иной свет – это свет свечи. Что-то во мне заставляет спрашивать себя: было ли искомое общение торжественной встречей с памятью или только желанием такой встречи? Было ли это чем-то вроде возвращения той другой поэзии, которую труды наших предков оставили нам наряду с поэзией, что нам оставил их разум? Или, быть может, это было объяснением страсти ко все большему слиянию с телом алфавита, как воображал изобретший его финикийский грешник – тот, что боролся с ним и творил его. Я спрашиваю его сквозь расстояния, что одновременно разделяют и соединяют нас: почему ты не позволил нам писать телом самих вещей вместо этих букв, обреченных всегда оставаться абстракцией?