можно еще долго, но лучше не так. Согласно заданному закону, моя героиня не знает о том, что произошло. И должна еще несколько минут не знать. Это сейчас происходит не «театр в театре» — это немного другое сейчас: идет время. Время тянет себя, как говорит Бенуа. Чем дольше они не говорят, тем им сложнее сказать. Мне как актрисе их жалко. Напряжение нарастает. Мне как актрисе больно от этого. Я сочувствую.
Я сочувствую. Я сочувствую им, я сочувствую нам, я сочувствую Одри, для которой сейчас где-то там на Большеохтинском разверзается адский кошмар, потому что она не готова совсем к этим чужим людям, у которых толстые набухшие пальцы с вросшими обручальными кольцами, манера вести себя с ней, будто с маленькой, но плюс к этому — канцелярский язык. И да, там действительно крашеные стены. Когда мы работали над пьесой, мы ходили смотреть. Все очень такое… Как будто внутренность системы. Как она есть. Изнанка. Подноготная. Истинный цвет. Да, именно. Сама материя системы. «Это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи». Но Одри не глядела. Нет. Может быть, я виновата. У нее же в жизни было так много всего настоящего, и предполагалась, что она в подобном и проживет…
Кіру не тіркелу пікір қалдыру үшін