Кітаптан алынған дәйексөздер Рассказчикавтор Вальтер Беньямин
Об Оскаре Уайльде рассказывали, что как-то раз он сидел в одной компании и речь зашла о скуке. У всех нашлась своя присказка, а Уайльд молчал до последнего. На него смотрели выжидающе. Тогда он сказал: «Когда мне скучно, я беру хороший роман, сажусь у камина и смотрю в огонь».
1 Ұнайды
Всякому исследованию конкретной эпической формы приходится иметь дело с тем отношением, в котором эта форма находится к историописанию. Тут, собственно, можно пойти еще дальше и задаться вопросом, не будет ли историописание представлять собой точку творческой неразличимости между всеми формами эпоса. Тогда писаная история относилась бы к эпическим формам так, как белый свет относится к спектральным цветам. Как бы то ни было, среди всех форм эпоса нет такой, чье присутствие в чистом, бесцветном свете писаной истории было бы несомненнее, чем у хроники. И в широкой цветовой ленте хроники способы, которыми можно рассказывать, чередуются как оттенки одной и той же краски. Хронист есть рассказчик истории. Можно снова вспомнить цитату из Гебеля, которая вся проникнута интонацией хроники, и без труда оценить различие между тем, кто историю пишет (историком) и тем, кто ее рассказывает (хронистом). Историк обязан все происшествия, с которыми имеет дело, тем или иным образом объяснить; ни при каких обстоятельствах он не может довольствоваться тем, чтобы выставлять их как образчики для всемирного хода событий. Однако именно это делает хронист, и в особенности явно — в лице своих классических представителей, хронистов Средневековья, предшественников современных историописателей. Так как те полагают в основу своего рассказывания истории божественный план спасения, сам по себе неисследимый, то и бремя доказуемого объяснения они изначально с себя сложили. На его место заступает истолкование, которое имеет дело не с точным соединением определенных событий в цепочку, но со способом укладывания их в великий и неисследимый всемирный ход событий.
1 Ұнайды
Если сон есть высшая точка телесного расслабления, то высшая точка духовного расслабления — скука. Скука — это птица мечты, высиживающая яйцо опыта. Шорох газетной листвы гонит ее прочь. Ее гнездовья — занятия, тесно со скукой связанные, — в городах уже исчезли и в деревне тоже пропадают. С ними утрачивается дар слушания и исчезает сообщество слушающих. Ведь искусство рассказывать истории — это всегда искусство их пересказывать, и когда люди перестают эти истории запоминать, оно пропадает. Пропадает оно, потому что, слушая истории, люди уже больше не прядут и не ткут. Чем самозабвеннее слушающий, тем глубже в нем отпечатывается услышанное. Когда он захвачен ритмом труда, истории он слушает так, что дар пересказывать их достается ему сам собой. Вот, стало быть, как устроена сеть, в которую уложен дар повествования. И вот как сегодня она, сплетенная тысячелетия назад в сфере древнейших форм ремесла, распускается по всем краям.
1 Ұнайды
Дарование рассказчика в том, чтобы уметь рассказать свою жизнь; достоинство его — в том, чтобы уметь рассказать ее всю. Рассказчик — это человек, который мог бы без остатка спалить фитиль своей жизни на медленном огне собственного рассказа. Отсюда этот несравненный дух, окружающий рассказчика — что у Лескова, что у Гауфа, что у По, что у Стивенсона. Рассказчик — это образ, в котором самого себя встречает праведник.
1 Ұнайды
Мало кто из рассказчиков выказывал такое глубокое родство с духом сказки, как Лесков. Дело тут в наклонностях, подпитывавшихся догматикой греко-католической церкви. В этой догматике, как известно, важную роль играет отброшенное римской церковью представление Оригена об апокатáстасисе, то есть о райском блаженстве всех душ вообще. Лесков испытал сильное влияние Оригена. Он планировал перевести его сочинение «О началах» [44]. В согласии с русскими народными верованиями, воскресение Лесков толковал не столько как преображение, сколько как расколдование (в духе, близком сказке). Такое толкование Оригена легло в основу «Очарованного странника». Тут, как и во многих других историях у Лескова, можно говорить о помеси сказки с легендой, напоминающей помесь сказки со сказанием, о которой пишет Эрнст Блох в той связи, в которой он на свой лад осваивает наше разграничение между мифом и сказкой. Блох пишет:
1 Ұнайды
Лесков учился в школе древних. У греков первым рассказчиком был Геродот. В четырнадцатой главе третьей книги его «Историй» есть история, которая может многому научить. Это история о Псаммените [16]. Когда египетский царь Псамменит был разбит и пленен царем персов Камбисом, Камбис вознамерился Псамменита унизить. Он повелел усадить Псамменита на дороге, по которой должно было пройти триумфальное шествие персов. А затем устроил так, чтобы пленный царь увидел, как его дочь в рабском платье с кувшином пройдет мимо него по воду. В то время как все египтяне при виде этого зрелища плакали и стенали, Псамменит один стоял безмолвно и неподвижно, вперив глаза в землю; и всё так же недвижим он оставался, когда вслед за тем увидел своего сына, которого вели с триумфальным шествием на казнь. Однако увидав затем в рядах пленников одного из своих слуг, старого, лишенного всего человека, он стал бить себя по голове кулаками и выказывать глубочайшую скорбь.
Из этой истории можно видеть, как обстоит дело с подлинным рассказом. Информация вознаграждается в то мгновение, в которое она нова. Она жива лишь в этом мгновении, она должна целиком отдаться ему во власть и, не теряя времени, перед ним объясниться. Не то — рассказ; он себя не растрачивает. Он свои силы хранит в сосредоточении и способен развернуться еще спустя долгое время. Так Монтень вернулся к рассказу о египетском царе и спросил себя: «Отчего он плачет только при виде слуги?» Монтень отвечает: «Так как он уже был переполнен скорбью, надо было добавить самую малость, и тогда плотина прорвалась» [17]. Так говорит Монтень. Но можно было бы сказать и так: «Царя не трогает судьба царевны с царевичем, ибо это его собственная судьба». Или: «Нас на сцене трогают многие вещи, не трогающие нас в жизни; этот слуга для царя — просто актер». Или: «Большая боль накапливается, и лишь расслабление прорывает запруду. Вид этого слуги принес расслабление». Но Геродот ничего не объясняет. Его повествование из всех самое сухое. Потому эта древнеегипетская история столетия спустя еще способна вызывать изумление и побуждать к размышлению. Она подобна семенам, что тысячи лет пролежали наглухо запертыми в кладовых пирамид и до сегодняшнего дня сохранили всхожесть.
1 Ұнайды
Каждое утро приносит нам новинки со всего света. И всё же на замечательные истории мы бедны. Это оттого, что до нас не доходит уже ни одного события, не пересыпанного объяснениями. Иными словами: из происходящего почти ничего не остается рассказу, и почти всё достается информации. Ведь искусство рассказа наполовину состоит в том, чтобы, передавая историю, избавить ее от объяснений. В этом Лесков — мастер (вспомним вещи вроде «Обмана» или «Белого орла»). Необычайное, чудесное пересказывается с величайшей точностью, но психологическая укладка происходящего читателю не навязывается. Он волен уяснять себе дело так, как сам его понимает, и тем самым повествование достигает такого размаха, какого информация лишена.
1 Ұнайды
Вильмесан, основатель «Фигаро» [15], сущность информации определил в известной формуле. «Для моих читателей, — говаривал он, — пожар на чердаке в Латинском квартале важнее революции в Мадриде». С разительной ясностью следует отсюда, что теперь усерднейшего слушателя найдут уже не вести, приходящие издалека, а информация, дающая точку опоры для ближайшего. Вести, приходившие из дальних краев — будь то пространственно дальние края чужих земель, будь то по времени дальние края традиции, — имели такой авторитет, который давал им силу даже там, где они не поддавались проверке. Информация же заявляет притязание на мгновенную перепроверяемость. Тут первейшим делом будет то, чтобы она представала «понятной сама по себе». Информация зачастую бывает не более точна, чем вести минувших столетий. Но в то время как последние нередко черпали из запасов чудесного, информация непременно должна звучать достоверно. Тем самым она оказывается несовместима с духом рассказа. Если искусство рассказа сделалось редкостью, то решающую роль в этой ситуации сыграло распространение информации.
1 Ұнайды
Писать роман — значит в изображении человеческого бытия до предела доводить несоизмеримость. Посреди жизненной полноты и через представление этой самой полноты роман возвещает глубокую растерянность живущего. Первая великая книга этого жанра, «Дон Кихот», с порога учит нас, что великодушие, отвага, сострадание одного из благороднейших мужей — собственно, Дон Кихота — совершенно растерянны и не несут ни малейшей искры мудрости. Если с течением столетий вновь и вновь предпринимались попытки — а самая удачная, быть может, в «Годах странствий Вильгельма Мейстера» — вложить в роман поучение, то эти попытки всякий раз доводили до искажения самой романной формы. Роман воспитания, напротив, никоим образом не отклоняется от принципиальной романной структуры. Интегрируя общественный жизненный процесс в развитие личности, он дает самое хилое из возможных оправданий для определяющих этот процесс порядков. Их легитимация идет вразрез с их действительностью. Именно в романе воспитания недостаточность становится событием [14].
1 Ұнайды
Лесков чувствует себя как дома в чуждых краях как пространства, так и времени. Он принадлежал к греко-православной церкви, будучи притом человеком, искренне интересовавшимся религией. Был он, однако, и не менее искренним противником церковной бюрократии. А так как светское чиновничество претило ему не меньше, то официальные посты, на которые он попадал, оказывались недолговременны. Для творчества его, по-видимому, больше всего пользы принесло то место, на котором он долго продержался в качестве русского представителя одной крупной английской фирмы. По делам этой фирмы он объездил всю Россию, и поездки эти весьма способствовали как его знанию жизни, так и знакомству с положением дел в России. Тогда-то он и получил возможность познакомиться с русским сектантством. Оно оставило свой след в его рассказах. В русских легендах Лесков увидел союзника в той борьбе, которую вел против православной церковной бюрократии. У него есть целый ряд рассказов-легенд [7], в центре которых стоит праведник; реже это будет аскет, а по большей части — простой и трудолюбивый человек, который как бы самым естественным в мире образом делается святым. Мистическая экзальтация — не его стихия. Как ни любил Лесков порой увлечься чудесным, в самом своем благочестии он всегда предпочитает осязаемо-натуральное. Образец он видит в человеке, который прочно стоит на земле, не слишком при этом за нее цепляясь. Ту же позицию выказывал Лесков и в мирских делах. Вполне соответствует ей то, что писать он начал поздно, двадцати девяти лет от роду. Произошло это после его торговых поездок. Первая его публикация называлась «Почему в Киеве дороги книги?» [8]. Ряд последовавших работ о рабочем классе, о пьянстве, о полицейских врачах [9], о безработных торговцах [10] предвосхищал его рассказы.
1 Ұнайды
- Басты
- ⭐️Эссе
- Вальтер Беньямин
- Рассказчик
- 📖Дәйексөздер