Герой остался прежним — изменилась ситуация, а в новой он опасен именно своим размахом, напором, этой медвежьей силой, с которой сжимает в объятиях субтильную московскую ударницу-комсомолочку, восторженно и откровенно рыча: «Москва моя!»
Живые и мертвое. Заметки к истории советского кино 1920–1960-х годов
·
Евгений Марголит
