Что читает Борис Гребенщиков

«Когда я читаю сказки, то вижу в них то, что знаю и люблю в жизни. Жизнь полна волшебства, просто мы не привыкли на него обращать внимание!»

«У нас разные школы медитации. Но я Виктора обожаю. Все, что он пишет, подобно писаниям священноодержимых и будет выясняться в течение ближайших двух-трех сотен лет. После нескольких встреч мы с ним строго-настрого договорились больше никогда не видеться, чтобы наше уважение друг к другу росло все больше и больше. Иногда мы нарушаем это правило, но все же стараемся его придерживаться, потому что главное в жизни — это ритуал. В нашей с ним жизни».

«Мне нравится все, что не скучно и по делу: "Южная трилогия" Майкла Муркока, например, или древнекитайские истории о лисах и даосах, или "Записки у изголовья" Сей Сенагон, или "Тайная жизнь природы" Питера Томпкинза…»

«Конечно, прекрасная проза, но я не могу не относиться критически к некоторым этическим вопросам, которые подняты в этой книге. Ведь так или иначе положительным началом здесь является Сатана, который всегда был воплощением нечеловеческого. Воланд и его свита, безусловно, сильнее, лучше и гуманнее, чем люди. Возникает вопрос: что стоит за Воландом? За ним стоит стопроцентное знание и гордость этим знанием. Элемента относительности в нем нет. Иешуа по художественной значительности Воланду уступает. В романе высоко поднято понятие гордости, что, с одной стороны, радует и привлекает, но с другой — заставляет задуматься: так ли гордость важна? Меня смущает, что Сатана показан человеком, причем человеком абсолютным и с абсолютным правом судить. Это очень сильный художественный прием, но, примериваясь к нашей повседневной жизни, я не знаю, насколько при такой расстановке акцентов выводы из булгаковской книги могут быть верны».

«Читать Канта мне скучно, я лучше буду читать Лао Цзы. Мне было лет шестнадцать, когда один петербургский художник, послушав, что я несу, сказал: «Возьми книжку "Древнекитайская философия" и найди в ней трактат под названием "Дао дэ цзин". Тебе все станет ясно». С тех пор я не останавливался. И это отнюдь не увлечение, а нежелание тратить время попусту, потому что европейская философия за последние две тысячи лет не дала никаких практических указаний по поводу того, что надо делать. Она только нудит, что мир либо непознаваем, либо вообще скучен. А на так называемом Востоке люди стали задаваться вопросами гораздо раньше и сформулировали практические указания: что делать, чтобы мне было лучше.
Мне волшебство интереснее. Мне интереснее общаться с культурами, где есть боги как класс существ, которые живут в другом срезе реальности, где музыка подпитывается живыми богами, а когда, как в Западной Европе, боги умерли или зачахли, мне скучно. Кельтская музыка подпитывается, и индийская, и восточная в целом — они имеют связь с духами, богами… А музыка мира, где все не входящее в человеческий круг просто выкидывается и не существует, мне скучна».

«Я столкнулся с книгой, которая описывает меня самого, — не то что описывает, а обо мне напрямую говорит. В Толкиене меня потрясло отсутствие "декоративности": там все как есть, как я это понимаю. Вопросы благородства, чести, долга, каких-то отношений стоят так, как они стоят для меня в реальной жизни, поэтому эта книга говорит про тот мир, в котором я живу. А, скажем, формулировки других писателей меня не устраивают: мне они кажутся лживыми, нечестными, неокончательными и трусливыми. Я, кстати, могу этих писателей очень сильно любить, но я с ними не совпадаю».

«Все его герои борются с хаосом на протяжении безумного количества книг, и каждый из них в итоге понимает, что как только хаос победишь — жизнь пропадает».

«Как говорил лев Аслан в «Хрониках Нарнии»: "Даже мой отец, Император-за-морем не знает, что было бы если…"»