Оглавление

Предисловие

Здравствуй, дорогой читатель.

Меня зовут Татьяна Лещенко, и эта книга о большей части моей непростой жизни и жизни моей семьи, которой уже нет.

События, происходившие со мной с детства, оставили такие глубокие раны, что часто я теряла смысл жизни и веру в хорошее. Чтобы обрести новые опоры и постараться проработать боль, я решила написать откровенную правдивую историю.

Морально и психологически книга непросто далась, ведь это не выдуманные истории и ситуации — это психологические травмы и боль. В процессе написания мне приходилось мысленно проживать всё заново, вспоминать подробно обстоятельства и моменты.

Я никогда не думала, что буду писать книгу о своей жизни. Да и вообще, старалась не думать о том, что мне пришлось пережить, держала страшные воспоминания в себе, только иногда рассказывая друзьям или знакомым вкратце о том, что была в детдоме, о родителях со сложными судьбами, о голодном детстве и что всех моих родных уже нет в живых.

Люди говорили, что нужно обратиться к психологу, тяжело носить внутри такие воспоминания и специалист должен что-то сделать. Но я скептически отвечала, что мне не требуется помощь, что память мне никто не сотрёт и то, что происходило, я никогда не забуду.

Но время шло, и в 35 лет у меня начались проблемы: я потеряла работу; мой старый любимый пёс ослеп, оглох, перестал нормально ходить, требовал особого ухода и лечения; начавшаяся СВО подкрепила чувство тревоги и страха за будущее; с мужем случился разлад.

После нескольких серьёзных конфликтов, когда муж под алкогольным опьянением применил физическую силу по отношению ко мне, что-то внутри сломалось, и моя психика не выдержала. Началось депрессивное состояние, чувство беспомощности, разочарования в своей жизни, накрыло ощущение пустоты, ненужности никому и даже суицидальные мысли.

После очередного конфликта и многих дней слёз с истериками у меня начались панические атаки: меня трясло, сердце бешено колотилось, и казалось, что я сейчас умру. Потом подключились ещё ночные кошмары, я стала просыпаться посреди ночи, кричать в испуге, отсутствовал аппетит, насильно глотала какую-то пищу раз в день и думала, что сошла с ума.

Я понимала, что не справляюсь морально с мыслями и эмоциями. В голове постоянно была мысль о том, что я устала жить, перестала видеть смысл своего существования. Тогда впервые я приняла решение пойти к врачу-психотерапевту. Записалась к опытному специалисту.

Когда попала на первый сеанс к Елене, то понимала, что нужно будет рассказать всё с самого начала: кто я, что с моей семьёй, которой нет в живых, что я пережила. Говорить, ничего не утаивая, и подойти к тому, что сейчас происходит.

Весь приём у врача я не могла нормально говорить, рыдала, рассказывая о своих проблемах, воспоминаниях, жизни. Врач выписала препараты, которые помогли наладить сон, аппетит и убрали панические приступы.

На втором сеансе я снова рассказывала про детство, про маму, брата, отца. Под конец второго сеанса Елена заплакала. Она встала, извинилась и вышла из комнаты, когда вернулась, опять извинилась и сказала, что очень тяжело всё это даже слышать, много ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство) и травм детских, что сама удивлена, как она — опытный специалист — не смогла сдержать слёз, что моя история очень сложная и мало кого оставит равнодушным.

На третьем сеансе я рассказывала, что помню события жизни вспышками, многое как будто стёрлось. Врач объяснила, что психика и память блокируют упорно некоторые ситуации из детства и подробности страшных моментов. В таком состоянии нельзя прорабатывать старые детские травмы, нужно восстановиться, применяя препараты, и успокоить психику.

В конце четвёртого сеанса Елена сказала, что у меня пограничное расстройство личности (ПРЛ). Это расстройство в основном у людей, которым в детстве приходилось испытывать и переживать подобные трагедии, какое-то насилие и отсутствие заботы со стороны родителей. С этим можно работать и через несколько лет терапии стабилизироваться и убрать большинство проблем с психическим состоянием и поведением.

Я сказала врачу, что начинаю писать книгу, на что Елена ответила, что это плохая идея, она против, и, по её мнению, не нужно в прошлом копаться, это может усугубить моё нестабильное эмоциональное состояние.

Я не послушала. Ведь именно погружение в прошлое и обсуждение в деталях с врачом моей жизни, семьи, моих мыслей и привели к тому, что я решила изложить в подробностях свою историю. Меня не покидало ощущение, что именно честный и подробный рассказ поможет мне обрести новые опоры, почувствовать себя живой и отпустить все воспоминания, что ношу всё время в своей голове.

Поскольку я никогда ничего не писала, решила обратиться к человеку, который поможет записывать мою историю. Через хороших знакомых нашла Евгению Сергиенко, писателя с опытом, и мы договорились создавать книгу в формате: я надиктовываю голосовое сообщение, она делает из него главу.

Больше полутора лет мы с Евгенией обменивались сообщениями, созванивались, встречались, вносили правки. Иногда она просила меня: «Таня, давай добавим эмоций, читателю будет интересно, что ты чувствовала». А у меня внутри стоял такой сильный блок, что я со слезами могла выдавить из себя только пару слов. Иногда Евгения добавляла свои мысли и описания, чтобы придать красоты тексту, но я говорила: «Это нужно убрать, это не я, это не про меня, я думаю и ощущаю иначе».

За всё время мы немного спорили только над названием — Кирдаха, это моя кличка во дворе, которую дали другие дети. Мне было неприятно и обидно быть Кирдахой, но Евгения предложила именно такой вариант, так как в этой кличке собрано всё: нищета, боль, обида на самых близких и их же принятие… как пощёчина по лицу. И я, подумав, согласилась, ведь книга по-настоящему откровенная, честная, а такое название помогло мне посмотреть на себя ту маленькую Кирдашку из детства с другой стороны.

К сожалению, многие знакомые говорили, что написание данной книги — это глупая затея, что моя жизнь никому не интересна, что меня просто обманут, что ничего не получится, и как я вообще могу доверить свою историю в подробностях посторонним людям… Но всё получилось, эта книга родилась, и если вы готовы познакомиться с моей непростой судьбой — приглашаю к прочтению.

Глава 1

В один из вечеров я жду возвращения мужа из очередной поездки в Курск к родственникам. Там я попросила его найти мой альбом с семейными фотографиями, но совсем не была уверена, что этот кусочек памяти уцелел.

Когда я продала квартиру, старые вещи перекочевали в самые разные места — я не знала, получится ли у мужа отыскать этот альбом. Да и уверенности в том, что у меня самой будут силы листать его, тоже не было.

Старые фото отца и бабушки много лет назад я своими руками отправила в мусорное ведро и ни разу об этом не пожалела.

Но наш альбом — наш! — это другое дело. Там брат, там я. И там она, моя мама, и немного фото с отцом. Эти фото были родными и показывали моменты, в которых присутствовало счастье — крошечное, разбавленное болью и ужасом, но всё-таки моё.

Когда Андрей вернулся, вечер уже сменился тугой темнотой.

Ужин остывал, но муж не торопился садиться за стол.

— Танюш, а я ведь нашёл.

Он осторожно улыбнулся, и я даже не заметила, как в его руках появился альбом — толстый, с потёртой от времени обложкой, жёлтыми листами из прошлого столетия.

— Был у меня дома, под кроватью, с другими нашими снимками.

— Здорово.

Я замерла. Застыла.

Сделала глубокий вдох, медленный выдох и только потом протянула руки к архиву памяти.

Пальцы тут же вспомнили плотный переплёт.

Сердце подскочило, заметалось, с силой ударило в грудь, а потом заныло, как будто не было всех этих лет.

У счастья есть срок годности — у боли срока нет.

Последний раз я листала альбом после детдома, в трудное время, когда жизнь уже разлетелась на осколки, но я всё равно пыталась выкарабкаться.

Тогда, видимо в награду за мою стойкость, и появился Андрей, с которым мы уже двадцать один год вместе.

Ради мужа я держалась.

Улыбнувшись через силу, открыла первую страницу и снова почувствовала безжалостный удар в грудь. Затем ещё один и ещё.

Я думала, что-то забылось, стёрлось — но нет. Сердце помнило всё.

Первое фото — маленькая я только что из роддома, отец держит меня на руках. Крошечный размер, нежный взгляд, беззащитная нежность, какая бывает только у новорождённых детей.

Руки сами потянулись к снимку, похолодевшими пальцами я достала его из-под плотной прозрачной клеёнки и перевернула.

Взгляд ухватился за неровные буквы.

Надпись! Откуда она здесь? Её не было раньше.

Ком подкатил к горлу. Воздух стал тугим и горячим.

«Прости. Помни обо мне. Твоя мать Зина».

Буквы сложились в слова, и слёзы потекли по лицу. Я думала только об одном — когда она сделала эту надпись? Хотя примерно понимала, когда. В слезах я рассуждала вслух: «Неужели она знала тогда, что её убьют, что она умрёт, что произойдёт страшное и её не будет больше с нами никогда…»

И она просила прощения у меня. Она хотела, чтобы я простила и помнила её. А я до сей поры пытаюсь простить и понять её поведение, отношение ко мне, поступки и её судьбу в целом.

На следующей чёрно-белой фотографии мы были вместе. Пожалуй, как ни печально, есть всего три снимка, где мы запечатлены полным составом семьи: мама, папа, старший брат Игорь и я.

Глава 2

Моя мама Зина родилась в деревне Нижнесмородиново, в шестидесяти километрах от города Курска, в большой семье — пятеро детей — три брата и сестра.

Бабушка занималась хозяйством, работала в поле на колхоз, ей дали пай на землю 50 соток, и это позволило хоть как-то кормить немалое семейство.

Жили довольно бедно и скромно, в доме-мазанке, на натуральном хозяйстве и без больших планов на будущее.

Первым мужем моей мамы стал военный, его звали Николай, как и в будущем моего отца. Я не знаю, где именно она с ним познакомилась. Служба мужа требовала переездов, и молодые супруги вскоре оказались в Чите, где в мамины двадцать лет родился мой брат Игорь.

Мама рассказывала, что в воспитании сына Николай был довольно жёстким и деспотичным человеком — грубо ругал сына за любую провинность, иногда ставил в угол, иногда — коленями на гречку, мог поднять руку на ребёнка, а если мама пыталась заступиться — попадало и ей. Но унижения не заканчивались побоями. Когда мама ходила на рынок или в магазин, она часто ловила на себе насмешливые взгляды других женщин, позже она узнала о постоянных и многочисленных изменах мужа, которые он даже не старался скрывать.

Не выдержав такого отношения к себе и сыну, мама собрала вещи, взяла маленького Игоря и вернулась в Курск.

Не знаю, надеялась ли она, что супруг одумается, захочет восстановить семью и исправиться, но на деле Николай никак не пытался вернуть сбежавшую жену, никогда в жизни больше он не увидел сына, хоть и исправно после развода платил алименты до его восемнадцати лет.

Несложившаяся личная жизнь оставила след в мамином сердце и, вероятно, ожесточила её.

Всё детство сына мама осыпала его упрёками, при любой ссоре угрожала отправить к отцу, рассказывала, как не сладко им жилось в Чите, и подчёркивала, что Игорь вылитая копия ненавистного Николая. Он часто раздражал её, нервировал, и за это она от души одаривала его чувством вины и грубыми унижениями.

«Вот, отец твой! Отец твой! И ты такой же!» — кричала мама в порывах злости, как будто негодуя на то, что Игорь просто появился на свет от человека, с которым у неё не сложилась жизнь.

А что же я… Хоть я и стала маминой любимицей, забота обо мне и ответственность за меня полностью легли на плечи брата.

Я много раз рассматривала те фото, где вся моя семья: всматривалась во взгляды родителей, в их позы, положения рук, пыталась понять, о чём они думают, глядя на меня.

И поняла: да они же просто не знали, что со мной делать! Смотрели на меня, как на пришельца, упавшего с неба прямо им на руки.

Единственный, кто по-настоящему радовался мне — мой брат, который был старше на десять лет.

Но обо всём по порядку.

Глава 3

Мой отец Николай (Кирдан кличка) необычный человек, так мне говорили во дворе дети, соседи по дому, и среди знакомых часто слышала подобные разговоры. Вор-рецидивист, а точнее щипач.

Мой дедушка Иван был каким-то шахматистом в Курске в советские годы, мама рассказала мне, что после смерти он даже завещал свои органы одному из российских институтов, потому что процессами в его мозге заинтересовались учёные. Когда мне было около десяти лет, я гуляла возле дома, и пожилые мужчины, которые там часто сидели и играли в шахматы, хвалили деда и говорили, что его сложно было обыграть, как они помнили… Но, несмотря на свой острый ум, однажды дедушка начал пить и ушёл из семьи. Бабушка растила моего папу в одиночестве, тянула себя и сына как могла, но со временем перестала справляться, а мой будущий отец в детском возрасте примерно с пяти-шести лет начал воровать всё, что видел.

И не просто воровать — он совершал дерзкие кражи, брал всё, что хотел, без страха и совести, был головной болью милиции. Сначала была спецшкола, затем колония для несовершеннолетних, после по «карьерной лестнице» шла тюрьма — там отец быстро стал завсегдатаем. Забегая вперёд, скажу, что у моего папы было более десяти судимостей, а в колониях и тюрьме он провёл больше двадцати двух лет. Жил всегда он за счёт краж, а когда выходил из тюрьмы, не задерживался на воле, как я помню, больше трёх месяцев, так как работать западло, как он говорил, и как только освобождался, сразу же начинал воровать сумки, кошельки в транспорте, еду в магазинах, обносить квартиры и т. д.

Я не знаю, как вор, человек, не умеющий жить на воле, сплошь покрытый тюремными наколками, стал избранником моей мамы — но это как-то произошло. Спустя несколько недель после знакомства с отцом мама узнала о беременности мной.

Вопрос, сохранять ребёнка или нет, даже не стоял, ведь у мамы уже был сын, а на Колю нельзя было положиться, все вокруг отговаривали её рожать от зэка, и мама всё же записалась на аборт на позднем сроке. Хотя мой отец очень хотел ребёнка, уговаривал мать не слушать никого и родить ему дочку!

Глава 4

Мы вместе с мужем смотрим на фотографию.

Как живёт человек, которого не ждали, не хотели, чуть не убили ещё в материнской утробе?

Чем эта крошка, завёрнутая в белое одеяльце, заслужила все испытания, которые неотступно нападали?

Как живёт человек, которого не ждал и не принял мир? Как живу я?

Сложно, тяжело и больно. До сих пор больно, хотя прошло много лет.

В детстве у меня почти не было кукол. Приходилось довольствоваться старыми мамиными игрушками из деревни или самой выдумывать игры из подручных материалов. В нашей крошечной квартире я выбирала мамину одежду из наваленных на диване кучи тряпок, переодевалась и воображала себя взрослой. Или, обмотавшись в выцветшие шторы и тюль, представляясь актрисой или певицей. По скрипучим деревянным полам я порхала, как принцесса на балу, пошарпанные кресла с деревянными ножками становились моими каретами, скрипучий шкаф, по дверке которого иногда пробегали тараканы, а точнее прусаки, превращался в королевский замок, заваленный хламом письменный стол в моём воображении был уставлен блюдами с деликатесами. Я играла самозабвенно и была счастлива в собственном выдуманном мире.

А у других девочек были куклы и много разных игрушек.

И, несмотря на богатые игры воображения, мне так хотелось хоть немного поиграть с настоящими роскошными длинноногими Барби, погрузиться в беззаботное девчоночье детство, которое было у других.

«Появятся деньги, купим Барби и, может, даже ещё и Кена!» — говорила я брату. Но денег не было, и впоследствии так и не появилось у меня этих кукол.

Когда я выходила во двор, некоторые соседские девочки испуганно переглядывались и перешёптывались, неприятно косились на меня, собирали своих сияющих куколок и спешно уходили подальше, говоря при этом мне, что родители их будут ругать и наказали им не играть и не общаться со мной. А если не уходили, то матери при виде меня начинали кричать из окон и загонять домой своих чад или говорили им, что можно продолжить играть, но после того, как я отойду от них.

«Отец — зэк, мать — алкашка», — до меня долетали обрывки фраз.

Значит, и я какая-то не такая. Я это хорошо понимала, но в то же время страстно хотела хоть с кем-то поиграть и поговорить.

Как-то даже моей подругой в деревне стала Катька — наша коза.

Летом меня отправляли в деревню, там Катьку ставили на прикол недалеко от дома.

Коза была внимательной слушательницей: для неё я танцевала, пела, давала целые концерты. Иногда отвязывала подругу и часами ходила с ней вдоль дороги, доверяя все свои детские переживания.

Вспоминая то время, мне кажется, что коза тоже искренне полюбила меня. Она всегда радовалась моему приходу, веселилась вместе со мной, а когда я уходила домой, Катька по-настоящему грустила.

А на Новый год Катьку убили.

Мама убила.

Еды совсем не было, чтобы хоть как-то выкрутиться, она зарезала единственную козу.

— Откуда мясо? — я удивилась, аккуратно пробуя кусочек.

— Так это же подруга твоя. Не узнала, что ли? — мать криво улыбнулась. — Жри давай, картошка и мясо, больше ничего нет, и спасибо скажи, своими руками мне всё делать пришлось, не помог никто.

— Ты зачем… — ком встал в горле, — зачем убила её?

— А ты что хотела, с голоду сдохнуть?

Я не нашла что ответить.

Я не хотела сдохнуть. Но и вот так тоже не хотела.

Давясь слезами, я долго смотрела в тарелку, ковыряла картошку, но поесть мясо так и не смогла.

Глава 5

Моя жизнь и история начались с того, что мама на пятом месяце беременности шла на аборт. Папа догнал её возле больницы и потребовал оставить ребёнка.

Мама не хотела, спорила, отпиралась, говорила, что не собирается рожать, но отец сказал, что если она убьёт дочь, то и его самого больше не увидит никогда. Что теперь он точно возьмётся за ум, бросит воровскую жизнь и всё будет по-другому и что готов узаконить их отношения в ЗАГСе.

Тогда мама поддалась уговорам.

Родители меня сохранили, а позже поженились.

В будущем я спросила папу, как прошла их свадьба, на что он ответил: «Да какая свадьба, приехали домой, раздавили на двоих пузырь 0.7 водки и спать легли». Но самое страшное, что свадьба была 7 или 8 августа, а меня вырезали с помощью кесарева сечения 23 августа, выходит, что мама пила водку практически перед моим рождением. Позже отец говорил, что она всю беременность не отказывалась от выпивки.

Удивительно ли, что я родилась недоношенной, крошечной семимесячной малюткой весом 2100 грамм?

А мама сразу после родов лишилась одной почки и стала инвалидом третьей группы, чем в будущем постоянно меня упрекала, словно её нездоровье — моя вина и ответственность.

Как-то поинтересовалась у мамы, почему она назвала меня именно Таня, она сказала, что после тяжёлых родов с помощью кесарева спросила акушерку, как её зовут, и та ответила — Татьяна. Тогда мама, долго не раздумывая, решила, что дочь будет тоже Таня, в честь акушерки, принимавшей роды.

Жили мы у бабушки Марии — мамы отца.

Из рассказов мамы, в первые месяцы с новорождённой мной занимались папа и брат, маме после операции по удалению почки нельзя было поднимать тяжёлое, а бабушке не было до меня особо дела.

Бабушка была швеёй — холёной, строгой и вполне обеспеченной женщиной.

Стены её квартиры были покрашены цветными узорами, как было модно по тем временам, лежали ковры, стояла хорошая мебель и швейная машинка, благодаря которой бабушка всегда была при деле. Она шила одежду и много ещё чего для солидных людей из партии и их семей.

Она была инвалидом всю жизнь из-за детской травмы бедра, хромала на одну ногу и ходила только с костылём. По словам мамы, муж Марии, мой дед Иван, в какое-то время их совместной семейной жизни не выдержал её характера, сильно запил, а потом ушёл из семьи, и все заботы о сыне Коле лежали на её плечах.

Папины выходки, бесконечное воровство и позор сильно оскорбляли бабушку Марию, она не могла принять неблагополучность своего ребёнка, а его новую случайно сложившуюся семью — тем более.

Когда мне было восемь месяцев, папу снова посадили на шесть с половиной лет, мы с братом и мамой остались у бабушки в двухкомнатной квартире, но её быстро перестало радовать присутствие снохи с мальчиком от первого брака и маленькой внучкой.

Вскоре она попросила маму съехать.

«Куда идти, нам же жить негде! Я от операции не отошла, Таня ещё маленькая совсем… Не выгоняйте!» — мама была в ужасе от перспективы оказаться на улице с двумя детьми без работы и денег.

«А надо было думать, от кого рожаешь, и я, и все тебя предупреждали, что он вор и сидеть будет всегда!» — непреклонно отвечала бабушка.

Тёплые чувства ко мне у неё так и не проснулись.

Бабушка Мария осталась верна своему жестокому сердцу и выгнала нас. А примерно через год она умерла от сердечной недостаточности.

Глава 6

Когда бабушка нас выгнала, мама испугалась, растерялась, стала искать, куда уехать с двумя детьми на руках.

Вакансий с предоставлением жилья было не много, и мы вынужденно оказались в посёлке Солнечном Курской области, Золотухинского района, куда маму приняли работать на сахарный завод и выделили комнату в общежитии.

Казалось, что всё могло бы наладиться, но тогда, в сложные 90-е годы, у завода были проблемы с финансами — зарплату часто задерживали на месяцы, а иногда вовсе не выдавали или давали сахаром.

После работы мама искала возможность получить хоть какие-то деньги, выходила на улицу и продавала сахар, но мало кому он был нужен, ведь большинство жителей посёлка тоже работали на этом заводе. Иногда мама меняла сахар на другие продукты у знакомых. Общаясь с местными, она быстро сообразила, что, если денег нет, хорошей валютой может стать выпивка, и начала гнать самогон. Делала это по ночам, к нам стали ходить разные, часто не очень благополучные люди, и покупать его. Вскоре у неё появилась подружка, жившая в другом крыле общежития и тоже работающая на заводе, с которой случались частые выпивки и гулянки допоздна. У Светы тоже был ребёнок моего возраста, и Игоря, моего брата, часто они просили посидеть поухаживать за мной и этим мальчиком, пока