Кажется, теперь он сам был готов разреветься вместо нее. Мир стал больше всего на одну частицу — на одну святую капельку, слезинкой долетевшую из грозовой августовской ночи сюда, где часть и составляла целое. Где эта капелька, малёха, в чьи ясные очи он, сглатывая рыдания, вглядывался теперь, — эта малёха любила его, и обнимала его, и была всей его жизнью. Да, сама его жизнь стояла перед ним в домашнем платьице и сандаликах. Как вообще можно оказаться такой маленькой и такой всамделишной? И ничего более — ни внутри, ни снаружи. Жизнь — вот все, что он испытывал в эту минуту
