Эту книгу хорошо дополняют:

Тридцать миллионов слов

Дана Саскинд, Бет Саскинд и Лесли Левинтер-Саскинд

Я буду мамой

Кьяра Хант, Марина Фогль

Эмоциональный интеллект ребенка

Джон Готтман, Джоан Деклер

Alfie Kohn

UNCONDITIONAL PARENTING

Moving from Rewards and Punishments to Love and Reason

Альфи Кон

ВОСПИТАНИЕ СЕРДЦЕМ

Без правил и условий

МОСКВА
«МАНН, ИВАНОВ И ФЕРБЕР»
2019

Информация
от издательства

Издано с разрешения автора и Ross Yoon Agency acting jointly with Projex International LLC

На русском языке публикуется впервые

Возрастная маркировка в соответствии с Федеральным законом от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ: 12+

Кон, Альфи

Воспитание сердцем. Без правил и условий / Альфи Кон ; пер. с англ. В. Степановой. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2019.

ISBN 978-5-00100-833-0

В этой книге известный психолог и специалист в области образования Альфи Кон ставит под сомнение подходы к воспитанию, основанные на поощрении и наказании, и призывает увидеть в ребенке личность, нуждающуюся в безусловной любви и принятии. Автор предлагает задуматься о долгосрочных целях воспитания и дает практические советы о том, как перейти от привычной стратегии работы над ребенком к работе с ребенком и помочь ему вырасти хорошим человеком — хорошим в полном смысле этого слова.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Alfie Kohn, 2005 Published by permission of the author and his literary agents Ross Yoon Agency (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2019

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

Глава 1. Условное воспитание

Два способа растить детей: основополагающие убеждения

Следствия условного воспитания

Глава 2. Любовь и ее лишение

Тайм-аут — перерыв в любви

Результаты лишения любви

Безрезультатные поощрения

Не слишком положительное подкрепление

Неоднозначный вопрос самооценки

Глава 3. Слишком много контроля

Какие дети выполняют то, что им говорят

Диаметральные противоположности

Переедание, безрадостность и другие издержки контроля

Глава 4. Вред наказаний

Почему наказание не работает

Глава 5. Принуждение к успеху

В школе

В «игре»

Маленький паровозик, который должен

Глава 6. Что нам мешает

Что мы видим и слышим

Во что мы верим

Что мы чувствуем

Чего мы боимся

Глава 7. Принципы безусловного воспитания

Глава 8. Любовь без оговорок

Приближаясь к безусловности

Что уменьшить

Что увеличить

Без угроз

Без подкупа

Об успехах и неудачах

Учителя и родители: объединить усилия

Глава 9. Личный выбор ребенка

Преимущества выбора

Первое слово и последнее слово

Решаем вместе

Ложный выбор

Пределы границ

Когда они должны, но не хотят

Давайте попробуем

Глава 10. С точки зрения ребенка

Нравственные дети

Переключение перспективы

Глазами вашего ребенка

Приложение

Благодарности

Библиография

Примечания

Насколько капля человечности драгоценнее всех правил мира.

Жан Пиаже

ВВЕДЕНИЕ

Еще до того, как у меня появились дети, я знал, что оно того стоит, и вместе с тем быть родителем нелегко. Но даже представить не мог насколько.

Я не знал, до какой степени можно вымотаться, насколько растерянным и беспомощным придется чувствовать себя и что каждый раз, когда силы будут на исходе, придется брать откуда-то новые.

Я не знал, как способны кричать дети, если приготовленные на ужин макароны оказались не той формы. И что соседи уже собираются позвонить в службу опеки.

Я не знал, что упражнения по глубокому дыханию, которым матери учатся на курсах подготовки к естественным родам, очень пригодятся спустя много времени после рождения ребенка.

Я и представить не мог, какое облегчение принесет известие, что другие дети провоцируют те же проблемы и иногда ведут себя так же, как мои. (Еще одно потрясающее открытие — оказывается, у многих родителей тоже бывают трудные моменты. И они осознают, что им совершенно не нравится собственный ребенок; и раздумывают, не бросить ли все; и допускают иные неприглядные мысли.)

Короче говоря, воспитание не для слабаков. Моя жена считает, что это тест на способность справиться с хаосом и непредсказуемостью — причем к нему нельзя подготовиться и его результаты не всегда обнадеживают. Забудьте о ракетостроении и нейрохирургии. Если хотите подчеркнуть, что какое-то дело в действительности не так уж и сложно, лучше скажите: «Это же не воспитание детей…»

Воспитание — это действительно непросто, и в том числе поэтому мы тратим столько сил, чтобы преодолеть сопротивление детей и заставить их делать то, что требуется. Если не проявить осторожности, это легко станет нашей основной целью. И мы можем незаметно для себя присоединиться к тем людям (а их вокруг немало), кто хвалит детей за покорность и превыше всего ценит кратковременное послушание.

Несколько лет назад я был в лекционном турне. Самолет только приземлился и выруливал к нужным воротам. Как только прозвучало дзинь, дающее понять, что мы можем встать с мест и достать свои сумки, один из моих попутчиков наклонился к предыдущему ряду и сказал сидевшим там родителям маленького мальчика: «Он так хорошо себя вел во время полета!»

Задумайтесь об акценте в этом предложении. Слово хороший нередко несет дополнительный нравственный смысл. Оно может подразумевать этичный, достойный уважения или отзывчивый. Но если речь идет о детях, это слово обычно значит всего лишь тихий или не доставляющий хлопот. Случайно услышанная в самолете фраза вызвала у меня в голове собственный маленький дзинь! Я осознал, что в нашем обществе многие именно этого больше всего хотят от детей: неважно, будут ли те заботливыми, изобретательными или любопытными — главное, чтобы они просто хорошо себя вели. «Хороший» ребенок, с младенческих до подростковых лет, — это тот, кто не создает для нас, взрослых, слишком много неудобств.

Методы получения нужного результата за последние несколько поколений изменились. Если раньше детей регулярно подвергали суровым телесным наказаниям, теперь их отправляют на «перерыв» или тайм-аут, а за послушание предлагают награду. Но не путайте новые средства с новыми задачами. Целью по-прежнему остается контроль, даже обеспеченный современными методами. Это не означает, что мы не заботимся о наших детях. Просто родителям, перегруженным бесконечными повседневными проблемами семейной жизни — уложить малышей в кровать или поднять с нее, затолкать в ванную или выгнать оттуда, усадить в автомобиль или вытащить из него, — бывает трудно отступить на шаг и оценить свои действия в более широком контексте.

Однако проблема в том, что, пытаясь заставить детей слушаться, мы упускаем из виду другие, более серьезные цели, связанные с ними. Сегодня вас больше всего заботит, как не дать сыну устроить скандал в магазине, заставив смириться с тем, что вы не купите ему большую яркую коробку сладостей, продающихся под видом сухих завтраков. Но стоит копнуть немного глубже. Семинары для родителей я обычно начинаю с вопроса: «Какие долгосрочные цели вы ставите для ваших детей? Опишите в нескольких словах, какими вы хотели бы их видеть, когда они вырастут?»

Найдите минутку, чтобы подумать, как сами ответили бы на этот вопрос. Пришедшие на семинары родители во всех уголках страны произносят удивительно похожие фразы: чтобы дети были счастливыми, уравновешенными, независимыми, удовлетворенными, продуктивными, самодостаточными, ответственными, приспособленными, добрыми, рассудительными, любящими, любознательными и уверенными в себе.

Что интересно в этом перечне качеств — и в первую очередь полезно при размышлении над заданным вопросом — он заставляет задуматься, соответствуют ли наши действия истинным целям. Поможет ли мое повседневное поведение моим детям вырасти такими людьми, какими я хотел бы их видеть? Даст ли ребенку возможность то, что я сейчас сказал ему в магазине, стать хоть немного более счастливым, уравновешенным, независимым, удовлетворенным и так далее? Или (о ужас!) то, как я обычно решаю подобные ситуации, делает эти результаты менее вероятными? Если да, что я должен делать вместо этого?

Если слишком сложно вообразить, какими станут через много лет ваши дети, подумайте, что действительно важно сегодня. Представьте, что вы на вечеринке по случаю дня рождения или в школе, где учится ваш ребенок. За углом стоят два других родителя, которые не знают, что вы рядом. И вдруг вы понимаете, что они разговаривают… о вашем чаде! Какие слова в подобной ситуации доставили бы вам самое большое удовольствие?1 Снова задумайтесь на минуту — что вам приятнее всего услышать? Полагаю (и надеюсь), это вряд ли будет следующее: «Подумать только, этот ребенок беспрекословно выполняет все, что ему говорят». Отсюда ключевой вопрос: не ведем ли мы себя порой так, будто это для нас важнее всего?

Примерно двадцать пять лет назад социальный психолог Элизабет Каган изучила внушительную стопку современных книг о воспитании и пришла к выводу, что они в основном «безоговорочно признают родительские привилегии» и «почти не рассматривают всерьез потребности, чувства или развитие ребенка». По ее словам, согласно господствующим взглядам, желания родителей считаются «автоматически легитимными», а значит, единственной темой для обсуждения остаются способы заставить детей делать то, что им говорят2.

К сожалению, с тех пор изменилось не так много. В США ежегодно публикуется более ста книг о воспитании детей3, а также множество статей в журналах для родителей. Боль­шинство из них советуют, как заставить детей соответствовать нашим ожиданиям, примерно себя вести — то есть как дрессировать их, словно домашних животных. Во многих подобных руководствах горячо отстаивается необходимость не поддаваться подрастающему поколению и бороться за свою власть. В некоторых случаях авторы явно стараются развеять опасения, которые могут возникнуть у родителей, собравшихся последовать их рекомендациям. Тенденция видна даже в названиях недавно изданных книг: «Не бойтесь дисциплины», «Родитель здесь главный», «Родитель всегда прав», «Возьмите воспитание в свои руки», «Как вернуть себе контроль в семье», «Дисциплина для дошкольника: не чувствуйте себя злодеем», «Потому что я мама, вот почему», «Разъясняем правила», «Воспитание без чувства вины», «Ответ — нет» и так далее.

Некоторые из этих книг проповедуют устаревшие ценности и методы («Кому-то крепко достанется по попе, когда отец вернется домой»), другие выступают за новомодные принципы («Отличная работа! Ты сходил на горшок, милый! Теперь можешь получить свою наклейку!»). Но ни те, ни другие не призывают убедиться, что наши требования разумны или хоть в какой-то степени согласуются с интересами детей.

Кроме того, как вы могли заметить, предлагаемые этими трудами методы нередко оказываются не слишком действенными. И сами авторы приводят в доказательство их полезности до смешного нереальные диалоги между родителями и детьми4. Конечно, знакомство с неэффективными подходами раздражает. Но гораздо опаснее, если в книге даже не затрагивается вопрос: «Что же мы подразумеваем под эффективными способами?» Не уделяя достаточно внимания конечной цели, мы по умолчанию обращаемся к средствам, предназначенным исключительно заставить детей делать, что им говорят. Это значит, фокусируемся только на том, что удобно нам, а не детям.

Еще одна особенность книг о воспитании: большинство предлагает советы, основанные исключительно на личном мнении писателя, с тщательно подобранными случаями из жизни, иллюстрирующими авторскую точку зрения. В них редко упоминается, что говорит об этих идеях наука. Действительно, вы можете зайти в местный книжный магазин, перебрать целую полку изданий по теме и даже не понять, что за разными подходами к воспитанию кроется немалое количество научных исследований.

Некоторые читатели скептически относятся к «исследованиям, доказывающим», будто некая идея истинна. И это вполне понятно. Но авторы, которые разбрасываются подобными фразами, часто не упоминают, о каких научных изысканиях идет речь, не говоря уже о том, как они проводились или хотя бы насколько существенными оказались результаты. Кроме того, есть еще один щекотливый вопрос. Если специалист утверждает, будто X более эффективно в воспитании детей, чем Y, сразу хочется поинтересоваться: «Что именно вы подразумеваете под эффективным? Вы утверждаете, что с психологической точки зрения детям будет лучше в результате X? Станут ли они внимательнее относиться к тому, как их поступки воспринимают другие? Или X просто дает больше шансов добиться бездумного послушания?»

Отдельных специалистов, как и некоторых родителей, по-видимому, интересует только последний вопрос. Они считают успешной любую тактику, позволяющую заставить детей выполнять требования. Другими словами, сосредоточены только на том, как дети ведут себя, и не принимают во внимание, что они чувствуют, подчиняясь указанию. И, если уж на то пошло, как относятся к человеку, который заставил их это сделать. Это довольно сомнительное мерило ценности родительского вмешательства. Опыт показывает, что даже «работающие» дисциплинарные методы часто гораздо менее успешны, если оценивать их по более значимым критериям. Стремление ребенка к заданному поведению нередко поверхностно и поэтому не сохраняется надолго5.

Но это еще не все. Мы не только многое упускаем, оценивая наши стратегии исключительно по достигнутой степени послушания. Проблема в том, что само по себе послушание не всегда желательно. Есть такая вещь, как излишне хорошее поведение. Например, в Вашингтоне ученые, наблюдавшие за группой детей от младенчества до пяти лет, обнаружили, что «частое послушание [было] иногда связано с неудовлетворительной адаптацией ребенка». И наоборот, «некоторое сопротивление власти родителей» расценивалось как «положительный знак». Еще одна пара психологов описала в журнале Journal of Abnormal Child Psychology тревожное явление, которое они назвали компульсивной уступчивостью, когда страх ребенка перед родителем заставляет его немедленно и без раздумий выполнять любое распоряжение. Многие терапевты также высказывались об эмоциональных последствиях чрезмерного стремления нравиться взрослым и слушаться их. Они указывали, что удивительно хорошо воспитанные дети делают то, чего от них хотят родители, и даже становятся теми, кем их хотят видеть, но часто ценой потери чувства собственного «я»6.

Мы могли бы сказать, что дисциплина далеко не всегда помогает научиться самодисциплине. Но и эта второ­степенная цель не так хороша, как принято считать. Если дети усвоят наши желания и ценности и продолжат выполнять требования, даже когда нас нет рядом, это не обязательно лучший вариант. Пытаясь содействовать усвоению, или самодисциплине, мы как будто стремимся регулировать их поведение с помощью пульта дистанционного управления. Это просто усиленная версия послушания. Есть принципиальная разница между ребенком, который поступает определенным образом, потому что сам считает это правильным, и тем, который делает то же самое по принуждению. Позаботиться, чтобы дети усвоили наши ценности, не значит помочь им сформировать собственные7. И это диаметрально противоположно желанию научить их самостоятельно мыслить.

Я убежден: большинство из нас хотят, чтобы дети умели думать, были уверенными в себе, имели ясные представления о нравственности и могли их отстаивать, общаясь с друзьями. Мы надеемся, что они смогут дать отпор хулиганам и воспротивиться давлению сверстников, особенно когда дело касается секса и наркотиков. Но если нам важно, чтобы дети не стали «жертвами чужих идей», мы должны научить их «иметь собственное мнение обо всех идеях, в том числе взрослых»8. Или, говоря другими словами, если дома мы ставим на первое место послушание, то можем в конечном счете вырастить людей, готовых и вне дома соглашаться со всем, что им скажут. Писательница Барбара Колорозо замечает, что ей часто приходится слышать от родителей подростков жалобы: «Он был таким хорошим ребенком, чудесно себя вел, был прекрасно воспитан, прилично одевался. А теперь посмотрите на него!» На это она отвечает:

С самого детства он одевался так, как вы ему велели; поступал так, как вы вынуждали; говорил то, что вы хотели. Он слушал другого человека, который указывал ему, что делать… И он не изменился. Он по-прежнему слушает других людей, которые говорят ему, что делать. Проблема в том, что теперь это не вы, а его ровесники9.

Чем больше мы размышляем над долгосрочными целями для наших детей, тем сложнее становится этот вопрос. Любая цель, если рассматривать ее отдельно, может оказаться нежелательной: немногие качества настолько важны, что ради их достижения мы готовы пожертвовать всем остальным. (О вопросе счастья, например, см. п. 1 гл. 10). Возможно, разумнее помочь отыскать золотую середину между противоположными качествами, чтобы дети выросли само­стоятельными и вместе с тем заботливыми или уверенными в своих силах и при этом способными здраво оценивать свои возможности. Некоторые родители уверены: то, что важно для них, помогает и детям ставить собственные цели и достигать их. Если мы разделяем эту точку зрения, то должны быть готовы, что решения и ценности потомков будут отличаться от наших.

Размышляя о долгосрочных целях, можно зайти куда угодно, но хочу особенно подчеркнуть: неважно, как именно мы представляем себе эти цели. Гораздо важнее все время о них помнить. Они должны стать ориентиром, хотя бы позволяя не увязнуть в зыбучих песках повседневной жизни с ее постоянным искушением сделать что угодно ради послушания. Мне как отцу двоих детей хорошо знакомы проблемы и разочарования, сопровождающие эту задачу. Бывают моменты, когда лучшие приемы не работают, заканчивается терпение или я просто хочу, чтобы дети сделали то, что им говорят. Нелегко помнить о перспективе, когда один из малышей поднимает крик в ресторане. И если уж на то пошло, иногда сложно вспомнить, какими людьми мы сами хотели быть. Особенно в разгар тяжелого дня, когда так и тянет забыть о благородстве. Это трудно, но по-прежнему того стоит.

Некоторые пытаются рационализировать свой отказ от важных целей и называют идеалистичными попытки быть хорошим человеком или воспитать таковым своего ребенка. Но это всего лишь означает, что подобные попытки опираются на идеалы, без которых, если честно, мы не слишком многого стоим. Идеалистичный не обязательно означает непрактичный. В самом деле, существуют нравственные и в равной степени прагматичные причины сосредоточиться на долгосрочных целях вместо сиюминутного безоговорочного подчинения. И задуматься не только о том, чего мы требуем, но и в чем наши дети нуждаются; увидеть не только поведение, но и личность ребенка.

В этой книге я расскажу, почему имеет смысл перейти от традиционной стратегии работы над ребенком к работе с ним. Множество детей и взрослых испытали на собственном опыте первый подход. Но когда вы сталкиваетесь с доводами в защиту системы наказаний и поощрений, нельзя просто ответить: «Так уж устроен мир». Важнейший вопрос, какими людьми мы хотим видеть своих детей — в том числе должны они принимать мир таким как есть или пытаться улучшить его.

Это взрывоопасный материал — в буквальном смысле слова. Он подрывает традиционные представления о воспитании детей и бросает вызов недальновидному стремлению вынудить их прыгать через наш обруч. Возможно, некоторых он заставит усомниться во многом из того, что мы делали и даже как вели себя взрослые в нашем детстве.

Предметом этой книги можно назвать не только дисциплину, но и, в более широком смысле, способы взаимодействия с детьми, поведения с ними и отношения к ним. Ее цель — напомнить о ваших лучших побуждениях и еще раз поговорить о том, что действительно имеет значение — после того, как пижамы надеты, домашнее задание выполнено, а ссоры между братьями и сестрами наконец улажены. Она предлагает пересмотреть ваши основные представления о детско-родительских отношениях.

И главное, книга дает практические альтернативы при­вычным методам. Тем, которые иногда так хочется использовать, чтобы заставить детей хорошо себя вести или подтолкнуть их к успеху. Я считаю, что иные подходы имеют реальный шанс помочь детям вырасти хорошими людьми — хорошими в наиболее полном смысле слова.

ГЛАВА 1

УСЛОВНОЕ ВОСПИТАНИЕ

Иногда меня утешала мысль, что, несмотря на многочисленные родительские ошибки, которые я уже совершил (и наверняка еще совершу), с детьми все будет в полном порядке — я же люблю их по-настоящему. В конце концов, это чувство исцеляет любые раны. Все, что вам нужно, — это любовь. И если вы искренни, значит, необязательно извиняться за то, что сегодня утром на кухне вышли из себя.

В основе подобного обнадеживающего представления лежит идея о том, что существует родительская любовь — некая однородная субстанция, которую можно прикладывать к детям в большем или меньшем количестве. (Больше, конечно, лучше.) Но если это предположение на самом деле грубое упрощение? Если есть разные способы любить ребенка и не все они в равной степени желательны? Психоаналитик Алис Миллер[1] однажды заметила, что можно любить ребенка «со всем пылом, но абсолютно не так, как ему требуется быть любимым». Если она права, вопрос не в том, любим ли мы наших детей, — и даже не в том, насколько сильно. Имеет значение то, как мы их любим.

Раз так, мы можем довольно быстро составить длинный список различных видов родительской любви, а заодно предположить, какие из них лучше. Эта книга рассматривает одно такое отличие: любить детей за то, что они делают, или за то, какие они личности. Любовь первого вида — условная. Чтобы ее заработать, дети должны поступать так, как мы считаем нужным, или соответствовать нашим ожиданиям. Любовь второго вида — безусловная. Она не зависит от того, что дети делают, добиваются ли успеха, хорошо ли себя ведут и так далее.

Безусловная любовь предполагает и воспитание без усло­вий, или воспитание сердцем. В защиту этого хочу при­вести оценочное суждение и прогноз. Оценочное суждение (это очень просто) состоит в том, что дети не обязаны заслуживать наше одобрение. Мы должны любить их, как говорит моя подруга Дебора, «без всякой уважительной причины». Кроме того, важно не только наше представление, что мы любим безусловно, — нужно, чтобы дети чувствовали именно такое отношение.

Что касается прогноза, то безусловная любовь положительно влияет на детей. Это не только правильно с моральной точки зрения, это еще и дальновидно. Ребенку нужно, чтобы его любили таким, какой он есть. Если это происходит, у него складывается представление о себе как хорошем, в сущности, человеке, даже если иногда он что-то портит или с чем-то не справляется. Когда такая основная потребность удовлетворяется, ребенок свободнее воспринимает других людей. Безусловная любовь требуется детям, чтобы процветать.

Однако родителей все время тянет обставить свою любовь какими-нибудь условиями. И к этому нас толкают не только собственные убеждения, но и воспитание, которое мы в свое время получили. Можно сказать, для нас созданы все условия, чтобы ставить условия. Корни такого поведения проникли глубоко в почву человеческого сознания. Безусловное принятие кажется редкостью даже в виде идеала: интернетпоиск вариантов с упоминанием безусловного в основном выводит на обсуждение религии или домашних животных. По-видимому, трудно представить, что между людьми может существовать любовь без каких-либо оговорок. Для ребенка эти оговорки чаще всего связаны с хорошим поведением или достижениями. Эту главу и три следующие мы посвятим исследованию поведенческих проблем. В частности, тому, как популярные методики воспитания заставляют детей чувствовать, что их любят только при определенном поведении. Затем в главе 5 рассмотрим, каким образом некоторые дети приходят к выводу, что любовь родителей напрямую зависит от их успехов, например, в учебе или спорте.

Во второй половине книги я изложу конкретные предложения, как выйти за рамки этого подхода и дать детям нечто более похожее на ту любовь, в которой они нуждаются. Но сначала хотелось бы рассмотреть идею условного воспитания в более широком смысле: какие предпосылки лежат в его основе (и чем оно отличается от воспитания без условий) и какое влияние оно оказывает в действительности.

Два способа растить детей: основополагающие убеждения

Через несколько месяцев после четвертого дня рождения моей дочери Эбигейл для нее наступили трудные времена — возможно, из-за появления «конкурента». Она стала более упрямой и непослушной, чаще капризничала, кричала, топала ногами. Самые обычные повседневные действия перерастали в конфликты. Однажды вечером Эбигейл пообещала, что сразу после ужина пойдет в ванную. Однако не сдвинулась с места — а когда ей напомнили об этом, завопила так громко, что разбудила новорожденного брата. Когда малышку попросили вести себя тише, снова закричала.

Внимание, вопрос: после того, как все стихло, что должны были сделать я или моя жена? Продолжить вечерний заведенный порядок, улечься вместе с Эбигейл и почитать перед сном книжку? Условный подход к воспитанию говорит — нет. Продолжив заниматься обычными приятными делами, мы поощрили бы ее неприемлемое поведение. Нам следовало отменить эти дела и мягко, но непреклонно сообщить дочери, что именно вызвало такие «последствия».

Этот план действий прекрасно знаком большинству из нас и вполне согласуется с советами многих книг по воспитанию. Более того, должен признать: я испытал бы некое удовлетворение, применяя этот метод, поскольку непослушание Эбигейл серьезно разозлило меня. Как родитель я занял бы твердую позицию и дал ей понять, что вести себя подобным образом не разрешается. То есть снова взял бы власть в свои руки.

Однако безусловный подход говорит о том, что искушению необходимо сопротивляться, и мы действительно должны улечься с ребенком, чтобы почитать книжку, как обычно. Но это не значит, что нужно игнорировать инцидент. Воспитание без условий — не новомодный термин, означающий вседозволенность. Очень важно (дождавшись, когда буря утихнет) вразумить ребенка, вместе подумать о том, что произошло. Именно это мы и сделали вместе с дочерью после того, как прочитали сказку. Какой бы урок мы ни собирались преподать, у Эбигейл было гораздо больше шансов усвоить его, если она не сомневалась в нашей любви. И в том, что эта любовь не стала слабее из-за ее поведения.

Задумывались мы или нет, но в основе каждого стиля воспитания лежит определенный набор представлений о психологии, детях и человеческой природе. Условный подход тесно связан со школой мысли, известной как бихевиоризм[2], виднейший представитель которой — Беррес Фредерик Скиннер[3]. Наиболее выдающейся характеристикой этого подхода, как следует из названия, можно обозначить его исключительное внимание к поведению. Согласно теории бихевиоризма, когда дело касается людей, значение имеет лишь то, что можно увидеть и измерить. Нереально увидеть желание или страх, поэтому с тем же успехом можно сосредоточиться просто на том, что люди делают.

Кроме того, все модели поведения, согласно этой теории, возникают и исчезают, усиливаются и ослабевают в строгой зависимости от того, какое получают «подкрепление». Бихевиористы считают: все наши действия можно объяснить получением какого-либо вознаграждения, специально предложенного или возникающего естественным путем. По их мнению, если ребенок ласкается к родителю или делит конфету с другом, то только потому, что в прошлом подобное поведение привело к получению приятного отклика.

Вкратце: действие внешних сил (полученное ранее вознаграждение или наказание) обусловливает наши поступки, а они в сумме создают личность. Даже люди, никогда не читавшие книг Скиннера, соглашаются с этим утверждением. Постоянно обсуждая детское «поведение», родители и учителя действуют так, как будто ничто не имеет значения, кроме этого лежащего на поверхности аспекта. Вопрос не в том, что собой представляют дети, о чем они думают, что чувствуют, в чем нуждаются. Забудьте о мотивах и ценностях — нужно просто изменить их поведение. Это, разумеется, побуждает обратиться к дисциплинарным методам, единственная цель которых — заставить детей действовать (или перестать действовать) определенным образом.

Наглядный пример повседневного бихевиоризма: возможно, вы встречали родителей, которые заставляют детей извиняться, если те сделают что-нибудь оскорбительное или нечестное. («Ты можешь попросить прощения?») Что происходит в этот момент? Неужели родители полагают, что, вынудив ребенка произнести некие слова, они как по волшебству внушат ему реальное чувство сожаления о проступке, хотя все свидетельствует об обратном? Или, что еще хуже, им даже не важно, действительно ли ребенок сожалеет. Дело в том, что искренность не имеет никакого значения — главное сказать подходящую фразу. Обязательные извинения приучают детей говорить то, чего они на самом деле не подразумевают, — то есть лгать.

И это не просто отдельный воспитательный прием, который следовало бы пересмотреть. Это один из множества примеров того, как скиннерианское мышление, сосредоточенное на поведении, ограничивает понимание детей и искажает взаимодействие с ними. Мы наблюдаем его в методиках приучения малышей ко сну отдельно от родителей или пользованию горшком. С точки зрения этих методик не имеет никакого значения, почему ребенок плачет в темноте. Он может плакать от страха, скуки, одиночества, голода или чего-то другого. Точно так же не имеет значения, почему кроха отказывается ходить на горшок, когда родитель просит об этом. Предлагая пошаговые рецепты по приучению детей спать отдельно либо советуя успешный поход на горшок поощрять золотыми звездочками, конфетами или похвалой, специалисты озабочены лишь поведением ребенка, а не мыслями, чувствами и намерениями, вызвавшими его поступки. (Я не производил реальных подсчетов, подтверждающих мою версию, но готов предположить: ценность книги о воспитании обратно пропорциональна тому, сколько раз в ней упоминается слово поведение.)

Давайте вернемся к Эбигейл. Условное воспитание предполагает, что, прочитав ей на ночь книгу и иными способами выразив нашу неизменную любовь, мы только дадим повод устроить еще один скандал. Она поймет, что будить младенца и отказываться идти в ванную — нормально, потому что истолкует нашу привязанность как подкрепление своих недавних действий.

Безусловное воспитание смотрит на эту ситуацию — и на людей в целом — совершенно по-другому. Прежде всего оно предлагает принять во внимание, что причины поведения Эбигейл могут оказаться скорее внутренними, чем внешними. Ее действия нельзя объяснить механически, посредством сторонних сил, таких как положительные отклики на предыдущее поведение. Может быть, ее переполняют страхи, которые девочке трудно сформулировать, или переживания, которые она не может выразить.

Безусловное воспитание предполагает, что поведение — лишь внешнее выражение чувств и мыслей, потребностей и намерений. Проще говоря, важен ребенок, который демонстрирует то или иное поведение, а не поведение само по себе. Дети не домашние животные, которых нужно дрессировать, и не компьютеры, у которых легко запрограммировать предсказуемую реакцию на ввод данных. Действовать так, а не иначе их побуждает множество различных причин, причем иногда они могут быть перепутаны и неотделимы друг от друга. Но мы не можем игнорировать их, реагируя только на следствие (то есть поведение). Скорее всего, каждая из этих причин потребует отдельного плана действий. Например, если окажется, что Эбигейл ведет себя вызывающе, так как ее тревожит излишнее внимание к младшему брату, нам придется разобраться с этим, а не просто пытаться искоренить ее способ выражения страха.

Стараясь понять причины конкретных действий и изучить их, нельзя упускать наиважнейшее условие: малышке нужно знать, что мы любим ее, несмотря ни на что. Более того, сегодня для нее особенно важно прижаться к нам и убедиться на деле, что родительская любовь к ней непоколебима. Это поможет Эбигейл преодолеть свою полосу препятствий.

В любом случае, назначив ей то или иное наказание, мы поступили бы неконструктивно. Вероятно, это снова заставило бы ребенка плакать. Предположим, нам удалось таким образом временно утихомирить ее. И в следующий вечер девочка также сдержит свои эмоции, опасаясь охлаждения родительской любви. Но общий итог подобного воздействия вряд ли можно считать положительным. Во-первых, мы не уделили внимания ее соображениям. А во-вторых, действия, которые мы рассматриваем как урок, для нее, скорее всего, выглядят просто отказом в любви. В широком смысле это могло сделать ее более несчастной, возможно, заставило бы чувствовать себя одинокой и незащищенной. В более узком смысле она поняла бы, что любима — или достойна любви, — только когда поступает так, как хотим мы. Результаты исследований, которые мы рассмотрим, позволяют заключить, что это только усугубляет проблему.

Долгие годы размышляя над этим, я пришел к выводу, что условное воспитание не может быть полностью объяснено бихевиоризмом. Происходит что-то еще. Снова представьте ситуацию: очевидно, чем-то расстроенная девочка громко кричит; затем, когда она успокаивается, отец укладывается рядом, обнимая ее одной рукой, и читает историю про Квака и Жаба. Сторонник условного воспитания воскликнет: «Нет, нет, нет! Вы просто подкрепляете ее плохое поведение! Показываете, что капризничать можно!»

Эта позиция объясняет, чему дети учатся в той или иной ситуации или даже как они учатся. Кроме того, она отражает довольно пессимистичный взгляд на подрастающее поколение — и, как следствие, на всю человеческую природу. Согласно этой концепции, если дать детям хоть малейший шанс, они немедленно сядут нам на шею. Протяните им палец, и они откусят руку. Из неоднозначной ситуации сделают наихудший вывод (не «Меня все равно любят», а «Ура! Можно беситься, и мне за это ничего не будет!»). Безусловное принятие будет истолковано как разрешение быть эгоистичным, требовательным, жадным или невнимательным. Таким образом, условное воспитание как минимум в какой-то своей части основывается на глубоко циничном убеждении: принимая детей такими, как есть, мы поощряем их быть плохими, потому что такова их природа1.

В основе безусловного подхода к воспитанию, напротив, лежит напоминание, что у Эбигейл не было цели сделать меня несчастным. Дочь действовала без злого умысла. Она просто сообщала мне единственным известным ей способом: что-то не так. Может быть, отреагировала на какое-то недавнее событие, или дело в более глубоких накопившихся причинах. Безусловный подход дает детям кредит доверия. Он подвергает сомнению аксиому, что малыши извлекут из любви неправильный урок и всегда будут поступать дурно, если решат, что это сойдет им с рук.

Такая точка зрения может показаться излишне романтичной и оторванной от реальности — действительно, глупо отрицать, что дети (и взрослые) иногда поступают очень плохо. Да, малыши нуждаются в руководстве и помощи, но они не маленькие монстры, которых необходимо приручать или держать в ежовых рукавицах. Они способны быть сострадательными или агрессивными, бескорыстными или эгоистичными, объединять усилия или соперничать. Многое зависит от того, как их растили, и в том числе чувствовали ли они, что их безоговорочно любят. И когда ваши чада поднимают крик или отказываются выполнять обещание идти в ванную, часто это объясняется просто возрастом. Они еще не могут определить источник своего беспокойства, выразить чувства более подходящим способом, запомнить и сдержать обещание. Таким образом, выбор между условным и безусловным воспитанием во многом подразумевает определение одного из диаметрально противоположных взглядов на человеческую природу.

Но есть еще один набор убеждений, который стоит осве­тить. Общество учит, что хорошие вещи нельзя давать просто так — их нужно заработать. И действительно, людей до глубины души возмущает нарушение этого принципа. Обратите внимание, например, на то, какую враждебность многие испытывают к государственным пособиям и к тем, кто ими пользуется. Или на популярность схемы оплаты труда в зависимости от производительности. Или на количество учителей, оценивающих приятные мелочи (например, каникулы) как подарок ученикам, своего рода плату за выполнение требований педагога.

В конечном счете условное воспитание отражает тенденцию рассматривать почти каждое человеческое взаимодействие, даже среди членов семьи, как своего рода экономическую операцию. Законы рынка — спрос и предложение, услуга за услугу — получили статус универсальных и абсолютных принципов. Кажется, будто все в нашей жизни, даже взаимоотношения с детьми, подчиняется тем же правилам, что и покупка автомобиля или аренда квартиры.

Автор серии книг о воспитании — как нетрудно догадаться, бихевиорист, — сформулировал это следующим образом: «Если я хочу взять ребенка на прогулку или даже просто обнять и поцеловать его, то должен сначала убедиться, что он это заслужил»2. Прежде чем отмахнуться от этих слов, сочтя их частным мнением одинокого экстремиста, подумайте, что выдающийся психолог Диана Баумринд[4] (см. ниже) приводила аналогичный аргумент против безуслов­ного воспитания. Она заявила, что «правило обмена, плата за полученную ценность — это закон жизни, который относится ко всем нам»3.

Даже писатели и психологи, не обращающиеся к этой проблеме напрямую, явно подразумевают какую-то разновидность экономической модели. Между строками их советов просматривается убеждение: если дети не делают того, что мы хотим, их нужно лишить тех вещей, которые им нравятся. В конце концов, люди не должны ничего получать даром. Даже счастье. Или любовь.

Сколько раз вам приходилось слышать — обычно произнесенное решительно, с вызовом: «Это привилегия, а не право»? Иногда я представляю, как провел бы научное исследование, чтобы определить, какие характеристики личности чаще всего встречаются у людей, занимающих такую позицию. Представьте человека, который утверждает, что все, от мороженого до внимания, должно напрямую зависеть от того, как дети поступают, и ничего никогда нельзя давать просто так. Можете ли вы вообразить такого человека? Какое у него выражение лица? Насколько он счастлив? Нравится ли ему проводить время с детьми? Хотели бы вы подружиться с ним?

Кроме того, слыша выражение «привилегия, а не право», я всегда задаюсь вопросом, что именно говорящий согласен рассматривать как право. Существует ли то, на что люди имеют незыблемое право? Нет ли отношений, которые мы хотели бы исключить из квазиэкономической схемы? Действительно, взрослые рассчитывают на денежную компенсацию за свой труд и привыкли платить за продукты и прочие товары. Но распространяется ли (и если да, то при каких обстоятельствах) подобный «закон обмена» на наше общение с друзьями и семьей. Социальные психологи отмечают, что с некоторыми людьми у нас действительно складываются отношения обмена: я делаю что-нибудь для вас, только если вы делаете (или даете) что-нибудь для меня. Но они тут же добавляют, что этот закон действителен далеко не всегда, да и мы вряд ли этого захотели бы. Некоторые коммуникации основаны на заботе, а не на обмене. Одно исследование показало, что люди, которые рассматривают свои отношения с супругами как обмен и стремятся получить не меньше, чем отдают, как правило, имеют не вполне благополучный брак4.

Когда наши дети вырастут, получат много возможностей сыграть роли экономических субъектов, потребителей и работников в мире, где каждый преследует собственные интересы и можно точно рассчитать условия каждой сделки. Но безусловное воспитание настаивает: семья должна оставаться убежищем, тем уголком, где нет места подобным операциям. В частности, любовь родителей не должна быть оплачена ни в каком смысле. Это подарок. На это все дети имеют неотъемлемое право.

Если вы с этим согласны и если другие основополагающие принципы безусловного воспитания кажутся вам верными (мы должны обращать внимание не только на поведение, но и на личность ребенка; не следует приписывать детям худшие мотивы и так далее), тогда придется усомниться в традиционных методах дисциплины, в основе которых прямо противоположные убеждения. Те приемы, на которых строится условное воспитание, как правило, сводятся к совершению неких действий над детьми с целью добиться послушания. Методы, о которых пойдет речь во второй половине этой книги, напротив, проистекают из идеи безусловного воспитания естественным образом. Они предлагают разные варианты работы с детьми, помогая им вырасти в достойных людей, которые умеют принимать правильные решения.

Мы можем подытожить различия между этими подходами следующим образом.

	Бе­зу­слов­ный под­ход	Ус­лов­ный под­ход
На чем со­сре­до­то­чен	Ре­бе­нок в це­лом (вклю­чая рас­суж­де­ния, мысли, чув­ства)	По­ве­де­ние
Взгляд на при­ро­ду че­ло­ве­ка	По­ло­жи­тель­ный или урав­но­ве­шен­ный	От­ри­ца­тель­ный
Взгляд на ро­ди­тельс­кую лю­бовь	Дар	При­ви­ле­гия, ко­то­рую нуж­но за­слу­жить
Ме­то­ды	Ра­бо­та­ем с (ре­ша­ем про­бле­мы)	Ра­бо­та­ем над (конт­роль че­рез по­ощ­ре­ния и на­ка­за­ния)

Следствия условного воспитания

Наши методы вполне могут противоречить долгосрочным целям, которые мы ставим для своих детей (см. введение). Точно так же подходы, связанные с условным воспитанием, могут не соответствовать нашим основополагающим убеждениям. В обоих случаях имеет смысл пересмотреть то, что мы делаем с детьми. Но аргументы против условного воспитания не исчерпываются отсылкой к ценностям и взглядам, которые многие из нас сочтут удручающими. Они становятся еще более убедительными, если изучить реальные последствия подобного воспитания.

Почти полвека назад ведущий психолог Карл Роджерс нашел ответ на вопрос: «Что происходит, когда любовь родителя зависит от поведения ребенка?» По его мнению, дети, получавшие любовь при соблюдении неких условий, отказываются от тех частей своей личности, которые не признаны ценными. Они считают себя достойными, только когда действуют (думают, чувствуют) определенным образом5. Это прямой путь к неврозу — или даже хуже. В документе, опубликованном ирландским Министерством по делам здравоохранения и детства (который был принят другими организациями во всем мире), приведены десять примеров, иллюстрирующих понятие «эмоциональное насилие». Вторым в этом списке, сразу после «непрерывной критики, сарказма, враждебности и обвинений», стоит «условное воспитание, в рамках которого степень заботы, получаемой ребенком, зависит от его поведения или поступков»6.

Большинство родителей, если их об этом спросить, будут настаивать, что они, разумеется, безусловно любят своих детей, несмотря даже на то, что прибегают к методам, которые я (как и другие авторы) считаю проблемными. Некоторые могли бы даже сказать, что таким образом наказывают своих детей, потому что любят их. Но я хочу вернуться к наблюдению, о котором упомянул лишь вскользь. То, что мы чувствуем к нашим детям, не так важно, как то, каким образом они воспринимают наши чувства, как оценивают отношение к ним. Педагоги напоминают: в школе имеет значение не то, что говорит учитель, а то, что слышит ученик. То же самое происходит в семье. Важно не то, что мы пытаемся сообщить детям, а то, как они понимают наше сообщение.

Исследователям влияния различных методов воспитания нелегко определять и измерять то, что на самом деле происходит в семьях. Не всегда есть возможность наблюдать взаимодействие двух поколений (или даже сделать видео­запись), поэтому некоторые эксперименты проводились в лабораториях, где родителя и ребенка просили сделать что-то вместе. Взрослым задавали вопросы или предлагали заполнить анкету об их обычном стиле воспитания. Если дети были не совсем маленькими, их расспрашивали о том, что делают мамы и папы — или делали, когда они были еще младше.

Каждый из этих методов имеет недостатки, а выбор способа исследования может повлиять на результаты. Например, когда родителей и детей по отдельности просили рассказать о том, что происходит, их истории порой сильно отличались7. Что интересно, если у исследователей имелся объективный способ узнать правду, детские представления о поведении родителей оказывались так же точны, как и отчеты родителей об этом же8.

Однако важно все же не выяснение, кто прав, — когда речь идет о чувствах, однозначного ответа, как правило, не существует. Скорее, имеет значение то, какие последствия для детей имеют обе точки зрения. Рассмотрим исследование одного из вариантов условного воспитания. Дети, родители которых использовали этот подход, были в такой же хорошей форме, как те, чьи мамы и папы этого не делали. Но когда экспериментатор разделил детей по другому принципу — на основе того, чувствовали ли они, что их родители использовали этот метод, — разница оказалась поразительной. Дети, получавшие любовь мамы и папы при определенных условиях, оказались в среднем менее благополучными, чем те, которых любили несмотря ни на что9. Мы еще обсудим детали этого исследования, сейчас лишь подчеркну: наши представления о том, что мы делаем для детей (или уверены, что не делаем), с точки зрения воздействия на них не так важны, как их собственный опыт и восприятие того, что мы делаем.

За последние несколько лет в области исследований условного воспитания произошло некоторое оживление. Одна из самых замечательных работ была опубликована в 2004 году. В эксперименте участвовали более ста студентов. У каждого спросили, менялась ли в детстве любовь родителей к ним в зависимости от одного или нескольких условий: 1) успехи в школе; 2) усердие в спорте; 3) внимательность по отношению к другим; 4) подавление отрицательных эмоций (например, страха). Студентам также задали несколько других вопросов, в том числе об их поведении (скрывали ли они свои чувства, прилежно ли готовились к экзаменам и так далее) и о том, насколько ладили с родителями.

Оказалось, что условная любовь имела определенный успех в формировании желаемого поведения. Дети, получавшие одобрение старших, только если поступали определенным образом, были более склонны аналогично вести себя даже в колледже. Но этот метод дорого обходился им. Студенты, считавшие, что материнская и отцовская любовь к ним условна, чаще чувствовали себя отвергнутыми и, как следствие, обижались на родителей и испытывали к ним неприязнь.

Нетрудно представить, что каждый из взрослых, услышав подобное, воскликнул бы: «Не знаю, откуда мой сын это взял! Я люблю его, несмотря ни на что!» Лишь потому, что исследователи опросили именно детей (уже выросших), они услышали совсем другие — и очень тревожные — истории. Многие молодые люди постоянно чувствовали, что получали меньше любви, когда не удавалось произвести впечатление на родителей или выполнить их требования. И это были именно те студенты, чьи отношения с семьей оставляли желать лучшего.

Чтобы окончательно прояснить ситуацию, ученые провели второе исследование, на этот раз опросив более ста матерей взрослых детей. В этом поколении условная любовь тоже имела негативные последствия. Мамы, которые в детстве ощущали, что их любят только тогда, когда они соответствуют ожиданиям своих родителей, во взрослой жизни чувствовали себя менее ценными. Примечательно, однако, что, став родителями, они применяли тот же подход к своим детям. Женщины обращали условную любовь «на собственных детей, несмотря на то, что этот метод оказал на них отрицательное воздействие»10.

Насколько мне известно, это было первое исследование, продемонстрировавшее, что методы условного воспитания передаются из поколения в поколение. Другие психологи, к сожалению, пришли к схожим выводам. Некоторые из этих вопросов обсуждаются в следующей главе, описывающей два конкретных практических метода условного воспитания. Однако даже в широком смысле результаты довольно удручающие. Например, группа ученых из Денверского университета показала: подростки, считающие, что они должны выполнять определенные условия ради одобрения родителей, могут начать испытывать неприязнь к самим себе. Это, в свою очередь, приводит к формированию ложного «я» — заставляет притворяться таким человеком, которого будут любить. Продиктованная отчаянием стратегия, которая позволяет получить признание, нередко сопровождается депрессией, чувством безнадежности и, как правило, ведет к потере контакта с истинным «я». Подростки перестают понимать, какие они на самом деле — они же так упорно трудились, чтобы стать кем-то другим11.

За много лет исследователи пришли к выводу: «чем сильнее обусловлена поддержка [которую получает ребенок], тем ниже представление о собственной ценности как личности». Когда дети получают любовь с оговорками, они, как правило, принимают с условиями и самих себя. Напротив, те, кто получает абсолютное принятие — со стороны родителей или даже учителей (согласно другим исследованиям), — чувствуют себя намного лучше12, в точности как предсказал Карл Роджерс.

И это подводит нас к главной цели этой книги, центральному вопросу, который стоит обдумать. В анкетах, составленных исследователями условного воспитания, подростку или молодому человеку предлагают выбрать один из вариантов ответа («совершенно верно», «скорее верно», «не могу сказать», «скорее неверно» или «совершенно неверно») на такие вопросы: «Мать любила меня и поддерживала контакт даже во время самых острых конфликтов» или «Даже когда отец не согласен со мной, я знаю, что он все равно меня любит»13. Так вот, как бы вы хотели, чтобы ваши дети ответили на этот вопрос через пять, десять или пятнадцать лет — и как вы думаете, каким на самом деле будет их ответ?

ГЛАВА 2

ЛЮБОВЬ И ЕЕ ЛИШЕНИЕ

В 1950–1960-х годах, приступив к изучению этого вопроса, ученые поделили родительские воспитательные методы на две категории: основанные на применении силы и на любви. В дисциплину, базирующуюся на силе, включили побои, крик и угрозы. К отношениям, имеющим в основе любовь, причислили почти все остальное. Результаты исследований быстро дали понять, что сила воздействует хуже, чем любовь.

К сожалению, во второй категории смешалось в кучу множество самых разных методик. Одни из них советовали обращаться к разуму детей и наставлять тепло, с пониманием. В других было намного меньше любви. Некоторые сводились, по сути, к попыткам контролировать детей, отнимая любовь, когда те плохо себя ведут, и осыпая вниманием и заботой при хорошем поведении. Это и есть две стороны условного воспитания: «лишение любви» (кнут) и «положительное подкрепление» (пряник). В этой главе я хочу разъяснить, как оба метода выглядят на практике, какие имеют последствия и почему. Затем более подробно рассмотрю идею наказания.

Тайм-аут — перерыв в любви

Лишение любви может применяться как угодно и с разной степенью интенсивности. На одном краю спектра находится родитель, который инстинктивно отдаляется от ребенка в ответ на его проступок, ведет себя несколько более холодно и замкнуто, возможно, даже не осознавая этого. На другом краю — взрослый, который прямо заявляет: «Когда ты так делаешь, я тебя не люблю» или «Когда ты так себя ведешь, я не хочу даже находиться рядом с тобой».

Некоторые отказывают в любви, просто переставая замечать ребенка — то есть намеренно его игнорируют. Возможно, они ничего не говорят, но посылают вполне ясное сообщение: «Если ты продолжишь делать то, что мне не нравится, я не буду обращать на тебя внимания. Сделаю вид, что тебя просто не существует. Если хочешь, чтобы я снова увидел тебя, ты должен меня слушаться».

Другие физически отделяют себя от ребенка. Существует два способа сделать это. Родитель может либо уйти сам (оставив малыша рыдать или в панике звать: «Мамочка, вернись! Вернись!»), либо прогнать его в комнату или другое место, где нет взрослых. В сущности, этот метод — не что иное, как принудительная изоляция. Но это определение вызвало бы у многих родителей дискомфорт, поэтому вместо него, как правило, используют более мягкий термин, позволяющий завуалировать реальные события. Этот эвфемизм, как вы, вероятно, уже догадались, — тайм-аут, или перерыв.

В действительности такой популярный дисциплинарный прием оказывается разновидностью лишения любви — по крайней мере, когда детей отсылают против их воли. Нет ничего плохого в том, чтобы дать ребенку возможность посидеть в своей комнате или другом уютном месте, когда он рассержен или расстроен. Если он хочет провести какое-то время в одиночестве и если все обстоятельства (когда уйти, куда пойти, что там делать, когда вернуться) зависят от него, это не воспринимается как изгнание или наказание и часто бывает полезным. Но я говорю не об этом. Речь о так называемом тайм-ауте — практически приговоре, вынесенном родителем: одиночное заключение.

Ключ к природе этого метода кроется в происхождении термина. На самом деле слово тайм-аут, или перерыв, — сокращение от изначального перерыв в положительном подкреплении. Метод был разработан почти полвека назад для дрессировки животных. Пытаясь, например, научить голубей клевать определенные клавиши в ответ на световой сигнал, Скиннер и его последователи кормили птиц по определенным схемам, предлагая пищу как награду за совершение нужных экспериментаторам действий. Иногда они пытались наказывать пернатых, не давая еду, или вообще переставали подавать световые сигналы, чтобы проверить, сможет ли это «погасить» попытки клевать клавиши. Подобные опыты были проведены и с другими животными. В 1958 году коллега Скиннера опубликовал итоговую статью под названием «Контроль поведения шимпанзе и голубей с помощью перерыва в положительном подкреплении».

Прошло несколько лет, и в тех же экспериментальных психологических журналах начали появляться статьи с названиями наподобие «Продолжительность перерыва и подавление девиантного поведения[5] у детей». Теперь метод был опробован в исследовании «умственно отсталых, находящихся в специализированных учреждениях» малышей. Но прошло совсем немного времени, и его начали рекомендовать всем без разбора. Даже специалисты по воспитанию, которые были бы ошеломлены идеей обращения с детьми в качестве подопытных животных, с энтузиазмом советовали устраивать чадам тайм-аут, если те делают что-то не так. Вскоре метод стал «наиболее часто рекомендуемой дисциплинарной процедурой в профессиональной литературе для детей младшего школьного возраста»1.

Мы говорим о методе, который изначально был разработан, чтобы контролировать поведение животных. Каждое из этих трех слов ставит перед нами тревожные вопросы. С одним из них мы уже встречались: должно ли наше внимание ограничиваться только поведением? Тайм-аут, как все наказания и поощрения, касается лишь поверхностной стороны ситуации. Он предназначен исключительно для того, чтобы заставить подопытного действовать (или перестать действовать) определенным образом.

Следующее слово, животные, напоминает: бихевиористы, которые изобрели метод тайм-аута, считали, что люди мало чем отличаются от других видов. Мы создаем более сложные модели поведения, в том числе владеем речью, но предполагается, что наши принципы обучения в значительной степени такие же, как у животных. И все, кто не разделяет это убеждение, должны задуматься: стоит ли подвергать детей методам, разработанным для дрессировки птиц и грызунов?

И наконец, последний вопрос, который лежит в основе всей этой книги: имеет ли смысл воспитывать наших детей на основе модели контроля? Даже если история и теоретическая основа этого подхода не кажутся вам сомнительными, взгляните еще раз на оригинальный термин — перерыв в положительном подкреплении. То есть родители вовсю раздавали наклейки или конфеты и вдруг решили остановиться. В чем, собственно, заключается положительное подкрепление, для которого наступает перерыв, когда малыш получает тайм-аут? Иногда он занят чем-то интересным, и его отрывают от этого занятия. Но так бывает не всегда, и даже в подобном случае, думаю, этим дело не ограничивается. Отсылая ребенка прочь, главное, чего вы на самом деле его лишаете, — это вашего присутствия, внимания, любви. Скорее всего, вы не задумывались об этом. Можете даже настаивать, что ваша любовь к малышу не уменьшается из-за его плохого поведения. Но помните: важнее всего, как происходящее воспринимает сам ребенок.

Результаты лишения любви

В дальнейших главах я расскажу больше об альтернативах тайм-аута. Но давайте сделаем шаг назад и более внимательно рассмотрим саму идею отлучения. У многих прежде всего возникает вопрос — работает ли этот подход? Снова приходится признать, что дело может оказаться сложнее, чем кажется. Мы должны спросить: «Работает в пользу чего?» — и положить на одну чашу весов временные изменения в поведении, а на другую — глубокие, более длительные отрицательные последствия. Другими словами, выйти за рамки краткосрочной перспективы и взглянуть на то, что происходит под лежащим на поверхности поведением. Вспомните исследование с участием студентов колледжа, которое показало, что условная любовь может с успехом изменить поведение детей, но слишком высокой ценой. Оказывается, то же самое можно сказать и о лишении любви.

Рассмотрим рассказ родителя маленького мальчика (назо­вем его Ли):

Не так давно я обнаружил, что, когда ли начинает кап­ризничать, совсем необязательно угрожать лишить его каких-нибудь привилегий или даже повышать голос. Я просто спокойно сообщаю о намерении уйти из комнаты. Иногда достаточно отойти в дальний угол и сказать, что я там подожду, пока он не перестанет кричать, спорить и так далее. В большинстве случаев это удивительно хорошо работает. ли сразу восклицает: «Нет, не надо!» — успокаивается или делает то, о чем я прошу. Я сделал вывод, что хватает даже самого слабого воздействия. Можно добиваться необходимого и без наказания. Но мне не давал покоя страх в его глазах. Я решил, что для ли мои действия и есть наказание — может быть, символическое, но тем не менее довольно сильное.

Значимое исследование об эффективности лишения любви в основном поддерживает вывод этого папы: иногда метод действительно работает, но это не значит, что мы должны его применять. В начале 1980-х годов двое исследователей из Национального института психического здоровья (National Institute of Mental Health, NIMH) изучали поведение матерей с годовалыми малышами. Лишение любви — намеренное игнорирование ребенка или принудительное отделение от себя — как правило, применялось в сочетании с еще какой-то стратегией. Независимо от того, в чем заключалась эта стратегия — в объяснениях или шлепках, — дополнительное лишение любви повышало вероятность того, что маленькие дети будут выполнять требования своих матерей, по крайней мере, в конкретный момент.

Однако увиденное скорее обеспокоило исследователей, чем обнадежило, и они подчеркнули, что не советовали бы родителям прибегать к методу лишения детей любви. Во-первых, ученые указали, что «дисциплинарные методы, обеспечивающие немедленное выполнение требований, не обязательно эффективны… в долгосрочной перспективе». Во-вторых, отметили, что «дети могут реагировать на лишение любви таким образом, который родители воспримут как повод для дальнейшего дисциплинарного воздействия». Создается порочный круг: ребенок плачет и протестует, родители лишают его своей любви, кроха плачет и протестует еще сильнее, и так далее. И, наконец, даже если эта техника действительно была результативной, причины успеха вызвали беспокойство у исследователей2.

Много лет назад психолог Мартин Хоффман подверг сомнению разницу между дисциплиной на основе силы и на базе любви. Он указал, что лишение любви, типичный пример второго подхода, на самом деле имеет много общего с более суровыми видами наказания. И тот, и другой варианты сообщают детям: если они будут делать то, что нам не нравится, мы заставим их страдать, чтобы они изменили свое поведение. (Единственный вопрос заключается лишь в том, как мы заставим их страдать: причинив физическую боль шлепком или эмоциональную — с помощью принудительной изоляции.) При этом оба способа заставляют детей сосредоточиться на том, какие последствия их действия принесут им самим. Это, разумеется, весьма далеко от идеи воспитания детей, способных думать о том, как их поступки влияют на других людей.

Хоффман сделал еще более удивительное предположение: в некоторых ситуациях отлучение может оказаться даже хуже самых суровых наказаний. «Несмотря на то что лишение любви не представляет никакой непосредственной физической или материальной угрозы для ребенка, — писал он, — в эмоциональном плане оно может оказаться более разрушительным, чем демонстрация силы. Дело в том, что оно ставит ребенка перед величайшей угрозой — быть оставленным или разделенным с родителями». Кроме того, «папа и мама знают, когда закончится наказание, но малыш не может этого знать, так как полностью зависит от взрослого. К тому же ему не хватает опыта и понимания временной перспективы, чтобы сообразить: отдаление родителей носит непостоянный характер»3.

Даже дети, которые уже понимают, что мама или папа через какое-то время снова начнут разговаривать с ними (или выпустят из комнаты), не всегда способны до конца оправиться от этого наказания. Метод отлучения позволяет добиться успеха в формировании более приемлемого для взрослых поведения ребенка. Но движущей силой этого эффекта становится глубокое чувство «тревоги, связанной с возможностью потери родительской любви», говорит Хоффман4. Это заставило задуматься даже тех исследователей из NIMH, которые обнаружили, что лишение любви может привести к временному послушанию. Еще одна группа психологов сделала вывод, что такой вид воспитания «оставляет ребенка в состоянии эмоционального дискомфорта в течение более долгого времени», чем телесное наказание5.

Научных исследований, посвященных лишению любви, не так много, однако уже проведенные позволяют установить тревожные закономерности. Дети, подвергающиеся подобному обращению, как правило, имеют более низкую самооценку. Они демонстрируют признаки более слабого эмоционального здоровья в целом и отличаются повышенной склонностью к участию в преступных действиях. Если рассматривать более широкую категорию «психологического контроля» со стороны родителей (в котором лишение любви считается «определяющей характеристикой»), дети старшего возраста, подвергающиеся такому обращению, страдают от депрессии чаще, чем сверстники6.

Несомненно, родитель имеет значительную возможность «манипулировать ребенком через его потребность в родительской любви и одобрении, а также с помощью страха потери эмоциональной поддержки родителей»7. Но это совсем не похоже, например, на боязнь темноты, которая у большинства людей со временем проходит. Этот вид страха может быть очень продолжительным и разрушительным. В детстве и юности нет ничего более важного, чем отношение к нам родителей. Неуверенность в их чувствах или опасение быть брошенным может оставить глубокий след, который не исчезает даже после того, как мы вырастаем.

Вполне закономерно, что наиболее вопиющим долгосрочным последствием лишения любви оказывается страх. Даже став взрослыми, подростки, которые подвергались такому обращению со стороны родителей, могут оставаться необычно тревожными. Они боятся показывать свой гнев и демонстрируют панический ужас перед неудачей. Их отношения искажены потребностью избежать привязанности, продиктованной страхом снова оказаться покинутыми. (Пережив лишение родительской любви в детстве, такие взрослые могут «прийти к выводу, что условия этой сделки в принципе невозможно выполнить. То есть они так и не заработали одобрение и поддержку родителей, поэтому [сейчас они пытаются] строить свою жизнь так, чтобы не зависеть от других в вопросах защиты и эмоционального комфорта».)8

Я вовсе не хочу сказать, что вы непоправимо сломали жизнь своего ребенка, если однажды, когда ему было четыре года, отправили посидеть в своей комнате. Вместе с тем список последствий вполне реален — я не выдумал его, пока принимал душ сегодня утром. Это не просто домыслы или истории из психологической практики. Контролируемые исследования однозначно связывают страхи с применением метода лишения родительской любви в раннем возрасте. Пособия по воспитанию почти никогда не упоминают эти данные, но к их совокупному эффекту следует отнестись очень серьезно.

Кроме того, есть еще одна находка, о которой стоит упомянуть: воздействие метода на нравственное развитие детей. Хоффман провел среди учеников седьмого класса исследование, обнаружившее связь между лишением любви и сниженным уровнем нравственности. Принимая решение, как вести себя с другими, эти дети не учитывали конкретные обстоятельства и потребности людей. Научившись выполнять указания, чтобы не потерять любовь родителей, теперь они просто применяли выученные правила в жесткой, шаблонной манере9. Если мы всерьез хотим помочь детям вырасти отзывчивыми и психологически здоровыми, то должны понимать, как трудно существовать в условиях лишения любви или, как мы увидим, любого другого вида наказаний.

Безрезультатные поощрения

Вы немного занервничали, узнав, что тайм-ауты и другие «мягкие» формы наказания на самом деле не так уж безобидны? Соберитесь с духом, худшее впереди. Обратная сторона лишения любви, то есть другой прием, связанный с условной любовью, — не что иное, как положительное подкрепление, подход, пользующийся бешеной популярностью среди родителей, учителей и других специалистов, занимающихся с детьми. Даже люди, осведомленные, какие непреднамеренные последствия могут иметь наказания, не задумываясь, призывают хвалить за хорошее поведение.

Здесь имеет смысл немного пояснить предпосылки поощрения10. Люди, обладающие большим авторитетом, обычно вынуждают подчиняться себе двумя общепринятыми способами. При этом неважно, где развиваются события — на рабочих местах, в учебных заведениях или в семьях. Один из этих способов — наказание за невыполнение правил. Другой — награда за их выполнение. Поощрить можно премией, привилегией, золотой звездочкой или шоколадным батончиком, наклейкой или членством в академическом клубе «Фи Бета Каппа»[6]. Кроме того, наградой может стать похвала. Таким образом, чтобы разобраться, что происходит, когда вы говорите ребенку: «Молодец!» — нужно полностью понимать всю философию кнута и пряника, частью которой становится это одобрение.

Прежде всего следует усвоить, что поощрения в высшей степени неэффективны для повышения качества работы или учебы. Значительное количество исследований показало, что дети и взрослые менее успешно выполняют поставленные задачи, когда за это им предлагают награду. Первые ученые, обнаружившие эту закономерность, почувствовали себя в тупике. Они ожидали, что, предложив некий стимул для достижения более высоких результатов, замотивируют людей приложить больше усилий. Однако столкнулись с тем, что дело обстоит в точности наоборот. Так, исследования неоднократно демонстрировали, что студенты, при прочих равных, лучше учатся, когда для их поощрения не используются оценки — если успеваемость выражается без участия каких-либо букв или цифр.

Но если нас интересуют не столько достижения, сколько поведение и нравственные ценности? Конечно, мы должны признать, что поощрения и наказания нередко помогают добиться успеха и купить временное послушание. Если бы я сейчас предложил тысячу долларов, чтобы вы сняли ботинки, вы бы, вероятнее всего, согласились. А я мог бы торжествующе объявить, что «подкуп работает». Но ни награды, ни лишения никому не помогут выработать приверженность задаче или действию, побудить поступать определенным образом, когда отсутствует стимул.

Один эксперимент за другим показывал, что вознаграждение не только неэффективно, а часто приводит к противоположным результатам. Например, исследователи обнаружили, что дети, награждаемые за хорошие поступки, реже считают себя хорошими людьми. Как правило, они объясняют собственное поведение стимулом. И когда возможность получить награду исчезает, менее склонны заботиться о других, чем те, которые вообще ничего не получали за помощь. Также они в целом начинают реже предлагать свои услуги, уяснив, что помогать другим нужно ради «приза».

Идея предлагать детям нечто вроде сахарной косточки, чтобы они поступали так, как мы хотим, почти всегда имеет негативные последствия. Но дело не в том, что мы даем не то лакомство или предлагаем его в неподходящее время. Скорее, у самой мысли изменить людей путем поощрения (или наказания) есть существенные недостатки. Родителям не всегда легко определить, какие именно. Меня часто спрашивают об этом люди, которые чувствуют некую неловкость, награждая своих детей, но не могут внятно определить источник дискомфорта.

Вот один из способов понять, в чем же дело. Большинство из нас предполагают, что существует единая мотивация, которой может быть много, мало или вообще не быть. Естественно, мы хотим, чтобы у наших детей не было в ней недостатка, то есть выполнять домашнюю работу, поступать благоразумно и так далее их побуждали высокие мотивы.

Проблема, однако, в том, что существуют разные виды мотивации. Многие психологи разделяют ее на внутреннюю и внешнюю. Внутренняя мотивация подразумевает, что вам изначально нравится то, что вы делаете. Внешняя предполагает, что вы делаете это ради какой-то цели — получить награду или избежать наказания. Можно читать книгу потому, что хочется узнать события в следующей главе, или потому, что вам обещали за это наклейку либо пиццу.

Главное не только то, что одна мотивация отличается от другой. И даже не то, что качество внешней ниже, чем внутренней. Оба утверждения верны. Очень важно вот что: внешняя мотивация с высокой степенью вероятности подрывает внутреннюю. Когда внешняя растет, внутренняя падает. Чем большую награду люди получают за свои действия, тем больше шансов, что они потеряют интерес к поощряемой деятельности. Конечно, всегда есть оговорки и исключения, и ни один психологический вывод невозможно суммировать в паре фраз. Но это основное положение было доказано десятками исследований участников разного возраста, пола и происхождения, выполнявших несхожие задачи и получавших отличающиеся вознаграждения11.

Неудивительно, что дети, поощряемые за помощь другим, перестают об этом даже думать, когда награда не обещана. Кроме исследований существует и множество других доказательств этого. Если дать малышам незнакомый напиток, то тем, кто выпил его за приз, он понравится меньше, чем попробовавшим его просто так. Если заплатить детям за складывание пазла, они, как правило, не интересуются им после окончания эксперимента. Те же, кто ничего взамен не получили, продолжат самостоятельно заниматься головоломкой.

Напрашивается вывод: не имеет значения, насколько мотивирован ваш ребенок к тем или иным действиям (пользоваться горшком, играть на пианино, ходить в школу и так далее). Вопрос в том, как он мотивирован. Иными словами, важно не количество стимулов, а их тип. При этом мотивация, которая держится за счет поощрения, как правило, снижает ту, которую мы на самом деле хотели бы выработать в наших детях. Нам важен искренний интерес, который еще долго сохраняется после того, как награды пропадают.

Не слишком положительное подкрепление

А теперь по-настоящему плохая новость: все, что было сказано о материальных наградах (деньги или сладости) и символических (оценки или золотые звездочки), в той же степени относится к словесным поощрениям. Во многих случаях последствия похвалы для детей могут быть такими же печальными, как и при стимуляции разнообразными лакомствами.

Прежде всего, когда мы говорим: «Отличная работа!» — это не всегда соответствует тому, насколько хорошо на самом деле была сделана работа. Исследователи подтверждают, что люди, которых хвалят за хорошее выполнение творческой задачи, на следующей часто спотыкаются. Почему? Отчасти потому, что одобрение вынуждает человека «продолжать хорошую работу», и это необычайно мешает. Собственно заинтересованность людей в том, что они делают, сокращается (поскольку теперь их основная цель состоит в получении очередной похвалы)12. К тому же как только они задумываются, как бы сохранить направленный в их сторону поток положительных комментариев, становятся более осторожными и менее склонными рисковать (а это обязательное условие творчества).

Кроме того, положительное подкрепление обычно не помогает улучшить ничего, кроме достижений. Как и другие стимулы, максимум, на что оно способно, — временно изменить поведение. Например, детям, которых просто похвалили за то, что они выпили незнакомый напиток, он понравился намного меньше — точно так же, как тем, кто получил за это материальное поощрение. (Автор этого эксперимента сама не ожидала подобного результата: она предполагала, что похвала окажется менее деструктивной, чем другие внешние стимулы.)

Следующее исследование выявило более серьезный повод для беспокойства. Малыши, которых родители часто хвалят за проявления щедрости, в повседневной жизни обычно оказываются менее щедрыми — точно так же, как дети, которые получали за это материальное поощрение. Каждый раз, слыша: «Ты молодец, что поделился!» или «Я так горжусь тем, что ты мне помогаешь», — они становились менее заинтересованными в обмене или помощи. Дети рассматривали эти действия не как нечто самоценное, а как способ снова получить от взрослого положительную реакцию. В этом случае щедрость стала всего лишь средством достижения цели. В других ситуациях это могли быть рисование, плавание, знание таблицы умножения — любые действия, для которых мы предлагаем положительное подкрепление.

Похвала, как и другие поощрения, обычно тесно связана с поведением — наследие бихевиоризма, о котором я упоминал. Когда мы рассматриваем мотивы, лежащие в основе поступков, то ясно видим, что положительное подкрепление может дать осечку. Если мы хотим, чтобы ребенок вырос по-настоящему отзывчивым, недостаточно просто знать, что он помогает другим. Важно знать, почему он это делает.

Посмотрите на Джека: он поделился с другом игрушкой в надежде, что мама заметит это и осыплет его похвалами («Я рада, что ты дал Грегори тоже поиграть»). Теперь посмот­рите на Зака: он поделился игрушкой, не зная и не заботясь о том, заметит ли это его мама. Малыш так поступил по одной причине: не хотел, чтобы его друг расстраивался. Когда родители хвалят детей за щедрость, они, как правило, игнорируют различие между мотивами. Хуже того, могут реально подкрепить менее желательные мотивы, научив детей напрашиваться на похвалу.

До этого момента я приводил в качестве главного аргумента следующее: похвала обычно контрпродуктивна, поскольку представляет собой внешний фактор мотивации. Но сейчас хочу взглянуть на эту идею под новым углом. Главное не то, что одобрение — разновидность поощрения. Дело в том, что положительное подкрепление прекрасно иллюстрирует идеи условного воспитания.

Подумайте: что может служить диаметральной противоположностью лишения любви, когда дети ведут себя не так, как хочется нам? Должно быть, это любовь, которую они получают, выполняя наши требования; которую мы направляем на них выборочно, при определенных условиях, часто в надежде на закрепление нужного поведения. Похвала не просто отличается от безусловной любви — это ее полная противоположность. Это способ сообщить детям: «Вы должны прыгать через мой обруч, чтобы я выразил вам поддержку и восхищение».

Заботливые родители внимательны и часто (хотя и не всегда) сообщают ребенку, что заметили его достижение, предлагая малышу самому сделать выводы. Но «Молодец!» или «Хорошая работа!» здесь не просто замечание — это суждение. И в нем заключен тревожный намек на то, как дети, скорее всего, воспринимают наше отношение. Вместо «Я люблю тебя» похвала звучит как «Я люблю тебя, потому что ты добился успеха». Необязательно произносить так много слов — конечно же, почти никто этого не делает. Все, что от нас требуется, — сделать это, то есть выразить любовь и продемонстрировать воодушевление при определенных условиях. (Аналогичным образом происходит отлучение, даже если родитель не говорит: «Я не люблю тебя, потому что ты плохо поступил». В обоих случаях сообщение считывается вполне внятно.)

Несколько лет назад мы с женой пытались найти няню. Одна из претенденток, молодая женщина, решительно изложила свою воспитательную философию следующим образом: «Мое внимание привлекает только хорошее поведение». Вероятно, она имела в виду, что не собирается ругать малышей за плохие поступки. Но мы сразу решили не нанимать ее. Не в наших интересах позволить детям думать, будто внимание взрослого, который о них заботится, они получат порциями в строгом соответствии с тем, что делают. Другими словами, она предполагала смотреть на них и слушать их, только когда посчитает, что они это заслужили.

Однако я благодарен этой женщине — она помогла мне четче сформулировать, против чего я возражаю и почему. Я также высоко ценю зерно мысли, которое заронила еще одна мама, когда-то посещавшая мои лекции. Уже не помню, как ее звали и даже в каком городе происходило дело. Она подошла ко мне и сказала, что сегодня в школе, куда ходит ее ребенок, ей подарили наклейку на бампер, которая выглядела следующим образом:

Я горжусь своим ребенком.

Он стал лучшим учеником месяца

Вернувшись домой, она взяла ножницы, отрезала вторую строку и наклеила на машину только первые четыре слова. Немного изобретательности, и женщина не только отказалась от приглашения стать условным родителем, но и использовала его как возможность заявить: она гордится своим ребенком без всяких оговорок.

Должен еще раз подчеркнуть, что в человеческом поведении нет абсолюта. Будут ли у положительного подкрепления вредные последствия (и если да, то какие), зависит от ряда факторов. Важно, как это происходит: формулировка похвалы, тон голоса, наличие/отсутствие свидетелей. Имеет значение, кого хвалят: каковы возраст, темперамент ребенка и другие переменные. Кроме того, необходимо знать почему: за какие поступки вы хвалите детей и какова цель этого — или, скорее, что они считают вашей целью. Похвала ребенка, облегчившего своими действиями вашу жизнь (например, он аккуратно поел), отличается от одобрения чего-то действительно впечатляющего, что он создал. Выражение удовлетворения бездумным послушанием (например, когда ребенок следует одному из ваших правил) отличается от проявления удовольствия по поводу интересного вдумчивого вопроса.

Вполне возможно найти способы свести к минимуму негативные последствия одобрения. Но гораздо важнее понимать, что даже оптимальные похвалы по-прежнему далеки от идеала. (Вот почему в главе 8 я буду предлагать альтернативы позитивным отзывам, а не просто слегка усовершенствованные варианты.) Безусловно, выражение спонтанного энтузиазма в связи с какими-то действиями ребенка более желательно, чем продуманное положительное подкрепление, направленное на изменение его поведения. Последнее можно назвать откровенной скиннерианской манипуляцией. Но это не значит, что первое совершенно безвредно.

Иногда фраза «Молодец, ты раскрасил рисунок, не выходя за края» (или, при разговоре с подростком, «Молодец, что остаешься на своей полосе») может быть просто способом передачи информации, а не словесным стимулом повторить отмеченное поведение. Но какую информацию мы сообщаем, не просто указывая ребенку на то, что он сделал, а одобряя его действия? Сделает ли он вывод, что мы рады за него и присоединяемся к нему в праздновании его достижения? Это лучший вариант развития событий. Но в условиях избирательного подкрепления ребенку слишком легко заключить, что мы одобряем его, только когда он делает то, чего мы хотим. («Смотрите, как папа радуется, когда я попадаю по мячу… И только когда я попадаю по мячу».)

Это, в свою очередь, нередко ведет к развитию у ребенка условной самооценки. Логическая цепочка развивается следующим образом: 1) «Мне нравится, как ты сделал то-то и то-то» для ребенка звучит как: 2) «Ты нравишься мне, потому что ты сделал то-то и то-то». В свою очередь, это может подразумевать: 3) «Ты не нравишься мне, когда не делаешь то-то и то-то». И последний этап — ребенок чувствует: 4) «Меня нельзя любить, если я не делаю то-то и то-то». Если рассматривать это как пример условного воспитания, похвала может быть опасной независимо от мотивов того, кто хвалит, даже если в его намерения не входит контроль над ребенком. Это особенно верно, если наши положительные комментарии и другие выражения любви в основном связаны с теми моментами, когда ребенок чем-то радует нас.

Возможно, вы сталкивались с людьми, которые на первый взгляд разделяют изложенное здесь беспокойство по поводу похвалы. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что на самом деле они возражают против того, как часто мы хвалим детей, или против того, что в наше время малышам почти ничего не нужно делать, чтобы услышать: «Молодец!» Рациональное зерно в этом наблюдении действительно есть. Я слышал, как родители на детской площадке ворковали над крохой: «Какой молодец, ты так хорошо качаешься». (Хотя это просто гравитация!)

Но я по-настоящему озабочен подобным возражением. С одной стороны, оно не попадает в суть вопроса: положительное подкрепление вызывает протест не только потому, что им пользуются слишком часто или чересчур легко. На самом деле проблема гораздо глубже.

С другой стороны, эти претензии могут сделать жизнь детей еще хуже. Тот, кто заявляет, что бессмысленно гладить детей по голове за каждую мелочь, обычно добавляет: мы должны быть более избирательными и разборчивыми в похвалах — а это значит, дети должны прикладывать больше усилий, чтобы заработать наше одобрение. То есть воспитание должно стать еще более условным. Эти критики, вероятно, правы, отмечая, что детей хвалят постоянно, и похвалы превращаются для них в фоновый шум, на который они почти не обращают внимания. Хорошо! Но беспокоиться нужно, как раз когда похвала сформулирована и высказана в самое подходящее время для достижения максимального эффекта. Именно тогда (по крайней мере, с точки зрения ребенка) безусловность нашей любви вызывает больше всего сомнений.

Еще в 1970-е годы исследователь из Флориды Мэри Роу заметила кое-что интересное, изучая различные методики обучения в школе. Дети, которых учителя часто хвалили, казались менее уверенными в своих ответах. Они чаще других отвечали вопросительным тоном («М-м… фотосинтез?»). Меньше делились идеями с соучениками и менее последовательно работали над заданием. И немедленно отказывались от своих предположений, стоило учителю не согласиться13.

Это исследование подтвердило истину, которую мы можем наблюдать в семьях: детское чувство собственной компетенции и, возможно, самоценности может увеличиваться или уменьшаться в зависимости от нашей реакции. Дети смотрят на нас в переносном, а иногда и в буквальном смысле, чтобы увидеть, одобряем ли мы то, что они сделали. (Это немного напоминает, как малыши проверяют нашу реакцию, когда падают, — смотрят на наше лицо, чтобы понять, все ли с ними в порядке. Если мы со страхом воскликнем: «О боже! Милый, ты ушибся?» — скорее всего, расплачутся.)

Получая похвалу, дети постепенно утрачивают способность и желание гордиться своими достижениями — и определять, что считать таковым. У них даже может развиться «наркотическая зависимость» от похвалы. Став взрослыми, они будут все так же обращаться за оценкой к другим людям, переживая восторг или уныние в зависимости от того, похвалит ли их супруг, начальник или кто-то другой, кого они наделили властью говорить им: «Молодец!»

Все малыши испытывают глубокую потребность в одобрении от своих родителей. Именно поэтому похвала часто работает некоторое время, заставляя детей делать то, чего мы хотим. Но мы обязаны воздерживаться от эксплуатации этой зависимости ради собственного удобства — а именно так мы и поступаем, когда с улыбкой говорим что-нибудь вроде: «Мне очень понравилось, как быстро ты сегодня утром собрался в школу!» Дети чувствуют, что ими манипулируют с помощью этого «контроля под сладким соусом»14, даже если не могут внятно объяснить как. Но независимо от того, поймают они нас на этой хитрости или нет, взбунтуются или нет, метод все равно неприемлемый. Вы словно выжидаете, пока ребенок захочет пить, а затем предлагаете ему воды только после того, как он сделает для вас что-нибудь полезное.

Хуже того, положительное подкрепление часто создает порочный круг, в чем-то напоминающий лишение любви: чем больше мы хвалим, тем больше наши дети нуждаются в похвале. Они кажутся неуверенными, тянутся, чтобы их еще и еще погладили по голове, — мы удовлетворяем запрос, но им этого по-прежнему мало. Кэрол Дуэк[7], психолог из Колумбийского университета, провела предварительное исследование, частично объяснившее, что при этом происходит. Когда наши высказывания «подразумевают пропорцио­нальное распределение внимания (и, следовательно, взращивают чувство пропорциональной ценности…)», маленькие дети начинают демонстрировать признаки беспомощности. Положительное подкрепление — одна из форм условной любви, и Дуэк утверждает, что при этом мы условно одобряем не только конкретную особенность или поведение. Ребенок скорее начинает воспринимать «всего себя» положительно, только когда радует родителей. Это крайне эффективный способ подорвать самооценку. Чем чаще мы говорим: «Молодец, хорошая работа!» — тем хуже малыш относится к себе и тем больше похвалы ему требуется15.

Естественно, это должно заставить нас скептически отнестись к утверждению, будто любая похвала — хорошо, потому что дети хотят ее. Если вам нужно заработать деньги и единственный доступный способ — монотонный тяжелый труд, вы можете от безысходности согласиться на такую работу. Но это не значит, что вы будете ей рады. Просто вы берете то, что можете получить. Истинная потребность детей заключается в любви без оговорок. Но если все, что вы можете им предложить (единственная альтернатива критике или пренебрежению), — это одобрение, основанное на их поступках, они жадно впитают его. А затем, чувствуя себя смутно неудовлетворенными, вернутся, чтобы получить больше. К сожалению, некоторые родители, в детстве получавшие слишком мало безусловной любви, делают ошибочные выводы и считают, что им не хватало как раз похвалы. И захваливают детей до смерти, создавая новое поколение, неспособное получить то, что ему действительно необходимо.

Многие родители говорили, что эти идеи трудно воспринять, особенно поначалу. Достаточно неприятно слышать, что вы можете как-то не так вести себя с детьми. Но еще хуже узнать, что именно то, чем вы гордились и в чем считали себя совершенно правым — например, часто хвалили своих детей, чтобы развить у них высокую самооценку, — приносит больше вреда, чем пользы.

Некоторые сразу спрашивают: «Что можно сделать вместо этого?» Вполне разумный вопрос, пока нас интересуют альтернативы идее условного воспитания в целом (о которых я расскажу позже), а не просто поверхностные изменения — новые, улучшенные формулировки похвалы.

Некоторые чувствуют себя неловко и начинают нервно шутить: «Хе-хе. Наверное, теперь я не могу сказать, что мне понравилась ваша книга? Ведь это значит, что я хвалю вас. Хе-хе-хе»16. Это понятно. Требуется некоторое время, чтобы принять новую идею, особенно ту, которая приглашает во многом пересмотреть свои действия и убеждения. Мы должны привыкнуть к ней, опробовать, и во время этого переходного периода наш дискомфорт может проявляться в различных формах.

Некоторые задаются вопросом — значит ли это, что они плохие родители, потому что давно используют отлучение и положительное подкрепление (даже если никогда так не называли свои методы). Однако в большинстве случаев им никто еще не предлагал задуматься об этом и не приводил доводы, ставящие под сомнение все те советы, которые мы обычно принимаем на веру: больше хвалить детей или отправлять их на тайм-аут.

Некоторые не спрашивают, что делать, не пытаются шутить и не испытывают беспокойства. Они просто отмахиваются от этих критических аргументов, заявляя (в какой-то степени справедливо), что с глобальной точки зрения выражать энтузиазм по поводу поступков детей далеко не самое плохое, что мы можем для них сделать. Действительно, они ежедневно подвергаются намного худшему обращению. Но это не очень подходящий пример для сравнения, по крайней мере, не для тех, кто хочет быть хорошим родителем. Суть в том, что мы можем сделать больше.

Неоднозначный вопрос самооценки

Методы лишения любви и положительного подкрепления способны привести к тревожным последствиям: от чувства беспомощности до нежелания помогать другим, а также (когда дети вырастут) от страха быть покинутыми до неприязни к родителям. Но есть один вывод, звучащий во всех результатах упомянутых научных исследований. Он касается того, как люди, подвергавшиеся условному воспитанию, относятся к самим себе.

Разумеется, речь идет о самооценке, и в последние десятилетия это слово слышится на каждом шагу. Прежде чем завершить главу, хочу посвятить несколько страниц некоторому анализу отношения к себе, поскольку это не­посредственно затрагивает идею условного воспитания. Немало специалистов в области психологии и образования, особенно связанных с так называемым направлением работы над собой, по-видимому, считают, что высокая самооценка — это хорошо, а низкая — плохо. И ее повышение автоматически дает человеку ряд преимуществ: академические достижения, конструктивный жизненный выбор и так далее. Но этот критерий уже стал нарицательным для социальных консерваторов, удобным объяснением всех недостатков общества, в особенности школьной системы.

По моему мнению, у любой крайности в самооценке есть реальные недостатки. Несколько лет назад я провел довольно обширный обзор исследований17 и обнаружил, к некоторому удивлению, что высокая самооценка не всегда сопровождается лучшими результатами. И даже когда это происходит, не факт, что именно она стала причиной достижений.

Однако это не привело меня в стан «противников само­оценки», презирающих концепцию в целом. Некоторые специалисты разделяют эту точку зрения, поскольку считают, что довольные собой дети не замотивированы к достижениям. Если их внимание сосредоточено на ценности личности, а не поступков, они вряд ли многого добьются. Чтобы учиться и создавать, вы должны быть недовольным. Под лежачий камень вода не течет.

Это утверждение опирается на несколько ошибочных предпосылок, которые я объясню в главе 5. А пока обратим внимание на следующее. Многие критики утверждают, что высокая самооценка не дает никаких преимуществ, но в качестве аргумента приводят лишь постулат: высокая самооценка — это просто плохо, независимо от результатов. Для них довольный собой — самое скверное ругательство; вероятно, они считают, что быть таковым в принципе глубоко подозрительно. За этим скрывается опасение, что дети посмеют быть удовлетворенными, ничем не заработав это право. Мир доказательств условно отметается, и эти эксперты ведут нас (через потайную дверь) в область моралистических первопричин. Здесь царит пуританское рвение: взрослые обязаны в поте лица зарабатывать хлеб, а дети не должны слишком хорошо думать о себе, если только у них нет для этого веских оснований.

Другими словами, на самом деле консерваторы нападают на безусловное чувство собственного достоинства. Однако исследователи начинают понимать, что именно этот аспект имеет решающее значение для прогнозирования качества жизни. Если нас интересует психическое здоровье человека, не следует спрашивать, сколько у него чувства собственного достоинства. Скорее, вопрос в том, как изменяется его самооценка в зависимости от происходящего: например, от того, насколько он успешен или что думают о нем другие. Реальная проблема не в том, что чувство собственного достоинства слишком мало («Я не очень доволен собой»), а в том, что оно слишком зависит от внешних условий («Я доволен собой, только когда…»)18.

Два психолога-экспериментатора, Эдвард Деси и Ричард Райан[8], которые подчеркнули важность этого различия, признали, что даже люди, чья самооценка приближается к «настоящей» — то есть безусловной, — «вероятно, будут испытывать удовольствие или радостное волнение, добиваясь успеха, и разочарование при неудаче. Но их чувство собственной человеческой ценности не будет зависеть от этих достижений, и они не ощутят себя великими и могущественными в случае успеха или подавленными и никчемными при поражении»19.

Эти крайности — лишь первые результаты зависимости чувства собственного достоинства от определенного набора ожиданий, чужих либо своих. Новейшее исследование показало, что среди студентов зависимая самооценка связана с «большей вероятностью употребления алкоголя как способа получить социальное одобрение или избежать социального отторжения». Другие исследования связывают ее с чувством тревоги, враждебности, оборонительным поведением. Такие люди могут быть агрессивными, когда их самооценка под угрозой, что происходит регулярно. Или же страдать депрессией и искать облегчение в саморазрушительном поведении. Если они довольны собой, только когда, по их мнению, хорошо выглядят, это может спровоцировать расстройство пищевого поведения20.

И наоборот, безусловное чувство собственного достоинства, именно того рода, который активно осмеивают в некоторых кругах, представляется оптимальной целью21. Люди, не задумывающиеся, что их личная ценность зависит от их успехов, предпочитают рассматривать неудачи просто как временную помеху, решаемую проблему. Кроме того, они не очень склонны к тревожности и депрессии22. И еще одно: их намного меньше заботит проблема самооценки! Тратить время, чтобы понять, насколько вы хороши, или прилагать сознательные усилия, пытаясь стать довольным собой, не только малоэффективно, но и может быть плохим знаком. Это маркер других проблем — в частности, того, что ваше чувство собственного достоинства непрочно и зави­симо. «В этом парадокс самооценки: если она нужна, у вас ее нет, а если она у вас есть, она не нужна»23.

Что же приводит людей в печальное состояние зависимой самооценки? При каких обстоятельствах они начинают думать, что чего-то стоят, «только если…»? Одна из вероятных причин — конкуренция: создание ситуаций, когда человек может добиться успеха, только если другие потерпят неудачу, и слава достанется одному победителю. Это отличный способ подорвать веру человека в самого себя и внушить ему, будто он чего-то стоит, только когда побеждает24. Кроме того, есть причины полагать, что зависимая самооценка может быть результатом определенного стиля воспитания, при котором детей строго контролируют, — об этом я расскажу в следующей главе.

Но чаще всего зависимая самооценка возникает в результате пропорциональной оценки другими людьми. И это возвращает к тому, с чего мы начали: когда дети чувствуют, что родители любят их только при определенных условиях — а так случается при использовании метода лишения любви и положительного подкрепления, — им становится очень трудно принять себя. И с этого момента все идет наперекосяк.