Октябрь
Вчера мне думалось светлей!
О, небо, хищных туч вокзал,
греми, раскалывайся, лей
и в землю молнии вонзай!
Сквозь думу павшего листа,
сквозь профиль, рваный и резной.
Какая злая нагота
перед грядущей белизной!
(1979)
* * *
Рано светает.
Поздно темнеет.
Время сметает
всех, кто не смеет.
Гулкие ночи.
Серые стены.
Жизнь позвоночных
странных растений.
После паренья —
будничность ада.
И озаренье —
после разлада.
Чур! До свиданья!
Разум коснеет.
Поздно светает.
Рано темнеет.
Курсантские стихи
В.А.
Прошлое обрывается,
молвя вчерашним днём:
Время на нас отыграется,
как мы когда-то на нём.
В пору знобящей крепости
будет и круть и верть.
Встретятся две нелепости,
сцепятся Жизнь и Смерть.
Зрак секунданта сузится,
газовый взмоет шарф.
Сцепятся-запрессуются:
явят бильярдный шар.
Сферу. Грозой причесанной
вечность сойдёт на нет.
Тает в руках Зафесова
потусторонний свет.
* * *
Садитесь за стол без меня.
На стенах безумствуют тени.
Доступностью легкой маня,
валькирии — к вам на колени.
Предайте спиртное огню.
Лицом моим — пламя качнётся.
Ту пулю в бокал оброню,
что в сердце дырой обернётся.
* * *
Если делать Вам нечего,
если полночь в окне,
Вы на станцию Печенга
приезжайте ко мне.
Здесь над белыми сопками
вьюги, пенясь, ревут.
Здесь гражданские соколы,
вот беда, не живут.
Здесь с печалью свыкаются,
но не падают ниц,
белокорые карлицы
у норвежских границ.
* * *
Нет тебя! Что, не верится?
Грезят ресницы инеем.
Просто вот взяли ветреность
и наделили именем.
Просто вот взяли облако
и населили ливнями.
Ливни умыли олуха
с отчеством, но без имени.
С отчеством, будто с посохом,
он поспешил за облаком
чертополохом, всполохом…
если б не встреча с обухом.
Обух молвы для олуха
пестует грех отпущенный.
Ветреность… чувство облака…
рваное и гнетущее.
* * *
Ночами
трудно засыпаю,
и на подушке
мне неуютно
как сипаю
на жерле пушки.
Раздумий
знобкая минута
в зиянье тает.
И даль запахнута,
и утро не наступает.
Я, изнемогший
чуткой ночью,
бреду по полдню.
Где сон во сне,
где мир воочью,
уже не помню.
в сентябрьской
дрожи.
И тот,
кто студит
мне затылок,
роняет вожжи.
О друге
Я думаю о нём:
он лгать не научился.
Он видел, как огнём
объятая волчица
несла к воде щенка,
слюной кипящей брызжа.
Была её щека
в кровавой пене — рыжей.
Горят леса, горят,
а судьбы еле-еле.
Обманчивый наряд
душевных богаделен.
Закрывшись на засов,
в замок сцепляю руки.
Из дум, как из лесов,
горящие зверюги.
Отвоют — и сквозь пол.
Дымится паутина.
Паду ничком на стол,
и — новая картина:
я друга узнаю
в геологе усталом.
Я вижу — в том краю
бушует красноталом
рассветная тайга
и навевает дымом.
Навалятся снега,
мы встретимся с Вадимом.
Он явится, как снег.
Правдивее, пожалуй.
«Заканчивая ночлег!
Ты выдумал пожары…»
* * *
Т.Б.
Смешно зимой не видеть снега.
Вернее, грустно — не смешно.
И вот скрипит, скрипит телега,
везя промерзшее окно —
ослепший дом в пустое поле,
в бесснежье спекшейся зимы,
в раздумья, что родятся после,
как в клочья рваные дымы.
Скрипит, скрипит по лютой стуже,
устав от частых проводин.
Ты говорила: «Будет хуже,
когда останешься один»…
Когда заря из мглы восстанет
с недомоганием, с трудом.
Ведь не телега — просто ставень
из этих мест увозит дом.
* * *
Сырой земли
ветвиста память,
черемух мутная зима.
И постепенно
проступают
на синем черные дома.
Природы память
в третьем ком-то,
кому не помнить суждено
кипящий свет,
оконный контур
и два дыхания — в одно.
Дине
Птичий голос звонок:
«Фью, я гнёзда вью!»
Уступи, ребенок,
тропку муравью!
Человек глазастый,
золотой клубок
нас увел из царства
скучных лежебок.
Неизбывный, первый,
тот, что вел меня
в шорохи, напевы.
Нарожденье дня.
Крохотули-чада
жалобно кричат:
ящерки, птенчата,
выводки волчат.
Шелестят стрекозы.
Серебристый мрак.
Лягушат серьёзный
сочный переквак.
В дебрях облепихи
шало бродит свет.
Сказ про злое лихо
поутру — навет.
Оттого то, милый,
нам шагать пора.
И познанье мира
начинать с добра.
Подпаски
Т.Б.
Было детство. Было лишь вчера (я едва из детства выбрел, Таня). Мы, мальчишки, ночью у костра постигали тайны мирозданья: даль галактик, где пасут коней, не познавших пут и конокрадов, до последних утренних огней: трепет трав… немыслимая радость… бледный месяц… мутная тайга… над рекой свечение разлито… по гольцам стекает в берега… по камням отчетливо — копыта…
Было детство. Звёздные пиры. И миры — без горя и погони. Но смотрели в красные костры черные стреноженные кони.
Последние птицы
Последние птицы. Протяжная грусть на небе студёном — угольником тёмным. Тревога под сердцем — мой гадкий утёнок. Прощайте! Полет осуждать не берусь.
Я этой земли упоённый росток. Не зря мне даны ваше краткое братство, попытка в себе до глубин разобраться, и мыслей поток, как всемирный потоп.
Я, правый своей родовой правотой, замру над промерзшей отцовской могилой, над маминой скорбью, над бедами милой, над ранней, упрямой и дерзкой мечтой.
Кому я на свете сумею помочь? Смогу ли прожить молодым и любимым?.. Последние птицы над снегом, над дымом, в краю нелюдимом кричали всю ночь.
* * *
В.Я.
Вязкий воздух локаторы месят.
Ночь. Оплавлен коричневый месяц.
Пали росы, шипя, в ковыли.
И просторы прогоркли в пыли.
Широко,
от границы с Китаем
пал идёт, одичало скитаясь
по следам душногривой Орды.
И — лютует, теряя следы.
Мой товарищ
(по деду татарин),
в этот час позабыв о гитаре,
силуэтом застывший в окне,
видит сполохи дальних огней.
Он, надежный,
влюбленный в пехоту,
поведет молчаливую роту
по зловещей бескрайней степи
на огонь, как в атаку, в цепи.
Возвратится, горячий, под утро,
встанет на пол прохладный, разутым.
Вспомнит, влажную простынь стеля,
золотистой пшеницы поля.
* * *
Милая, совесть моя не повинна
в том, что однажды пригрезилось мне
чёрное солнце, седая равнина,
хищная птица на древней стене.
Черное солнце, седая равнина…
это, быть может, вражда и хула.
Милая, что же ты смотришь ревниво,
молча руками меня оплела?
Думаешь, птицу я видел спросонок,
мозг начала обволакивать мгла?..
Вижу: под сердцем мерцает ребенок.
Полчеловечества ты сберегла.
Черное солнце. Седая равнина.
Вечность — в разъятой моей пятерне.
Полчеловечества… а половина
не родилась — растворилась в огне.
Рыщущих туч грозовая руина.
Я погибал на грядущей войне.
Черное солнце. Седая равнина.
Хищная птица на древней стене.
Память — наплывы сукровицы, грязи.
Голос Бояна и певческих струн.
Путь до любви. От сырой коновязи
мчит по равнине ослепший скакун.
* * *
Не рыдай, береза, от картечи!
Восстаю из боли и тоски.
Облака, оплывшие как свечи,
пламенеют в зеркале реки.
В ней лодчонка, слушая теченье,
тарахтит у реденьких ракит.
А за плесом чистое свеченье
нелюдимке тело золотит.
Кто она? Зачем сюда приходит,
на песок ступает босиком?..
С ней вчера прощался пароходик
молодым надсаженным баском.
А сегодня на заре вечерней,
всё что было близко — далеко.
Золотое видится на черни.
Мне до боли сладко и легко.
И звучит, протаивает песня,
что ночами брезжила во мне
словно жар наследственного перстня
в ледяной фамильной глубине.
