они, как защитники веры, по-прежнему оставались главным авторитетом православного мира. Истинной верой в различных православных землях считалось не то, как молились Богу в Москве, а то, как следует молиться в соответствии с идущей из Константинополя традицией. Более того, православные жители Речи Посполитой находились в непосредственном подчинении константинопольского патриарха и не желали выходить из-под его юрисдикции. Русские войска, надеясь найти союзников в областях королевских, посылали туда агитационные грамоты. Там отмечалось, в частности, что «богохранимое наше царское величество за Божьей помощью, собравшись со многими ратными людьми на досадителей и разорителей св. восточной церкви греческого закона, на поляков, вооружается дабы <…> св. восточная церковь от гонения освободилась и греческими старыми законами красилась» [239]. Но при этом сама Москва по отдельным пунктам с греческим православием разошлась. В частности, по вопросу о том, как следует креститься — двумя перстами или тремя. Писать ли «Исус» (с одним «и») или «Иисус» (с двумя). Допускать или не допускать в церкви во время богослужения многоголосие (когда пели в два-три, а то и более голосов), при котором нельзя было толком ничего понять. Невозможно было претендовать на то, чтобы стать авторитетом для всех православных земель и начать втягивать их в свою орбиту влияния, однако самим сильно отклоняться от греческих православных канонов. Соответственно, перед русским государством вставал выбор: либо сохранять специфическую версию православия, но испытывать серьезные трудности при распространении своего влияния в мире греческой веры, либо осуществить церковную реформу, для того чтобы самим стать по вере истинными греками.
Важность идейного фактора в деле борьбы за души бывших подданных польской короны усиливалась тем, что значительная часть казаков после «воссоединения» быстро разочаровалась в московских порядках, стеснивших их привычные вольности. Наметилось стремление уйти из-под диктата Москвы. Украина стала балансировать между Польшей, Крымом и Россией. Для сохранения политической линии, намеченной Переяславской радой, царю требовалось предпринять серьезные усилия. И поскольку ни вольностей, ни богатств Москва своим новым подданным предоставлять не стремилась, надо было иметь хотя бы качественное православие, не вызывавшее сомнений у людей, сформировавшихся под воздействием греческой веры. Характерно, что возвышение Никона одновременно продвинуло вперед как дело греческой веры, так и «черкасское дело», поскольку он был ярым сторонником присоединения Украины к России [240]. Более того, масштабы действий не ограничивались только православными людьми, находившимися под польским владычеством. Речь Посполитая являлась своеобразным мостом, через который можно было соединиться с малыми народами, желавшими обрести опору в сильных единоверцах — с населением Молдавии и Валахии. Но и это был еще не предел возможной великодержавной экспансии. «Алексей Михайлович начинал верить, что наступают сроки, когда Россия приблизится к Босфору и когда III Рим возродится в самом Царьграде» [241]. Конечно, в отличие от ближайших задач, определяемых ходом войны с Речью Посполитой, идеи формирования истинного Третьего Рима, контролирующего весь православный мир и освобождающего греков наряду с балканскими славянскими народами от турецкого владычества, представляли собой сомнительную авантюру, не имевшую шансов на практическую реализацию в XVII в. Но Москва вполне могла тогда переоценивать свои силы и реально надеяться на захват Царьграда. Тем более что заезжие греческие иерархи всячески заискивали перед русским царем, пробуждая у него надежды, не соответствовавшие возможностям страны. Так, например, в 1649 г. патриарх Иерусалимский Паисий называл Алексея Михайловича аж новым Моисеем, которому надлежит освободить православных от «нечестивых рук, от лютых зверей, что поедают немилостиво». И в порыве подобострастия предлагал русскому царю «восприяти превысочайший престол великого царя Константина, прадеда Вашего» [242]. При таких славословиях у любого могла бы закружиться голова от желания и впрямь престол «восприяти», тем более что Романовы никакого отношения к Константину на самом деле не имели. И вот уже в 1656 г. Алексей Михайлович интересуется мнением депутации греческих купцов: «Не желаете ли, чтобы я освободил вас от неволи?» [243] Те, естественно, пожелали. Тогда царь, проливая обильные слезы, сказал вельможам, что его сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, находящихся во власти врагов веры. И далее с изрядным пафосом принял на себя обязательство: «Если Богу будет угодно, я принесу в жертву свое войско, казну и даже кровь свою для их избавления» [244].
Таким образом, в российской истории намечался серьезный поворот. Страна готовилась к длительным, кровопролитным войнам, которые должны были вывести ее далеко за старые границы. Породившие раскол церковные проблемы представляли собой лишь верхушку айсберга, торчащую над водой и привлекающую всеобщее внимание. На самом деле возникновение проблем, связанных с тем, как правильно креститься, писать имя Господа или петь в храме, лишь демонстрировало намерение государственных и церковных властей серьезно трансформировать всю страну, превратить ее постепенно в гигантскую империю, охватывающую самые разные народы, объединенные православной верой. «Как это не раз бывало в истории, пылкие религиозные призывы скрывали трезвый политический расчет» [245]. «В историографии установлено, что побудительным толчком к церковной реформе Никона стало не переосмысление отношений человека с Богом, что легло в основу реформационного движения, а идея государственной пользы: Россия получала возможность встать во главе всего православного мира. <…> Реформа Никона целиком сводилась к изменениям церковного обряда и была лишена внутреннего содержания реформационного движения» [246]. Если принять во внимание, что после покорения Казани и Астрахани Россия уже включала в себя также народы неправославные (более того — нехристианские), имперская перспектива становилась поистине глобальной. Любому, даже самому крепкому государству трудно было бы переварить те приобретения, на которые настраивалась Москва. Сегодня мы знаем, что в течение нескольких столетий по мере реализации имперского плана Россия становилась все более сложно устроенным государством, раздираемым комплексом неразрешимых противоречий, которые в конечном счете сыграли свою роль в ходе революции 1917 г. и даже в период распада СССР. Раскол стал первым серьезным кризисом, возникшим в России на ее имперском пути. Казалось бы, трудно представить себе что-то общее в событиях середины XVII в. и конца ХХ столетия. Однако как раскол, так и распад СССР объединяло то, что различные части общества со своим видением мира, со своей мифологией, со своим пониманием задач развития не могли одновременно вписаться в огромную имперскую конструкцию, стремящуюся ради укрепления власти над подданными осуществлять некоторую унификацию. В XVII в. это была унификация, связанная с вероисповеданием, с исправлением книг и обрядов, тогда как в ХХ столетии — с национализмом, коммунистической идеологией и построением административной экономики. Но в любом случае перенести подобную унифи
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін