Кітаптан алынған дәйексөздер Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропастиавтор Дмитрий Травин
Готовясь вести армию на Куликово поле для сражения с Мамаем, Димитрий Иванович не только собрал москвичей, но также «послал за полками и к князьям подручным — ростовским, ярославским, белозерским; есть известие, что князь тверской прислал войско с племянником своим Иваном Всеволодовичем холмским» [215]. В Коломне, где был армейский сборный пункт, появились полки коломенский, владимирский, костромской, переяславский. Сражаться явились даже два иноплеменных князя — Андрей и Димитрий Ольгердовичи. Позднее к войску присоединился Владимир Андреевич серпуховской [216]. Хотя Димитрия Ивановича не поддержал князь рязанский Олег, слишком боявшийся татар из-за пограничного положения своих земель, войско в целом удалось на славу. Оно было многочисленным и боеспособным, что в конечном счете обусловило успех на Куликовом поле.
4 Ұнайды1 түсініктеме
В современной войне подобная сокрушительная победа, наверное, стала бы основой других, последующих побед. Но в XIV в. все сложилось по-иному. Князья разошлись по своим уделам. Вновь быстро мобилизовать их оказалось невозможно. Когда в 1382 г. на Москву пошел хан Тохтамыш, Димитрий Донской вынужден был бросить свой город и отправиться собирать полки. Тем временем Тохтамыш разорил Москву, а также ряд других городов и благополучно ушел восвояси [217]. Таким образом, мы видим, что невозможно было вести крупную войну без постоянного войска, находящегося в подчинении князя и способного к быстрому развертыванию. Даже большой успех в одном сражении мог быстро обернуться поражением в войне, причем вне зависимости от доблести великокняжеских полков. Кроме того, самые сильные соперники великого князя играли в собственную игру: либо стремясь занять его место (тверской князь), либо опасаясь вступать в конфронтацию с татарами (рязанский). Отдельные бояре при этом могли прервать службу у своего князя и перейти к конкуренту, если решали, что это выгоднее, или если чувствовали обиду.
3 Ұнайды1 түсініктеме
Казалось бы, такой грозный царь, как Иван Грозный, должен был просто репрессировать всех несогласных, однако руководство страны «не обладало необходимой властью и авторитетом, чтобы ввести в стране чрезвычайное положение вопреки воле Боярской Думы и церковного руководства» [87]. Даже сам Иван Васильевич отмечал, что ничего не может поделать с «изменниками»: едва захочет «понаказать» боярина, князя, приказного или дворянина, как духовенство, «сложась» с думой, берет опального под свою защиту
1 Ұнайды1 түсініктеме
Некоторые авторы связывают этот интересный феномен с тем, что «старовер — предприниматель, укорененный в национально-религиозной традиции и общинной жизни», и с тем, что «в старообрядческих общинах были сохранены традиционные для русского народа формы экономической свободы» [255]. Однако имеющиеся у нас сведения о состоянии дел в российской экономике до раскола не дают оснований считать, будто она была более успешной на общеевропейском фоне, чем после преобразований Никона.
Другие авторы придерживаются прямо противоположной позиции, уверяя, будто русский тип христианства (православие) «в гораздо большей степени, чем Запад, унаследовал особый тип индивидуализации личности, сложившийся в рамках Византийской цивилизационной парадигмы» [256]. И свободы, согласно этой точке зрения, вытекали не из общинности, а из индивидуализации: «Я усматриваю прямую связь между срывом индивидуализации веры в ходе Раскола и переходом к масштабному использованию крепостного права в России в его романовском и сталинском вариантах» [257].
е следует, конечно, упрощать проблему, приписывая классикам идею, будто капитализм был рожден протестантизмом, или тем более утверждать, будто до лютеровских тезисов, прибитых к дверям церкви в Виттенберге, мир не знал рыночного хозяйства. Капиталистическая экономика сформировалась в результате сложного сочетания множества обстоятельств. Вебер же ставил вопрос о том, «играло ли также и религиозное влияние — и в какой степени — определенную роль в качественном формировании и количественной экспансии “капиталистического духа” и какие конкретные стороны сложившейся на капиталистической основе культуры восходят к этому религиозному влиянию» [211]. Согласно Веберу, рыночное хозяйство в ранней католической Европе просто «терпели, рассматривая либо как этически индифферентное явление, либо как печальный, но, к сожалению, неизбежный факт» [212]. Неудивительно, что уважающий себя человек часто хотел уйти из бизнеса, вложив заработанные там деньги в землю и титулы [213]. Но реформация сформировала ментальную атмосферу, при которой нажива осуществлялась «ради вящей славы Господней» [214].
Как говорил Фридрих фон Хайек, «цивилизация — результат накопленных проб и ошибок» [215]. На примере реформации мы видим это особенно четко. И то, чем гордится сегодня человечество, и то, о чем сожалеет, во многом стало следствием попыток создать нечто третье, нечто замысленное, обдуманное и, казалось бы, реализованное, но рухнувшее из-за того, что мир оказался намного сложнее любых изощренных человеческих идей.
они, как защитники веры, по-прежнему оставались главным авторитетом православного мира. Истинной верой в различных православных землях считалось не то, как молились Богу в Москве, а то, как следует молиться в соответствии с идущей из Константинополя традицией. Более того, православные жители Речи Посполитой находились в непосредственном подчинении константинопольского патриарха и не желали выходить из-под его юрисдикции. Русские войска, надеясь найти союзников в областях королевских, посылали туда агитационные грамоты. Там отмечалось, в частности, что «богохранимое наше царское величество за Божьей помощью, собравшись со многими ратными людьми на досадителей и разорителей св. восточной церкви греческого закона, на поляков, вооружается дабы <…> св. восточная церковь от гонения освободилась и греческими старыми законами красилась» [239]. Но при этом сама Москва по отдельным пунктам с греческим православием разошлась. В частности, по вопросу о том, как следует креститься — двумя перстами или тремя. Писать ли «Исус» (с одним «и») или «Иисус» (с двумя). Допускать или не допускать в церкви во время богослужения многоголосие (когда пели в два-три, а то и более голосов), при котором нельзя было толком ничего понять. Невозможно было претендовать на то, чтобы стать авторитетом для всех православных земель и начать втягивать их в свою орбиту влияния, однако самим сильно отклоняться от греческих православных канонов. Соответственно, перед русским государством вставал выбор: либо сохранять специфическую версию православия, но испытывать серьезные трудности при распространении своего влияния в мире греческой веры, либо осуществить церковную реформу, для того чтобы самим стать по вере истинными греками.
Важность идейного фактора в деле борьбы за души бывших подданных польской короны усиливалась тем, что значительная часть казаков после «воссоединения» быстро разочаровалась в московских порядках, стеснивших их привычные вольности. Наметилось стремление уйти из-под диктата Москвы. Украина стала балансировать между Польшей, Крымом и Россией. Для сохранения политической линии, намеченной Переяславской радой, царю требовалось предпринять серьезные усилия. И поскольку ни вольностей, ни богатств Москва своим новым подданным предоставлять не стремилась, надо было иметь хотя бы качественное православие, не вызывавшее сомнений у людей, сформировавшихся под воздействием греческой веры. Характерно, что возвышение Никона одновременно продвинуло вперед как дело греческой веры, так и «черкасское дело», поскольку он был ярым сторонником присоединения Украины к России [240]. Более того, масштабы действий не ограничивались только православными людьми, находившимися под польским владычеством. Речь Посполитая являлась своеобразным мостом, через который можно было соединиться с малыми народами, желавшими обрести опору в сильных единоверцах — с населением Молдавии и Валахии. Но и это был еще не предел возможной великодержавной экспансии. «Алексей Михайлович начинал верить, что наступают сроки, когда Россия приблизится к Босфору и когда III Рим возродится в самом Царьграде» [241]. Конечно, в отличие от ближайших задач, определяемых ходом войны с Речью Посполитой, идеи формирования истинного Третьего Рима, контролирующего весь православный мир и освобождающего греков наряду с балканскими славянскими народами от турецкого владычества, представляли собой сомнительную авантюру, не имевшую шансов на практическую реализацию в XVII в. Но Москва вполне могла тогда переоценивать свои силы и реально надеяться на захват Царьграда. Тем более что заезжие греческие иерархи всячески заискивали перед русским царем, пробуждая у него надежды, не соответствовавшие возможностям страны. Так, например, в 1649 г. патриарх Иерусалимский Паисий называл Алексея Михайловича аж новым Моисеем, которому надлежит освободить православных от «нечестивых рук, от лютых зверей, что поедают немилостиво». И в порыве подобострастия предлагал русскому царю «восприяти превысочайший престол великого царя Константина, прадеда Вашего» [242]. При таких славословиях у любого могла бы закружиться голова от желания и впрямь престол «восприяти», тем более что Романовы никакого отношения к Константину на самом деле не имели. И вот уже в 1656 г. Алексей Михайлович интересуется мнением депутации греческих купцов: «Не желаете ли, чтобы я освободил вас от неволи?» [243] Те, естественно, пожелали. Тогда царь, проливая обильные слезы, сказал вельможам, что его сердце сокрушается о порабощении этих бедных людей, находящихся во власти врагов веры. И далее с изрядным пафосом принял на себя обязательство: «Если Богу будет угодно, я принесу в жертву свое войско, казну и даже кровь свою для их избавления» [244].
Таким образом, в российской истории намечался серьезный поворот. Страна готовилась к длительным, кровопролитным войнам, которые должны были вывести ее далеко за старые границы. Породившие раскол церковные проблемы представляли собой лишь верхушку айсберга, торчащую над водой и привлекающую всеобщее внимание. На самом деле возникновение проблем, связанных с тем, как правильно креститься, писать имя Господа или петь в храме, лишь демонстрировало намерение государственных и церковных властей серьезно трансформировать всю страну, превратить ее постепенно в гигантскую империю, охватывающую самые разные народы, объединенные православной верой. «Как это не раз бывало в истории, пылкие религиозные призывы скрывали трезвый политический расчет» [245]. «В историографии установлено, что побудительным толчком к церковной реформе Никона стало не переосмысление отношений человека с Богом, что легло в основу реформационного движения, а идея государственной пользы: Россия получала возможность встать во главе всего православного мира. <…> Реформа Никона целиком сводилась к изменениям церковного обряда и была лишена внутреннего содержания реформационного движения» [246]. Если принять во внимание, что после покорения Казани и Астрахани Россия уже включала в себя также народы неправославные (более того — нехристианские), имперская перспектива становилась поистине глобальной. Любому, даже самому крепкому государству трудно было бы переварить те приобретения, на которые настраивалась Москва. Сегодня мы знаем, что в течение нескольких столетий по мере реализации имперского плана Россия становилась все более сложно устроенным государством, раздираемым комплексом неразрешимых противоречий, которые в конечном счете сыграли свою роль в ходе революции 1917 г. и даже в период распада СССР. Раскол стал первым серьезным кризисом, возникшим в России на ее имперском пути. Казалось бы, трудно представить себе что-то общее в событиях середины XVII в. и конца ХХ столетия. Однако как раскол, так и распад СССР объединяло то, что различные части общества со своим видением мира, со своей мифологией, со своим пониманием задач развития не могли одновременно вписаться в огромную имперскую конструкцию, стремящуюся ради укрепления власти над подданными осуществлять некоторую унификацию. В XVII в. это была унификация, связанная с вероисповеданием, с исправлением книг и обрядов, тогда как в ХХ столетии — с национализмом, коммунистической идеологией и построением административной экономики. Но в любом случае перенести подобную унифи
Дело в том, что на православных землях, остававшихся в составе Речи Посполитой, сторонники греческой веры не испытывали больших проблем. Но ряд иерархов стремился к сближению с католической Церковью как с мощной организацией, способной оказать им покровительство. Во второй половине XVI в. стремление конформистски настроенной части православного общества к церковной унии усилилось, поскольку католицизм после вызванного реформацией первоначального шока окреп, закалился, приобрел навыки борьбы с противниками и стал энергичнее заниматься миссионерской деятельностью (особенно тщаниями иезуитов). Как следствие, на рубеже XVI–XVII вв. была заключена Брестская уния, поставившая православную церковь в Речи Посполитой под контроль Рима. Возможно, это не создало бы особых проблем ни для Польши, ни для России, но идеологическое наступление католицизма вскоре столкнулось с военным наступлением православия. В середине XVII в. Россия стала завоевывать земли Речи Посполитой, населенные православными людьми. Борьба за души вчерашних подданных польской короны резко обострилась. Восстание Богдана Хмельницкого и «воссоединение Украины с Россией» передали под власть московского государя множество таких душ. Важнейшим фактором, обусловившим разрыв запорожских казаков с Речью Посполитой, стал фактор религиозный. Восставшие энергично выступали против Брестской унии и усиления роли католицизма в землях, населенных православными людьми [18]. Уход в подданство православного государя (а не турецкого султана или крымского хана, тоже претендовавших на расширение своих владений) выглядел на этом фоне делом совершенно естественным.
Именно в этой ситуации перед Москвой стали открываться широкие перспективы развития в качестве «Третьего Рима». Хотя Византия пала за двести лет до Переяславской рады («воссоединившей» Украину с Россией), да и знаменитому тезису инока Филофея исполнилось уже более ста лет, но только к середине XVII в. идея «Третьего Рима» стала по-настоящему работоспособной. Лишь к этому времени сформировались объективные предпосылки того, чтобы Россия оказалась центром притяжения для православных людей, живущих за ее пределами. С одной стороны, русское государство окрепло, преодолело Смуту и стало достаточно серьезной силой в военном отношении. С другой — внутренняя смута по-настоящему ослабила Речь Посполитую. Она превратила ее в соперника, с которым Россия вполне могла совладать. А кроме этого, имелись и субъективные предпосылки для экспансии именно в зарубежный православный мир: царь Алексей Михайлович был глубоко религиозным человеком и задачи распространения «истинной веры» воспринимал как свою великую миссию, как свое служение Господу [19] [237]. Однако перед Москвой в связи с этим встала серьезная проблема. Усиление религиозного влияния в православном мире нельзя было обеспечить только силой.
Следует подчеркнуть, что православных жителей Речи Посполитой влекло к Москве именно религиозное единство, а не национальное. О формировании национального государства в середине XVII в. не могло быть и речи. Феномен национализма возник в Европе значительно позже — в эпоху индустриализма [238]. Во времена Переяславской рады целый ряд европейских государств представлял собой конгломерат разных этносов, так или иначе уживавшихся под властью своего государя. Южной Италией правили из Мадрида, Балканами — из Стамбула, австрийские Габсбурги носили корону святого Иштвана (венгерскую) и корону святого Вацлава (чешскую). Соответственно, «национальный фактор» не мог бы обусловить перекройку границ Речи Посполитой. Видеть в Переяславской раде стремление разных ветвей русского народа к формированию единого русского государства — это анахронизм. Правильнее видеть в ней стремление казаков получить защиту сильных, обладающих собственным государством единоверцев от наступления католической контрреформации. Но для достижения успеха на этом фронте Москва должна была сама соответствовать «православным стандартам». Хотя Византия пала и в военном отношении греки не представляли интереса,
Скажем, царь Василий Шуйский, рассылая по всей России грамоты о том, что покойный Лжедмитрий хотел заключить такую унию, оправдывал убийство этого «неправильного царя» благочестивыми русскими людьми и обосновывал собственное пребывание на престоле [8]. Вообще правление Лжедмитрия стало серьезным вызовом для русской Церкви. Католические культурные веяния начали проникать в Московское государство. «За попустительство и либерализм в сфере обряда и личного культа Самозванец получил репутацию еретика, главной целью которого было якобы ниспровержение православия в государстве. Отбирание в казну некоторых участков церковной земли в самой Москве, поборы с монастырей <…> поддерживали убеждение во враждебном отношении царя к церкви. Духовенство считало подвигом благочестия всякую оппозицию “расстриге” и окружало блеском агиографической легенды всякое проявление личной стойкости в столкновениях русских людей с неправославным монархом» [9]. Поскольку Смута привела к росту религиозности в обществе наряду с резким подъемом антипольских и антикатолических настроений, атмосфера для культурных заимствований в первые десятилетия правления Романовых оказалась неблагоприятной. К тому же позиции Церкви были усилены тем, что патриархом до 1633 г. являлся Филарет — отец царя Михаила Федоровича, человек властный и чрезвычайно влиятельный. Дело дошло до того, что проект брака дочери Михаила с датским принцем Вальдемаром расстроился из-за отказа королевича менять веру и нежелания нового патриарха Иосифа венчать православную царевну с лютеранином [10].