Михалыч распихивал эту изгвазданную Москву, умудряющуюся быть одновременно серой и пестрой – с ее гастарбайтерами в желтых жилетах, баулами в розовую и синюю клетку, ларьками с оранжевыми беляшами, красными сигаретами, разукрашенными актрисами на обложках блескучих журналов, охранниками в несвежих голубеньких масках на подбородках, – с неповоротливым дымом, застревающим в сутолоке пассажиров, дверей, поездов, багажей и бомжей. Особенно беспокоясь, чтобы никто не задел своими грохочущими тележками рыхлого, вислозадого десятилетнего Витьку, в котором Михалыч не видел ни рыхлости, ни вислозадости, а видел былинного русского богатыря, наследника Михалычевой русоголовой породы, он распихивал всю эту московскую привокзальную погань и брезговал каждым из них, и самой этой Москвой, утоптавшей свою непорочную зимушку-зиму в черно-серую гвазду пополам с чужими окурками.
Даже Кремль, куда сегодня срочно-обморочно был вызван Михалыч, Кремль, червленый, парчовый, встретил его все тем же крошевом льда у свинцовых подъездов, а внутри, в кабинете одного из молодых кремлевских начальников, вызвавшего Михалыча, чтобы предложить ему стать костромским губернатором, на шкафу стояла скульптура какого-то голого задумавшегося мужика (Михалыч вспомнил, что и раньше видал такую скульптуру, и уже удивлялся, как можно так неудобно упереть ряху в вывернутую ладонь и почему лепить мужиков нужно обязательно голыми), рядом – бюстик Дзержинского, а посередине – икона Святой преподобномученицы великой княгини Елисаветы, которую большевики недорезанной бросили в шахту.
– Что, посадят его? – спросил Михалыч о своем предшественнике, губернаторе, с которым он был знаком, арестованном позавчера после того, как полгода назад в лифте многоэтажки погибла мама с коляской, а эти лифты, как выяснил следователь, которому из Москвы было строго приказано: «Хоть тушкой, хоть чучелком, но чтобы что-то нарыл», поставила фирма племянника губернаторовой жены.
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін