, пока не наступил рассвет.

***

— Сегодня я приглашаю тебя к себе на работу, — сказал Габи на нашем пляже. Другие аниматоры о тебе знают, проблем не будет. Меня никто не выдаст, если вдруг кто-то нас увидит.

— Надеюсь, не вести аэробику в бассейне или играть в футбол с детьми постояльцев?

— Нет, на это ты не сгодишься. Сегодня я приглашаю тебя в гримерку — спектаклей не будет, и она будет в нашем полном распоряжении, — он хитро подмигнул мне.

От такого предложения я не могла отказаться. Мы с Ромашкой несколько раз ходили на развлекательное шоу, где Габриэль играл удалого пирата, и хохотали до поросячьего хрюка.

Как всегда, окольными путями, Габи и я, скрываемые темнотой и густой растительностью, прошли к главному корпусу отеля, а потом пробрались по темным коридорам его служебной части. Я уже привыкла к такому ритму жизни — спать на пляже и жить после наступления темноты, но как Габриэлю удавалось оставаться активным двадцать четыре часа в сутки, было для меня полнейшей загадкой.

— Здесь не ступала нога туриста, — шепнул мне Габриэль, приоткрывая дверь.

Мы зашли в большое помещение со множеством туалетных столиков. То здесь, то там стояли вешалки с театральным реквизитом, со стен на крючках свисало множество париков. Я тут же нахлобучила на себя первую попавшуюся шляпу с пером и посмеялась своему отражению в зеркале.

— Моя кубинка, la conquistadora, — произнес Габриэль, подхватил меня и посадил на туалетный столик, спиной к зеркалу. Я обхватила его ногами… хотя нет, я обхватила его ногами, руками, всем телом и сердцем. Мы застыли так, наслаждаясь моментом, этой невероятной близостью, теплом друг друга. Возбуждение захлестывало меня, впрочем, мне уже казалось, что это мое постоянное состояние — уплывать в страну физического наслаждения. Даже когда я была не с Габриэлем, воспоминания о наших с ним ночах будоражили меня практически каждую минуту в течение дня. Я невольно вспомнила Макса, близости с которым можно было ждать неделями, а иногда и умолять его об этом.

Неожиданно я услышала шаги, и зашла светлокожая девушка в голубой футболке. Я часто замечала ее в команде аниматоров, и очень часто непосредственно рядом с Габриэлем.

— Габи, я знаю, что твоя смена закончилась, но можешь ты помочь Роберто? Пять минут!

Габриэль буквально испепелил ее взглядом, сама девушка запнулась. Я сдернула с себя шляпу с пером, представляя, что она думает о наших ролевых играх.

— Прости, — пробормотала она, — мы, наверное, сами справимся.

— Иди, Габриэль, — сказала я, — я подожду тебя здесь. Если спросят, скажу, что я заблудилась.

Габриэль кивнул головой и потрепал меня по щеке, потом метнул еще один убийственный взгляд в сторону девушки и вышел из комнаты.

Девушка поравнялась со мной, не отрывая от меня цепкого взгляда, я поежилась, но взгляд выдержала.

— Я хотела посмотреть на тебя повнимательнее, — наконец, произнесла она.

— Я так понимаю, замысел удался. И как впечатления?

— Ни рыба ни мясо, — она пожала плечами, — но как понимаю, что Габриэлю нравится.

— Что-то еще? — Мы продолжили играть в гляделки.

Молчание продлилось еще какое-то время.

— Ты хоть можешь себе представить, какой опасности Габриэль подвергает себя, проводя столько времени с тобой? Это могут заметить наши супервайзеры или другие туристы и донести на него! Его могут обвинить бог знает в чем, — наконец выпалила она. — Его могут уволить. Ты хотя бы понимаешь, что значит потерять такую работу, как эта, для кубинца? Мы все кормим свои семьи!

Я не знала, что сказать, продолжая нервно сжимать шляпу с пером. Девушка была права.

— Габриэль нам как брат, и я хотела по-хорошему призвать к твоей совести. Он — испанский идальго, наш любимый gallego, — ее голос дрогнул от волнения. — Впрочем, ты скоро уезжаешь, и вся наша рабочая семья с нетерпением ждет этого момента.

В коридоре послышались шаги, девушка замолкла. В гримерку не вошел, просто влетел Габриэль. Его коллега резко развернулась и вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Так впервые тема моего отъезда повисла в воздухе.

— О чем вы разговаривали с Инмой? — спросил он напряженно.

— Думаю, о том же, о чем и вы, — ответила я, — но прежде чем ты кинешься выяснять с ней отношения, я скажу, что она во всем права. Тебя могут уволить.

— Тогда я пойду выращивать кур, — резко ответил Габриэль. — К тому же завтра может не наступить. Иди ко мне, моя кубинка.

Он рывком, гораздо более жестко, чем обычно, прижал меня к себе, и я горько вздохнула, уткнувшись лицом в его стальное плечо.

Белая эксплуататорша летит на Кайо-Ларго

На следующий день у нашей сложившейся туристической группы была запланирована экскурсия на остров Кайо-Ларго. К нам присоединился Александр с позеленевшими синяками на лице, которые, очутившись в пункте назначения, он весьма неплохо замазал белым песком. Мы отправились в маленький аэропорт и через сорок минут оказались в райском уголке — на острове с песком, похожим на белую муку, поросшим девственными пальмами и омываемым кристальной водой.

Петечка, как всегда, сделал нам потрясающую фотосессию, и фотографии с Кайо-Ларго потом долго украшали мой рабочий кабинет в Москве. Затем, когда я сменила офис, я бережно перевезла их на дачу, где они висят до сих пор в красивых рамках, белых, как песок острова.

Мы плавали на катере, на котором нам подавали свежайших лобстеров на гриле, и пили ром. Потом долго сидели с девочками на носу катера, подставив лица ветру, солнцу и соленым брызгам.

Я была в моменте. Я была абсолютно счастлива. Свободна. Беззаботна. Влюблена. Я вдруг почувствовала, сколько во мне внутренней силы, страсти, энергии, осознала, какой путь я могу пройти, какой высокий старт у меня есть по сравнению с другими людьми на этой планете. Весь мир был открыт для меня. Мне очень захотелось поделиться этим ощущением с Габриэлем.

Мы сошли с лодки, и я, наконец, немного поговорила с Александром. Вернее, он сам затеял беседу:

— Таня, я очень сожалею, что так получилось, что мог подвергнуть тебя опасности.

— К счастью, в этот момент у меня оказалась голова на плечах. Так не всегда бывает, — я улыбнулась. — Очень рада, что все обошлось. Ты родился в рубашке.

— Да, я это понимаю. Хотел спросить у тебя кое-что.

— Давай, если для тебя это действительно важно.

— Что ты нашла в этом аниматоре? Я понимаю, что он безусловно красив…

— Этого иногда бывает достаточно, — оборвала я Александра и продолжила после некоторой паузы: — Но не в его случае. Он просто делает меня счастливой одним своим присутствием.

— Но вы же из разных социальных слоев. Вам есть о чем поговорить? Вы вообще разговариваете?

Я гомерически рассмеялась и попыталась сострить:

— Нет, мы не разговариваем, потому что у меня всегда занят рот. Уверена, Саша, ты бы мечтал вот так помолчать со мной.

Я резко встала с песка — разговор был закончен. В это время из кустов показались запыхавшиеся Алена и Петечка.

— Где вы были? — спросила Ника.

— У нас была приватная фотосессия, — поспешно ответил Петечка.

— В каких-то колючках, — рассмеялась Алена, — надеюсь, я смогу сегодня сидеть, не будучи похожей на ежа.

В маленьком самолете «Сессна» на пути домой я задумалась о последних разговорах с Инмой и Александром. Наверняка со стороны я выгляжу как богатая белая эксплуататорша, удовлетворяющая свои низменные потребности после поедания лобстеров с молодым жиголо на крупнейшем секс-курорте мира. Как многого я добилась к своим двадцати пяти годам!

Снова Габи и все, все, все

До моего отъезда остались считаные дни.

При встрече я поделилась своими мыслями с Габриэлем на нашем пляже. Он упал на песок и хохотал как сумасшедший (мне и правда показалось, что он тронулся умом).

— Ты даже сама не понимаешь, как ты чудесна, какой подарок мне послал Бог в виде встречи с тобой. Видно, я был хорошим кубинским мальчиком и правильно ходил с чемоданом в рождественскую ночь, приманивая счастье, — наконец сказал он, отдышавшись. — Моя белая эксплуататорша.

И он опять начал смеяться в голос, показывая свои идеальные белые зубы.

— Ну а пока — встретимся вечером около центрального шлагбаума. Мне надо идти.

Обычно он не уходил так быстро, и я была несколько обескуражена. Я проводила взглядом его удаляющуюся идеально сложенную мужскую фигуру.

Вечером я появилась у въезда в отель, однако на условленном месте никого не было. Я подождала пару минут, но по-прежнему никто не появился, и мое сердце уже стало взволнованно колотиться, пока я не услышала скрип старых тормозов.

В паре метров от меня остановился раритетный розовый «шевроле» -кабриолет, сверкающий блестящими, отполированными до блеска, боками. С заднего сиденья выпрыгнул довольный Габриэль, в обтягивающих джинсах и не менее обтягивающей черной футболке. Честно говоря, я готова была любоваться им вечно, и вид его тела привлекал мое внимание гораздо больше, чем розовый антикварный автомобиль. Габриэль распахнул (со скрипом) передо мной заднюю дверь:

— Белой эксплуататорше положен соответствующий транспорт.

Я села на заднее сиденье, Габриэль закрыл за мной дверь и запрыгнул обратно в машину, приземлившись рядом со мной. Водитель нажал на клаксон и включил приделанную магнитолу. Угадайте, что полилось из динамика? Конечно, это был он, команданте Че Гевара, гимн и символ нашего путешествия на Остров свободы.

Габриэль рукой притянул меня к себе и, согласно своей привычке, зарылся лицом в мои волосы. Мы поехали по шоссе вдоль сияющих вывесок Варадеро.

Встречные прохожие махали нам руками, редкие автомобили гудели, а проезжавшая на скутерах группа туристов прокричала что-то приветственное. В этот момент, в момент, когда я увидела людей на мопедах, меня словно прошибло электрическим током. Я посмотрела на Габриэля:

— Габи, это был ты… ты отвозил меня из бара в отель… Габи…

Слезы брызнули из моих глаз. Я вспомнила ту ночь, вспомнила, как одно присутствие Габриэля успокоило меня, как мы ехали, окруженные звездами и пронизанные светом луны, отраженной в море. Я чувствовала себя с ним в безопасности с первых минут.

— Ну вот, — ответил он, нежно вытирая слезы с моих щек. — Я, конечно, надеялся на эффект, но не на такой.

— Габи, Габи… я же тебя потом не узнала…

— Это не важно, ты узнала меня позже, моя кубинка. И еще важно то, что нам скоро нужно будет выходить, потому что мы почти приехали, а на аренду машины я уже потратил половину зарплаты.

Мы еще немного покатались по проспекту, меня переполняли эмоции и благодарность за все, что Габриэль для меня сделал. За его искренние эмоции и желание превратить мое недолгое пребывание здесь в настоящий праздник. Он был истинным олицетворением всего самого лучшего, что было на Кубе: неиссякаемой энергии, позитива, безграничной доброты, способности во всем видеть лучшее, предприимчивости. Однако Куба — это не только веселье, это ограничения, жесткая цензура, нищета и отсутствие перспектив. Сможет ли он сохранить себя такого, какой он сейчас, и приумножить свои лучшие качества в этих условиях? Сможет ли он развиваться, или в тридцать пять лет в его жизни не останется ничего, кроме бейсбола, домино и женщин?

— Габи, — осторожно сказала я, прикоснувшись губами к его загорелой щеке, — у меня к тебе один вопрос.

— Скажи мне, моя любовь (dime, mi amor).

Он посмотрел мне в глаза, и я опять увидела это сияние, исходящее прямо из глубины его души.

— Ты никогда не думал уехать с Кубы?

Лицо Габриэля приобрело такое выражение, будто во мне он увидел национал-предателя.

— Это просто исключено, — ответил он жестко. — Я — кубинец, здесь моя жизнь, мой воздух, моя музыка. Ты знаешь, что кубинцы чувствуют музыку за несколько мгновений до того, как слышит их ухо? Я не представляю себе жизни вне Кубы.

— Потому что ты просто не представляешь другой жизни, — попробовала я поспорить.

— И как ты себе это представляешь? — он начал терять терпение. — Что я надену белую рубашку и галстук, пойду работать в офис, заработаю денег, чтобы приехать на Кубу и снять здесь пару молоденьких красоток и доказать себе, что я мужчина, ибо ТАМ (он сделал акцент на этом «там» и махнул головой в неопределенную сторону) у меня ни хрена не получается в постели? А потом я буду ездить сюда каждый год, в надежде, что хоть кто-то сможет оживить мой вялый член? Поверь мне, я вижу эти истории каждый день!

Я почувствовала, что разговор окончен, хотя я не знала, какого эффекта я ждала. Что он скажет: «Забери меня в Москву?»

Я развернула его лицо к себе за подбородок и поцеловала в губы. Он привычно запустил руку под мою юбку и скользнул ладонью вверх по внутренней поверхности моих бедер. Я ахнула и сразу забыла обо всем на свете.

Через непродолжительное время наш розовый «шевроле» остановился у пляжного клуба.

— Сегодня дискотека на пляже, — сообщил он. Мы прошли по пляжу, где под соломенными зонтиками, переделанными под барные столики, меня, к огромному удивлению, ждали Алена, Петечка и Ника.

— Сюрприз! — закричали они. — А Габриэль — настоящий рыцарь. Рыцарь на розовом «шевроле»!

В тот вечер было много рома. Очень много рома. Много зажигательных танцев, много объятий, поцелуев, игр на грани фола и за его гранью. Я была в черном платье с широкой шелковой лентой и чувствовала себя такой красивой, такой счастливой, такой наполненной эмоциями, что мне казалось: я вот-вот взлечу как воздушный шарик.

Я, Алена и Ника в один момент соединились, упали на песок и рассказывали друг другу, что мы не хотим, чтобы эта пьянящая и пьяная ночь заканчивалась. Петечка успел сделать пару фотографий в этот момент, и до сих пор, глядя на них, мне кажется, что от нас исходит свет.

Окончание вечера я помню только со слов Петечки о том, что они с Габриэлем ловили нас по пляжу и в конце концов увели с вечеринки, опасаясь нашего утопления.

***

На следующий день в обед Габи улучил минутку, чтобы перекинуться парой слов.

— Ты слишком много пьешь, кубанита, — серьезно сказал он.

— Я же на Кубе, — парировала я, улыбаясь.

— Алкоголь замутняет рассудок, и ты забудешь моменты, которые нужно сохранить в памяти на всю жизнь. Я готов поспорить, что время с тобой я запомню гораздо лучше.

— Габи, ты прав, — я улыбнулась, — правда я не знаю, как можно забыть наше время.

— Сегодня я предлагаю альтернативное времяпрепровождение. Тут недалеко. Я отпросился пораньше. В семь у шлагбаума, ты и я.

Он подмигнул мне, улыбнулся своей ослепительной улыбкой и удалился. Я проводила его взглядом и, к своему неудовольствию, отметила, что не я одна такая: несколько женщин разных возрастов чуть не свернули себе шеи. Мне показалось, что вижу нитки слюны, сползающей с их губ, в то время как они рассматривали упругую попу Габриэля.

Вечером мы встретились около шлагбаума, Габи был на скутере. Я запрыгнула на место пассажира и привычно плотно прижалась к его твердой спине, запустив руки к нему под футболку, чувствуя жар кожи и рельеф мышц. Я обхватила его талию руками настолько крепко, насколько могла себе позволить, чтобы не задушить. Мы выехали с территории отеля в темноту кубинской ночи, освещаемой скудными фонарями и тусклой фарой нашего мопеда (хотя, я повторюсь, зона Варадеро была весьма неплохо освещена, будучи показательной ширмой для прикрытия бедности остальной части страны).

— Куда мы едем? — спросила я.

— Я же сказал, здесь совсем рядом, — ответил Габриэль. — К счастью, моя семья живет недалеко от Варадеро, в Санта-Марте.

— Твоя семья? — я чуть не свалилась. — Ты везешь меня к своей семье?

— Именно.

— И что ты им сказал про меня?

— Что ты студентка по обмену из России, — он хохотнул. Когда мы доехали до места и спешились, Габи с хитрым прищуром пояснил: — Мои родители несколько старомодны, говорят испанские корни, так что веди себя прилично и, пожалуйста, не хватай меня между ног. Не делай так.

И тут он наглядно проиллюстрировал, как, по его мнению, это должно было выглядеть — мое хватание за его причинные места. Я не выдержала и расхохоталась.

Мы подошли к типичному для этих мест одноэтажному голубому домику с рыжей черепичной крышей и большими окнами с белой резной металлической решеткой. Ставни на Кубе прежде всего устанавливаются в качестве защиты от ураганов, так как преступность на Острове свободы низкая. На веранде стояло несколько традиционных плетеных кресел-качалок, во дворе росла пара невысоких пальм и апельсиновые деревья.

— Студентка по обмену, значит? — процедила я сквозь зубы. — Похоже, я еще и второгодница, судя по моему возрасту. Габи, иногда мне кажется, что ты просто сумасшедший.

— Mi casa es tu casa, — Габриэль подмигнул мне и распахнул входную дверь.

— Mама, мы пришли! — крикнул он в пустоту.

У двери вмиг нарисовалась приятная дородная женщина с высоким пучком.

— Заходи, дочка, мое имя Мария Исабель.

Обстановка в доме была небогатая, но, очевидно, условия проживания были лучше, чем в среднем по стране. У семьи даже был новый холодильник, большая роскошь по тем временам.

— Тоже подарили американские подростки? — съязвила я.

Я помыла руки и заметила, что в доме не было горячей воды, а на кран в ванной комнате был приделан какой-то самодельный водонагреватель.

К ужину вышли сестра Габриэля и его папа.

Мы сидели в небольшой уютной гостиной, под потолком крутились деревянные лопасти вентилятора. Донья Мария Исабель приготовила рис с курицей. Мы поели и разговорились, и если поначалу я чувствовала себя неловко, изображая студентку, то скоро вошла во вкус, тем более беседа была очень непринужденной.

Родители Габриэля очень интересовались международными новостями, моими путешествиями, а также откуда я так хорошо знаю испанский язык. Последний вопрос был самым легким, я рассказала, что учу его в университете вместе с английским. Международные новости были более сложной темой, мне не хотелось затевать никаких споров или вдруг сказать что-то противоречащее многолетним убеждениям семьи.

— Она посетила столько стран, — с нескрываемым восхищением сказал Габи. — Расскажи им, Таня.

— Ох, ну уж не так много. Тем более я начала путешествовать сравнительно недавно, моя семья долгое время не могла себе позволить куда-то меня отправить.

— А в Испании, ты была там? — задал вопрос папа Габриэля.

— Да, несколько раз, — ответила я.

— Наша семья родом из Галисии, там была очень трудная жизнь, особенно для коммунистов. Так наши предки оказались здесь.

Я кивнула, так как знала эту историю от Габриэля.

— Я бы хотел в один день увидеть родственников, которые остались по ту сторону железного занавеса, — сказал Габриэль, — однако это очень сложно, кубинцам на подобные путешествия надо получать специальное разрешение властей, выездную визу. И еще… — он замолк, — …я хотел бы увидеть мир.

Донья Исабель заохала, тараторя о том, что ничего хорошего в этом мире нет, один разврат и излишества. Только, наверное, в России существуют такие приличные девушки, как сегодняшняя гостья.

— Габриэль — наш золотой мальчик, — закончила она тираду, — гордость и надежда Кубы, опора всей семьи. Кто же будет работать, если он будет путешествовать?

Мы закончили ужин, сердечно распрощались с родителями Габриэля и выдвинулись обратно в отель. Я видела интерес Габи ко всему происходящему за пределами Кубы, однако его родина так долго была в полнейшей изоляции, что мне казалось, в его знании мироустройства есть значительные пробелы. Основным его источником информации были туристы, от которых он ловил каждое слово. Он, бесспорно, был очень умен и пытлив, но я не была уверена, что у него всегда хватало информации построить необходимые причинно-следственные связи. Я также видела, как родители любили своего «золотого мальчика», но за те годы, которые Куба была фактически отрезана от всего мира, у них появился стойкий страх перед неизвестным. Я почувствовала это во время ужина.

— Габи, — мне было важно сказать то, что я думаю, когда мы припарковались. — Мир велик и не прост. Когда мы чего-то не знаем, это пугает и восхищает нас.

— Угу.

— Мир совсем другой, нежели Куба. Я бы сказала, что Куба — это отдельная планета. — Я помялась. — Ну еще, может быть, Северная Корея тоже затерялась в галактике.

Он явно не понимал, к чему я клоню.

— Когда мы были в Гаване, я видела там испанский флаг, полагаю, там находится консульство этой страны. Я хочу, чтобы ты потратил один выходной, доехал до Гаваны и зашел туда.

— Зачем?

— Просто приди туда и скажи, что твои бабушка и дедушка были из Галисии, и послушай внимательно, что они тебе скажут. Это все, что надо.

— Если этого достаточно, я сделаю так, как ты хочешь, кубанита. Ты же знаешь, что я сделаю все, чтобы сделать тебя счастливой. Это сделает тебя счастливой? — Он наклонился и провел губами по моей шее.

— Самой, — поспешила ответить и добавила твердо, немного отстранив Габи от себя: — Обещай мне, Габриэль, обещай мне, что сделаешь, как я сказала. Ты придешь туда и внимательно, очень внимательно послушаешь.

— Сейчас я вижу перед собой большую начальницу. Хорошо, что ты не мой супервайзер, я бы тебя побаивался, — Габриэль выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Он вроде бы шутил, но его взгляд неожиданно стал очень пристальным, почти стальным. Я поняла, что мои слова вызвали какую-то реакцию, но в данный момент он был непроницаем для меня. Хотя в любое другое время тоже.

— Габи, я хочу быть честной с тобой. Ты очень много для меня значишь. — Он попытался меня обнять, но я выставила руку вперед, не давая ему приблизиться. Я не хотела, чтобы этот момент он снова превратил в разноцветный калейдоскоп эмоций и чувств. — У тебя все есть, чтобы добиться очень многого в жизни. Ты умен, образован, у тебя чертовская харизма. Ты можешь стать кем хочешь и где хочешь. Ты — кубинец, Габриэль, по праву рождения, но ты испанец по крови. И ты должен знать свои права и возможности.

— Все, что я хочу, — это быть твоим лучшим любовником, — он решительно убрал мою руку, которая по-прежнему держала его на расстоянии, и снова посмотрел на меня решительно, даже жестко. Он злился, я видела. В прошлый раз мы договорились, что разговор закрыт.

— Я знаю. Габриэль, ты уже мой лучший любовник. Просто сделай то, что я прошу. Ради меня.

Он кивнул и, взяв меня за руку, последовал в сторону территории отеля, увлекая меня за собой. Он всегда шел первым, и это было что-то неизменное и стабильное в наших отношениях.

Муки выбора

По территории отеля мы пошли тайными «козьими» тропами, чтобы не привлекать внимания. В бунгало никого не было, и мы занялись любовью прямо на диване в гостиной, потом переместившись в душ, а затем упали на пол. Через какое-то время пришла Ромашка, гулявшая с Лехой, и Габриэль распрощался со мной до завтра.

Я вышла на веранду, ночь была удивительно тихая и, как всегда, теплая. До меня донеслись приглушенные мужские голоса, которые принадлежали Лехе, встретившему Петечку после того, как проводил Нику домой, и самому Петечке.

Сначала они обсуждали мотоциклы и, по-видимому, выпивали, потому что их голоса становились громче и разговор менее внятным.

В один момент Леха спросил:

— Что там у тебя за игрушки в пакете? У тебя есть племянники?

— Скажу тебе больше, — ответил Петечка, — у меня есть дети!

— Ну ты даешь, пацан, такой молодой, уже успел обзавестись детьми и развестись.

Голоса стихли — видимо, Петечка обдумывал свой ответ настолько, насколько ему позволяло его состояние опьянения.

— Я не разводился, — наконец, сказал он, — но у нас кризис, и я… я просто уехал.

— Во дела! А Алена знает?

— Да, знает. И я не знаю, что мне делать, по какому пути пойти, когда мы вернемся с Кубы. Знаешь, налево пойдешь — коня потеряешь… — Он горько усмехнулся и продолжил: — Алена — она моя вторая половина. Она страстная, веселая, беззаботная, с ней я могу творить и быть собой. У нас столько планов! А какая она горячая, дружище! Иногда меня удивляет, что из всех мужчин на земле, из всех, кто готов положить мир к ее ногам, она выбрала меня.

— Ну налево ты уже пошел, брат, — резонно ответил Леха. — А если направо?

— Направо — дети, мой смысл жизни. И беспросветная скука…

— Во дела, — опять изумился Леха. — Ну у вас тут очень все сложно, ребята. Ты изменяешь жене с Аленой, Таня предпочитает горячих местных жеребцов, а Ника? Она хоть нормальная?

Я резко встала с плетеного дивана. Значит, «горячие кубинские жеребцы». Ну а чего я хотела, так, наверное, это и смотрится со стороны. Так, наверное, и начиналось, но сейчас все изменилось, все было по-другому. Наша связь с Габи давно вышла за рамки просто физической. Он был моим настоящим, моим воздухом, который я вдыхала каждый день, я оживала, только когда он был рядом.

Сам Габриэль не строил планов на будущее, он никогда ничего не планировал на завтра. Обо всех планах я узнавала ровно день в день, иногда за час, а иногда за пару минут. Однако пора мне было уже вынырнуть из водоворота чувств, куда меня затянуло, и наконец-то заглянуть за горизонт.

Чего я хочу? К чему стремлюсь? Способна ли я поменять свою жизнь и рискнуть всем?

Почему-то на ум мне сразу пришел Петечка, страдающий муками выбора, и я почувствовала невероятную сопричастность его ситуации. Это было очень странное открытие, я же всегда точно знала, что можно и нельзя, что хорошо, а что плохо (и конечно, раньше я была уверена, что Петечка поступал в корне непорядочно). Моя поездка на Кубу разбила мое мироощущение вдребезги. Ночами напролет любить горячего кубинца — это правильно или нет? Если нет, то почему, раз мы так счастливы? Если да, то почему я обязана поставить точку в наших отношениях? Может, стоит за них побороться? Остаться на Кубе? Дать нам обоим шанс?

Перед моими глазами промелькнула серия флешбэков. Вот мы с бабушкой стоим в очереди за мылом, а вот с мамой идем к цистерне за водой, потому что в районе прорвало трубу водопровода. Мама велит не расходовать воду понапрасну. Вот мама ушила мне вельветовые штаны тети. Ничего, что вельвет протерся у тети на коленях, это почти незаметно. Вот мы все вместе едем сажать картошку в мае на дачу — от того, сколько мы посадим, зависит наш рацион осенью. И если повезет, мешки картошки будут стоять в коридоре и часть зимы.

Эти картины сменили другие: я первый раз выехала за границу, попросила у родителей сто восемьдесят евро (зарплата Габриэля за пару месяцев), потому что я единственная из университетской группы не была за границей. И вот я в Хельсинки, иду по снежным улицам, не в силах поверить, что в городе бывает белый снег и его никто не топит, превращая в серую массу. Вот я получаю свою первую зарплату и чувствую себя такой независимой и важной. Вот мне сообщают на работе, что меня готовы повысить и теперь я — самый молодой руководитель в компании, у меня есть собственный кабинет с огромными окнами. Его необходимо украсить, и я мечтаю, что повешу на стену панно с фотографиями Кубы. А тут я несусь по лыжным альпийским склонам и у меня перехватывает дух от красоты и величия окружающих гор, блестящего снега и скорости.

Готова ли я вернуться в первую часть своих воспоминаний? Готова ли бросить все: свое проклюнувшееся благосостояние, работу, друзей, родителей — ради того, что может в одночасье лопнуть как мыльный пузырь? Готова ли я мыться, включив проточный обогреватель, установленный на водопроводный кран? Смогу ли я быть такой же беззаботной, как Габриэль, который впитал свое легкое отношение к жизни с молоком матери? Или я буду пилить его, раздраженно стоять в очередях в попытке достать стиральный порошок и маниакально нюхать его футболки, в страхе учуять запах «Шанель»? А потом, увидев новую стиральную машину в ванной, тут же забыть об этом запахе?

Я должна вернуться и продолжить жить той жизнью, к которой так долго шла. Это мой единственный возможный путь.

Я сделала свой выбор, и от души пожелала Петечке сделать свой.

Бокс

Накануне нашего отъезда Габриэль сообщил, что не простит себе, если я не увижу его главную страсть (конечно, после меня) — бокс.

— Ты не понимаешь, — говорил он, вдохновленно шлепая меня по обнаженной попе. — Бокс на Кубе — это вид искусства, который развивался в совершенной изоляции и видоизменялся до неузнаваемости. Когда я пришел в молодежный бокс, два года мне не разрешалось атаковать. Я с ужасом вспоминаю, сколько меня били, пока я окончательно не потерял страх перед соперником. Это удивительно, что до сих пор мне никто не сломал нос.

«Только не по лицу, я им работаю», — пронеслось у меня в голове, и я ощутила укол ревности. Интересно, был бы он настолько красив со сломанным носом и привлекателен для постоялиц пятизвездочного отеля?

Габриэль тем временем продолжал:

— Я никогда не занимался профессионально, но моих занятий хватило, чтобы выработать кое-какую технику. Боже мой, на Кубе нет нормальных боксерских груш, и мы с парнями из района колотили мешки с песком кулаками, перевязанными старыми футболками. Придя на работу в этот отель, я впервые увидел грушу в тренажерном зале. Нам разрешают тренироваться с ней, чтобы оставаться в форме.

В этот вечер Габриэль пригласил меня на уличный спарринг вместе с другими аниматорами, с которыми он поддерживал самые дружеские отношения.

— Инма тоже пойдет, раз уж вы такие подруги. Заодно поговорите по душам, — он многозначно хмыкнул.

В действительности Инма была очень рада меня видеть (или успешно изобразила счастье), притянув меня к себе.

— На уличных турнирах можно «поднять» немного денег, но, честно говоря, есть ребята намного сильнее, мощнее и техничнее, чем Габи, черные парни. Они занимаются боксом полупрофессионально и не тратят время на ненужные вещи, — она с укором на меня посмотрела.

— Я поняла намек, Инма, — улыбнулась я.

— Мы все поставим чуть-чуть на Габи, но он проиграет. Однако мы всегда это делаем, мы поддерживаем друг друга.

— Я тоже поставлю на Габи, и, надеюсь, он вылетит как можно раньше, чтобы не подвергать опасности свой красивый нос.

Теперь уже Инма прыснула со смеху.

— Знаешь, в тебе реально что-то есть, — сказала она. — Да, и имей в виду, что уличные бои… хм… не совсем легальны на Кубе.

— Это работает как с проституцией?

— Эй, держи рот на замке.

Мы зашли в полуподвальное помещение (мне даже показалось, что это был тот самый ночной клуб в форме амфитеатра, в который Габриэль привел нас в первый раз, но я точно не была уверена), расселись по местам. Каким-то хаотическим образом все начали делать ставки, передавая из рук в руки клочок бумаги и огрызок карандаша. Со стороны все казалось полной неразберихой, но, видимо, только мне.

Первые спарринги показались мне ужасно неинтересными, я с тоской смотрела по сторонам, пока на ринг не вышел он, мой кубинский бог.

Внутри меня все привычно онемело от острого желания, которое превратилось в электрический разряд. Я знала, что Габриэль очень ловок и прыгуч, но не ожидала, что настолько. Первый противник ничего не мог с ним сделать.

«Проигрывает тот, кто нападает первым», — шепнул мне Габриэль ранее сегодня. Иногда мне казалось, что внутри Габриэля батарейка. Или пружина. Или датчик. Но он сумел уклониться от всех ударов соперника и в целом сделал его на «сухую».

Я неистово кричала, поддерживая Габриэля, вскакивая со своего места. Мне очень хотелось, чтобы он знал, что я рядом. Я невероятно желала быть с ним.

Инма посмеивалась, глядя на меня:

— Габриэль говорил нам, что ты похожа на кубинку. Я вижу, что он был прав.

Второй спарринг Габриэль тоже выиграл и вышел в финал.

— Обычно второй раунд последний для Габи, — пояснила Инма.

Последний бой был с крепким черным парнем. От выброса адреналина, волнения и духоты я уже ничего не соображала, а в моей голове пульсировала мысль, что черный парень сейчас уложит Габриэля и непременно сломает его красивый прямой нос. Как же я переживала за этот нос!

Но на удивление ничего такого не произошло. Габриэль пару раз очень удачно увернулся и нанес несколько точных ударов, закончившихся техническим нокаутом противника. Он выиграл сегодняшний турнир! Я не могла поверить! Зал ликовал, а я больше всех, больше всех людей, вместе взятых! Мне так хотелось, чтобы у Габриэля был праздник, чтобы он получал от людей столько счастья и радости, сколько я получаю от него. Моя батарейка, моя пружина, мой датчик чувствительности.

Мы вышли на улицу. Инма была подозрительно спокойна для такого неожиданного события, как победа Габи.

— Инма, где же твое ликование? — спросила я ее.

— Ну как тебе сказать. Габриэлю нужна была эта победа, а его основному сопернику, нашему паппи Янки, нужна была я: он питает слабость к белым женщинам.

У меня буквально открылся рот:

— Ты занималась любовью с соперником Габриэля, чтобы он победил? Вот это дружба!

— Ну не только поэтому… но в целом да.

Дверь открылась, и на улицу вышел боксер, которого удалось победить Габи с помощью хитрости его подруги. Паппи Янки с видимым удовольствием схватил Инму за сочную попу.

— Наш птенчик Габи был невероятно хорош сегодня, — сказал он, видимо, будучи уверенным, что я ничего не понимаю по-испански, — я благодарен за твою помощь своему другу, но она сегодня не понадобилась. Габриэль победил честно.

Я прыснула от смеха, когда вышел Габриэль.

— Эгей! — завопил он от входа. — Я выиграл десять долларов и окупил аренду розового «шевроле»! Я — невероятный везунчик сегодня. Да, мои девочки?

И он притянул нас с Инмой к себе одновременно.

После мы пошли на наш пляж (к счастью, уже без Инмы). Габи был так возбужден после спаррингов, что мы не сомкнули глаз до утра. Он был неистов, страстен как буря, казалось, он не чувствует усталости. Ни одного миллиметра моего тела не осталось не покрытым его жаркими поцелуями. Он исследовал все мое тело своими горячими губами и сильными руками. Когда он, наконец, заснул на двадцать минут, уже встало солнце, и я подумала: как хорошо, наверное, жить на Кубе, где в целом не нужна одежда, чтобы защититься от холода, и можно в любой момент помыться в море.

«Все хорошее когда-нибудь заканчивается»

Проснулась я в полукоме ближе к вечеру. Ника уже собрала чемоданы, распихав подаренные Габриэлем бутылки рома среди одежды. Я последовала ее примеру. Невероятно, что двадцать один день на Кубе подходил к концу! За это время несколько раз позвонил Макс, но сначала связь была ужасной, а потом мне было просто лень или некогда отвечать. Сейчас он тоже звонил, спрашивая номер рейса, чтобы организовать встречу.

Я написала номер своего мобильного телефона для Габриэля на случай, если кто-то все-таки подарит ему предоплаченную сим-карту, раз от моей помощи он отказался. Хотя какой в этом смысл? Но я хотела оставить нам какую-то зацепку, надежду на продолжение.

В течение дня мы ненадолго пересеклись с Габи, договорились о встрече. Он выглядел очень усталым, но неизменно прекрасным и сказал, что придет попозже.

На дискотеке мы вяло выпили и вяло потанцевали. Я очень ждала Габриэля, надеясь, что его неиссякаемая энергия исправит ситуацию. Пить я совершенно не хотела, на меня навалилась какая-то черная и беспросветная тоска.

Габи уже должен был закончить работу, но его все не было. Он появился ближе к одиннадцати, через два часа после окончания рабочего дня.

— Прости, — он чмокнул меня в щеку, — мне надо было немного поспать.

— Понятно, — ответила я, пораженная его холодным приветствием. Он так сильно опоздал, у нас осталось всего несколько часов и потом я уеду!

— Я сегодня буду плохим танцором, — сказал он безо всяких эмоций. — И все тело болит после вчерашнего бокса. Прости, моя кубинка. Я буду в саду.

Я потанцевала несколько минут, схватила сумочку и вышла из клуба. Габи сидел на отбойнике, крепко сжав зубы и уставившись в одну точку. Я села рядом с ним, мы оба молчали.

— Габриэль, Габи, — я взяла его за руку, — я не хочу, чтобы мы расстались так, в полном молчании, как чужие люди.

— А мы какие? — иронично спросил он.

— Хм… мы… Какие угодно, но только не чужие.

Меня душили слезы, но глаза были сухими. Я по-разному представляла себе этот вечер, но только не так.

— Я не хочу уезжать, — нарушила я снова молчание, — все эти дни я гнала от себя эту мысль. Я жила здесь и сейчас, наслаждаясь тобой, нами, каждой минутой. Для меня Куба — это ты.

Он впервые посмотрел мне в глаза с тех пор, как я вышла на улицу.

— И для меня Куба — это ты. И Фидель, — добавил он поспешно.

— Думаю, нас не подслушивают и Фиделя мы можем вычеркнуть из списка, — попыталась я пошутить. Он тоже кисло улыбнулся.

— Тогда скажи мне, — Габриэль вскочил с места. Я автоматически сделала то же самое. — Почему ты не можешь остаться? Мы поженимся, ты получишь легальный статус, и мы сможем жить на Кубе.

— Поженимся, Габи? Ты с ума сошел? Мы познакомились две недели назад. На что мы будем жить? Где я буду работать? Что мы будем есть?

Призрак нищеты опять замаячил перед моими глазами.

— У меня есть сбережения!

— Сбережения? Заработанные проституцией с богатыми клиентками отеля? Габриэль, не будь как ребенок, в конце концов!

Габи резко отвернулся от меня, я сделала то же самое. Мы стояли, прижавшись спиной друг к другу, по моим щекам ручьем лились слезы. Я обрадовалась, что они появились, потому что невыплаканный ком в горле душил меня.

Я не знаю, сколько времени прошло, пока Габи, не поворачиваясь, не взял меня за руку.

— Ты права, кубанита. Мы разные, но нашим мирам суждено было встретиться, и нам было хорошо. Нет, нам было не просто хорошо, это была магия. Мы летали выше неба, и эти крылья дала мне ты. Я не решил еще, что буду с ними делать.

— Просто сохрани и помни о них. Даже если они сложены, это не значит, что ты никогда не сможешь летать. Придет время, наступит день, когда ты снова расправишь их и сможешь взлететь.

— Кубанита, я… я люблю тебя… я хочу, чтобы ты это знала. Я влюбился, как только увидел тебя у бара, такую решительную и такую одинокую. Я буду всегда помнить ту звездную ночь и благодарить Бога, что именно я тогда был на смене и именно я поехал за тобой. Я хочу, чтобы ты знала, какое ты сокровище, и любила себя так, как люблю тебя я. Будь счастлива каждый день, ведь завтра может не наступить.

Он помолчал и добавил:

— А теперь я уйду. Пожалуйста, не иди за мной и не зови меня, не делай мне больно.

Я начала всхлипывать, чувствуя своей спиной всю его решимость. Я больше никогда его не увижу!

— Габи, постой, — сказала я, — возьми мой номер телефона. Позвони мне, если у тебя будут любые новости для меня.

По-прежнему не поворачиваясь к Габриэлю, я вложила в его руку бумажку с телефоном. В нее я завернула тридцать конвертируемых песо, в надежде, что он не будет ее разворачивать, пока не дойдет до дома. Конечно же, мой план провалился.

— Таня, — всхлипнул он, — что это?

— У меня остались кубинские деньги, и мне не на что их больше тратить, — залепетала я, — у меня самолет через пару часов.

Опять повисло молчание.

— Хорошо, — ответил Габриэль, — я возьму их и куплю себе кое-какую одежду.

— Купи себе футболки по размеру, — сквозь слезы улыбнулась я, обрадованная, что он взял деньги, — а то такое ощущение, что ты грабишь школьников.

— Спасибо, кубанита. Я обязательно напишу тебе, как у меня дела. Пожалуйста, не пытайся меня задерживать, мне надо уйти.

Я почувствовала, как его спина отделилась от моей, оторвалась с мясом. Я сдержала свое обещание. Я не повернулась.

Больше мы не виделись.

Я зашла в клуб опухшая от слез. На меня тут же налетел Петечка, наш большой эмпат.

— Ой-ой-ой, представляю, как тебе тяжело, — искренне сочувствовал он, — а как ему тяжело, представляешь? Ведь ему все-все будет здесь напоминать о тебе.

Эту фразу Петечка повторял до самого аэропорта, пока я не пригрозила ему физической расправой.

В аэропорту мы встретили ту самую непрерывно отдыхающую компанию бизнесменов, с которой мы познакомились в самом начале путешествия, в том числе верного мужа, рвавшегося домой все три недели. Они с гордостью сказали, что по старой традиции всегда заходят на борт последними. В итоге, как оказалось, самолет заменили на меньший и им не хватило мест, зато их места в бизнес-классе достались нам с Никой.

Я села на свое кресло, улыбчивая стюардесса сразу подошла и спросила, хочу ли я приветственный напиток и что буду на завтрак: яйца-пашот или свежевыпеченные булочки. Наверное, в детстве я так и представляла свою жизнь, разглядывая потертые коленки перешитых старых вельветовых штанов моей тети. Я подумала, что Габи никогда не летал на самолете, и от души пожелала ему когда-нибудь совершить его первый полет. Что бы он ни выбрал, как бы ни решил прожить свою жизнь, он должен знать, что у него есть безграничные возможности и выбор. Или я просто пыталась вписать его в свою картину мира? Возможно ли это? Является мое восприятие действительности единственно правильным? У меня было очень много вопросов, на которые я не могла найти ответа. Одно я знала точно: эта двадцать одна ночь изменила меня. Жизнь — это постоянное развитие, и мы бесконечно развиваемся через других людей, которые помогают понять нас самих: чего мы хотим, чего боимся и от чего бежим. Новое понимание себя и мира пришло ко мне в момент, когда я была к этому готова, открылась миру, напитываясь духом Кубы, и проводником ко мне, настоящей и свободной, был Габриэль. Мой Габи. Он показал мне, проживающей жизнь вопреки, что значит видеть счастье в моменте, наслаждаться каждой минутой, доверять, как важна сила безусловного принятия и остановка во время постоянной гонки.

Ему нужна была только я: ему не важен был мой статус, он жил эти дни только для меня, показывая, что любовь не надо заслуживать. И если она есть, ничто другое не имеет значения, как и говорила мне Алена, тогда, на веранде дома в Сьенфуэгосе.

Я же старалась показать Габриэлю, что мир гораздо больше острова, где он живет, он сам — целая вселенная, и для него возможно все, надо просто набраться смелости заглянуть за горизонт.

Я еще раз поблагодарила это время, чувствуя, как воспоминания текут сквозь меня рекой, превращаясь в водопад слез. Я снова проживала наши с ним моменты нежности и безумной страсти. Я вспомнила его крепкую спину, там, на скутере, в Варадеро, когда мы ехали вдоль моря, на котором расплескалась лунная дорожка. Его зеленые глаза, светлые волосы, которые он небрежно поправлял назад, выходя из воды, соленые капельки на его животе, его руки, гладящие мое тело, его горячие губы, прикасающиеся к моей коже, отчего через меня проходил электрический разряд, наши долгие часы на пляже, беззаботность и наслаждение здесь и сейчас, когда время останавливалось и больше ничего не существовало в мире. Я опять ехала с ним на розовом «шевроле» и сливалась с ним в танце, воровала ром с кухни отеля и ужинала с его родителями, притворяясь студенткой-второгодницей.

Была ли это любовь? Я не знаю до сих пор: боюсь, мы не оставили шанса узнать ответ на этот вопрос, однако это было очень большое, важное, пьянящее, будоражащее и интересное приключение.

Через тринадцать часов сна, перемешанного со слезами (по странному стечению обстоятельств на Кубу я летела в таком же состоянии), мы оказались в аэропорту Шереметьево, где меня встречал Макс.

Эпилог

Приехав домой, я много спала и много плакала, поделилась своей историей с папой. Папа, конечно, сказал, что кубинцы нам в семье нужны и он с удовольствием примет Габриэля в семью, если он решит приехать.

Я серьезно думала об этом, но не увидела его в нашей системе координат. Его, внутренне свободного, как ветер, дитя моря и солнца. Мы были слишком разные, две параллельные вселенные, которые однажды пересеклись.

Я погрузилась в работу на своей новой руководящей должности, одновременно осознав, что Макс действительно живет с другой женщиной в гражданском браке. Последовав совету Габриэля, я прервала с ним всякие отношения, не испытав ни малейшего сожаления.

Алена с Петечкой тоже расстались (Петечка вернулся к жене), плавно зарождавшийся на Острове свободы роман между Ромашкой и Лехой в Москве не получил продолжения.

Я сняла квартиру и стала жить одна — без мужчины и родителей, и это оказалось еще одним захватывающим открытием: быть счастливой наедине с собой, искать гармонию в себе. Вскоре в моей семье случилось большое горе, умер мой папа, и мой мир полностью перевернулся, я потеряла почву под ногами, а моя опора на себя тогда была еще недостаточно крепка.

Однажды ночью я услышала звонок мобильного телефона. На дисплее высветился незнакомый телефонный код.

Я взяла трубку.

— Моя кубанита, — услышала я до боли знакомый голос, — это Габриэль. Габи.

«Я забыл представиться. Габриэль. Габи», — зазвенело у меня в мозгу, и я снова оказалась у входа в отель, перед шлагбаумом, готовая сделать шаг в неизвестность.

— Габи, — практически сразу слезы стали литься из моих глаз, — у тебя теперь есть сим-карта?

— Да, — радостно рассмеялся он в трубку, — я уверен, ты думаешь, что мне ее подарила богатая американка за сексуальные услуги?

— А это не так? — я улыбнулась сквозь слезы. Неужели между нами сейчас десятки тысяч километров? — Опять тебя балуют школьники?

— Конечно, я же веду футбольную секцию в отеле. Туда, к сожалению, не ходят богатые американки.

— Это значит, на гимнастике или на пиратском шоу никто не попался? — Я была поражена нашим быстрым контактом, невероятной силой притяжения сквозь расстояния и времена.

— Кубанита, я хочу сказать тебе что-то очень важное, — голос Габриэля вдруг стал очень серьезным, — я невероятно счастлив, что ты была в моей жизни. Ты все изменила для меня. Мне понадобилось много времени, чтобы осознать, зачем мне были даны эти две недели сумасшедшего счастья и долгие месяцы боли после. Я не хочу жить как раньше, быть птицей со свободным сердцем, но запертым в клетке. Я не хочу, чтобы мои дни были похожи один на другой, только потому что в них есть бокс, море и солнце. Я хочу лететь, кубанита. Помнишь, ты говорила мне, что я обязательно когда-нибудь взлечу?

— Куда ты летишь, любовь моя? — спросила я, вытирая вновь появившиеся слезы.

— Я лечу в Галисию. Я репатриируюсь, местные власти уже дали добро на мой отъезд. Я найду своих родственников. Мне двадцать пять, я молод и могу начать что-то новое. Если ничего не получится, Куба всегда примет меня обратно.

— У тебя все получится, Габриэль. Я верю в тебя.

— Я должен сказать тебе еще что-то. Инма летит со мной…

На противоположном конце провода повисло молчание. Он продолжил:

— Я решил, что я обязан рассказать об этом тебе.

Мне хотелось завыть, но вместо этого я сказала:

— Лети, моя птица, мой Габриэль, в край с зеленым, теплым и пьяным вином. Я очень рада за вас с Инмой.

— И последнее: я люблю тебя больше жизни. Прости меня за трусость, за то, что дал тебе уйти. Я тогда выбрал легкий путь, но теперь я хочу рискнуть всем, Инма готова поддержать меня.

Мне показалось, что он хотел оправдаться, объясниться со мной.

— Габи, ничего не говори, mi amor, — сказала я, закрывая рот рукой, чтобы он не услышал моих горьких всхлипываний. — Это сейчас не важно.

— Я еще хочу задать тебе вопрос, — сказал он после недолгой паузы. — Скажи мне, ты обрела счастье, которого тебе не хватало прежде?

Я хотела ответить, рассказать про папу, но вдруг связь прервалась и послышались длинные гудки. Много раз я набирала этот номер, но ни разу не смогла дозвониться… Потом я решила, что это даже к лучшему: Габи заслужил шанс жить своей жизнью и принимать решения, которые он считал правильными. Я свое решение приняла в момент отлета с Кубы.

Долгое время я отвечала себе на вопрос Габриэля, оставшийся без ответа: обрела ли я счастье, или мои самые счастливые моменты, безоблачные, как небо над Варадеро, остались на Острове свободы?

Сейчас я с уверенностью могу сказать, что да. Сейчас кусочек моего счастья спит у меня на коленях в Хорватии, в то время как я сижу на ступеньках лестницы, ведущей к морю, а остальная часть моего сердца отправилась спать в отель.

Да, Габриэль, мой ответ «да».

Тогда, в ноябре две тысячи седьмого года, многие из нас принимали решения: я, Петечка и Габриэль. Я и Петечка выбрали более очевидный и легкий путь. Был ли он правильным? Трудно сказать, важно то, что он был нашим. Габриэль же тогда казался человеком, наслаждающимся жизнью, не загадывающим наперед и умеющим быть счастливым от того немногого, что у него есть. Эти умения я позаимствовала от него, и они часто держали меня на плаву в трудные моменты: его волшебное «завтра может не наступить». Однако он единственный из нас принял по-настоящему трудное решение, требующее силы воли, решимости и внутренней свободы. Он был настоящим кубинцем, именно таким, как я представляла себе партизан, готовых умереть за родину, но не сдаться, повторяющих про себя: «Patria o libertad», «Родина или свобода». Габриэль выбрал свободу. Я понимаю, что я сыграла огромную роль в его трансформации, а наше близкое общение было спусковым крючком в осознании того факта, что мир огромен и его свободолюбивой душе тесно на маленьком острове.

Габриэль очень долгое время незримо присутствовал в моей жизни, ведь благодаря ему я поняла, что значит быть по-настоящему любимой, и с тех пор не соглашалась на полумеры. Через несколько лет я встретила своего мужа, который, ровно как и Габриэль, всегда ставил и продолжает ставить меня на первое место, а через некоторое время мы уехали из России.

Может быть, когда-нибудь наша семья доедет до Галисии, и я там встречу загорелого мужчину с волосами цвета льна, слегка подернутыми сединой, рядом с женой Инмой и такими же загорелыми светловолосыми детьми, который узнает меня из толпы и позовет меня «mi cubanita», а потом мы все вместе выпьем молодого, зеленого и пьяного галисийского вина.

Часть вторая: Габи

Пролог

Март, 2009, Сантьяго-де-Компостела, Галисия

Габриэль втянул носом прохладный ночной воздух. Раньше он и не знал, что по ночам может быть так зябко. Он немного поежился в своем худи, однако никак не мог разрешить себе купить достаточное количество зимних вещей. Он все еще чувствовал, что у него нет лишних денег, хотя государство уже назначило ему небольшое пособие для репатриантов из Латинской Америки, что немного улучшило его финансовое положение. Он потер озябшие руки.

Прошло чуть больше года с тех пор, как мысль покинуть Кубу впервые пришла ему в голову, и около трех месяцев с того момента, когда самолет с Габриэлем на борту приземлился на испанской земле. Ему уже исполнилось двадцать шесть, но неожиданно он почувствовал себя старше и опытнее: будто бы впрыгнул из детства в свое тридцатилетие. До переезда на большую землю, находившись внутри системы на Острове свободы, он до конца не осознавал, что Куба — отдельный мир, принимая многие вещи как данность. Все было просто и понятно, на все вопросы были ответы. В магазине сегодня нет яиц? Так это все из-за внешних врагов! Зато у людей было бесплатное образование и доступ к относительно хорошей медицине (при этом оборудование в больницах было на износе, шприцов не хватало, а лекарств было не достать — но такова цена построения коммунизма). Нет телевизора и Интернета? Зато можно было в освободившееся время помять чьи-то теплые ягодицы, поколотить грушу, почитать кубинских писателей или просто не делать ничего, сидя в уютном кресле-качалке на веранде своего дома и глядя на звезды.

Такая система мироустройства почти полностью освобождала людей от принятия любых решений, они плыли по жизни, как по медленной реке, радуясь тому немногому, что у них есть.

За эти полтора года много раз Габи казалось, что он тонет, пытаясь выбраться из затягивающей теплой реки безмятежной и предрешенной судьбы, отчаянно хватаясь за берег, цепляясь за выступающие корни, много раз соскальзывая и падая обратно в воду без сил, и каждый раз вставал выбор — стоит ли продолжать бороться, когда можно вот так просто плыть? Но он сделал это, он выбрался — ободранный, с кровоточащими ранами, но живой, несмотря на то, что иногда отчаяние было так глубоко и казалось, оно вот-вот потопит его, он вышел на берег сильным, несломленным, чувствующим твердую почву под ногами, а не зыбкую толщу воды.

Стоили ли все эти усилия чего-то? Хотел бы он снова пройти по этому пути, если можно было отмотать пленку назад? На этот вопрос он однозначно ответил себе «да». Это было больно, мучительно, но это был новый он, все еще жизнерадостный кубинец, но который уже отчетливо слышал в себе клокотание испанской и кельтской кровей, пришедший к своим корням, дотронувшийся до своей мечты.

Это был сложный путь, но он того стоил.

«Путь Иакова»

Самолет из Гаваны, на котором летел Габриэль, приземлился на испанской земле около трех месяцев назад.

Подготовка документов с целью покинуть Кубу была очень многоступенчатой и долгой, до этого Габриэль даже не догадывался о существовании у себя каких-либо организационных способностей. Да что там, он вообще не знал, с чего начинать! Когда-то ему казалось, что достаточно иметь билет, потом — что билет и визу, потом — билет, визу, разрешение от местных властей на отъезд, доказательство испанского происхождения, окончательный вердикт испанского миграционного центра. Да что там, он вообще не догадывался о существовании испанского миграционного центра!

Долгое время его жизнь на Кубе была беззаботна и хороша: любящие родители, голубой дом с черепичной крышей, во дворе которого росли апельсины, друзья в каждом дворе, стабильная работа, спорт и небольшие пацанские приключения. И большие пацанские свершения. Конечно, он знал, что за пределами острова существует большой мир, его отголоски постоянно доносились до него через общение с туристами. Эти иностранные люди были такими важными, они пахли деньгами и благополучием, но на поверку зачастую оказывались безмерно несчастными. Многие из них ездили на Кубу, чтобы наконец почувствовать жизнь вне офисного кресла, пережить приключение, испытать яркие чувства. Они жадно и похотливо, часто, пустыми глазами рассматривали кубинских девушек.

Сколько раз богатые постоялицы предлагали Габриэлю ночь любви, буквально засовывали деньги ему под униформу, зазывно смотрели, оставляли записки, терлись своими гениталиями во время танца — он потерял счет этим моментам. Конечно, это была прекрасная возможность заработать, однако Габриэль не часто прибегал к этому виду дополнительного заработка.

Это было нормой жизни на острове, где многие кубинцы считали, что любовные отношения с иностранцами — не только приятны, но и прибыльны и полезны: помимо дополнительного заработка ты тренируешь свою физическую форму и совершенствуешься в искусстве любви, однако Габриэль предпочитал бокс. Конечно, он не был ангелом и добродетелью во плоти, но предпочитал заниматься сексом только тогда, когда женщина ему действительно нравилась.

С Таней все было по-другому. Его словно обожгло изнутри, когда он в первый раз увидел ее, там, в Варадеро, на выходе из закрывающегося бара. Она была такая хрупкая, тоненькая, молчаливая, смотревшая в пустоту и сквозь Габриеля, словно его нет. Она обрадовалась мопеду, который привлек ее внимание гораздо больше, чем сам Габи. Она была из тех, кто всегда обращается к людям на «вы», сопровождая свои слова вежливой улыбкой, и ни при каких обстоятельствах он не смог представить такую, как она, делающей кому-то непристойное предложение или говорящей пошлости. Возможно, первый раз в жизни он почувствовал себя пустым местом, что привело его в ярость. Конечно, он не пустое место, он — Габриэль Эрнандес, которого все знают, все любят и все хотят. На следующий день он искал ее по всему пляжу, но таинственной незнакомки нигде не было. Он уже было впал в отчаяние, когда она вдруг появилась снова, там за завтраком, вместе со своей подружкой. Он смотрел на нее поверх голов своих друзей: она была такой женственной и милой, худенькой, с большой и крепкой грудью, темными волнистыми волосами, сгоревшим носом и чувственными, манящими губами. Незнакомка теперь постоянно хохотала, и от ее былой грусти не осталось и следа. Она просто должна быть его, вся без остатка. Он не просто мальчик из обслуживающего персонала и предмет внимания активных поклонниц секс-туризма из разряда «сорок плюс»! Габриэль хотел, чтобы с ним была женщина из высшей касты, потому что он умеет любить, как никто другой, и потому что он может показать ей, что значит проживать каждый день как последний.

Прошло уже несколько месяцев, а он помнил все. Все ее слова, поцелуи, каждый участок ее тела, которое поначалу она совсем не знала. Признаться честно, Габриэля даже немного удивила страсть и пылкость Тани, поначалу он думал, что та должна быть гораздо более холодна, зажата и закрепощена, как большинство женщин с континента, но она раскрылась ему навстречу как бутон, росу с которого он пил без остатка.

Поначалу она сопротивлялась своим желаниям, он видел бурю эмоций у нее на лице, ее внутреннюю борьбу между разгорающейся страстью и стандартами, в которых она выросла, но он поклялся себе, что она будет его, чего бы это ему ни стоило. Он вспомнил, как он задыхался от желания обладать ею в первые дни после их знакомства. Ему казалось, что он сходит с ума, — никогда Габриэлю не приходилось сдерживаться так долго, тем более что кубинцы загораются как порох. Она была его спичкой, жар которой он чувствовал постоянно. Спроси его сейчас, спустя месяцы, — он мог сказать, что ее заводит и на какие ласки ее тело отзывается сильнее всего, и с каждым днем он хотел ее еще больше. Ощущать себя внутри нее или чувствовать, как резко сжимаются ее бедра вокруг его головы, слышать ее стоны, осязать ее содрогание под собой — было его самым большим наслаждением в жизни. Ни до ни после он не чувствовал подобного.

Он хотел доставлять ей удовольствие все время, постоянно желал ее физически, и, кроме этого, Габи было удивительно хорошо просто находиться с ней вместе. Таня не смотрела на него свысока, охотно делилась знаниями, не давала ему почувствовать себя глупцом, если он чего-то не знал. Он открыл для нее мир физической близости, она приоткрыла для него завесу мира осязаемого. Она видела в нем что-то помимо того, что знал о себе он сам.

Поначалу Габриэля восторгало и пугало то, что Таня рассказывала про большую землю, откуда, как он считал, люди приезжали как зомби, чтобы возродиться на Кубе и потом снова сгореть в своем офисе. Однако Таня, хоть и была зажата, как истинная иностранка, в ней был стержень. Черт возьми, с этим стержнем она могла возглавить Кубинскую революцию вместо Че! Она не была зомби, она просто спала и ждала, пока Габи разбудит ее.

После ее отъезда Габриэль не находил себе места, он чувствовал себя раненым зверем там, где каждая песчинка на пляже напоминала ему их жаркие ночи и искренние разговоры. Он словно сгорел изнутри, чувствовал себя безжизненным, как та самая боксерская груша в тренажерном зале, которую он теперь неистово колотил. Он не знал, сколько это продолжалось: оказывается, зомби можно стать не только в офисе, но и на Кубе, стране, которая дарила ему столько сил и радовала его с детства. После ее отъезда он чувствовал внутри себя пустоту размером со вселенную, смешанную с горькой безысходностью. Он пытался заполнить ее алкоголем, при условии, что до этого практически не пил, безумным, необузданным сексом, но помогали только слезы, в те моменты, когда он в одиночестве приходил на их пляж и давал волю чувствам, ощущая, как все его тело содрогается от рыданий, которые он не мог контролировать. Только там он чувствовал, что до сих пор жив. Слезы приносили успокоение и очищали разум. Нужно было жить дальше.

Друзья его, конечно, говорили, что нельзя так «прирастать к одной папайе» и нужно продолжать развлекаться по-мужски, но после Тани «развлечения» напоминали жевание кукурузной лепешки после того, как полакомился сладким персиком. Даже с Инмой, несмотря на ее страсть и любовь, все стало пресно.

В две тысячи восьмом весна была необычно дождливая. Как-то раз вечерние мероприятия отменили из-за непогоды, часть персонала отеля отпустили с работы. Габриэль приехал домой раньше обычного, спешился со скутера, мысленно прикинул, сколько стоит перебор мотора, так как ему не нравилось какое-то потрескивание, исходящее от него, и вошел в дом.

Мама вышла из спальни, где она проводила время за вечерней молитвой. Несмотря на то, что кубинцы не были религиозной нацией благодаря коммунистической идеологии, а также царящей на острове сантерии, смеси католицизма и африканских культов, включая вуду, донья Мария Исабель с возрастом стала все чаще обращаться к христианскому Богу, а около ее кровати теперь постоянно лежала Библия.

«Ты испанец по крови», — сказала однажды Таня. Возможно, его мать с возрастом также все больше ощущала в себе испанку.

— Габриэль, ты пораньше? — донья Мария позвала сына. — Как дела на работе, сынок?

— Все в порядке, мама.

— Я давно тебя хотела спросить, кто была та девушка из России, которую ты приводил к нам домой? Вы были такими лучезарными в тот вечер, она не сводила с тебя глаз, — поинтересовалась Мария. — Хотя оно и понятно, ты вырос таким красавчиком.

— Студентка по обмену, — Габриэлю не хотелось продолжать этот разговор.

— Ты сам не свой после того вечера. Она что-то сделала тебе?

— Нет, мама, все хорошо, правда.

Мама встала к плите, чтобы разогреть еду.

Габриэль помолчал и задал вопрос:

— Мама, а ты никогда не хотела вернуться в Испанию?

Донья Мария сначала замолкла, но потом осторожно заговорила:

— Наши с отцом родители уехали из Испании из-за тяжелой жизни там, Куба их приняла, стала их домом. Мы выросли здесь и верим в великое будущее страны, ведомые вперед нашими славными лидерами.

Она снова замолчала. Габриэль ждал чего-то подобного, но неожиданно она продолжила:

— Однако с течением времени я вдруг стала слышать зов предков, начала молиться, как молятся они. Мы же сами из Сантьяго-де-Компостела, это конечный пункт паломнического пути святого Иакова. Сейчас я очень хотела бы пройти этот путь, но боюсь, я никогда не смогу это сделать.

Габриэль никогда не слышал таких слов от матери.

— Мама, расскажи историю нашей семьи. Что ты знаешь? — неожиданно спросил он.

Сеньора Мария Исабель сначала напряглась, потом горестно вздохнула:

— Ты же знаешь, что и у стен есть уши. Ну ладно, слушай. Наши родители, мои и твоего отца, родились в беднейшей провинции Испании, Галисии. Там был страшный голод, люди выживали только благодаря торговле рыбой и хотели перемен, но, конечно, перемены не случались. Многие примкнули к коммунистической партии и вынуждены были уехать. Наши бабушка с дедушкой покинули порт Виго, когда были совсем молоды, вместе со своими родителями и другими родственниками в период между мировыми войнами. Это была одна из последних волн эмиграции галисийцев из Испании на Кубу. Вместе с ними на корабле бежало много испанских евреев. В одно время галисийских мигрантов на Острове свободы было так много, что здесь была огромная община, свой театр, свой гимн, который назывался «Сосны». Я до сих пор помню его слова.

Мама тихо запела, а потом решительно добавила, вдруг исполненная гордости за свое происхождение:

— Даже отец Фиделя Кастро, Анхель Кастро, был галисийцем. Возможно, мы даже дальние родственники с команданте. Галисия — это суровый край, земля добрых, смелых, честных людей, зарабатывающих на жизнь тяжелым трудом, хотя многие из них угрюмы и консервативны. Прямо как твой отец. — Она хохотнула. — Конечно, галисийцы — испанцы только отчасти. На самом деле мы — потомки кельтов, поэтому многие из нашей общины прекрасно играли на волынках. Вот смотри, какой ты у нас белокурый получился, истинный шотландец и настоящий gallego!

Она с нежностью посмотрела на сына.

Кто такие шотландцы и как они выглядели, Габи знал очень смутно. Его интересовало другое.

— У нас… у нас могут быть родственники, которые нас ждут на большой земле?

— Конечно, сынок, полгорода, — мама радостно засмеялась.

— Ты можешь написать мне их имена? Те, которые знаешь и помнишь?

— Что ты удумал? — вдруг всполошилась Мария Исабель. — Ну-ка, иди с кухни, не будет тебе сегодня ужина!

В следующий выходной Габриэль отправился в Гавану на грузовичке, полном таких же, как он, людей из провинции, желающих попасть в столицу. Транспорт на Кубе ходил не регулярно, поэтому местные жители использовали любые попутные варианты. Он думал о Тане и ее друзьях, которые могли завести машину и быть в любой точке Острова свободы через несколько часов. Неужели и для него когда-нибудь это будет возможно? В посольство Испании, отстояв перед входом огромную очередь, он не попал и еле успел вернуться домой ближе к полуночи.

«Иди и послушай, — мысленно ругался он с Таней, как будто она была рядом, — словно это так легко!»

На следующей неделе в свой выходной он напросился бесплатным гидом в Гавану к одной приятной американской паре, попросив только дать ему свободное время в столице. На этот раз в посольстве его ждала удача, он попал на прием к милой испанской женщине и пустил в ход все свое кубинское обаяние, чтобы раздобыть нужную информацию.

В результате посещения он узнал, что, согласно закону об исторической памяти, иностранцы, чьи мать, отец или бабушка и дедушка были испанцами по происхождению, изгнанными из страны в результате войны или диктатуры, могут получить гражданство на основании корней. У Габриэля созрел план, который осложнялся некоторыми вещами: ему надо было заполнить многие анкеты, доказав свое испанское происхождение (это Габриэлю казалось достаточно простой задачей), родители сохранили все документы, подтверждающие связь с материковой Испанией. Второй пункт был связан непосредственно с переездом и выглядел почти невыполнимым: где ему взять денег, чтобы жить в Испании?

Переезд казался неосуществимым. Габриэль вернулся к работе, но вдруг почувствовал, что внутри, наряду со стандартным «я подумаю об этом завтра», забурлила какая-то новая энергия. Ему хотелось попробовать что-то новое, проверить себя на прочность, бросить себе вызов, осознав, что зерно приключений уже упало на плодородную почву его амбиций, он страстно желал перемен. В минуты, когда живот сводило от страха, что ничего не выйдет, он вспомнил тот первый взгляд Тани на мопед сквозь него — он хотел в мир, где он будет наравне с мопедом, или даже лучше! Может быть, когда-нибудь у него даже будет своя машина: Габриэль так отчетливо это представлял, что улыбка расползалась по его красивому лицу.

Инма сказала, что поедет с ним, и тоже занялась сбором документов — она также была потомком испанцев, переехавших на Кубу перед войной. Габриэлю эта идея понравилась — Инма была его подругой, еще со времен школы, они были одного поля ягоды, во многом она понимала его даже лучше, чем Таня.

— Габи, — Инма страстно прижимала его голову к своей груди, — ты не поверишь, она мне тоже нравилась, эта русская девочка. Но она сноб, Габи, она не такая, как мы! Она удовлетворила свои физические потребности и уехала, оставив тебя страдать! Для нее это все было маленьким приключением, она не понимает, какая тут жизнь, какая у нас жизнь! Ты думаешь, она видела настоящую Кубу из окна своего бунгало? Или роскошной машины с кондиционером? Туристического автобуса? Катера с лобстерами? — Инма вскочила и перешла на крик. Ревность клокотала в ней как буря. — Ты ел лобстеров, Габи? Скажи мне, когда в последний раз ты их ел? Забудь о ней, скоро у нас будет прекрасная жизнь в Испании!

Конечно, Инма была права.

Шло время, и в документах Габриэля стал виден огромный прогресс. Благодаря помощи милой испанской сотрудницы консульства его дело двигалось очень быстро, а вскоре он получил положительное решение от испанских властей. Одновременно с этим у него появилась предоплаченная сим-карта, подаренная одним из постояльцев отеля. Несколько раз он хотел набрать номер Тани, услышать ее чудесный голос, и каждый раз откладывал этот момент. Инма, черт возьми, права! Таня уже, наверное, и не помнит о нем, так зачем окунаться в прошлое? И тем не менее волна благодарности, нежности и боли охватывала Габи, когда он думал о ней, когда ее запах чудился ему ночами, такой близкий запах его русской кубинки. Сможет ли он когда-нибудь в жизни быть таким счастливым, совершать locuras и быть постоянно захлестнутым волной возбуждения?

После принятия положительного решения иммиграционными властями Испании более актуальный вопрос денег встал очень остро. Габи и Инме не хватало даже на билет на трансатлантический рейс, не то что на жизнь в Испании.

Однажды Габриэль вернулся домой и увидел, что холодильник исчез, — а за столом сидят понурые родители со стопкой песо перед ними.

— Это тебе на билет, — сказал отец, — холодильник нам все равно больше не нужен, ты ешь больше всех из семьи.

Мама, всхлипнув, протянула ему список с именами и фамилиями родственников, которых она помнила, добавив, что контакты со многими из них давно утеряны.

Это был смех сквозь слезы. Габи столько работал, чтобы накопить на этот проклятый холодильник и порадовать семью, а теперь из-за его собственной прихоти им опять будет негде хранить продукты!

Мама обняла его:

— Пройди путь апостола Иакова, выполни мою мечту. — Она тихо всхлипнула. — И неси достойно звание кубинца, по тебе будут судить о твоей родине.

Она продолжила всхлипывать:

— Мы так гордимся тобой, сынок, наш золотой мальчик.

Инме, в свою очередь, пришло положительное решение, и она также смогла накопить денег на билет. Габи не стал спрашивать, какими путями. Новая сим-карта очень пригодилась, потому что милая женщина из консульства постоянно была на связи с ними, что сильно упрощало процесс и позволило избежать пары ненужных и логистически сложных поездок в столицу. Тем не менее в Гавану ему приходилось ездить регулярно, что выматывало Габриэля, и Инма жаловалась, что он стал не такой жаркий в постели. Габи начал понимать офисных сотрудников, отдыхающих в отеле, над которыми он недавно посмеивался. Также милая женщина из консульства, явно благоволившая к нему, дала ему много ознакомительной литературы — про историю и государственное устройство Испании, даже поделилась туристическими проспектами нескольких городов, в том числе и Мадрида. Она посоветовала Габи сразу связаться с родственниками в Сантьяго-де-Компостела и внимательно переходить дорогу, чтобы его не сбила машина. Незадолго до отъезда она снова позвонила, чтобы рассказать, что в больших городах есть метро и эскалаторы, и велела не пугаться. Милая девушка за него искренне волновалась.

Габриэль встревоженно видел, что из-за этих звонков баланс на счету его мобильного телефона тает, а он так и не сделал важный звонок.

Его рабочий день закончился, он пошел к выходу из отеля и встал у шлагбаума. Сколько раз они встречались здесь, словно магнитами притянутые друг к другу. Он давно сохранил ее номер в памяти телефона и нажал на «звонок». Его сердце бешено колотилось. Он не знал который сейчас час в Москве, и боялся, что она спит и не услышит звонка, но Таня подошла почти сразу.

— Габи, — услышал он ее голос и закрыл глаза.

«Я забыл представиться. Габриэль, Габи», — тогда он чувствовал себя как полный дурак. Пригласил девушку на свидание, даже не назвав своего имени! Это чудо, что она вообще пришла!..

Вот они снова на этом месте, вдвоем, в свете фонарей, смеются, целуются, ищут друг друга руками. Тут они встречаются, предвкушая целую ночь счастья, и прощаются, с трудом отрываясь друг от друга.

Они поговорили совсем недолго, звонок прервался, но он физически ощутил обволакивающую нежность ее голоса и опять почувствовал невероятную электрическую волну, которая пронзила его с головы до ног. Он обязательно еще позвонит ей из Испании, может быть, позовет ее в гости, когда обустроится.

Двадцать один день новой жизни

Габриэль и Инма улетели через следующие несколько дней. Габриэль чувствовал себя словно в фантастическом сне — это был первый раз, когда он летал на самолете, поднимался и спускался по ступенькам эскалатора, видел нашпигованный электроникой, светящийся, словно космический корабль, манящий роскошными витринами и чарующий ароматами дьюти-фри аэропорт Барахас с толпами разномастных людей. Он чувствовал себя пришельцем, дикарем и героем одновременно. Милая женщина из консульства дала ему напоследок памятку со списком действий, которые он должен совершить, прилетев в Испанию, контактные номера телефона для репатриантов и даже помогла обменять песо на доллары. Евро он должен был купить в аэропорту прилета. «Это очень важно, очень!» — говорила она. Про евро и еврозону Габриэль узнал из брошюр, которые она дала ему раньше, так что он уверил свою благодетельницу, что все запомнил.

Они вышли на улицу из аэропорта, в Мадриде было жарко, сухо, душно, воздух пах выхлопными газами. Вокруг были десятки людей, а на улице — машин и автобусов. В автобус можно было просто сесть и уехать, не спрашивая каждого водителя советского КамАЗа, не едет ли он в центр.

У них с Инмой совсем не было с собой теплых вещей, и, когда вдруг под вечер похолодало, а люди на улице стали надевать свитеры и пиджаки, они обнаружили себя стоящими в одних футболках и трясущимися от холода. Они прижимались друг к другу, пытаясь согреться. У Габи был адрес хостела в центре Мадрида, куда они и направились на городском автобусе. На дорогах появились вечерние пробки, и город переливался огнями фонарей, витрин и неоновых реклам. Машины сигналили друг другу, и Габи вдруг захотелось обратно на Кубу, где нет всех этих множественных автомобилей с кондиционерами и пугающих проблем, где все понятно и знакомо. Конечно, он не показал вида и подмигнул Инме, мол, смотри, как все круто. Инма тоже выглядела потрясенной.

В хостеле, помимо них, было достаточно много латиноамериканцев, в основном эквадорцев и колумбийцев. Многие из них недавно приехали, а кто-то уже обосновался в городе.

— Ну вы и красавчики, — сказал один из них, — у вас на Кубе все выглядят как модели?

Чтобы не тратиться, Габи и Инма сняли одну койку на двоих. Денег было совсем мало, а нужно было срочно купить самое необходимое: теплую одежду, еду (после самолета они так ничего и не ели), испанскую сим-карту. К утру стала явна еще одна трата — мобильный телефон Габи исчез, вместе с самым драгоценным номером. Кому мог понадобиться этот старый телефон, да еще с зарядным устройством неподходящего размера? Габи как раз хотел заняться поиском переходного устройства для европейского разъема розеток, но, видимо, это уже было не актуально. Габриэль пошел в кабинку душа хостела, где они провели ночь, запер дверь и, наконец, дал волю слезам. Слезы катились по его щекам, пока он яростно колотил ногами стену, не чувствуя физической боли. Телефон был последней ниточкой, связывавшей их с Таней, которая превратилась в точку, поставленную навсегда. Он был один, в незнакомой стране, без денег, без планов и без надежд. Стоит ли оно того? Его ли это идеалы, за которыми он гонится? Что он забыл в месте, которое выглядит как чертов муравейник?

***

Инма и Габи позавтракали булочкой, отправились в миграционный центр, немного прошлись по магазинам.

К его удивлению, испанки и испанцы, встреченные на улицах, выглядели иначе, чем люди на Кубе: не было облегающих топов, страз, ни на него, ни на Инму никто не косился, никто не смотрел сально, люди были не такими улыбчивыми, как на Острове свободы, но тем не менее приветливыми, готовыми подсказать дорогу. Обычно за вечер Габи собирал несколько комплиментов и предложений на ночь, но сегодня ничего такого не происходило. Пока они гуляли по центру города, успело стемнеть, и Габи с Инмой оказались на широком проспекте под названием Гран-Виа. Они увидели то, что без конца поразило Габриэля, — девушек. Преимущественно латиноамериканки, бывшие под воздействием каких-то препаратов, с вульгарным макияжем и небрежно одетые, стояли вдоль проспекта в свете фар подъезжающих машин, а между ними сновали малоприятные сутенеры.

— Тут легальна проституция? — спросила Инма. — Интересно, сколько они берут за час?

Габи передернуло. Мало того, что от стресса, связанного со всеми последними событиями, в постели у них с Инмой стало совсем плохо, так почему-то идея чистого секса без искры хоть какой-то приязни была для него отвратительна. Сцена, которую он увидел на Гран-Виа, напомнила ему картинку, изображавшую продажу рабов в Тринидаде, из кубинских школьных учебников, или публичные дома пятидесятых, с которыми так боролась партия Фиделя. Он с ужасом подумал, что продажа людей возможна и в наши дни, в месте, которое он считал намного более развитым, чем его родная Куба, в которое он так стремился попасть.

Вечером они снова пришли в хостел, гости сменились, и попытки Габриэля узнать, кто мог взять телефон, не привели к успеху. Зато Габи разговорился с добродушным эквадорцем, который рассказал, где в Мадриде селятся латиноамериканцы.

— Там стало подозрительно много твоих соотечественников, — захохотал он, хлопая по столу и делая глоток из бутылки с пивом, — все нынче достали из шкафов по скелету бабушки-испанки!

Потом он очень долго жаловался, что Испанию наводнили мигранты, как будто сам не был одним из них.

— Вот здесь, — он тыкнул в карту, — можно снять квартиры на небольшой срок. Надолго вам все равно не сдадут. А насчет телефона не волнуйся, парни, — он кивнул в сторону крепких латино с золотыми цепями на шее, — они подгонят завтра дешевый.

— Я очень надеюсь, что это будет мой собственный телефон, — ответил Габриэль мрачно. До последнего мгновения он надеялся, что это будет действительно его аппарат, и готов был выложить за него все оставшиеся деньги, однако чуда не произошло.

***

Следующие дни прошли, как в тумане, в делах, связанных с миграционной службой, заполнением документов, поиском квартиры. Это были дни беготни, вечных мадридских пробок и нестерпимой жары, сменяемой холодом по ночам.

Это были дни страха перед неизвестностью, тоски по дому, по приятным, знакомым запахам, шуму моря, танцам на грани, бесконечным объятиям друзей и таким же бесконечным, как океан, неторопливым разговорам.

Счетчик денег в голове Габриэля постоянно крутился — какая разница, что здесь магазины ломятся от продуктов, если ему это все недоступно? Он потерял все, что имел, в том числе свою счастливую жизнь «здесь и сейчас». Теперь он всегда жил завтра, в моменте, когда у них заканчивались финансы. Его радовало только одно, что Таня не видела его таким жалким. С чего он взял, что мир покорится ему?

Последние деньги, а именно триста восемьдесят евро, Габриэль и Инма отдали, оплатив квартиру на месяц в районе Усера, неофициально известном как мадридский Чайна-Таун, где китайские магазины, украшенные красными фонариками и диковинными вывесками с причудливыми иероглифами, соседствовали с ресторанами карибской кухни, открытыми многочисленными латиноамериканцами, проживающими здесь. В целом шесть из десяти жителей района Усера, расположившегося к югу от реки Мансанарес, родились за пределами Испании. На бетонной площади соседствовали бар «Ла-Манча», эквадорская пекарня и место, где продавали популярный среди молодежи азиатский напиток «пузырьковый чай», который покупатели с энтузиазмом пили из полулитровых пластиковых стаканчиков. Различное происхождение было заметно в разнообразии акцентов, которые звучали на улицах: из всех магазинов, кафе и других заведений, работники которых были выходцами из Китая или Латинской Америки, слышалась разнообразная речь — смесь китайского языка и всех диалектов испанского. Разные жизненные сюжеты можно было видеть на улицах: вот в пекарню входит молодая испанка, чтобы купить эквадорский хлеб; латиноамериканка стоит в очереди в азиатском супермаркете; два китайца пьют кофе в испанском баре с шестидесятилетней историей.

Помимо эмигрантов тут можно было встретить студентов, художников и других творческих людей, которые искали жилье подешевле, зачастую живя в переполненных квартирах: на жилой площади в пятьдесят квадратных метров могли сосуществовать три семьи.

Из интереса Габи и Инма зашли в китайскую забегаловку, где готовились типичные сычуаньские блюда, острые и странные на вкус. Стены забегаловки были украшены небольшими открытками с пейзажами той части Китая, которая находится недалеко от Тибета. Чтобы объясниться по-испански с посетителями, хозяин заведения использовал мобильный переводчик.

Также Габи заметил, что район не выглядел бедным, но на обочинах дорог везде лежал мусор.

Рядом с местом, где Габи с Инмой предстояло провести ближайший месяц, находился парк Прадолонго с его концертными площадками, укромными скамейками под раскидистыми деревьями (правда, в то время они были почти голыми, на дворе уже заканчивался ноябрь) и венчающим парк холмом, с которого открывался великолепный вид.

— Сколько денег у нас осталось? — спросила Инма.

— Пятьдесят евро, — ответил Габи и обнял ее за плечи, — ну что, давай их прогуляем и не будем думать о плохом?

— Я все думала, когда ты это предложишь? — наконец улыбнулась она.

Они купили бутылку рома в магазине (по сравнению с кубинским, он был отвратительным, промышленным и прогорклым), кока-колу (по сравнению с кубинской, она была божественной) и выпили почти все. Стаканов в новом доме не было, они пили горьковатый и терпкий ром прямо из горлышка бутылки, как заправские пираты, даже не морщась, — настолько горечь внутри обжигала, делая незаметной терпкий вкус напитка. Потом танцевали на площади недалеко от дома: танцевали отчаянно, от души, как настоящие кубинцы, а окружающие люди просто останавливались и хлопали им, восхищенно качая головами. Они буквально ввалились домой и занялись сексом прямо у порога, практически не раздеваясь: Габриэль спустил джинсы и рывком сорвал белье с Инмы.

***

Несколько следующих дней они оба не выходили из дома, сидя перед маленьким старым телевизором, цветным, с кучей каналов и пультом дистанционного управления.

Квартира была крошечной, изрядно поношенной и весьма скромной, однако, по кубинским меркам, она была не так уж плоха: здесь стояла двухконфорочная электрическая печь, на которой гордо возвышалась одинокая кастрюля — единственная кухонная утварь в доме, а также красовалась гордость любой кубинской семьи — холодильник. Как и частенько на Кубе, он был девственно пуст. На полу в единственной комнате лежал матрас, и иногда пробегали неизвестно откуда взявшиеся большие черные тараканы. Ванна была совсем маленькая, но из крана текла горячая вода, которую Инма и Габриэль пытались экономить. Они знали, что в капиталистическом мире за все надо платить втридорога.

Так прошло несколько дней, когда они безжизненно слонялись по квартире, последние деньги остались на дне бутылки с ромом. Идти все равно было некуда и незачем, некому было звонить, не с кем поговорить. Они сидели в квартире, словно в клетке, медленно сходя с ума. Вот она, та красивая жизнь, ради которой все стремились убежать из солнечной, гостеприимной Кубы и гибли, направляясь на плотах к Майами. Да, в Майами сформировалась одна из самых больших кубинских диаспор в мире, так называемая Маленькая Куба, каждый год рождавшая новых американских поп-звезд и политиков. Зачем Габриэлю понадобилась Испания? Какой зов крови привел его сюда? Почему он не присоединился к своим дядям во Флориде, если уж ему так хотелось приключений? Возможно, он хотел стать чуть ближе к Тане?

***

Кроме отсутствия денег, перспектива голода стала более чем реальной. Раньше Габриэль даже представить не мог, что можно голодать — нет, не быть голодным, а действительно ничего не есть пару дней. Если у кубинца заканчивались деньги, можно было сходить в социальный магазин и «отоварить» продуктовую карту. Если и это не помогло, можно было зайти к кому-то из соседей и одолжить немного еды, на худой конец, нарвать фруктов в своем или соседском саду или попросить соседа забить курицу (при условии, что сосед должен за это отчитаться перед государством и даже передать ему остатки курицы). Так или иначе, вариантов была масса. Даже в голодные студенческие годы Габриэль не помнил ситуации, когда бы он не ел сутки. Где сейчас взять еду и, главное, где взять на нее денег? Он хотел попросить своих дядей, живущих в Майами, перевести немного денег, но их номера также остались в украденном телефоне. Можно было позвонить в отель Варадеро кому-нибудь из ребят, попросить их зайти к родителям в выходной день и переписать номера. План выглядел долгим, но весьма реалистичным, однако сколько они еще протянут без еды?

На следующий день Габриэль вышел бесцельно прогуляться по улицам района, его мутило от голода. Он заглянул в пару мест и, усмиряя свою гордость, предложил помощь. Китайцы радостно качали головой, сообщая, что им ничего не надо, — своих безработных родственников хватает. Он шел мимо ресторанов, источающих ароматы кухни всего мира, магазинчиков с китайскими товарами и одеждой, чувствуя, что желудок сводит от голода, как буквально налетел на тележку фруктов, выставленную за пределы овощной лавки в качестве витрины. Он осторожно заглянул через стекло в магазин — в помещении никого не было, видимо, хозяйка ушла в подсобку или вышла в туалет. Габи судорожно оглянулся по сторонам — улица была пустой. Он резко схватил связку бананов и моментально засунул их под худи. Вокруг по-прежнему никого не было. Он спешно пошел прочь от овощного магазина, обливаясь холодным потом.

Бананы поделили поровну с Инмой дома, Габриэль чувствовал себя на редкость скверно. Он вышел на лестничную клетку, ногой пнул мусор и сел на ступеньки, вспоминая ужины для персонала в отеле Варадеро, где работал до этого. Он посмотрел на пролет лестничной площадки этажом ниже и обхватил голову руками, взъерошив светлые волосы. Хорошо, сегодня у них есть пара бананов, что завтра? Попрошайничество? Стриптиз за еду? Сбор недоеденных посетителями ресторанов огрызков?

Чей-то кашель отвлек его от грустных мыслей, Габриэль вынырнул на поверхность. Перед ним стоял очень худой парень с большой черной сумкой.

— Вы можете подвинуться, чтобы я прошел?

Габриэль безжизненно подвинулся. Худой парень посмотрел на него еще раз.

— Вам лучше пойти домой, — сказал он, — я давно «сижу», а вы, я смотрю, недавно начали.

Габи недоумевающе посмотрел на него: по его мнению, было наоборот — он сидел, а парень стоял.

— Сидите? — спросил он непонимающе.

— Да, на наркоте. Вы же за дозой пришли?

Все стало понятно: парень принял его за наркомана, пришедшего за дозой. Видимо, где-то здесь продавали наркотики. На Кубе наркотики было не достать — за их хранение, употребление и тем более продажу можно было получить от десяти до двадцати пяти лет тюрьмы, да и потребности такой у кубинцев не было, страна жила, даже не зная, что такое «прозак». Габриэль никогда не понимал жизни под психотропными средствами и даже алкоголем, которые притупляли любую чувствительность и мешали контролировать себя, превращая в полного дурака. Конечно же, на Кубе было очень сложно достать наркотики, тем более прийти за ними по определенному адресу.

— Нет, я не про это, приятель. Я не наркоман. — Ему захотелось добавить что-то колкое про бананового воришку, но он промолчал.

— Ох, — сказал парень, — ну счастливо.

Парень был одет очень скромно, он не производил впечатление того, кто «употребляет» от хорошей жизни.

— Подожди, — подозвал Габриэль, — а где ты берешь деньги на все эти роскошества?

Парень повернулся и скромно улыбнулся:

— Ну вообще я пишу картины, некоторые даже сейчас со мной, но если их никто не покупает, то роюсь на помойках. Иногда люди выбрасывают удивительные вещи, их можно починить и перепродать.

Габи подумал, что помойка — это следующая стадия деградации после воровства бананов. А ведь совсем недавно, сытый и красивый, он пытался произвести впечатление на девушку его мечты, катая ее на розовом кабриолете. Интересно, что бы она сказала, увидев его, копошащегося в мусорном баке?

— Хорошие картины? — спросил Габи, оторвавшись от своих мыслей.

— Когда я не употреблял, я писал гораздо лучше. Могу показать, пока я еще не принял, — он радостно открыл папку.

Габриэля наркотическое творчество не впечатлило, но один набросок привлек внимание. Перевернутое дерево, уходящее корнями в бесконечность. Именно так Габи себя и чувствовал.

— Вам нравится? — просиял парень. — Возьмите себе. Если вы недавно в Мадриде и хотите увидеть больше творчества, то идите в район Маласанья, это просто арт-мастерская под открытым небом!

— Я запомню, — сказал он. — Спасибо за подарок.

Таким образом Габи вернулся домой с картиной под недоумевающий взгляд Инмы. Вечером они еще раз прошлись по улицам, предлагая работу в тех магазинах и ресторанах, где видели латиноамериканцев. В паре мест управляющие заведений заинтересовались и попросили прийти через несколько дней. Инма и Габи видели, как люди на улицах выгуливали деловитых маленьких собачек, и даже пошутили, что собаки наверняка уже поужинали.

После возвращения домой Габриэль лег в постель и тут же отвернулся к стене. Он больше не кубинец.

***

На следующее утро, проснувшись и разглядывая, как из-под опущенных ставень в комнату просачивается солнце, Габриэль почувствовал, что просто не может этого больше выносить: жить без танцев, без спорта, без секса. Даже если через месяц ему придется возвращаться домой, то он должен как-то дотянуть до этого момента. Он надел недавно купленное за десять евро худи, а также свои старые шорты, кроссовки и направился на пробежку в парк. Тело сразу воспрянуло, мышцы приятно заныли, и он побежал по ровным, шуршащим гравием, дорожкам, вдыхая прохладный утренний воздух, ускоряясь и слыша шум осенней листвы над головой, такой успокаивающий и очищающий мысли. Под его ноги упал желтый лист. Габриэль даже остановился, чтобы поднять его и рассмотреть. Он почувствовал себя этим осенним листом, пожухшим, оторванным и опавшим. На мгновение он задумался: достойный ли он потомок своих предков, также прибывших в Гавану со скромными пожитками, чтобы начать жить с нуля? Так же ли им хотелось выть, глядя в потолок их временного жилища? Ведь был среди них кто-то, кто не выдерживал тягот и сдавался. Габриэль вспомнил, как мать, не без ноток презрения, рассказывала, что тяготы сломили некоторых из его родственников, и они, как крысы с тонущего корабля, бежали после Кубинской революции.

«Представляешь, сынок, эти люди считали себя коммунистами, — но не захотели жить при коммунизме. Наоборот, они сбежали вслед за американцами при первой возможности!» Возвращение в Испанию с Кубы и тем более побег в Майами были порицаемой темой в его семье, даже несмотря на то, что новоиспеченные американские граждане — его двоюродные и троюродные дяди — часто помогали деньгами. Однако он стал замечать, что его мать понемногу меняла свое мнение по мере взросления детей. Его сестре скоро пятнадцать, будет большой и пышный праздник по этому поводу. Ее нарядят, организуют красивую фотосессию, а потом развесят ее последние невинные фотографии по стенам. Обычно пятнадцатилетие автоматически означало лишение девственности вскоре после празднования (конечно, в случае, если девушка еще была невинна). Затем она уедет учиться, и это будет небольшой отсрочкой от взрослой жизни, а потом вернется, потому что основной доход кубинцев был неразрывно связан с туристами.

Так было и с Габриэлем: он учился сельскому хозяйству, читал книги, которые имелись в библиотеке и были официально разрешены кубинской цензурой, ходил на бокс, где подавал надежды, — его жизнь была практически безоблачна. Он серьезно думал остаться в боксе, что гарантировало участие во внутреннем турнире страны и заработок в триста долларов ежемесячно — огромное состояние по местным меркам. Международные турниры в те годы были запрещены законом, дабы предотвратить бегство кубинских спортсменов за границу. Однако конкуренция была чудовищной, Куба имела золотой генофонд в области бокса, и в национальную кубинскую боксерскую команду он так и не попал. Это было первым крушением его надежд, как и полная невозможность работать по специальности, что означало жить впроголодь.

После окончания университета Габриэль вернулся в родительский дом и по совету Инмы пришел на собеседование в пятизвездочный отель на Варадеро. Это случилось за год до его знакомства с Таней. Супервайзеры выбирали аниматоров как лошадей — по внешнему виду. Увидев Габриэля, они довольно переглянулись и спросили, знает ли он английский язык. Кое-что Габриэль знал из курса университетской программы, но там, наверное, специально преподавали языки из рук вон плохо, чтобы создать дополнительные барьеры к бегству студентов. Тем не менее его взяли, а еще быстрее он научился находить дополнительный приработок.

Одновременно с этим он наблюдал переосмысление отношения его родителей к побегу остальных членов его семьи с Кубы. Если сначала эта тема была однозначно и горячо осуждаема, то в последние годы мама все чаще говорила о них, даже обмолвившись, что хотела бы увидеться. Может быть, в ее душу закралось сомнение, что те по-настоящему загнивают в Испании, как о том вещал телевизор, а возможно, потому, что в глубине души мать с отцом надеялись, что судьба их единственного сына сможет сложиться по-другому, пока они окончательно не осознали, что работа в отеле — это предел его возможностей на Острове свободы. Все чаще мама с грустью смотрела на младшую дочь, ожидала, когда она придет под утро с размазанной помадой и в смятой одежде и положит вырученные деньги на стол.. Мать начала больше молиться и ходить в церковь.

Он оторвался от своих мыслей и продолжил пробежку, чувствуя, что бег возвращает его к жизни. Он бежал куда глаза глядят, пока вдруг не натолкнулся на вывеску на здании, гласящую о том, что здесь находится спортивный клуб. Габи сдернул капюшон худи со своих светлых волос, прижался лицом к стеклу и в темноте зала разглядел боксерскую грушу и спортивный ринг.

— Сеньор что-то хочет? — прозвучал над его ухом голос, и он услышал поворот ключа в замочной скважине. Девушка, по виду латиноамериканка, открыла дверь снаружи, начиная рабочий день.

— Да, я очень хочу в зал, — сказал он, — вы можете меня пустить?

Он понимал, насколько глупо звучит его просьба.

— Я только что прилетел с Кубы, и у меня совсем нет денег.

— Меня зовут Лухан, — представилась девушка. — Знаю я вас, кубинцев, всегда без гроша в кармане. Заходите, до открытия клуба еще полчаса, вы можете побоксировать.

Габриэль не верил своему счастью. Он зашел и разделся до пояса. Девушка внимательно на него посмотрела:

— Возьмите запасные перчатки в углу.

Габриэль надел перчатки и приступил к тренировке — он так яростно колотил грушу, злясь на самого себя, на свою неспособность контролировать собственную жизнь с момента, как он сошел с трапа самолета. Он не мог совладать со своим гневом, страхом, беспомощностью, они наполняли его и только сейчас находили выход через эти частые, сильные удары. На ринге Габи выплескивал все, что чувствовал. Пот градом тек по его телу, он чувствовал соль на губах. Или это были слезы? Тем временем девушка продолжала на него оценивающе смотреть. Закончив, он немного взбодрился от этих интересующихся взглядов.

— Как вас зовут? — спросила она, когда время вышло.

— Габриэль. Габи, — ответил он.

«Я забыл представиться. Меня зовут Габриэль, Габи», — пронеслось у него в голове.

— У вас такая интересная техника. Вы можете подождать хозяина клуба?

Диего, начальник клуба, тоже оказался латиноамериканцем — колумбийцем с золотыми зубами.

— Лухан сказала, что вы отменно боксируете, а мне тут как раз нужен тренер по боксу для продвинутых парней. Хотите подработать?

— Еще как хочу, — радостно ответил Габи.

— Отлично, приходите сегодня в шесть вечера, занятие для группы. Будут индивидуальные тренировки, оплата будет выше.

Габи вылетел из клуба словно на крыльях. Он бежал и думал, что жизнь все-таки невероятная штука. Прибежав домой, он поделился новостями с Инмой, и они занялись страстным кубинским сексом, осознавая, что сейчас у них нет никого, кроме друг друга, они одни в целой вселенной. Это были такие мощные, привычные, страстные движения, что Габи снова почувствовал себя живым.

— Габриэль вернулся, — сказала Инма, — целуя его в потную, мускулистую грудь, — а то я уже стала волноваться, что ты становишься похожим на этих вялых европейских папиков.

— Инма, — Габи строго посмотрел на нее. — Во-первых, я думаю, с этим нужно покончить. Насовсем. С любым сексом за вознаграждение, чаевые, подарки. А во-вторых, тебе нужно продолжить искать работу. Посудомойкой, официанткой — кем угодно, но это должны быть деньги, которые ты не будешь зарабатывать своей папайей. Не сдавайся, прошу тебя.

Он выглядел очень серьезным:

— Я не хочу видеть, как тобой торгуют на невольничьем рынке.

— Мне никто не нужен, кроме тебя, — ответила Инма и снова оседлала его.

***

Прошла неделя, на протяжении которой Габриэль и Инма брались за любую подработку. Они мыли склизкие кастрюли после какой-то многочисленной китайской вечеринки, пару дней Габи заменял отсутствующего сотрудника в зале ритуальных услуг: в указанный час ему надо было вывозить украшенного цветами усопшего в большой, темный и торжественный зал, где родственники могли побыть с ним в последний раз, а потом выпить кофе и поплакать в красивом саду, пока Габи отвозил тело на место. Это была очень странная работа, и Габриэлю порой хотелось поплакать в том саду не меньше родственников.

Продавцами устроиться не получалось, потому что они не знали, как обращаться с кассовой системой и все места уже были заняты, зато выйти официантами на подмену получалось довольно часто, тем более в районе стали их узнавать. Инма и Габи обсуждали, что надо попробовать искать работу в ресторанах в историческом центре города, там наверняка платят больше, однако Габриэль был привязан к клубу и тренировкам, которые стали появляться в его расписании, vне в том объеме, чтобы хотя бы решить проблему с пропитанием. Жили они по-прежнему впроголодь. Тем не менее, как показала ситуация с бананами, если сидеть и ждать у моря погоды — к лучшему точно ничего не изменится.

Габи продумывал все возможные варианты относительно того, где раздобыть деньги, кроме, может быть, продажи почки. Хотя о почке, признаться честно, он тоже подумал. Приближался срок оплаты квартиры, что делало ситуацию еще более драматической. На летний период, в высокий сезон, он мог прекратить тренировки и поехать на испанское побережье, так как наверняка там будет много работы в отелях. Если они, конечно, протянут до лета. Пару раз Инма бралась за уборку квартир и приходила вся выдохшаяся: прожив всю жизнь при кубинском минимализме, она не знала, что квартиры могут быть так невероятно захламлены ненужными вещами. В это же самое время Габриэль раздавал листовки в костюме курицы. Надо сказать, что работа ему очень понравилась, он в мгновение перевоплотился в немного безумную жизнерадостную курицу, порхающую по тротуару и обнимающуюся с хохочущими детьми. Листовки разбирали как горячие пирожки. Сравнив опыт этих дней, Габи и Инма решили оба соглашаться на куриц или буррито (буррито работало на противоположной стороне дороги), нежели браться за уборку.

***

Через какое-то время работы в спортивном клубе Диего подошел к Габриэлю:

— Эй, парень, хочешь легких денег? Я знаю, где проходят уличные соревнования. Тебя никто не знает, я поставлю на тебя, а ты точно выиграешь. Так мы сорвем куш: вы, кубинцы, боги в боксе, я многое об этом слышал. В боксе и сексе.

— Ну второе проверять мы не будем, — хохотнул Габриэль.

Вечером они приехали в незнакомый район Мадрида. В какой-то момент, видя разруху, царящую вокруг в виде руин бывшего промышленного комплекса, Габриэль даже напрягся: его убьют в подворотне и никто не заметит. Еще один заезжий латинос! В груди у Габриэля все сжалось, он вспомнил истории милой женщины из испанского консульства в Гаване, с тревогой предупреждавшей его об опасностях большого города, подстерегающих доверчивых кубинцев. Будучи достаточно предприимчивыми у себя на родине, о большой земле у них были весьма скудные представления, что часто делало кубинцев жертвами мошенничества и грабежа.

Они зашли внутрь мрачного на первый взгляд помещения, пахнущего плесенью. В глубине обветшалого здания стоял ринг, освещаемый несколькими мощными прожекторами, и постепенно зал стал наполняться людьми. Букмекеры записывали очередность боев и, отдельно, вели учет ставок. Габриэль очень надеялся, что не попал на бои без правил. Он еще раз поругал себя за наивность, за то, что не просчитывает на пару шагов вперед, — здесь, в мегаполисе, он просто не может доверять каждому встречному. Тем более на Кубе каждого встречного из всей зоны Варадеро он знал лично.

— Это обычные спарринги, — глядя на его встревоженное лицо, сказал Диего, — ты сможешь продолжать, если тебе придется по вкусу.

Первый бой был очень легким. Годы тренировок на Кубе без возможности атаковать научили Габриэля никого не бояться. Кто атакует первым, тот проигрывает. Кто обороняется, тот изучает тактику другой стороны. Первого противника Габриэль разгадал почти сразу, несмотря на его габариты и рост. Со вторым пришлось постараться, но Габриэль тоже справился, отправив парня в нокаут. Габи казалось, что он танцует на ринге, ведь кубинский бокс сродни танцу. Страха не было, было наслаждение гибкостью своего тела, его памятью, быстрыми реакциями. Даже голодовка, казалось, пошла ему на пользу, таким легким и стремительным он себя чувствовал. На Кубе Габриэль боксировал хорошо, часто уступая по физическим характеристикам чернокожим спарринг-партнерам, однако выигрывая в тактике, быстроте ударов и скорости реакции. Молниеносный Габриэль, жалящий как пчела. Толпа ревела, Диего улыбался лощеными щеками и потирал потные руки, предчувствуя скорую наживу.

Перед последним поединком Габриэль на минуту вернулся в тот вечер на Кубе, год назад, когда он выиграл просто невероятную сумму в десять долларов! Как он был счастлив и горд, как чувствовал себя покорителем вселенной, как много часов любил Таню, заставляя ее полностью быть в его власти, снова и снова отдаваясь ему.

Тогда выиграть десять долларов было феноменальной удачей! В этот вечер он забрал более пятисот евро наличными, а Диего и того больше.

Быстрые деньги, конечно, очень манили Габриэля. Вот, вчера они были на мели, а сегодня уже в их холодильнике красуется толстопопая курица и Инма хлопочет по хозяйству. Впервые Габриэль по-настоящему оценил полные прилавки магазинов, он долго выбирал курицу от десяти производителей и в итоге купил самую дешевую. Он прошелся по рядам супермаркета, даже для важности взял тележку, вспоминая, как однажды, много лет назад, они шли с мамой из магазина вдоль разноцветных домов его родного города, каким-то чудом успев отхватить целый лоток яиц, а прохожие завистливо оглядывались на них и спрашивали, где им удалось достать яйца в таком количестве. Это был их звездный час, такими ловкими и смекалистыми супергероями они себя чувствовали в тот день, благодаря этим прекрасным трем десяткам яиц!

Теперь не надо было ничего доставать, урывать, находить, придумывать, и он мог купить все, что требовалось, как те самые важные мужчины со списком покупок в руках. Можно просто было зайти в супермаркет, а для этого нужны были деньги. Талоны на еду остались в прошлом.

Габриэль оставил для себя возможность участия в этих полулегальных боях, но строго-настрого запретил бросаться в омут с головой, не зная ни соперников, ни организаторов. Это не Куба, где он чувствовал себя в безопасности, а быстрые деньги на то и быстрые, что они сваливаются на голову и так же испаряются. Это по-прежнему значит, что ему серьезно надо задуматься над источниками своих доходов. Пока гарантированным было только небольшое пособие от государства, для получения которого еще нужно было заполнить кучу бумажек. Что парадоксально, этот новый опыт, экстремальная ситуация, ответственность за Инму начали пробуждать в нем жизненный азарт, не испытанный ранее. Он каждый день словно брал самого себя на слабо и, дожив до вечера, чувствовал горделивое удовлетворение.

Однако в Инме он тоже стал замечать малозаметные, на первый взгляд, перемены. Он знал ее всю жизнь — в первый раз они стали встречаться еще в школе. Инмакулада (Инма) была самой красивой девочкой в классе. Они были первыми друг у друга, сделав все по-быстрому ночью во дворе ее дома. В следующий раз ему пришлось реабилитироваться, чтобы доказать ей, что он не так уж и плох и не слишком стремителен. Инма легко могла стать актрисой или моделью, настолько она была хороша — воплощение страсти и жизни. Когда она танцевала, полкласса сходило с ума от ее белозубой улыбки, черных, как смоль, волос, крепкой груди и упругих ягодиц, однако она всегда принадлежала только ему, Габриэлю. После окончания школы их отношения прервались на время его учебы в институте, а через какое-то количество лет последовало страстное воссоединение в городе их детства. Они ссорились и мирились, сходились и расставались, но она всегда была рядом: если не второй половиной, то другом, если не другом, то коллегой по работе. И так по кругу: от невесты до коллеги по работе и наоборот. Габриэль чувствовал огромную заботу о ней, ответственность и сильную привязанность, помноженную на хороший, качественный секс. Однако сейчас Габриэль почувствовал, что жизненная энергия Инмы, ее заразительный смех, искристый нрав гаснут, как свеча на ветру, по мере возникновения новых проблем. Она не готова была настолько тяжело работать, ее мысли все чаще витали где-то на Кубе, в то время как Габриэля всецело захватывал азарт от мысли про сражение с судьбой за свое выживание. Переезд не был ее мечтой, она поехала в Испанию, чтобы быть с Габриэлем, и его очень печалило, что он не может дать ей то, что она заслуживает.

Пару раз он даже спросил, не хочет ли она вернуться на родину, на что Инма выпалила яростное «нет» и даже попыталась обидеться. В итоге они договорились, что Инма оставит только одну работу официанткой в ресторанчике за углом и займется ведением домашнего хозяйства, а летом они оба поедут на побережье, чтобы работать, как и прежде, в гостиничном бизнесе.

***

Следующим утром Габриэль успел съездить в миграционную службу, с намерением задать там важный вопрос: с чего начать поиск родственников. Сотрудник очень внимательно выслушал его.

— Сеньор Эрнандес, мы отправим запрос в другой департамент, но, к сожалению, мы не сможем передать вам данные ваших родственников без их согласия. Может быть, мы можем оставить им ваш номер телефона? Если они захотят, то свяжутся с вами.

Габи предоставил всю необходимую информацию, посчитав очень странным факт, что кто-то может не желать связаться со своей родной кровью.

После посещения миграционной службы Габриэль отправился прямиком в зал. У него уже появилось несколько регулярных учеников. Он получал вознаграждение наличными за каждое занятие, смутно догадываясь, что проходимистый Диего ему сильно недоплачивает. Габриэль утвердился во мнении, что надо сменить клуб при первом удобном случае. Габи объехал спортивные магазины в округе, заказал себе перчатки, купил новую форму. Инма устроилась работать в небольшой ресторанчик за углом. Однажды она пришла из магазина с тремя видами шампуня.

— Я не смогла выбрать, — сказала она, — они все так приятно пахнут!

Они стали заниматься сексом снова каждый день, как могут и умеют только кубинцы. Инма была прекрасной, страстной, виртуозной любовницей, удовольствие с которой было гарантировано.

— Зачем ты поехала со мной? — как-то спросил Габриэль, оторвавшись от Инмы. Она была очень хороша собой, с ее яркими, черными, как ночь, глазами и белоснежной улыбкой. Инма посмотрела на Габриэля как на ненормального:

— Габи, ты что, правда не знаешь? Я люблю тебя еще со времен школы, все последние десять лет, я готова следовать за тобой повсюду. Ты всегда был моим испанским богом! И ты неизменно возвращался ко мне, даже после своей руситы. Хотя в тот момент, честно говоря, мне казалось, что я тебя потеряла, — ее голос дрогнул.

— Мне самому казалось, что я себя потерял, Инма.

— Я думала, она тебя приворожила. Уж не знаю, что там за золотая папайя была! Но теперь все хорошо, — она стянула с себя простыню и положила его руку на свою округлую, аппетитную грудь, которую он сразу сжал в своей теплой ладони, — скажи мне, ведь ты забыл руситу?

Прежде чем прижать Инму к себе и навалиться на нее всем телом, Габриэлю хотелось сказать ей что-то важное:

— Инма, ты не должна жить ради меня, моей жизнью и интересами. Тебе необходимо понять, чего хочешь ты сама, ради чего ты просыпаешься утром. Я не всегда буду твоей путеводной звездой, ты обязана научиться жить без меня. Я могу делать невероятные глупости, но это мой путь Иакова, однако эта дорога может завести тебя далеко от того места, где ты хочешь оказаться.

— Ты говоришь глупости, — хитро улыбнулась Инма, запуская руку в джинсы Габриэля и лаская его твердеющий член. — Пока я просыпаюсь по утрам ради тебя, Габи. И кто такой Иаков?

— Обсудим Иакова позже, — простонал Габриэль.

***

На двадцатый день после переезда в Испанию Лухан подозвала Габриэля в зале спортклуба.

— Эй, красавчик, ты слишком много работаешь, — сказала она, — я и мой парень приглашаем вас на экскурсию по городу. Он — испанец. Из Мадрида!

Она радостно засмеялась так, словно сорвала куш. Так у Габи и Инмы появился настоящий испанский друг в лице жениха Лухан.

Первая прогулка состоялась в квартале Эмбахадорес, старейшем и престижном районе в центре Мадрида, с его величественными зданиями, многочисленными кафе, стрит-артом, музеями и галереями, а также уличными музыкантами, флористами и художниками.

Габриэль с грустью подумал, что так же чисто, ухоженно, важно и респектабельно могла выглядеть Гавана, город, безмерно похожий своей архитектурой на Мадрид! Он представил, как с годами впитает этот испанский дух, чистоту, беспечность Мадрида и привезет эти знания на Кубу, чтобы помочь своей родине двигаться вперед, рассказать всем, что у каждого кубинца, как и у страны в целом, есть будущее, есть это пресловутое «завтра». И это завтра может выглядеть так же беспечно, как залитая солнцем, ухоженная столица Испании. До Габриэля вдруг дошла мысль, которая казалась ему кощунственной еще год назад, о том, что существование лишь сегодняшним днем — это стратегия не жизни, а выживания, а полное погружение в бездну веселья лишь маскировка для отсутствия надежд и перспектив, с которым приходится смириться любому кубинцу в определенном возрасте. Это была та самая волшебная трансформация, про которую однажды они разговаривали с Таней — понимание того, что, познавая мир, мы все больше раскрываем и узнаем себя самих, а возвращаясь из странствий, мы привносим в свою жизнь то, что нравится в других культурах, и вдруг понимаем, что не хотим жить по-старому. Мы хотим построить новый мир, забрав с собой все самое лучшее из своего опыта.

Когда-нибудь Габриэль непременно вернется на Кубу. И может быть, когда-нибудь там, на Малеконе, он встретит Таню, его кубаниту, которая, так горячо поверив в него, изменила его мир.

— Габи, посмотри, как чудесно, — сказала Инма и засунула руку в задний карман его джинсов, восхищенно оглядываясь вокруг.

Если Таня была его путеводной звездой, то Инма — его соратником, поддержкой, другом. Достаточно ли этого, чтобы быть вместе?

***

На следующий день Диего подошел к нему в клубе:

— Эй, кубано, ты хочешь сорвать настоящий куш?

— Если ты про бои, то я — пас, — сказал он Диего, — мне дорог мой нос.

— Нет, я про настоящие барыши, — продолжил Диего, блестя золотым зубом. — У нас тут братки есть, которые контролируют кое-какой бизнес. Я в свое время с ними связался, и вот у меня этот клуб. Им нужны такие, как ты, сильные и выносливые. Хочешь клуб, как у меня?

Он заржал, как будто говорил что-то смешное:

— Сегодня ночью будет дело одно, я готов сразу дать тебе пару сотен евро наличными — купишь что-то своей бабе, и не только своей. И, главное, это регулярный заработок!

Он от души веселился, довольный собой и гордый своими жизненными успехами.

Габриэль толком не понимал, о чем говорит Диего, однако озвученное предложение показалось ему заманчивым. Усилием воли он заставил себя охладить пыл, вспомнив о недавнем опыте подпольного турнира по боксу, на который он согласился, не понимая всей меры ответственности. Он почувствовал подвох. Триста евро наличными равнялись десяти зарплатам Габриэля на Кубе, на которой нет или практически нет организованной преступности. Самым большим преступником на Острове свободы было правительство: оно забирало большую часть дохода от всех работающих предприятий, даже частных. Испанские отельные сети могли работать на Кубе, только если пятьдесят один процент акций принадлежал правительству, причем никаких расходов оно при этом не несло. Кубинские рыбаки никогда не ели рыбы — она полностью шла на экспорт, а за убийство коровы давали пятнадцать лет, больше, чем за убийство человека, поскольку коровы на острове были собственностью государства.

— Что надо делать? — поинтересовался Габи, нервно сглотнув.

— Хм… в общих словах — контролировать девочек определенной профессии и отгонять от них кого не надо.

Габриэля как ошпарило. Участвовать в торговле людьми? Сутенерство и покрывательство запрещены даже на Кубе, стране, где секс-туризм процветает, но там всегда и у женщины, и у мужчины есть выбор. Ему были очень нужны деньги, но не добытые таким путем. Стоило ли уезжать с Кубы, чтобы стать помощником сутенера, этой ли судьбы хотел он для себя?

— Я скажу тебе «нет», Диего, — напряженно сощурив глаза, ответил Габриэль. Его скулы на мгновение свела судорога. — Если ты не хочешь потерять меня как тренера, то я очень советую тебе не подкатывать с такими предложениями. А я притворюсь, что ничего не слышал.

Напряженная тишина повисла в воздухе. После короткой паузы Габриэль продолжил:

— Знаешь, Диего, ты смотришь на меня и думаешь, что вот он, кубинец, островитянин, деревенщина, — он пойдет на все ради денег, ведь у него за душой ничего нет. Однако ты не знаешь кое-чего обо мне. Последний год был безумно сложным для меня, я много думал над тем, кто я и кем хочу быть. Для меня было чертовски тяжело решиться на изменения и покинуть мою страну, где так удобно думать, что от тебя ничего не зависит. Когда я оказался в Испании один, без семьи, друзей, связей, денег и планов, это почти сломило меня, я лишь каким-то чудом оказался на плаву. Я тогда размышлял, почему я не поехал в Майами, где живет полтора миллиона кубинцев, и поперся за тридевять земель. Недавно я нашел ответ — потому что я не хочу жить на Маленькой Кубе, ведь я уже жил на большой. Если я решился на изменения, я желаю понять, кто я на самом деле, попробовать жить по-другому, сломать свои шаблоны. Я хотел доказать одному человеку, что я не пустое место, а теперь хочу доказать это себе. И теперь я понял, что принцип жертвы обстоятельств в стиле «от меня ничего не зависит» остался в прошлом. Я не жертва, я человек, который хочет творить свою судьбу сам. Я не буду действовать теми же методами, что и раньше, и снова выбирать легкий путь и плыть по течению, потому что, помимо того, что я кубинец, я еще и испанец, галисиец. Мне невероятно повезло, что по праву рождения я имею привилегию, которой нет у многих жителей Острова свободы: легально жить на своей исторической родине, по праву крови стать ее частью. Я хочу этим правом воспользоваться. Не воспринимай меня только как кубинца, я еще и галисиец, брат.

Диего ошарашенно посмотрел на Габриэля:

— Да вы там же со всеми трахаетесь, на своей Кубе! А теперь ты заделался моралистом?

— Знаешь, дружище, если ты приедешь на Кубу и какая-то кубинская девушка выберет тебя, она пойдет с тобой, чтобы вам вместе было хорошо, а не потому что ее заставляет сутенер, который в благодарность достанет ей дозу или когда-нибудь вернет паспорт. Ты никогда не сможешь заставить никого заниматься с тобой сексом на Кубе: ни силой, ни шантажом. Мы — свободны в своем выборе. И я точно могу тебе сказать, кем кубинцы не являются. Они не являются бандитами, сутенерами и вышибалами. Это свободолюбивый народ, ценящий каждую каплю жизни, своей и чужой, и у них достаточно силы воли сказать «нет».

— Ладно-ладно, братан, — забыли. Я правда хотел помочь и не знал, что ты такой чувствительный.

— Я чувствительный, но дерусь я по-прежнему как кубинец. Patria o Muerte, помни об этом, брат.

Габи натянул через голову свое худи и решительно отправился к двери. Закрыв за собой входную дверь, все еще до скрежета сжимая зубы и не успев остыть, он услышал вдруг мелодию своего мобильного телефона. «Кто может звонить в такое время?» — подумалось Габриэлю, и он понадеялся, что это насчет работы, так как для звонков из миграционной службы было уже поздно.

— Габриэль Эрнандес? — услышал он пожилой голос на противоположном конце провода.

— Да, кто говорит? — спросил он.

— Это двоюродная сестра твоей мамы, Марии Исабель, — в голосе что-то екнуло. — Мне передали твой телефон сотрудники миграционной службы. Как твои дела, сынок?

У Габриэля пересохло во рту.

— Все хорошо, спасибо, сеньора. Я только что переехал в Испанию с Кубы. Сейчас в Мадриде, тут проще всего решать дела с документами.

— Называй меня тетей, тетей Кристиной, — продолжал голос. — Как поживает твоя матушка?

— У нее двое детей, включая меня и мою сестру. Она все еще живет вместе с папой в Санта-Марте.

— Мне рассказывали, что твой отец — ужасный ворчун, — в голосе послышалась улыбка, — настоящий gallego. Хорошо, что он не добрался до власти, как Фидель или Франко. Ты же, наверное, знаешь, что их породила галисийская земля?

— Да, сеньора… хм… тетя.

Голос ворчливо продолжил:

— Даже Колумб был галисийцем, но эти кастильцы, конечно, все пытаются оспорить.

Она продолжила:

— Это большое счастье, что ты вернулся к своим корням, сынок. Мы, галисийцы, разбросаны по всему миру, но наша общность на протяжении веков помогала нам выжить. Мы всей семьей готовы помочь в твоем испытании и ждем тебя дома.

— Я до сих пор не понял, где мой дом, — признался Габриэль.

— Дай себе время, сынок. Сколько тебе лет?

— Скоро будет двадцать шесть.

— О, совсем пекенито! — засмеялся голос. — Весь мир сейчас перед тобой. Просто знай, что ты всегда можешь позвонить по этому номеру или приехать, здесь тебя ждут. И ждут твою маму, правда у нее совсем поехала кукушка на любви к Фиделю.

Габриэль улыбнулся.

— Спасибо, тетя, я обязательно приеду, как только у меня будут деньги на билет.

Они попрощались, и Габриэль еще несколько минут постоял у входа в клуб, задумчиво смотря на погасший дисплей телефона. Может быть, он уже не такой одинокий и оторванный желтый лист, как ему думалось тогда, во время первой пробежки в парке Прадолонго? Возможно, он на правильном пути? Он улыбнулся своим мыслям и шагнул в темноту.

Так закончился двадцать первый день, проведенный в Испании.

Двадцать второй день и далее

Дни летели, жизнь начала налаживаться.

Потихоньку Габриэль стал открывать для себя Мадрид. Если Инма часто предпочитала оставаться дома у телевизора, то Габи ездил в разные районы города, не ограничиваясь центром, хотя его он любил больше всего. В дни, когда тоска по дому захлестывала его, он подолгу смотрел на безоблачное небо, такое же ясное, как небо над его любимым Островом свободы, или отправлялся бродить. Мадрид, город долгих пешеходных троп, широких бульваров под тенью деревьев, лестниц и парков, очень благоприятствовал пешим прогулкам. По дороге он иногда заглядывал перекусить в кубинские заведения, которые были представлены в городе в изобилии. Однажды, сидя в баре, он увидел на большом экране футбольную трансляцию. Во-первых, для него до сих пор являлись диковинкой такие большие экраны, во-вторых, было похоже, что в Испании футбол был такой же страстью для местных, как бейсбол или бокс для кубинцев. Ночью город оживал, праздновал, пел и танцевал. Танцы здесь были другими, менее пластичными и откровенными, но зажигательными и искрящимися. По пятницам в барах было очень много мужчин в костюмах и галстуках, которых раньше Габи считал антиподами благополучной сексуальной жизни. Сейчас они не выглядели такими уж жалкими: с бокалом вина или пива в руке, они смеялись и обнимали красоток за талии. Габриэль поймал себя на мысли, что, возможно, был очень строг в их отношении ранее.

Он любил поболтать с местными жителями, которые очень удивлялись, что этот светловолосый молодой человек на самом деле с Кубы. Общение — это то, чего ему, привыкшему жить одной кубинской семьей в Санта-Марте и Варадеро, пока отчаянно не хватало, но он поймал себя на мысли, что освободившееся время он стал тратить на обдумывание многих вещей: кто он такой и зачем разрушил свой предыдущий, комфортный мир? Что он хочет построить на его обломках? Какова его роль в этом мире? Если бы Габриэлю два года назад сказали, что такое возможно, он бы не поверил, он ведь так отчаянно цеплялся за свое настоящее, которое искренне казалось ему счастливым.

Любимым районом Габриэля стала Маласанья, в свое время порекомендованная ему художником-наркоманом в момент их короткого общения на лестничной клетке, — треугольник улиц, тесно связанный с испанской «мовидой», культурной и социальной революцией, произошедшей в Испании в восьмидесятые годы прошлого века, шумный и горячий, напоминавший ему Гавану, с многочисленными ремесленными ярмарками и выставками под открытым небом. Здесь чувствовалась бурлящая в барах, разлившаяся красками стрит-арта на стенах домов, фонарях и даже мусорных баках жизнь. Когда-то сто лучших уличных художников съехались в этот район, чтобы вдохнуть в него искусство, превратить в музей под открытым небом и создать в узких переулках яркую декорацию для киносъемок. Самые разные люди гуляли и веселились на улицах района: легкомысленные студенты и экстравагантные художники, искатели приключений и туристы со всего света, — они всегда находили здесь что-то для себя: провести время в крошечных старинных кофейнях, заглянуть в антикварный магазин или пропустить рюмочку под открытым небом. Здесь Габи, чувствуя какофонию звуков, запахов и красок, смотря на ажурные кованые балконы, так напоминавшие ему архитектуру Острова свободы, снова ощущал себя в Гаване, но какой-то новой Гаване будущего, мысленно переносясь в тот день, когда Таня и он гуляли по кубинской столице, делали фотографии в прыжке на фоне двадцатиметровой статуи Спасителя, пробовали ром во «Флоридите», целовались до покрасневших, горячих губ, стояли посреди шумного Малекона, закрыв глаза, чувствуя, что мир принадлежит только им двоим. Эти воспоминания отдавали светлой грустью, а не острой болью, как раньше, наполняя его новыми смыслами. Главный вопрос, который он задавал себе, возвращаясь мыслями на их с Таней пляж, уютную бухту, застрявшую между двух отелей: мог ли он что-то изменить тогда? Мог ли он удержать ее? Зачем он так яростно отрицал все возможные изменения в тот момент? Почему не верил в собственные силы? Ему очень хотелось увидеть ее снова, разглядеть среди толпы, заглянуть в ее полные нежности глаза, услышать: «Ты все сможешь. Мир принадлежит тебе, Габриэль». Если она в него так верила, он должен верить в себя, пробовать и находить свое место под солнцем. Он просто не может вернуться на Кубу ни с чем, — он должен попробовать найти новые смыслы и опоры. Если он выстоит, то мир улыбнется ему — теперь он это знал.

Он думал о том, что многие кубинцы переплывают Флоридский пролив длиной сто пятьдесят километров на самодельных плотах, сделанных из дверей своих домов, следуя за американской мечтой. Таня была его мечтой, по силе притяжения такой же, как Америка для его соотечественников, ради которой они готовы погибнуть, но тогда он не поплыл за ней, он смалодушничал, он был не готов, он боялся осуждения семьи, которая, как он думал, непременно назвала бы его предателем. Однако у Бога не бывает ошибок — если они встретились не вовремя, не в том месте, не распознали любовь, значит, у Бога были другие планы на эту встречу и на то, что произойдет позже. Сколько теперь отделяло его от того беззаботного мальчика, живущего сегодняшним днем! Теперь он верил, что все, что произошло за последний год, приближало его к чему-то большему, предназначению, которое ему суждено понять и выполнить. Он обязан теперь встать на ноги и вернуть себе свою вторую большую любовь, его солнечную Кубу, сделать что-то, что принесет надежду и перспективу в жизнь его соотечественников, тех мальчишек, которые боксировали с холщовыми мешками, набитыми песком и щебнем! Как бы он хотел открыть там школу по боксу, современную и хорошо оборудованную, и показать, что завтрашний день обязательно наступит.

Также, сидя на лавочке, Габриэль пристрастился к чтению. Он был удивлен, сколько книг существует в этом мире и как легко их, оказывается, достать. Часто книги даже не надо было покупать, они были доступны в кафе или в специальных уличных пунктах по обмену букинистикой. Чтение для кубинца было чем-то из ряда вон выходящим, так как книги на острове в большинстве своем были недоступны, а улица манила более земными наслаждениями, однако, оказавшись в Испании, в нем, видимо, все сильнее начинала играть кровь испанских предков. Многие говорят, что кубинец-интроверт — это оксюморон, как живой труп или горячий снег, но все более комфортно Габриэль себя чувствовал наедине со своими мыслями, думая о том, что раньше казалось недосягаемым.

Также Габриэль и Инма с помощью интернет-кафе и доступного wi-fi нашли большую кубинскую общину и, будучи опытными аниматорами, частенько участвовали в их активностях. Они завели себе банковские карты и уже получили многие необходимые документы из миграционной службы. Однажды, зависая в интернет-кафе на странице кубинской общины в Испании, они увидели рекламу: «Закажи продукты, и мы доставим их под дверь дома, где живут твои кубинские родственники». На фото красовался рекламируемый продуктовый набор: свиная нога, пакет бобов и черной фасоли, бутылка масла и пара банок консервов. Инма закрыла рот рукой и, разрыдавшись, выбежала из кафе. Она уже успела забыть, каким деликатесом свиная нога была на Острове свободы. Она забыла, что на Кубе никто не составлял списков перед походом в магазин, дабы не забыть, что купить. Люди брали только самый необходимый набор продуктов или то, что по счастливой случайности «выбросили» на прилавок.

Габриэль хотел получить водительские права для управления скутером, накопить денег на подержанный мотороллер и вскоре уже имел нужную сумму, но отказался от этой идеи. Он передал эти деньги надежному человеку из кубинской общины, который летел из Мадрида в Сантьяго-де-Куба и который обещал достать родителям холодильник на черном рынке. Он знал, что на Кубе хуже всего живут те семьи, у которых нет родственников за границей. Когда он был ребенком, их часто выручали его дяди, живущие в Майами, уехавшие, воспользовавшись законом «мокрые ноги — сухие ноги» в начале девяностых годов, хотя его родители всю жизнь считали их предателями и охотниками до легкой жизни. Дяди также помогли с деньгами на переезд, когда сбережений Габи не хватало. Теперь у него появился шанс в скором времени вернуть им долг и продолжать заботиться о своей семье на расстоянии. Он был уверен, что после его отъезда им живется не сладко.

На оставшуюся сумму он купил билеты на автобус до Сантьяго-де-Компостела и, взяв выходной, приехал в столицу Галисии, где поселился в маленькой двухзвездочной гостинице, как самый настоящий турист. Инма работала и не могла сопровождать его.

Он позвонил тете Кристине и скоро смог обнять своих родных: ее и остальных членов семьи. Те, в свою очередь, очень обрадовались его приезду и также сильно ругались, что он не позвонил им сразу после прилета в Мадрид.

Он вышел из ресторана в Сантьяго-де-Компостела после большого семейного обеда окрыленный и счастливый. Помимо Сантьяго, его родственники жили по всей Испании, надо было обязательно связаться с ними. Эта растущая семейная сеть день за днем помогала Габи обрести уверенность в завтрашнем дне, словно за его спиной плечом к плечу выстраивалась крепкая стена из уверенных, сильных и строгих галисийцев из рода Эрнандес. Он больше не ощущал себя одиноким в Испании, словно напитывался энергией от этого прикосновения к своим корням, чувствуя, как некая сила наполняет его, как сосуд, поступая из земли, проникая через ноги, поднимаясь выше и выше и разливаясь водопадом по всему телу.

Он огляделся по сторонам, скользнул взглядом по каменным стенам города: старинного и таинственного, совсем не похожего ни на один из тех, которые он видел до этого момента. Он шел по улице Руа-Нова, вдоль величественных колоннад, между каменных, цвета светлого песчаника, домов с витиеватыми коваными балконами, недавно открывшихся летних веранд под светлыми зонтиками, вдыхая свежий весенний воздух, как вдруг его сердце резко, как птица, забилось о грудную клетку и ухнуло куда-то вниз. Это случилось прежде, чем он успел осознать, что происходит. Габриэль не мог поверить своим глазам, ему захотелось немедленно протереть их: в конце дороги мелькнула маленькая фигурка в красном пальто, такая хрупкая и до боли знакомая. Этого не может быть! Таня! Это просто невозможно, что она делает в Сантьяго-де-Компостела? Это мираж, зрительный обман или полет фантазии. Фигурка остановилась возле витрины магазина и застыла. Она была на таком расстоянии, которое Габриэль может преодолеть за полминуты. Это иллюзия!

«Вдруг она приехала сюда, зная, что я могу быть в Галисии? Вдруг она ищет меня?» — пронеслось в голове у Габриэля. Сердце выстукивало какой-то сумасшедший ритм. Он знал, что это просто игра воображения, но его тело отказывалось слушать голос разума. Со всей мощью, словно участвуя в спринтерской гонке, Габриэль сорвался с места, бросившись в сторону фигуры в красном пальто. Он бежал по улице, перепрыгивая через препятствия, задевая прохожих плечом, на что они сердито что-то кричали ему вслед, чуть не сбив столик уличного кафе и не попав под колеса велосипедиста. Этот бег казался замедленным сном — до настоящего момента никогда расстояние в сто метров не казалось ему таким огромным, практически бесконечным, он словно увяз в зыбучих песках по колено, пока, наконец, не выбрался из них, преодолев дистанцию. Габи поравнялся с фигуркой, слыша многократное «псих!» за своей спиной и будучи не в состоянии вздохнуть. Что-то внутри перекрывало ему кислород. Габриэль почти врезался в нее, не в силах вовремя затормозить. Девушка испуганно обернулась.

— Я чем-то могу помочь? — спросила обладательница красного пальто. Это была не она, не его Таня. Он бежал за ускользающей мечтой, которая в один момент растаяла в воздухе.

Он гнался за призраком. Тогда почему этот призрак такой реальный?

Габриэль согнулся пополам, отчаянно и безуспешно пытаясь сделать вдох и рукой оттягивая ворот футболки, душившей его. Он тянул за горловину так сильно, что услышал треск ниток.

— Вам плохо? — забеспокоилась девушка.

Габриэль с трудом выпрямился, ловя воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Все хорошо, — сдавленно ответил он, тщетно пытаясь унять сердцебиение и контролировать свое резкое и отрывистое дыхание. — Я принял вас за другую… за другого человека, которого хорошо знал… и давно не видел.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Я желаю вам обязательно увидеться, — улыбнулась девушка.

Габриэль кивнул. Он прислонился к стене, будто все силы, которые наполняли его несколько минут назад, покинули его тело. Мысль о том, что Таня может быть рядом, была настолько реальной, что сейчас он испытывал острую боль разочарования. Ему пора прекратить. Отпустить Таню. Прекратить вести с ней ночные разговоры. Перестать ей доказывать, что он чего-то стоит и в целом гораздо лучше, чем мопед. Закончить думать о ней, вспоминать их счастливые моменты, ощущать нежность ее кожи и слышать запах ее волос. И одновременно, ему надо отпустить Инму, как только они встанут на ноги, как бы это ни было больно и нелегко. Ну что же, в последнее время Габриэль вообще не искал легких путей! Пора отдать себе отчет, что он никогда не побежал бы за Инмой на другой край улицы. Он, Габриэль Эрнандес, не побежал бы ни за кем в целом мире. Он должен дать себе время побыть одному, попробовать разобраться в себе и подумать, чему он хочет посвятить жизнь, которая началась в новой стране, наполнить ее смыслом. Смысл — это то, чего ему не хватало на Кубе и что ему только предстояло отыскать. К сожалению, сейчас в его мире не было места ни для Инмы, ни для любой другой женщины: всецело его сердце принадлежало той, кого ему не суждено больше увидеть. Но что же, когда-нибудь придет день, все поменяется, и он снова станет открыт для отношений, которые будут легкими, искристыми и пьянящими. Когда-нибудь…

На следующий день после семейного ужина Габриэль зашел в собор, венчающий паломнический путь святого Иакова. Он преклонил колени, опустил голову, закрыл глаза и в первый раз в жизни страстно молился, благодаря Всевышнего за путь, который ему уже удалось пройти, и за тот, который только предстояло. Потом он долго гулял в одиночестве по старому городу, пока не стемнело, ощущая странное спокойствие в области сердца. Он обязательно встанет на ноги и обретет финансовую независимость. Он откроет свою школу бокса и будет учить детей становиться быстрее, лучше, сильнее, преодолевать страх, узнавать противника и уважать его. Побеждает не тот, кто сильнее физически, а в ком есть внутренний стержень. Он привезет филиал своей школы и новое оборудование на Кубу, зная, что этот проект ничего не принесет ему в денежном плане, но станет его любимым детищем, его данью своей многострадальной родине. У него все получится, и обязательно в один прекрасный летний день он станет самым счастливым отцом своего сына. Все обязательно случится. Он поднял голову и увидел падающую звезду, вспомнил дурацкую детскую присказку о том, что в этот момент надо загадывать желание. Он знал, что его желанию не суждено было сбыться, но все равно загадал его, а потом начал делать то, чего никогда не делал ранее, — мечтать.

Эпилог

2022

После официального объявления смерти Фиделя Кастро на Кубе забрезжила надежда на изменения. Были отменены определенные санкции, осторожно постучался в двери иностранный капитал, в туристическую отрасль хлынули инвестиции, однако подъем был недолгим.

Во время эпидемии коронавируса страна, экономика которой зависела от туризма, снова рухнула в экономическую яму. Сейчас на острове невозможно купить нужные лекарства и предметы первой необходимости. В стране до сих пор действуют талоны на питание, по которым можно получить рис, фасоль, сахар, масло, немного мяса и пять яиц. Рыба в этот пакет не входит, весь улов по законодательству рыбаки обязаны отдать государству, которое впоследствии отправляет морепродукты на экспорт. Электричество в качестве экономии отключается все чаще.

Кубинцы массово эмигрируют. Многие пытаются нелегально пробраться в Штаты через Никарагуа, продав все свое имущество, чтобы купить билет на самолет. Около двадцати тысяч кубинцев каждый год пытаются пересечь границу Мексики и США.

За двадцать лет остров покинули около двух миллионов человек, многие из них пересекали пролив между Кубой и Флоридой на плотах, а иногда даже просто вплавь. Как шутят сами кубинцы, в стране остались только те, кто не умеет плавать.

После пандемии туристическая отрасль потихоньку восстанавливается, однако секс-туризм приобретает новые объемы, как единственная из немногих возможность заработать.

Тем не менее Куба живет, охраняемая горячим солнцем, обласканная морем и свежим бризом, танцующая в ритме сальсы. Каждый день рассвет разрисовывает золотыми красками улицы Гаваны и заливает набережную Малекон, люди спешат по делам, разноцветные ретромашины раскрашивают дороги, уличные кафе предлагают свои нехитрые блюда, из динамиков льются ритмы сальсы. Каждый день море отступает и оставляет на песке свои дары в виде ракушек и морских звезд.

Каждый день кто-то влюбляется, дарит друг другу свои ласки и в этот момент искренне верит, что это — навсегда.

Viva la Cuba!