автордың кітабын онлайн тегін оқу  Мятежные ангелы

Елена Лазарева

Елена Лазарева

Мятежные ангелы

Наконец-то настал тот миг, которого с нетерпением ждали романтики и фантасты долгожданный контакт с внеземной цивилизацией состоялся. Гости подарили землянам прекращение войн, решение экологических проблем, избавление от многих болезней. Общественность в восторге от спасителей, явившихся с небес. Тем более, посол инопланетян — само обаяние. Но есть небольшая группа людей, у которых это событие вызывает тревогу. Тем более, истинные цели чужаков, обладающих невиданными технологиями, неясны. Что скрывается за заявленными благими намерениями Возможно ли между представителями двух рас нечто большее, чем просто «контакт» Хватит ли мудрости лидерам землян и пришельцев объединиться, чтобы противостоять новым незваным гостям.

1. Малыш

…А потом случилось это… Именно так, как я себе и представлял. Потемнело в глазах. Стало трудно дышать. Я почувствовал, как моя раковина стремительно сжимается — и створки вдруг сомкнулись. Я оказался запертым в собственном теле. Меня охватила паника. Я попытался позвать на помощь, но не услышал своего голоса. Кажется, я падал — чьи-то руки подхватили меня. Это были руки Грома. Его запах — запах свежего пота и наших с ним любимых лакричных конфет. Длинные волосы скользнули по моему лицу, и это было щекотно.

— Малыш, ты чего? Эй, очнись! Это оно, да? Скажи, это оно? Не сейчас, слышишь? Не сейчас!

— Раковина… — только и смог выдавить из себя я, проваливаясь в пустоту.

 

Очнулся я, надо понимать, в больнице. Впрочем, очнулся — это громко сказано. Сознание работало превосходно. Я слышал голоса — некоторые даже были мне знакомы. Ощущал, как сквозняк шевелит упавшую на лоб прядь. Но, по-прежнему, ничего не видел, не мог произнести ни слова или даже просто пошевелиться — хотя бы убрать эти волосы. Просто лежал в своём теле, как в гробу. Что называется, доигрался. Мечты сбываются. Ты ведь хотел не видеть всех этих людей и быть избавленным от необходимости говорить с ними? Получи, распишись. Можешь теперь, сколько душе угодно, молчать и думать. Это всё, что тебе остаётся, приятель. И неизвестно — как долго это всё продлится, чем закончится…

— Доктор, что с ним? — это Гром. Мне показалось, он был обеспокоен.

— Пока трудно сказать… — ответил незнакомый голос — довольно молодой и немного усталый. — Предварительное обследование показало, что ваш друг совершенно здоров. Быть может, накануне имело место сильное переутомление или нервное потрясение?

— Переутомление — это вряд ли. Гастрольный тур только начался, к тому же… Знали бы вы нашего Малыша — да он даже дома с утра до вечера играл на своём синтезаторе, и ничего ему от этого не было! А вот нервное потрясение… Да, наверное, тут вы правы — можно и так сказать.

Вот как? Выходит, он в курсе, что я всё слышал? Ну и дела…

— Нельзя ли подробнее? — заинтересовался врач.

— Подробнее не могу — это конфиденциальная информация, которая касается только него и ещё одного человека, — замялся Гром. — Скажем так, Малыш получил неприятное известие, связанное с предательством близких.

Ничего себе! Выходит, Гром тоже так считает — что Ангел меня предал? Значит, как минимум, один человек был бы на моей стороне? А вот это уже интересно… Но почему тогда ко мне никто не подошёл? Как будто я уже был не с ними…

— Кстати, почему Малыш? — удивился доктор.

— А, это давняя история… — голос Грома потеплел. — Он и наш вокалист дружат с детства. Один был самым высоким и сильным мальчишкой во дворе, а второй — отъявленным сорванцом, сущим дьяволёнком. Соседи их прозвали в шутку Малышом и Ангелом. Прозвища к ним приклеились — как оказалось, на всю жизнь. Мы в группе их так и зовём до сих пор — имена-то у них одинаковые.

— Почему тогда в больницу с ним поехал не он, а вы? — вопрос прозвучал слишком прямолинейно, наверное, даже резко, но Гром, похоже, был настолько встревожен, что ничего не заметил.

Этот врач проницателен, даже слишком. Почему, почему… Наверное, мы слишком долго были друзьями, и Ангел просто от меня устал. К тому же… Теперь у него есть персональный Чёрт.

— То, что случилось… Это стало для него слишком большим потрясением. Вот.

Прозвучало неубедительно. Примерно как у меня в детстве, если родители внезапно интересовались, почему я не играю гаммы. Когда, когда же всё случилось? Где она — та невидимая точка невозвращения, которую мы прошли? Или не было никакой точки? Я почувствовал, как пальцы Грома осторожно убрали с моего лица ту самую злосчастную прядь, которую мне уже хотелось выдернуть с корнями. Лёгким таким движением, даже ласковым.

— Малыш, ну что же ты? Зачем? Возвращайся… Возвращайся, слышишь? Ты так нужен всем нам…

Кому — «нам»? Тебе-то, может, и нужен. Ну, ещё Макс, наверное, расстроился — этот любит меня, хотя выражает свои чувства по-детски непосредственно и немного навязчиво. А те двое если чем-то и огорчены — то лишь срывом гастрольного тура. У меня до сих пор звучат в голове слова Ангела: «Всё, отыграем этот тур — и начинаем искать нового клавишника. Достал он уже меня своими выходками!» А Марк… Марк вообще будет на седьмом небе от счастья. Как бы не помер от радости, бедняга. Макс, он же Максимум — это наш басист. Самый новый и самый наивный участник группы. Просто умиляет его очарованность принадлежностью к Великому Искусству. Если и есть в мире человек, который меньше меня интересуется новостями — это именно он. Только границы его внутреннего мира с внешним более прозрачны, и в этом — счастье Макса. Гром — наш барабанщик. Очень громкий на сцене. В жизни — достаточно тихий и скромный человек, застенчивый даже, если не задевать за живое. Когда он появился, я сразу понял: с этим парнем мы поладим. Так оно и вышло — пусть и не сразу. А Марк… Пожалуй, это худшее, что со мной случалось в жизни.

Напоследок Гром ещё раз коснулся ладонью моих волос и вышел вместе с врачом. Я снова остался наедине с самим собой и своими мыслями. А мыслей за последнее время накопилось много, и слишком долго я от них отмахивался. Но теперь бежать стало некуда. Заняться тоже особо нечем. Пришло время заглянуть в себя…

 

Самые мои ранние воспоминания связаны с переездами. А переезды были связаны с работой отца. Вернее, с отсутствием таковой. Я даже перестал обзаводиться друзьями на каждом новом месте — всё равно, в один прекрасный день (а чаще ночь) снова придётся спешно собирать вещи и куда-то бежать. В одну из таких ночей меня привезли в Город. Он мне сразу не понравился. Поначалу было интересно: за окном нашего старенького автомобиля мелькали какие-то высокие здания — мне такие видеть ещё не доводилось, мосты… Но то место, куда меня привезли, оказалось не столь привлекательным. Представьте себе тесный серый заасфальтированный двор без единого деревца, окружённый домами-карандашами. Единственным украшением этого двора были металлические столбы, между которыми были натянуты верёвки для сушки белья. Истинный рай для мальчишки. Понятное дело, я туда не рвался. Сидел целыми днями у окна и смотрел на этот ненавистный двор, мысленно представляя себе, во что бы он превратился, случись война, которую я видел однажды в кино.

— Что это с ним? — недоумевал отец. — Сходил бы погулять, что ли… Я в его годы…

— Оставь, это его обычное состояние, — отмахнулась мать.

Странно, что она вообще замечала факт моего существования. Нас у родителей было столько, что я сам иногда с трудом припоминал, как зовут вон того брата или сестру. В свободное от сидения у окна время я прятался по углам и мечтал, представляя себя на месте героев любимых книжек. Как я завидовал тем книжным мальчикам и девочкам, чья жизнь была такой насыщенной и яркой! Походы с родителями на рынок, где мне непременно вручалась какая-нибудь посильная ноша, и уличные драки — вот и все мои тогдашние приключения… Книги были моей единственной отрадой в этом, мягко говоря, странном для ребёнка существовании. Согласно семейным преданиям, читать я научился намного раньше, чем говорить. Забирался в укромное местечко — или на подоконник, с ногами, чтобы младшие не могли дотянуться — и пускался в увлекательное путешествие по прекрасным вымышленным мирам, попутно дополняя их новыми подробностями. Не знаю, отважился бы я когда-нибудь выйти во двор по доброй воле, если б не один случай.

В тот день, как назло, все были дома. Соответственно, к тому времени, как я проснулся, мои любимые укромные уголки уже были заняты. В одном кто-то из старших братьев лупил младшего. В другом — кто-то из сестёр на что-то жаловался маме. В третьем рыдала ещё одна сестра — то ли старшая, то ли младшая. Я попытался устроиться возле окна, но вокруг было слишком шумно, и унылый серый двор в свете ярких лучей утреннего солнца выглядел довольно привлекательно — особенно в сравнении с тем, что творилось у нас в квартире. Я спустился по лестнице, выскользнул во двор и замер на крыльце. Мне всегда нужно время, чтобы привыкнуть к новым запахам, звукам. Во дворе пахло бензином, жареным луком (источником последнего запаха было открытое окно на первом этаже), сигаретным дымом и кошками. Звуки… Для меня, никогда прежде не жившего в больших городах, они сливались в один непривычный и оттого немного пугающий Шум. Впрочем, вскоре я различил в нём нечто знакомое — это были детские голоса. Первым моим желанием было рвануть обратно, но я вспомнил, что творится сейчас дома, и сделал шаг вперёд. Потом ещё…

То, что я увидел, тоже было мне знакомо. Трое ребят примерно моего возраста обступили худенького светловолосого мальчишку, оттесняя его к стене. У него были большие серьёзные светло-серые глаза. Я не увидел в них страха — лишь отчаяние и злость. А дальше… Мой отец был весьма своеобразным человеком, но кое-чему полезному он меня всё же научил — драться. Причём, драться хорошо, и это умение не раз пригождалось мне в детстве. Куда бы мы ни приезжали, наше семейство неизменно становилось объектом насмешек со стороны соседей. Особенно доставалось нам, детям… Эти ребята оказались пониже меня ростом. Правда, их было трое, но в мою пользу сыграл фактор неожиданности. Едва двое из них оказались на земле, их будто ветром сдуло. С третьим пришлось повозиться. Терпеть не могу, когда свора бросается на одного. В таких случаях у меня срывает крышу, и я не задумываюсь, что делать. Даже если у нескольких человек есть основания для претензий к одному, это не повод лишать его права защищаться.

— Ты откуда взялся? — с любопытством разглядывал меня мальчик. — Я раньше тебя здесь не видел.

— Мы переехали несколько дней назад.

— А, то самое семейство с третьего этажа…

— Ты что-то имеешь против моего семейства? — мне стало грустно. Повторялась обычная история…

— Ничего, — улыбнулся он, как мне показалось, вполне доброжелательно. — Просто я никогда не видел таких, как ты.

— Мои дед с бабкой приехали из другой страны. Но я родился в этой…

— Мне всё равно, откуда ты, — прервал мальчишка. — Я не хотел тебя обидеть. Здорово ты их…

В этот момент из подъезда вышла молодая пара.

— Смотри, какой милый малыш, — улыбнулась при виде меня женщина.

— Ничего, Ангел быстро научит его плохому, — усмехнулся мужчина.

— Малыш? — расхохотался мой новый знакомый, глядя на меня. Я тоже рассмеялся, поскольку был выше него почти на голову.

— Ангел? — я окинул его придирчивым взглядом. — Да, похож.

Так началась наша совместная история, которая длилась годы и, наверное, скоро закончится. Вскоре после нашего знакомства мы поклялись, что будем дружить до самой смерти. Моя, возможно, наступит уже скоро. Но будет ли Ангел в тот момент считать меня своим другом?..

— Сколько тебе лет? — спросил он. Я задумался. — Не знаешь?

— Мне никогда об этом не говорили…

— Ты прямо как с другой планеты!

— Да, мне самому иногда так кажется. Знать бы ещё, с какой…

— Какая разница, если ты уже здесь? — рассудил Ангел. — Хочешь, покажу тебе одно классное место?

— Хочу, — согласился я, хотя, судя по нашему двору, слабо верилось, что в этом Городе могут быть классные места. — За что они тебя?

— Ни за что. Просто так.

— Понимаю… — с необоснованной злобой со стороны окружающих мне приходилось сталкиваться неоднократно.

— Мои родители здесь никому не нравятся. А ещё у меня куча братьев и сестёр. Вон одна из них.

К нам подошла маленькая светловолосая девчушка, чем-то похожая на Ангела. Она без тени смущения принялась меня разглядывать — совсем как недавно её брат.

— Это мальчик или девочка? — спросила она.

— Это мой друг! — с гордостью ответил Ангел, и от этого слова у меня потеплело в груди. Так меня ещё никто не называл. — Не обижайся на неё. Ты, и правда, немного смахиваешь на девчонку, но дерёшься круто.

— Отец научил. Там, где мы раньше жили, моих родителей тоже не любили. А братьев и сестёр у меня, наверное, ещё больше, чем у тебя.

— Так не бывает, чтобы больше! — с уверенностью возразил он.

По пути мы болтали о всяких пустяках. Ангел рассказывал мне о наших соседях, я ему — о прочитанных книгах. А ещё — как называются деревья, цветы, птицы, которые попадались нам на пути. Меня удивило, что эти простые сведения стали для него открытием.

— Ты так много знаешь… — с уважением отметил он. — Старшая сестра пытается учить меня читать, но пока плохо получается. А теперь можно вообще этому не учиться. У меня есть ты — если что, расскажешь.

Классное место оказалось большим тенистым парком — действительно, очень красивым. Мы отметились на всех деревьях, на которые только можно было залезть. Потом Ангел показал мне настоящую пещеру — скорее всего, это были остатки каких-то подземных коммуникаций, но нам она показалась вполне сказочной. Прямо какая-то пещера Али-Бабы, в которой непременно должен храниться клад. Так оно и оказалось: там у моего первого в жизни друга был припрятан запас сладостей и настоящая рогатка.

— Об этой пещере никто не знает, — важно сообщил он.

— Это хорошо, — согласился я. — Здесь можно прятаться от людей.

— Я сам здесь иногда прячусь от этих… А тебе-то зачем? Ты драться умеешь…

— Не все вопросы можно решить кулаками, как сказала однажды моя мама.

— Когда она такое сказала?

— Когда папа учил меня драться.

— Много она понимает… — фыркнул Ангел. — Хотя… Девчонки все такие.

— Почти все. Моя старшая сестра любит драться, — я вспомнил нашу недавнюю битву за книгу, которую она всё равно не стала бы читать, но пыталась отобрать из вредности. Книгу я отстоял, но от отцовского ремня это меня не спасло.

— И кто кого?

— Отец — нас обоих, — вздохнул я.

Мы ещё долго бродили по парку, наблюдая за белками. Ангел показал мне ручей, через который был перекинут небольшой ажурный мостик. Мы нашли газету, смастерили из неё кораблик и пустили по ручью. Так незаметно прошёл день… Опомнились мы, когда уже почти стемнело.

— Пора уже… — с досадой заметил Ангел. — Меня мои уже обыскались. Да и тебя, наверное, тоже.

— Если вообще заметили, что меня нет дома.

Во дворе нас встретила симпатичная молодая женщина, которая выглядела разгневанной.

— Где ты шлялся? — накинулась она на Ангела.

— Гулял с другом, — он указал на меня. — Он как следует врезал тем придуркам из второго подъезда, что всегда ко мне пристают!

— Не ругайся, — механически сделала ему замечание мать, переводя взгляд на меня. Очевидно, я ей понравился. Каким-то чудом мне даже после драки всегда удавалось сохранять приличный вид. — Слава Богу! Наконец-то ты подружился с нормальным мальчиком. А теперь — прощайтесь. Твоего друга, наверное, тоже заждались к ужину.

Как я и предполагал, моё отсутствие было обнаружено в тот момент, когда я переступил порог квартиры.

— Где ты был? — накинулась на меня мать.

— Гулял в парке с другом, — честно ответил я.

— Не ври! — отец гневно стукнул кулаком по столу. — Откуда у тебя мог взяться друг, если ты целыми днями сидел дома?

Да уж, логика железная. И, можно подумать, я только и делаю, что вам вру.

— Твой ужин на столе, — сказала мать, утыкаясь в журнал.

Я молча поел, автоматически поблагодарил её и, в свою очередь, уткнулся в книгу, завесив лицо волосами. Волосы являлись постоянным предметом семейных сцен. Родители всё хотели их остричь, а я сопротивлялся. Так можно было от всех отгородиться и чувствовать себя «в домике». И братьям-сёстрам становилось весьма затруднительно подглядывать в книгу.

— Иди спать, — велел отец. — Зрение портишь.

А когда слушают музыку, то портят слух — выходит, так? Зачем тогда они хотят отдать меня в музыкальную школу? Я сам слышал, как мать говорила отцу, что на новом месте нужно будет меня туда записать.

— Надо наконец-то подстричь его, — оторвалась от журнала мать.

— Не надо, — я шмыгнул за шкаф, но вспомнил, что хотел спросить об одной вещи. — Мам, пап, а сколько мне лет?

— Ты, что, не знаешь, сколько тебе лет? — возмутилась мать.

— Вы никогда мне не говорили…

— Тебе скоро исполнится шесть, идиот! Бегом мыться и спать!

Спать так спать… Вот как интересно получается: сами ничего не скажут, а начинаешь спрашивать — так сразу «идиот». Думают, если я читать умею — со мной и говорить не нужно. А в книгах не пишут, сколько мне лет. И многое другое тоже не пишут. Помню, был похожий случай, когда я был выпущен родителями во двор в футболке и шортах старшей сестры — своей одежды у меня в детстве вообще не было. Какие-то девочки подняли меня на смех: где твои бантики, почему у тебя причёска, как у мальчика? Так я и есть мальчик, говорю. А они мне: нет, не может быть, посмотри на себя — разве мальчики такими бывают? Я посмотрел, сравнил себя с ребятами на улице — действительно, было не очень похоже. Пришёл домой, попытался себе бантик завязать. Отец увидел, психанул, отвесил подзатыльник. Мол, что ты делаешь, придурок — ты же мальчик! Я возмутился: разве мальчики такими бывают — в розовых шортах с оборочками? Отец пробормотал что-то вроде «мал ты ещё, чтобы взрослым перечить», отвесил мне ещё один подзатыльник и ушёл. Было больно и очень обидно.

— Почему он назвал меня придурком? — спросил я у старшей сестры. — И кто же я всё-таки — мальчик или девочка?

— Ты — мальчик, а придурок — наш папа, — вздохнула сестра, которая выглядела очень грустной. Она рассеянно гладила меня по голове, но было заметно, что думала о чём-то своём. Во двор больше идти не хотелось. Я путался у всех под ногами, и, в конце концов, меня отправили спать — совсем как сейчас. В любой сложной для родителей ситуации иди спать — таков был девиз нашей семьи.

Спали мы на полу, на матрацах. Моё место было между двумя старшими и двумя младшими братьями. Засыпал я быстро — так велико было желание поскорее проснуться и освободить своё личное пространство от присутствия горячих сопящих тел. Смогу ли я уснуть сейчас, освобождённый даже от собственного тела, которое просто лежит себе мёртвым грузом, не отягощая своими потребностями сознание? И, если смогу, будет ли мне суждено проснуться?..

 

Как ни странно, уснуть мне удалось. По крайней мере, некоторое время моё сознание оставалось отключённым. Пришёл я в себя от ощущения тепла на лице — очевидно, солнечный луч, проникнув в палату через окно, скользнул по моей щеке. Поначалу это было довольно приятно, но вскоре стало слишком горячо для моей чувствительной кожи. Пришлось смириться — я не имел возможности не то, что задёрнуть шторы, но даже попросить об этом. Вскоре в коридоре послышались шаги. Скрипнула дверь.

— Доктор, как он? — это снова пришёл Гром. Знал бы он, как я обрадовался возможности хотя бы услышать знакомый голос!

— Пока без изменений.

— Что же всё-таки случилось?

— К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос. Мы провели полное обследование. Оно показало то же, что и предварительное: он абсолютно здоров. Организм функционирует нормально, но в сознание ваш друг почему-то не приходит.

— Мистика какая-то…

Судя по звуку шагов, Гром подошёл к окну и… задёрнул шторы. Господи, но как он догадался?!

— Почему вы это сделали? — поинтересовался врач.

— Солнце слишком яркое. Не думаю, что ему приятно. Малыш вообще любит мягкое освещение, полумрак… Когда я приезжал к нему в гости, и мы садились пропустить по бокалу вина, он всегда задёргивал шторы. Даже в студии облюбовал угол потемнее.

Господи… Он даже такие мелочи запомнил! Не заблуждался ли я, когда думал, что мой уход из группы вызовет у её участников лишь облегчение? Имел ли право приписывать людям — тому же Грому — собственные мысли и выводы? Возможно, я, подобно ребятам, тоже многого не замечал…

— Расскажите мне о нём.

— Что именно вы хотите знать?

— Хоть что-нибудь. Годится любая информация. Возможно, это облегчит мне понимание того, что случилось. К примеру, какой он человек?

Вот это вопросы вы задаёте, док. Пожалуй, даже я не смог бы на него сейчас ответить… Интересно, что скажет Гром?

— На первый взгляд, довольно странный.

— А на второй?

— Так сходу и не скажешь… Даже не знаю, с чего начать. К своему величайшему стыду вынужден признать, что знал его недостаточно близко, хотя мы знакомы уже много лет. Одно не подлежит сомнению — музыкант он гениальный. При этом к славе никогда не стремился. Но работал, не покладая рук, даже став одним из лучших в мире в своём направлении. Сколько помню Малыша, всегда видел его за инструментом или за книгой — читать он, вроде бы, с детства любит. Играть может сутками — сочинять музыку, совершенствовать уже написанные партии. И ему абсолютно не мешает происходящее вокруг — наша болтовня, настройка других инструментов. Он просто погружается в свой мир, как бы отгораживаясь от всего, и творит…

— А кроме музыки в его жизни есть какие-либо интересы?

— Музыка — главное, — мне показалось, что Гром, произнося эту фразу, улыбнулся какой-то своей мысли.

— Но нельзя жить одной музыкой — должно быть что-то ещё, — возразил врач. — Семья у него есть?

— С братьями-сёстрами, насколько мне известно, отношения сложные. Вернее, никакие. По-моему, они его просто не понимают. Жена, Анжела… Они всегда производили впечатление любящей пары, но в последнее время у них что-то не заладилось. Не могу сказать, что они расстались, но… Малыш сказал: «Мы взяли паузу». А он всегда называет вещи своими именами.

— Дети?

— Сын — он уже взрослый и живёт отдельно. И ещё внебрачная дочь, Марта. Они начали общаться относительно недавно — ничего не скажу по этому поводу.

— Хорошо. Религия? Он религиозный человек?

— Верующий — да. С религией, по-моему, всё сложно. Кажется, в последнее время он не причислял себя ни к одной из конфессий. Но верующим был всегда — мы даже порой подтрунивали над этим. Думаю, напрасно. В его вере нет фанатизма — скорее, она замешана на жажде познания и самосовершенствования.

— То есть, вера в Бога не мешает ему мыслить критически?

— Да, как-то так. Ему нравится чему-то учиться, открывать для себя что-то новое. И ещё… Знаете, он по жизни как бы немного сторонится людей, но я ни в ком не встречал такой способности любить и прощать.

— Вы сейчас о ком-то конкретно говорите или вообще?

— И конкретно, и вообще…

Возле моей кровати послышались шаги — это был врач, я уже начал его узнавать. Кажется, он меня рассматривал. Прямо как музейный экспонат. И даже одеяло на голову не натянешь…

— Красивый человек, — задумчиво произнёс доктор. — Только странная красота — какая-то бесполая… Женщины его любят?

— Скорее боятся, — рассмеялся Гром. — Малыш прекрасно знает о своей привлекательности, но не делает из неё культа и смущается, когда ему об этом говорят. Особенно женщины. Он всегда был примерным семьянином, и в общении с девушками не позволяет себе даже намёка на флирт.

— Тем не менее, я вижу признаки тщательного ухода за собой. Без усилий в его годы так не выглядят. Он, явно, посещал тренажёрный зал и косметолога. Возможно, делал пластику. Скорее всего, красил волосы…

— Всё это было. Равно как и многое другое. Но разве это грех — стремление хорошо выглядеть?

— Любовь к себе и застенчивость? Удивительно… Просто пытаюсь понять, как это сочетается в одном человеке?

— Как вера и любознательность. Нелюдимость и человеколюбие. Трудолюбие и гениальность. Тонкость натуры и твёрдость духа. Деликатность без мягкотелости. Аскетизм в быту — и этот тщательный уход за собой. Даже не знаю, как сказать… Наш Малыш необщительный — может за весь день не проронить ни слова, если к нему не обращаться. Но в трудную минуту, когда тебе нужна помощь, именно этот человек найдёт нужные слова. Подозреваю, что он смог бы рассказать о каждом из нас куда больше, чем мы о нём. При этом своё личное пространство оберегает ещё старательнее, чем ухаживает за собой.

— Даже от близких? От участников группы?

— Выходит, что так… — вздохнул Гром. — Наверное, мы не всегда были справедливы к нему. Посмеивались над его странностями, в действительности совершенно безобидными, не воспринимали всерьёз как личность. Считали слабостью то, что на самом деле было нежеланием демонстрировать силу. Даже его уникальный талант…

— Не был оценён по достоинству?

— Поклонники у него имелись всегда — даже персональные. Понимаете, таких, как он, действительно мало. Возможно, даже и вовсе нет. Но, в то же время, Малыш всегда держался так незаметно, что многим начало казаться — если он исчезнет, группа ничего не потеряет. А ведь это не соответствует действительности. Он мог несколько нот сыграть так, что это меняло смысловой оттенок всей композиции.

— Интересная картина вырисовывается… — доктор сделал несколько шагов по палате, остановившись, видимо, у окна. — Скажите, он вообще делился своими проблемами — хоть с кем-нибудь? Может быть, с вами?

— В последнее время — нет, — печально ответил Гром. — Хотя, думаю, в иные моменты нуждался в нашей поддержке.

— В чём же причина? Не умел сказать? Гордость не позволяла?

— Гордость — в смысле гордыня? Нет, этого в нём не было. Достоинство — да. Но то совсем другое… Не умел сказать… Сейчас ловлю себя на мысли: может, это мы не умели слушать? Поскорее бы он уже пришёл в себя…

— Это что-то изменит?

— Многое, доктор! — Гром произнёс это с такой убеждённостью, что к моему горлу подкатил горячий ком, но я не смог расплакаться — влага так и застряла где-то там, в груди. Он взял мою руку в свою, задержав её на некоторое время, и этот жест был полон неподдельного тепла, которое я ощутил физически, получив хоть какое-то облегчение.

— Значит, будем работать в этом направлении вместе.

— Я к вашим услугам, — без колебаний согласился Гром.

— Как часто вы сможете приходить в больницу?

— Хоть каждый день — гастрольный тур всё равно пришлось прервать. А через пару дней я вообще смогу находиться при нём неотлучно, если будет такая необходимость. Хотя лучше б уж её не было…

— Спасибо, — с некоторым удивлением произнёс врач.

Признаюсь, в тот момент я испытывал не меньшее удивление и благодарность. Кто бы мог подумать, что Гром… Хотя, собственно, почему нет? Разве не он в последнее время делил со мной гостиничные номера? После ухода Анжелы приезжал в гости именно в тот момент, когда одиночество становилось мне в тягость? Как мог, защищал от придирок и дурацких шуточек Чёрта, которые могли бы сделать моё пребывание в группе невыносимым? Возможно, если б не это, всё случилось бы намного раньше. Ведь дело давно уже шло к тому. Теперь для меня важно одно: ответить самому себе на вопрос, чего же я хочу? Вернуться — или?..

 

Так сложилось, что наша дружба с Ангелом начала крепнуть, едва зародившись. Мы были совершенно разными. Меня восхищала его фантазия, умение придумывать разные игры на основе сюжетов прочитанных мною книг — мы становились то пиратами, то индейцами, то золотоискателями… В детстве он долгое время был невысокого роста и хрупкого сложения — и стыдился этого, считая себя слабым.

— Глупый, слабость — это совсем другое, — однажды сказал ему я.

— Тебе хорошо говорить, — вздохнул он. — Ты в одиночку запросто можешь троим навешать…

— Думаешь, мне от этого легче? Сила, конечно, полезная штука, но не всегда помогает. Какой от неё толк, когда, к примеру, отец лупит ни за что — просто лень разбираться, кто из нас разбил чашку? Или учительница орёт из-за волос, хотя ей-то какое дело? Ты — не слабый. Эти, из соседнего двора — они самые настоящие слабаки, если сворой набрасываются на того, кто не может им дать отпор.

— Они так не думают…

— Похоже, они вообще никак не думают. Да и кого волнует их мнение? Не грусти, слышишь? У тебя есть я. Я буду защищать тебя, пока ты не вырастешь.

— Правда? Тебя ведь больше никуда не увезут? — в светлых глазах друга в тот момент читался страх, и я едва смог сдержать слёзы.

— Никуда, — заверил его я. — Меня уже в музыкальную школу отдали. А если попытаются увезти, я сбегу. И буду жить на чердаке. Да где угодно, только бы больше не было этих переездов!

— Тебе ведь не нравится Город…

— Теперь — нравится. Очень даже нравится, правда!

Так мы и росли вместе. Ангел знал обо мне намного больше, чем родители, братья и сёстры вместе взятые. На тот момент так много обо мне не знал никто… Кто бы мог подумать, что для меня, человека, который не представляет своей жизни без музыки, музыкальная школа станет такой пыткой! Возможно, всему виной была учительница — сурового вида пожилая дама с резким, скрипучим голосом, абсолютно немузыкальным.

— Ваш сын, бесспорно, талантлив, но ленив, — безапелляционно заявила она моим родителям, когда заметила, что вместо ненавистных гамм я с куда большим удовольствием играю мелодии из собственной головы. Как они туда попадали, я не знал. Да и не задумывался над этим. Если честно, даже не специально игнорировал треклятые гаммы. Мне просто нравилось это ощущение: музыка, зарождаясь где-то внутри, течёт сквозь тебя, прорывается наружу. И в этот момент ты и она — единое целое. А когда она воплощается в звук, ты, одновременно, испытываешь и радость, и грусть. Ни одно любимое детское развлечение не делало меня таким счастливым… Ради этого я готов был терпеть и музыкальную школу, и эту странную учительницу, которой, судя по всему, неведомы были подобные чувства — её следовало лишь пожалеть, и родительские придирки.

— Ты должен трудиться! — важно заявил мой отец. Тот самый великий труженик, которого мать неделями не могла заставить забить гвоздь или что-нибудь прикрутить. Я и трудился, как мог. По крайней мере, эти мелодии «из головы» с каждым днём удавались мне всё лучше. Однажды мои упражнения совершенно случайно услышал Ангел, который слонялся по двору, дожидаясь, когда я покончу с фортепианной повинностью и смогу выбраться погулять. День выдался жаркий, и окно в комнате, где стоял инструмент, было распахнуто.

— Что это ты играл такое красивое? — взволнованно спросил друг, когда меня наконец-то выпустили на волю.

— Когда? — я впервые видел Ангела таким возбуждённым, и был немного удивлён.

— Вот недавно, после того, как с гаммами покончил.

— А… Это… В общем, моя тайна. Но тебе могу рассказать. Никому не скажешь? — честно говоря, я не собирался ни с кем делиться тем, что со мной происходит, но от него у меня не было секретов.

— Могила.

— Честно?

— Честно-пречестно. Пусть у меня язык отсохнет, если кому-нибудь проболтаюсь.

— Ангел, я не знаю, что это и откуда оно берётся… Но эта музыка… Понимаешь, она как бы звучит во мне. Вот просто звучит — и всё.

— Понимаю, — улыбнулся друг. — Ты её сочинил.

— Я? — странно, но подобная мысль мне в голову не приходила. Учительница рассказывала о великих композиторах, которые сочиняют музыку, но чтобы это мог сделать я, простой мальчик?

— Ну, а кто? Малыш, да не бойся ты, это нормально! Сочинять музыку — это не сумасшествие. Я вот недавно целую песню сочинил.

— Ты? — теперь настала моя очередь удивляться.

— Хочешь, спою? Только не здесь, а то ещё эти услышат, — при одной мысли об обидчиках его аж передёрнуло.

— Пойдём в парк, там сейчас почти никого нет, — предложил я, и он согласился.

Когда мы спрятались в своей любимой пещере, Ангел попросил меня закрыть глаза.

— Я… стесняюсь, — признался он. Я молча кивнул — сам был таким. — А смеяться не будешь?

— Вот ещё! Разве я похож на человека, который смеётся над своими друзьями?

— Ладно, не обижайся. Я не это имел в виду. Просто… Я ещё никогда никому не пел. Это была моя тайна. Но раз уж ты раскрыл свою… И вообще, мне давно уже хотелось с тобой поделиться. А больше и не с кем. Мои точно будут смеяться, хоть они и не такие дикие, как твои.

Не знаю, чего я ожидал, но то, что мне довелось услышать, поразило. Голос Ангела звучал на удивление чисто и глубоко — как будто он не в первый раз пел. Как оказалось впоследствии, я не ошибся — пока меня терзали гаммами, он уединялся в нашей пещере и тренировался. Саму песню взрослый человек счёл бы, наверное, слишком наивной и пафосной, но мне она показалась тогда очень красивой. Песня была о человеке, который гуляет по городу и думает о том, как в этот яркий, солнечный день ему одиноко и холодно среди людей. Данное чувство было мне знакомо — как будто это написали обо мне.

— Ангел… это… у меня нет слов! — выдохнул я, когда он закончил. Дар речи вернулся ко мне не сразу — я был настолько зачарован этим голосом.

— Тебе понравилось? — с недоверием посмотрел на меня друг.

— Спрашиваешь! А хочешь… Хочешь, я к твоей песне музыку подберу?

— Хочу, — согласился он. — Я сам пытался — отец немного учит меня играть на гитаре, но пока плохо получается.

— У тебя красивый голос. Тебе нужно учиться петь!

— Мне нужно учиться драться, — нахмурился Ангел.

— Драться может научиться любой дурак. Но не каждый сможет так спеть. Жаль, что твои родители не знают, какой у тебя талант…

— Чтобы меня мучили гаммами, как тебя? Спасибо, не надо! — возмутился друг.

— На самом деле гаммы — ещё не самое страшное. Плохо, что моя учительница не любит музыку.

— Как это? — удивился Ангел. — Преподаёт музыку — и не любит?

— Я сам долго не мог понять, в чём дело. А когда понял, сразу перестал на неё обижаться. Просто играю дома то, что мне нравится — и все дела. Родители всё равно не могут отличить мою музыку от настоящей — лишь бы я сидел за инструментом и, как любит говорить отец, «трудился».

— Твоя музыка — самая настоящая! Не говори так, слышишь? Может, она более настоящая, чем то, что тебе преподаёт эта тётка.

— Да тётка, в общем-то, и не виновата — наверное, её саму когда-то так учили.

— Ты всем найдёшь оправдание, — рассмеялся Ангел. — Святой Малыш!

— От Ангела слышу, — рассмеялся я в ответ.

— Из нас двоих ты больше похож на небесное создание.

— Ага, особенно, когда дерусь.

— У тебя красивые волосы, — вдруг с лёгкой завистью произнёс он, и я немного смутился. — Не разрешай их стричь. Когда-нибудь ты классно будешь смотреться с ними на сцене.

— Я — на сцене? С ума сошёл! Ну, разве что с тобой.

— Так ты согласен? — я сначала подумал, что он шутит, но Ангел был серьёзен, как никогда.

— С тобой я пойду куда угодно. Хоть на войну, — заверил его я.

— На войну не надо — там убивают. Значит, по рукам?

— По рукам!

— Только сначала мне тоже нужно будет отрастить волосы, как у тебя.

— Тебе пойдёт, — я посмотрел на друга и мысленно представил себе его лицо в обрамлении светлых локонов.

В тот день мы ещё долго сидели в пещере, представляя себе, как однажды выйдем на сцену — вдвоём, а, может быть, с кем-то ещё. Ангел будет петь, я — играть свою музыку, и мы будем счастливы. Тогда мы и договорились всё делать вместе, до самого конца.

— Однажды мы уедем из этого ужасного Города, Малыш, — грезил друг, и мне доставляло удовольствие смотреть на его лицо, которому мечтательное выражение придавало сходство с ангельским ликом.

— Не знаю, хочется ли мне этого, — признался я, вспомнив свою недавнюю поездку с родителями в соседний город — такой же пыльный и шумный, только поменьше. — Как по мне, все города одинаково ужасны, и нет разницы — этот или любой другой. Но с тобой я поеду, куда угодно.

— Даже в Антарктиду? — прищурил глаза Ангел, дразня меня. Он знал, что я терпеть не могу холод, и даже в солнечные дни мёрзну, если на улице ветер.

— Да хоть на Луну!

Тогда это действительно было так — я пошёл бы за ним на край света. Нашим детским мечтам суждено было сбыться. Однажды мы вышли на сцену и отлично смотрелись вместе — я со своей смолянистой гривой, с которой не мог совладать ни один парикмахер, и Ангел с его золотистыми локонами. В последнее время я часто пересматривал наши старые фото. Время изменило нас, но не настолько, чтобы сделать неузнаваемыми. Только волосы немного поредели, а взгляд Ангела, если изредка и бывает обращён на меня, уже не светится таким теплом. Интересно, каким он будет — тот, кто займёт моё место рядом с ним? Сможет ли этот человек так чувствовать музыку Ангела, воплощать все его задумки? Неужели, наши пути разошлись навсегда? При этой мысли острая боль пронзила мою грудь, сковывая тело, и я снова провалился в темноту.

 

Наверное, я всё-таки спал, потому что мне снился сон. Давний детский кошмар, который время от времени некая высшая сила издевательски извлекает из недр памяти. Помню, отец, когда я был подростком, часто грозился сдать меня в психушку. Однажды даже дошло до того, что я схватился за телефон и сказал, что сам сейчас вызову бригаду. Отец испугался, покрутил пальцем у виска, но отстал. И с тех пор меня периодически преследует один и тот же сон. Какие-то люди в белых халатах хватают меня за руки, волокут по тёмному коридору, швыряют на металлическую койку, связывают и почему-то раздевают догола. В этот раз кошмар был особенно реалистичным, и вскоре мне стало понятно, почему…

Я пришёл в себя от неприятного ощущения. Было холодно, что и неудивительно, поскольку с меня стащили одеяло. Чьи-то руки бесцеремонно шарили по моему обнажённому телу. Пальцы были толстые, мозолистые — они неприятно царапали кожу.

— Смотри, какое тело — а ведь он постарше нас с тобой будет, — услышал я хрипловатый женский голос. — Какие мускулы! А кожа — нежная, как у младенца… И волосы — чистый тебе шёлк!

— Любуйся, пока без сознания, — отозвался второй голос, более высокий, с насмешливыми нотками.

— Да, такой красавчик в нашу с тобой сторону и не глянул бы, — грубые пальцы продолжали ощупывать моё тело. — Смотри-ка, у него и там всё в порядке — а говорят, у азиатских мужиков с этим слабовато…

К горлу подкатила тошнота — казалось, меня сейчас вырвет, однако этого не произошло. Я всегда болезненно реагировал на прикосновения посторонних людей, но сейчас у меня не было возможности защитить себя. Моё тело не могло даже сжаться. Сейчас со мной можно было делать всё, что угодно — трогать, разглядывать. Голый и беспомощный, я казался себе самым жалким существом в мире. Ощущение абсолютного бессилия обрушилось ледяной волной — как будто меня окатили холодной водой. Кажется, я всё-таки вздрогнул.

— Прекрати лапать пациента — нам не за это деньги платят, — вмешалась вторая медсестра или санитарка — кем там были эти женщины. — Наверное, ему холодно. И вряд ли приятно.

Отстранив коллегу, она быстрыми, ловкими движениями произвела над моим телом все необходимые манипуляции, не причинив беспокойства, и заботливо укрыла одеялом.

— Уже и потрогать нельзя, — обиженно сказала первая. — Придёт в себя — будет смотреть на тебя как на дерьмо, вот увидишь. Знаем мы этих богатеньких…

— Этот не будет, — уверенно возразила моя спасительница. — В интернете о нём отзываются как о достойном человеке. Поклонники и коллеги желают ему скорейшего выздоровления. Пишут, что он очень скромный, не был замешан ни в каких скандалах и занимался благотворительностью, но так, что об этом стало известно только сейчас — да и то, случайно.

— Прямо не человек, а какой-то ангел, — фыркнула нахальная особа. — Но хорош — ничего не скажешь. Пускай выздоравливает. Мужиков сейчас мало, а красивых — и того меньше.

— Пойдём, нас ждут ещё несколько красавцев, — прервала её рассуждения вторая медсестра. Первая с сожалением вздохнула, и обе женщины покинули мою палату.

При слове «ангел» у меня кольнуло в сердце. Я ждал, когда же он придёт, но его всё не было. А придёт ли вообще — или мне суждено будет покинуть этот мир, даже не услышав голос того, кого я считал самым близким другом?

В подростковый возраст мы вступили отчаянными, бесстрашными и полными надежд. Я, подобно большинству восточных парней, рано оформился, из «милого детёныша», как называла меня мать Ангела, превратившись сразу в юношу. На фоне меня мой друг казался почти ребёнком — даже в чертах его лица долго сохранялось что-то детское. Мне все говорили, что я выгляжу слишком взрослым, и это немного смущало.

— Мне бы твои мускулы… — с завистью говорил Ангел. — С такими можно даже быть похожим на девчонку, как ты.

Многие подтрунивали над моей наружностью, говорили, что я похож на азиатскую штангистку. Меня это не задевало. Разглядывая своё отражение в зеркале, я неизменно оставался доволен увиденным. Наверное, это было нетипично для парней моего возраста, но моя внешность казалась мне почти идеальной, за исключением едва заметного косоглазия, и я искренне благодарил Бога за то, что он создал меня именно таким. В меня были влюблены почти все окрестные девчонки, и мой небольшой изъян им даже нравился. Правда отец, когда был не в духе, называл меня «дьявольским отродьем» и грозился избить ремнём, если я не перестану косо на него смотреть. Я даже чёлку специально отрастил подлиннее. Но мои юные приятельницы, кажется, не усматривали в моём взгляде ничего «дьявольского». Ежедневно родители извлекали из нашего почтового ящика какие-то любовные письма и упрекали меня в распущенности — совершенно беспочвенно. На тот момент меня интересовала только музыка. И ещё немного самбо, которым я увлёкся с подачи отца. Подозреваю, он полагал, что этот вид спорта сделает меня «более мужественным».

— Что эти бабы в тебе находят? — недоумевал отец. — Чёлку отрастил — глаз не видно, сзади какой-то хвост висит, как у коня. Кто тебя с такой гривой в приличный оркестр возьмёт?

— С какой гривой? Ты же, вроде, о хвосте говорил?

— Нет, вы только поглядите на него — он ещё и хамит! Не ребёнок, а Божья кара!

В вашем случае — скорее уж, Божье благословение. Теперь вам есть, чем похвастаться в церкви перед другими прихожанами — вот, мол, какой образцовый грешник у нас растёт. Можно истово молиться напоказ, чтобы Господь направил меня на путь истинный — на зависть соседям. Наслаждаться сознанием собственной исключительности, раз уж нет более благовидного повода.

— Думаю, в оркестр его всё-таки возьмут, — возразила мать, большой знаток бульварной прессы и всевозможных телешоу. — Времена сейчас другие — так на него даже быстрее обратят внимание.

Молодец, сама придумала мне оправдание, сама в него поверила. Не родители, а золото. Если бы ещё побольше молчали — вообще цены бы не было. В школе от меня давно уже отстали. Учился я хорошо — педагогическому составу этого оказалось вполне достаточно, чтобы смириться и с чёлкой, и с хвостом. Они даже готовы были закрывать глаза на мои узкие штаны — по последней моде. Я сам их ушивал, не обращая внимания на угрозы со стороны родителей гореть в аду — знал бы Всевышний, как по-хозяйски какие-то смертные распоряжаются его преисподней! Ангел тоже мечтал о таких, но стыдился своих ног, которые считал слишком тощими. Он часами торчал в тренажёрном зале, ежедневно обмерял свои бицепсы и прочие мышцы — и жутко злился, что они не росли. Я же всячески старался развивать в себе гибкость. Именно это казалось мне самым ценным качеством — гораздо ценнее силы. Гибкость и умение владеть собой. Своим телом, разумом и эмоциями. Я много работал в этом направлении — возможно, поэтому казался сверстникам странным: слишком серьёзным и нелюдимым. Хотя в школе и по всей округе меня уважали — не за умение драться, а за наличие собственного кодекса чести, которому я строго следовал. А ещё — за то, что я много читал и всегда мог рассказать что-то интересное. Это только кажется, что среди мальчишек наиболее авторитетным становится тот, кто сильнее физически. Парней, которые могли набить морду любому, в нашем районе было много. Но ко мне сверстников влекло совершенно другое: я всегда готов был поделиться с ними своими знаниями об окружающем мире, размышлениями о жизни — и никто надо мной не смеялся. Напротив, порой даже обращались за советами.

При этом у Ангела отношения с ребятами не складывались. Даже те, кто уважал меня, продолжали его лупить, иногда извиняясь: прости, Малыш — ничего лишнего. Они знали, что я буду защищать друга, не держали на меня за это зла, но своего отношения к нему не меняли. Долгие годы я бился над разгадкой данного явления — а ответа так и не нашёл. Полагаю, что физическая слабость, которой так стыдился Ангел, не была причиной агрессии, которую он возбуждал в моих приятелях. Попадались ребята и послабее него — но их охотно принимали в свою компанию.

Разглядывая свои подростковые фото, я вижу красивого мускулистого юношу с серьёзным, немного печальным взглядом, который, несмотря на яркую внешность, если присмотреться, выглядит скорее застенчивым, чем дерзким. Рядом неизменно оказывался Ангел — тоненький, немного нескладный, с широко распахнутыми прозрачными глазами. Тогда он смотрел на меня с восторгом — особенно, если кто-то из ребят рассказывал о моих спортивных успехах.

— Ты подаёшь большие надежды, — однажды заявил мне мой наставник. — У тебя правильное мировоззрение и настрой, что в спорте не менее важно, чем хорошие физические данные.

— Не так — на меня эти надежды зачем-то возлагают, — возразил я. — Лично я никому ничего не обещал.

— Жаль, что ты не видишь себя в спорте.

— Я вижу себя в музыке. А спорт… Он учит меня защищать свой путь.

— Разве твои родители против того, чтобы ты занимался музыкой? — удивился он. — Мне казалось, наоборот.

— Не то, чтобы против… Просто я не хочу всю жизнь играть по чужим нотам.

— Не многовато ли ты на себя берёшь? — испытующе посмотрел на меня наставник.

— Сколько дают, — пожал плечами я.

— Тогда Бог в помощь, парень, — улыбнулся он. — Но если всё-таки передумаешь насчёт спорта — дай знать.

Я не передумал — это было исключено, хотя сильно сомневался в том, что Бог мне поможет. Мне казалось, высшие силы, напротив, создают мне препятствия на каждом шагу, словно я им чем-то насолил. Но отступать от задуманного не намеревался. К старшим классам я уже вовсю сочинял музыку — втайне от всех, кроме Ангела — и мечтал её исполнять. Вместе мы написали с десяток песен. Мой друг вполне успешно освоил классическую гитару и уговорил отца купить ему электрогитару, заверив, что это не мимолётное увлечение. Именно отец Ангела, который в школьные годы играл в местной рок-группе, впервые высказал мысль о том, что мне больше подошло бы не фортепиано, а синтезатор. Идея запала мне в душу, и я начал думать о том, как воплотить её в жизнь. Вариантов было немного — учитывая то, что жили мы бедно. Хотя, даже если б у нас были деньги, сомневаюсь, что родители, которые уже решили для себя: их сын станет знаменитым пианистом, и мысленно распределили его будущие гонорары, купили бы мне инструмент.

Это сейчас забавно вспоминать, как я трудился разносчиком пиццы, курьером, почтальоном, репетитором — словом, брался за любую подходящую работу. А тогда мне было совсем невесело. Стоило немалых усилий совмещать эти подработки с успешной учёбой, которой нельзя было жертвовать — ведь именно она служила единственным оправданием моим «странностям». Моя индульгенция… Я появлялся дома совсем ненадолго — в основном, чтобы поспать, чем давал повод подозревать меня во всех смертных грехах. Эти частые отлучки в комплексе с моим экстравагантным видом возводили моё семейство в глазах местной религиозной общины в ранг святых. Да отец должен был молиться не за меня, а на меня — если б не сын-грешник, с его репутацией человека сомнительного рода занятий о таком можно было бы даже не мечтать. Естественно, я своего добился. Мне всегда непросто было побуждать себя к активным действиям — по жизни я, скорее, созерцатель, чем деятель. Но если уж в голову что-то взбрело — остановить меня не смогло бы ни цунами, ни снежная лавина, ни ядерный взрыв.

Помню в мельчайших подробностях тот день, когда моя мечта наконец-то осуществилась, и я приобрёл вожделенный синтезатор. Оставалась одна проблема: как объяснить его появление родителям? Обманывать я не умел, да и не хотел. Ангел предлагал хранить пока покупку у него, но это лишило бы меня возможности наслаждаться процессом творчества — ради чего, собственно, я всё это и затеял. Решил на свой страх и риск забрать инструмент домой. Как всегда, родители не сразу заметили его появление, на сей раз превзойдя самих себя — опомнились только на второй день.

— Иди сюда, — скомандовал отец тоном, не предвещающим ничего хорошего. Я как раз собирался в школу и уже был одет. — Где ты это взял?

— Купил, — спокойно ответил я.

— Откуда у тебя деньги?

— Заработал честным путём.

— Заработал? — его лицо побагровело, взгляд был полон отвращения и ненависти. — Ты так низко пал, что не стыдишься в этом признаваться?

— Ты, который всегда твердил нам о необходимости трудиться, находишь работу постыдным занятием? — я вызывающе отбросил с лица волосы, глядя ему прямо в глаза.

— Посмотри на себя — ты похож на дешёвую шлюху! Думаешь, я не догадываюсь, где ты берёшь деньги на свои мерзкие тряпки? А теперь ещё и это… Ты перешёл все границы! — он больно схватил меня за плечо и резко дёрнул.

Мне стало обидно до слёз — я вспомнил, как много и тяжело работал, чтобы собрать необходимую сумму, и изо всех сил сдерживался, чтобы не расплакаться при этом человеке, который меня предал. Отец, ты вообще понимаешь, что говоришь? Разве я хоть раз своим поведением или поступками давал повод такое думать обо мне? А ведь когда-то, нет, не так уж давно, вы с мамой были для меня главными людьми. Помнишь, когда мне было четыре года, случилось наводнение? Меня тогда унесло волной, я оказался выброшен на берег в незнакомом месте, и первым моим чувством был страх вас потерять? Этот эпизод долго преследовал меня в кошмарных снах. А сейчас я мечтаю лишь об одном: никогда больше тебя не видеть и не слышать. Неужели ты не понимаешь, что сейчас мы утратим друг друга навсегда? Почему ты меня не слышишь?!

Впрочем, нет. Вы ведь оба — ты и мать — предали меня не сейчас, а куда раньше. Я был совсем маленьким — года три, не больше. Меня заставляли съесть очень невкусный суп. Он был густой, тягучий, с противными кружочками застывшего жира. Я отпирался, давился слезами, был на грани истерики. И тогда мать заявила: «Если ты немедленно это не съешь, мы больше не будем тебя любить». И отец ей поддакнул. Я был в шоке: как мои родители не будут меня любить из-за какого-то мерзкого супа? Неужели, для них еда важнее, чем я? Это не укладывалось в моей детской голове. Я просто впал в ступор — сейчас бы сказали «завис» — и молчал несколько дней. Они даже обижались на меня, ругали — похоже, так и не поняли, почему так вышло. Наверное, именно тогда была оборвана тонкая, хрупкая, но очень важная ниточка, соединяющая нас. Тогда меня просто предали, а сейчас собирались уничтожить. Вероятно, тому, кто однажды уже пошёл на предательство, легче решиться на убийство.

Мы стояли друг напротив друга. Он — коротко стриженный, небритый — типичное воплощение того, что в обществе принято называть «настоящим мужиком». И я — со своими волосами, которые отросли уже ниже пояса, в пёстрой шёлковой рубашке с широкими рукавами и узких чёрных бархатных штанах, которые его особенно бесили: отец с презрением говорил, что в них я похож на «бабу»…

— Не смей ко мне прикасаться, — я сбросил со своего плеча его потную горячую ладонь.

— Ты ещё и руку на отца поднимаешь? — заорал он. — Ты, позор семьи, проститутка! Думаешь, я не догадываюсь, каким образом ты «зарабатываешь»?

В этот момент я понял, что он меня убьёт. Сначала моё тело сковал ледяной ужас — да так, что нельзя было пошевелиться. Он тяжёлой свинцовой волной прокатился по телу и застрял где-то внизу живота. Но я усилием воли заставил себя встряхнуться и, преодолевая страх, шагнул вперёд. Казалось, сам Бог тогда меня покинул, оставив наедине с этим чудовищем, в которое превратился мой отец. Помню, как кричала мать, но её крик доносился до меня словно сквозь глухую стену. Как потемнело в глазах, когда он всё-таки ударил меня первым. Как я, превозмогая боль, нанёс ответный удар — такой силы, что под рукой затрещали кости. Дальше всё было словно в тумане. Я знал только одно — что должен остаться в живых. Не могу сказать, сколько продлился этот ад — несколько мгновений или больше, однако мне он показался вечностью. Так вышло, что тот, кого в семье всегда считали слабаком и ничтожеством, оказался сильнее «настоящего мужика». В какой-то момент мне удалось повалить отца на пол, но я продолжил наносить удары, просто будучи не в силах остановиться.

Опомнился я лишь тогда, когда чьи-то незнакомые руки оторвали меня от поверженного противника, который уже даже не сопротивлялся. Силы мгновенно покинули меня, и я безвольно повис на этих руках. Я отбросил со лба слипшиеся пряди и увидел на пальцах кровь — как впоследствии оказалось, она была не моя.

— Успокойся, малыш, всё уже позади, — сказал незнакомый женский голос, и уже другие руки ласково обняли меня за плечи. И это прозвище напомнило мне о друге, который всегда оказывался рядом в трудную минуту. Но сейчас, когда его со мной не было, я чувствовал себя совершенно одиноким и лишним в этом мире. Слёзы против воли потекли по моим щекам, смешиваясь с отцовской кровью. Вместе с тем, возможность адекватно воспринимать реальность постепенно возвращалась ко мне. Я увидел полицейских, заплаканную мать, отца с разбитым лицом и каких-то людей в белых халатах. Возникло ощущение, что именно сейчас моя жизнь круто меняется — и никогда уже не будет прежней. Равно как не буду больше прежним и я сам. Приходя в себя, я ощутил странный физический дискомфорт, украдкой провёл ладонью по внутренней стороне бедра и понял, что обмочился. Сам не заметил, когда это произошло — скорее всего, во время драки, и только эти смешные бархатные штаны спасли меня от позора. Было холодно и стыдно. И так одиноко, как бывает только в детстве, когда тебя наказывают за несуществующую провинность. Я пребывал в шоке. Собственное тело, которое до сих пор было таким послушным и казалось мне совершенным, меня подвело. Даже оно не принадлежало мне в этом мире, и какая-то недобрая высшая сила могла распорядиться им по своему усмотрению. Но не душой — нет. Душу я не отдам никому. Ни за какие блага. Вдруг пришла в голову мысль, что дьяволу душу продают, а Богу — отдают даром. Только ни один из них (а, вероятнее всего, это две стороны одной сущности) её не получат. А тело… Если издеваться над ним, слабым и беззащитным — это всё, на что Ты способен, Господи — мне тебя жаль. Извращенцы вы все там наверху, что ли? Вот уж, поистине, достойное занятие для высшего существа — глумиться над собственным творением, полностью пребывающим в Твоей власти, как кошка над мышью… Я не испытывал к себе отвращения. И единственное, что меня держало в тот момент — это была любовь. К себе, к Ангелу, к сестре. Какой-то внутренний голос предательски нашёптывал, что мне лучше умереть, но я думал о тех, кому был нужен, из последних сил цепляясь за жизнь.

— Меня заберут? — неожиданно спокойно спросил я у женщины-врача.

— В участок? Нет, тебе нечего бояться — ты ведь оборонялся, — она осторожно провела пальцами по моим волосам. — Если хочешь, мы отвезём тебя в больницу.

— Не нужно в больницу, — запротестовал я, опасаясь, что там мой позор будет обнаружен. — Просто… Пускай он больше не смеет ко мне прикасаться, иначе я его убью.

— Может, мы всё-таки тебя осмотрим? — предложила врач.

— Со мной всё в порядке, — поспешно заверил её я. — Лучше его осмотрите. Ему точно нужна ваша помощь.

— За что он на тебя набросился? — спросила вторая женщина, в полицейской форме.

— Долгая история… Дело в том, что я учусь в музыкальной школе по классу фортепиано, но давно мечтаю освоить синтезатор. Семья наша живёт… Сами видите, как, — я указал взглядом на убогую обстановку нашего жилища, стыдясь вовсе не этого, а тех ужасных слов, произнесённых отцом. — Лишних денег нет. Вот я и подрабатывал после школы, как мог, чтобы накопить нужную сумму. А он…

— Попытался забрать эти деньги?

— Нет, — возникла пауза, поскольку я не сразу нашёл в себе силы это повторить. — Гораздо хуже. Он назвал меня… проституткой. Но я не делал ничего такого! Мне даже думать о таком противно! Да за кого он меня принимает? А мать?! Но хоть вы-то мне верите?

— Мы тебе верим, — с сочувствием сказала врач, и женщина в полицейской форме погладила меня по плечу — я заметил, что глаза её влажно блестели. — Ты — хороший, чистый ребёнок. Таким и оставайся. Тебе придётся в жизни нелегко с такими качествами, но если сможешь не растерять эту чистоту — она много стоит. Это дороже любой силы.

Мягкий, негромкий голос врача действовал на меня успокаивающе. Он как бы убаюкивал мою растревоженную душу, и я действительно почувствовал себя ребёнком. Маленьким брошенным ребёнком. Мне стало жаль себя. Не знаю, в большей степени меня шокировало поведение отца или то, что эти женщины встали на мою сторону. До сих пор я сталкивался с тем, что взрослые всегда были солидарны с себе подобными. Растерянность охватила меня. В тот же миг острая боль пронзила всё моё тело — точно внутри меня что-то взорвалось и рассыпалось на мелкие осколки. Я почувствовал, как проваливаюсь в темноту — совсем как недавно, после концерта. И только уже знакомые руки женщины-врача успели подхватить меня.

Несколько дней я провёл между жизнью и смертью. Где-то в отдалении звучали голоса, на мгновение выдёргивая меня из забытья: один из них, как мне показалось, принадлежал Ангелу — мой друг звал меня, просил не уходить, и я цеплялся за его зов, как за протянутую руку. Чьи-то пальцы прикасались к моему телу — всё это словно происходило не со мной. Отчётливо помню только, как умолял врачей не трогать мои волосы, когда кто-то предложил их остричь «для удобства».

— Значит, будет жить, — с облегчением сказал врач, и моё сознание вновь поглотила тьма.

На следующий день я очнулся. Солнце с непривычки показалось мне слишком ярким, я попытался встать с кровати, чтобы задёрнуть шторы, но у меня закружилась голова — пришлось лечь обратно. Я испуганно провёл рукой по волосам и облегчённо вздохнул — они были на месте, только кто-то заплёл их в косу.

— Полегче, приятель, — улыбнулся врач. — Ты ещё слишком слаб для таких подвигов. Там, в коридоре, твоя родня. Позвать?

— Только если с ними нет… этого, — я не смог заставить себя выговорить слово «отец».

— Кого ты хочешь видеть? Там твоя мать и какой-то парень — говорит, что лучший друг. Он тут обещал больницу взорвать, если ты не выздоровеешь, — рассмеялся доктор.

— Ангел… — на душе сразу потеплело. — Да, позовите их, пожалуйста.

Мой друг с порога бросился ко мне и принялся обнимать так, как меня ещё никто никогда не обнимал.

— Слава Богу, ты жив! Я каждый день за тебя молился — даже в школу не мог ходить. Так боялся, что ты меня бросишь… Даже книжки принёс, чтобы вслух тебе читать — мне дала их твоя сестра. А ты знаешь, как я «люблю» это дело…

— Я тебя не брошу, — заверил его я, с трудом выговаривая слова — его поведение растрогало меня до слёз. Мать молча стояла в стороне, виновато опустив глаза и лишь изредка поглядывая на нас.

— Никогда?

— Пока один из нас не помрёт от старости, но это будет ещё нескоро.

— Не представляю, как бы я жил без тебя…

— Не надо это представлять. Теперь они оставят меня в покое. Мы ещё сыграем свою музыку, Ангел.

Почему-то в этот момент я даже не сомневался в том, что именно так и будет. Мать робко подошла ко мне и протянула руку к волосам, на мгновение задержав её в воздухе — вероятно, почувствовала, как непроизвольно сжалось моё тело, словно в предчувствии удара. Показательно, что так и не осмелилась ко мне прикоснуться.

— Прости… — только и смогла выговорить она.

— Меня скоро выпишут?

— Не знаю. Не говорят. Ты ведь вернёшься домой?

— Только при одном условии — что он больше никогда, ни при каких обстоятельствах ко мне не прикоснётся.

— Он тебя не тронет, — заверила мать.

— Хорошо, — откуда-то во мне появилась уверенность, что именно так и будет. Мне удалось выиграть первый бой в борьбе за свой путь и право быть собой. Тогда я ещё не знал, что он будет далеко не последним…

— Что со мной было?

— Что-то нервное — так сказали врачи.

— Мой инструмент…

— С ним всё в порядке. К нему никто не прикасался — даже младшие, — заверила меня мать. — Ждёт тебя. Все мы тебя ждём. Прости его, слышишь? Он раскаивается в том, что сделал. К нам приходили родители того мальчика, с которым ты занимался — чтобы поблагодарить. Отец после этого места себе не находил, даже публично в церкви покаялся.

— Ну, это ему не привыкать, — усмехнулся я.

— Но почему ты нам ничего не сказал?

— А вы бы услышали? Вот только не нужно делать из меня виноватого, хорошо? Это могло работать раньше, когда я был совсем маленьким и верил вам, как Богу. Я сказал, что заработал деньги честным путём — разве этого мало? Чем я заслужил ваше недоверие?

— Не надо, тебе нельзя волноваться, — испуганно прервала меня мать.

Да, волноваться мне нельзя. А унижать меня недоверием можно. Как будто для этого были основания… Я устало откинулся на подушку и сделал вид, что засыпаю. Мать тотчас же ушла — подозреваю, что с чувством облегчения, а Ангел ещё какое-то время сидел возле моей постели, вполголоса напевая наши песни, пока я действительно не уснул, и это было лучше любых слов поддержки.

После этого я очень быстро пошёл на поправку, и вскоре меня выписали. За то время, пока я находился в больнице, у меня успели побывать все мои одноклассники и даже несколько человек из музыкальной школы. Все приносили подарки и вкусности, которые я сам не в состоянии был съесть и угощал других пациентов.

— Ты у нас прямо звезда, — пошутил врач.

— Пока ещё нет, — улыбнулся я. — Но когда-нибудь непременно ею стану!

— Кто бы сомневался — с твоей хваткой. Удачи, приятель! Если однажды приду просить автограф, надеюсь, не откажешь?

— Я — откажу? За кого вы меня принимаете?

— Значит, с тебя автограф — только, пожалуйста, не бей, — он в шутку выставил вперёд руку, как бы защищаясь.

— Сильно я его?

— Изрядно. Уважаю. Так и продолжай, парень — никому не позволяй себя ломать, — врач взял мою уже немного окрепшую руку и пожал её — на этот раз без всяких шуток.

Он действительно подошёл ко мне после концерта за автографом — много лет спустя. И я узнал этого человека, хотя тогда он уже был довольно немолод.

— Бить не буду, — подмигнул ему я, давая понять, что узнал.

— Вспомнил! — изумился врач. — А я давно за тобой слежу. Вон каким ты стал… Знаешь, а ведь уже тогда стало ясно, что из тебя будет толк. Было в тебе что-то такое… Особенное. Я много пациентов повидал на своём веку, но не встречал никого, кто бы так отчаянно цеплялся за жизнь. Особенных не любит никто — ни Бог, ни люди. Наверное, хороший тебе ангел-хранитель достался.

«Вот мой ангел-хранитель», — подумал я, с теплом глядя на друга, который в это время фотографировался с толпой фанатов.

Он действительно читал мне вслух книги, когда я был настолько слаб, что даже солнечный свет резал глаза. Расчёсывал мои волосы и аккуратно их заплетал, заслужив тем самым расположение санитарок. Позже я узнал, что, когда мне понадобилась донорская кровь (лихорадка сжигала гемоглобин), он обращался за помощью ко всем — даже к тем ребятам из нашей школы, которые его недолюбливали и могли побить. Я уже шёл на поправку, и незадолго до выписки мой лечащий врач его поддел: «Ну, что, террорист, передумал взрывать больницу?» Не забуду этот период моей жизни — когда, несмотря на перенесённое болезненное испытание, чувствовал себя счастливым. За ту трогательную заботу и поддержку, которую оказывал мне Ангел, я долгое время прощал ему многое — обидные шутки, равнодушие, пренебрежение. Мне казалось, это временно — как плохая погода, и нашу дружбу не способны разрушить никакие жизненные обстоятельства.

За день до выписки я попросил мать принести мне одежду. Она притащила какие-то бесформенные джинсы и футболку — судя по всему, снятые со старшего брата-толстяка. В этом мешковатом одеянии я сам себе казался жалким и смешным. Пришлось снова натянуть пижаму — даже в ней было комфортнее. Та самая женщина-врач, с которой мы приехали в больницу, заметила моё состояние и загадочно улыбнулась. На следующий день она вручила мне пакет, где оказались мои вещи — те самые, в которых меня привезли.

— Держи — я привела всё в порядок. Захотелось поднять тебе настроение — что-то ты приуныл в последнее время. Подумала, это будет именно то, что надо. Рада, что сумел остаться с нами. Почему-то мне кажется, ты сможешь многое дать этому миру. Возможно, даже больше, чем он тебе. Мы всей больницей за тебя переживали, — ободряюще улыбнулась она.

— Спасибо… Только, пожалуйста, никому не говорите, что я тогда описался, как маленький, — взмолился я.

— Пусть это останется самой большой неприятностью в твоей жизни, — она ласково потрепала меня по плечу. — Вот мой телефон. Если вдруг тебе понадобится помощь — звони, не стесняйся.

Лишь окончательно расставшись с больничной пижамой, я понял, как сильно похудел. Моё тело сделалось тонким и лёгким, и только мускулы стальными верёвками проступали под кожей — пребывание в бессознательном состоянии не смогло уничтожить следы долгих тренировок. Но болезнь и то, что ей предшествовало, изменили меня не только внешне. Не то, чтобы я стал другим — скорее, раскрылись те качества, которые были во мне всегда, только до поры дремали, словно дожидаясь своего часа.

Привычная одежда, облегая тело, вызывала ощущение защищённости — словно я был закован в доспехи. Я взглянул в зеркало, будто заново знакомясь с самим собой. Скулы, туго обтянутые кожей, обозначились чётче, а глаза казались глубже на исхудавшем лице. Другого, возможно, огорчили бы эти перемены, но таким я себе нравился ещё больше. И с тех пор всячески старался вытравить из себя всё, что могло бы придать мне сходство с моим отцом. При этом для меня утратило малейшее значение мнение окружающих. И девочки, кстати, меньше меня любить не стали. Так я получил первый урок: сила и мужественность — вовсе не то, что под этим подразумевает большинство людей. Однако я и не стремился принадлежать к большинству. Мои ноги уже готовы были прокладывать свой собственный путь, даже если это окажется путь одиночки. Но у меня был Ангел, который, как я уверен был, поймёт и поддержит меня во всём. Где же ты, мой друг? Услышишь ли меня когда-нибудь? Захочешь ли помочь остаться — как тогда?..

 

Из очередного провала меня выдернул голос Грома, возвращая к настоящему.

— Без изменений? — разочарованно протянул он.

— К сожалению, мне нечем вас порадовать, — вздохнул врач. — Только тем, что хуже ему тоже не становится. Все органы функционируют нормально.

— Что же всё-таки с ним стряслось?

— Поверьте, я хотел бы дать ответ на ваш вопрос, но пока не могу. Я тут немного почитал в интернете про вашего друга… Скажем так, у меня сложилось впечатление, что он — весьма необычный человек. И, мне кажется, причину случившегося следует искать в нём самом. В его характере, жизненных обстоятельствах.

— Необычный… — Гром сделал несколько шагов по палате, остановившись напротив меня. — На первый взгляд так не казалось. Многие считают его фанатичным трудягой, технарём, полностью поглощённым своим делом. Как будто кроме музыки его ничего не интересует. Однако сейчас, вспоминая и анализируя некоторые события, понимаю, что всё обстоит несколько иначе. Малыш почти не вмешивался в наши разговоры — к примеру, о политике. Лишь изредка позволял себе один-два кратких комментария. Но если уж он на это решался — его замечания были на редкость метки и лаконичны, что повергало ребят в изумление, ведь он даже интернетом почти не пользуется. Так, когда все подцепили шутку известного журналиста об одном восточном политике — дескать, он стал похож на памятник самому себе, Малыш возразил, что этот человек скорее напоминает карикатуру на собственный памятник, и точнее не скажешь. Наверное, можно сказать, что он живёт в своём мире. Хотя справедливо так же то, что окружающая действительность всегда влекла его своим многообразием. Природная наблюдательность, жажда познания и аналитические способности присущи ему в той же степени, что и абсолютный музыкальный слух.

— Что вы можете сказать о его эмоциональной сфере?

— Внешне он очень сдержанный. Кажется неуязвимым. Полагаю, за его редким самообладанием скрывается ранимость. Я бы сказал, что эмоции Малыша избирательны, неярко выражены, но очень глубоки.

— Любопытно… Кстати, я хотел согласовать с вами один вопрос. Неизвестно, как долго он пробудет в таком состоянии… Его волосы…

Я внутренне напрягся. Чёрт, это уже никуда не годится. Моим телом распоряжаются так, как будто оно уже мне не принадлежит.

— Нет, — отрезал Гром.

— Не хотите, чтобы ваш клавишник утратил товарный вид? — вопрос снова прозвучал довольно резко — как будто врач намеренно не церемонился с Громом, провоцируя его… Но на что?

— Думаю, он был бы категорически против, — спокойно, но твёрдо ответил тот. — К волосам у Малыша особенное отношение — как будто они служат ему защитой. Можно, я расчешу их и заплету, чтоб не мешали? Только стричь не нужно, пожалуйста!

Спасибо, Гром, ты — истинный друг. Я испытал огромное облегчение оттого, что всё-таки был не один, и хоть кто-то мог за меня вступиться.

— По вашему описанию вырисовывается образ человека, как бы закованного в броню.

— И да, и нет. Я бы, скорее, назвал это раковиной. Вернее, Малыш сам это так называл.

— Вы говорите, он любил читать…

— Доктор! — почти закричал Гром — так, что даже я вздрогнул. — Пожалуйста, не говорите о нём в прошлом времени. Малыш здесь, с нами, он скоро придёт в себя и покинет эти стены.

— Конечно, извините… Непростительная оговорка, — видно было, что этот человек искренне огорчён допущенной оплошностью.

— Да, читать он любит. Только не спрашивайте, что именно. Мне очень жаль, но мы мало интересовались, что он там таскает в своём рюкзаке. Да и не хотели лишний раз его тревожить, зная, как свято Малыш ограждает своё личное пространство от любого стороннего вторжения. Знаю, что в те моменты, когда обстоятельства не позволяли ему читать, он слушал аудиокниги. Кажется, это была классика. Но, наверное, современная литература его тоже интересовала.

— Да уж, негусто… Может, вы всё-таки расскажете мне, какие события предшествовали тому, что ваш друг оказался в таком состоянии? Вы упоминали о неком нервном потрясении.

Я внутренне напрягся. Интересно, что скажет Гром? Как много ему известно? Быть может, они обсуждали эту тему с Ангелом уже после того, как я оказался здесь.

— Ангел, наш вокалист и один из основателей группы, разозлился на Малыша и в сердцах сказал, что мы отыграем тур и начнём подыскивать нового клавишника.

— Тот самый друг детства?

— Да, он. Подозреваю, что Малыш принял эти слова близко к сердцу.

— Такими словами просто так не разбрасываются… На что хоть разозлился-то?

— Малыш без разрешения ушёл с пресс-конференции. На самом деле у него была уважительная причина — живот разболелся. Но Ангела уже понесло — он не хотел ничего слушать. Видите ли, дело в том, что у Малыша тяжело складывались отношения с журналистами. Эти пресс-конференции были для него сущей пыткой. Он часто просто игнорировал адресованные ему вопросы, если считал их бестактными либо неуместными. Ангела в последнее время это ужасно бесило — он считал, что Малыш выпендривается или просто поступает так ему назло.

— Выходит, отношения между ними были натянутыми?

— Ох, доктор, даже не знаю, что вам сказать… — Гром задумался и после продолжительной паузы заговорил снова. — Вроде бы, внешне всё оставалось как раньше. Если бы вы увидели их вместе на сцене, то сочли бы это идиллией. Но в повседневной жизни дела обстояли гораздо сложнее. Не знаю, что и в какой момент послужило тому причиной, но они постепенно отдалялись друг от друга. Малыш всё больше замыкался в себе, Ангел — раздражался. Не думаю, что он всерьёз рассматривал возможность искать Малышу замену. Нет, его просто невозможно заменить. Без Малыша «Мятежные ангелы» уже будут не собой, а какой-то другой группой. Я так и сказал об этом Ангелу. Он со мной согласился. Признался, что в тот момент был очень зол и сорвался. Просто выплеснул эмоции, и если б знал, что так выйдет — постарался бы сдержаться.

— А наш пациент воспринял его слова как предательство?

— Подозреваю, что именно так и было, — вздохнул Гром. — Знаете… Звучит, конечно, по-дурацки… Но мне кажется, что вам, доктор, можно такое рассказать.

— Говорите! — почти приказал врач, и в его интонациях я прочитал насторожённость ищейки, почуявшей след. — Для меня сейчас важна любая информация — какой бы абсурдной она ни казалась.

— Однажды так вышло, что мы остались наедине. Малыш перед этим испытал сильный стресс и охотно шёл на контакт. Не подумайте, что я воспользовался его состоянием — мне действительно было интересно с ним пообщаться. Никогда прежде он не был со мной столь откровенен. Обсуждали тему одиночества. Я сказал ему, что не смог бы так, как он, жить в своей раковине — хотя иногда завидую его способности уйти в себя и не отвлекаться на происходящее вокруг. Он признался, что привык уже к этой своей раковине — ему в ней вполне уютно. Но постепенно она становится всё теснее, и порой его терзает страх, что в какой-то момент створки раковины сомкнутся и захлопнутся. И ему кажется, что это произойдёт тогда, когда он окончательно почувствует себя лишним во внешнем мире.

— А вот это уже интересно…

— Думаете, именно так и случилось? — в голосе Грома звучали растерянность и тревога.

— Пока ещё я ничего не думаю, — ответил доктор. — Но интуиция подсказывает, что мы работаем в правильном направлении. Вы обещали заняться его волосами… А то эти чёртовы санитарки меня уже достали!

— Да, конечно! Я всё сделаю.

Сильные пальцы Грома нежно коснулись моих волос, отчего я почувствовал прилив тепла во всём теле. Он орудовал расчёской крайне осторожно, стараясь не причинить боли. Но я даже рад был, когда отдельные волоски застревали в зубьях. Это напоминало мне о том, что я ещё жив. Гром ловко заплёл мои волосы в косу и уложил так, чтобы они не причиняли мне неудобств.

— Вот что ты такое удумал? — с ласковым упрёком спросил он, склонившись к изголовью моей постели. — Сейчас же прекращай, слышишь? Возвращайся! Может быть, я занимаю в твоей жизни не настолько важное место — отчасти, в этом есть и моя вина. Но почему-то сейчас, когда ты здесь, мне адски тебя не хватает. Даже твоего занудства и странных шуток — когда так сходу и не разберёшь, серьёзен ты или прикалываешься. Я больше всего сейчас желаю одного — прийти утром на репетицию и увидеть тебя за инструментом — как прежде. Кстати, можешь не беспокоиться — о нём я позаботился. Ждёт тебя. Все мы ждём — я, Макс и даже Ангел с Чёртом.

Что-то дрогнуло внутри меня. Я почувствовал, как ресницы мои увлажнились. Это заметил Гром.

— Доктор! — закричал он, по-видимому, выглянув в коридор. — Доктор, идите скорее сюда! Взгляните — он плачет!

— Прекрасно! — судя по тону, врач был взволнован. — Это свидетельствует о положительной динамике.

— Он нас слышит?

— Не берусь утверждать на сто процентов, но, вероятно, да. Помните, о чём вы говорили в тот момент?

— Разное… О том, как не хватает его лично мне. Как все мы ждём его возвращения — я, наш басист с гитаристом и Ангел.

— Ангел… — задумчиво повторил врач. — Интересно, почему он до сих пор не пришёл проведать друга детства?

— Чувствует себя виноватым — ну, за те слова. Это заметно по тому, как он опускает глаза, когда заходит речь о Малыше. Хотите, я его приведу?

— Как — силой? Не стоит. Сомневаюсь, что нашего пациента обрадовал бы такой визит.

Надо же! Вы, оказывается, прелюбопытнейшая личность, док. Не будь я сейчас такой мёртвой колодой — с удовольствием с вами пообщался бы. Но пока, увы, остаётся общаться лишь с собственной памятью, а она беспощадна…

2. Гром

Я уезжал из больницы с тягостным чувством — будто не довёл до конца что-то очень важное. Этот доктор — странный тип. Но что-то подсказывало мне: если и был в мире человек, способный помочь Малышу — это именно он. В салоне на пассажирском сиденье лежала афиша нового гастрольного тура: Ангел всем нам вручил такие — на память. На ней запечатлены мы все. В центре, конечно же, он сам. В облике — напускная суровость, золотистые локоны небрежно распущены по плечам. На переносице — глубокая складка. Лёгкий прищур светло-серых глаз, которые от этого кажутся гораздо темнее. Слева — Чёрт. Сухощавый, немного сутулый. Некогда великолепная смолянистая грива подстрижена каскадом — чтобы скрыть, как сильно она поредела за последнее время. Лицо исхудало, отчего чётче обозначились высокие скулы и лёгкая горбинка на носу. Зелёные глаза смотрят на зрителя с нескрываемой иронией. Дескать, я — великий гитарист, а чего добился ты? Сбоку — Макс, Максимум. Изо всех сил пытается казаться серьёзным, хотя в прищуренных, в подражание вокалисту, карих глазах пляшут задорные искры; кожаная куртка умело скрывает наметившийся животик. Но тёмно-каштановые волосы красиво лежат гладкими прямыми прядями, на щеках — здоровый румянец, и всем своим обликом он напоминает добродушного холёного породистого пса. Справа от Ангела — я. Всегда трудно оценить себя объективно. Наверное, для своих лет я выгляжу неплохо, даже хорошо. Правда, волосы с недавних пор приходится подкрашивать, но кто об этом узнает? Моё тело всё ещё в отличной форме — оно могло бы принадлежать и куда более молодому парню. Рядом Малыш — неизменно, в чёрной рубашке. Как будто бы одновременно и с нами, и сам по себе — погружён в свою обычную нирвану. Держится немного в тени — фотограф словно выхватил его лицо лучом света. Если судить непредвзято — самый красивый из нас, и сохранился великолепно. Те же роскошные волосы, что в юности, блестящие глаза, величественная осанка, гладкая кожа благородного оттенка слоновой кости. Даже на фото в его облике сквозит гибкость и сила. Лицо — на первый взгляд, застывшая маска с точёными чертами. Но взгляд… Я только сейчас обратил внимание, сколько эмоций и личных черт отображается в нём: мудрость и печаль, спокойствие и какая-то отчаянная решимость, тепло и разочарование, отрешённость — и скрытая внутренняя борьба. Показательна и едва заметная напряжённость в позе — как будто он вынужден всегда быть настороже. Господи, как же я мог до сих пор не замечать этого всего? Словно внезапно прозрел… Если мельком взглянуть на нас со стороны — идиллия. Не группа, а мечта. Но так ли это на самом деле, если с одним из нас приключилась беда? И вряд ли мы вправе считать себя непричастными к этому.

Я гнал машину — благо дорога позволяла, и размышлял над словами врача, вспоминая события того злополучного дня. Тогда с самого начала всё не заладилось. Даже днём раньше. Малыш откуда-то прознал, что накануне Ангел и Чёрт снова бухали с Марком — я всегда считал, что не к добру эти посиделки, да и имиджу группы они могли навредить. Ещё и фотки выложили в соцсетях, засранцы. Малыш соцсетями не интересуется — у него ни одного профиля нет, даже фейкового. Наверное, Максимум проболтался, как всегда. Не со зла, просто язык у него такой — за зубами не держится.

Мы с Малышом столкнулись в коридоре — он шёл в свой номер с влажным полотенцем на голове и бутылкой коньяка в руках, что само по себе было необычно.

— Узнаю нашего Тёмного Принца — только ты мог позаботиться о том, чтобы принять душ перед пьянкой, — рассмеялся я.

Он мне ответил своей обычной, едва уловимой улыбкой. Тёмным Принцем фанаты прозвали нашего клавишника за экзотическую внешность (его родители были выходцами из Таиланда), эстетизм и аристократичность манер.

— Ты собираешься выпить это один? — удивлённо поинтересовался я, зная, что к алкоголю наш Малыш давно уже равнодушен.

— Бывает, — пожал плечами он и опустил глаза, давая понять, что разговор окончен.

Мне бы тогда встревожиться, попытаться его разговорить… Но я рассудил: человек хочет побыть один, не надо ему мешать. Судя по всему, в номер он направлялся с явным намерением напиться. Что ж, и такое случается. Самому доводилось подобным образом лечить душевные раны — не скажу, чтобы безуспешно.

Он пошёл к себе, а я долго смотрел ему вслед, и такое было желание догнать, обнять, встряхнуть… Но я почему-то ему не поддался. Что-то мне помешало — то ли страх, то ли лень. И всё-таки странное щемящее чувство не отпускало. Я проснулся посреди ночи с ощущением смутной тревоги. Рядом безмятежно сопел Максимум — этому завсегда везде ништяк. Вдруг подумалось: странно, что Малыш заказал отдельный номер. Обычно мы втроём обитаем, а у Ангела с Чёртом — отдельное королевство. Эти могут до утра ржать и сплетничать — ни сна, ни покоя. Я подошёл к двери и осторожно постучал. Никто не ответил, но дверь под моим кулаком подалась, и я понял, что она не заперта. Я сделал шаг и споткнулся о бесчувственное тело. Малыш лежал на полу в своём чёрном домашнем костюме, который он носил в поездках, в последнее время всячески избегая халатов и шорт — у него всё чёрное, даже бельё и носки. Пустая бутылка валялась в стороне. Длинные волосы в беспорядке разметались по гостиничному ковру, но даже в таком состоянии он был похож на ангела и вызвал не отвращение, а сочувствие. Я осторожно поднял его и перенёс на кровать — он пошевелился, но не проснулся. Освободил от одежды и укрыл одеялом, зная, что Малыш постоянно мёрзнет. Запах спиртного смешивался с тонким ароматом каких-то восточных специй — он сыпал их всюду, даже в макароны. Уличный свет скользнул по его лицу — бледные щёки влажно блестели. Я на какое-то время задержался у его кровати. Что же с тобой происходит, Малыш? Какая боль тебя терзает в последнее время — ведь я же не слепой? Почему ты не хочешь об этом говорить? Уходя, я забрал пустую бутылку, чтобы ничто не напоминало ему о случившемся, когда очнётся.

Наутро всё было как обычно. На гладком, словно выточенном из слоновой кости лице Малыша невозможно было прочесть ни одной эмоции. Ночное происшествие не оставило следов на его облике — разве что, он был чуток бледнее, чем обычно.

— Это ты перенёс меня на кровать? — вдруг спросил он за завтраком.

Я счёл нужным признаться. Он сдержанно поблагодарил меня и занялся своими любимыми макаронами, всем своим видом показывая, что больше не желает возвращаться к данной теме. И всё-таки я его затронул ещё раз.

— Малыш! — он удивлённо поднял на меня глаза, и во взгляде проскользнуло нечто вроде надежды. — Ты плакал во сне…

— Приснилось что-то, — бесстрастно обронил он, наливая себе чай. И я позволил себе обидеться: мол, не хочешь говорить — не надо. Не напрашиваться же мне, в самом деле — ещё нарвусь на пару ласковых слов.

После была репетиция. С виду обычная, но Ангел заметно психовал. То нужные ноты у него не брались с первой попытки, то Чёрт безобразно лажал. Макс не поспевал за мной, а у меня дважды слетала тарелка. Только Малыш, как всегда, безмолвно уткнулся в свой синтезатор, завесившись волосами, и играл, как бог, словно не замечая наших перебранок. И вдруг Ангел точно с цепи сорвался.

— Ты ничего не хочешь сделать со своими волосами? — заорал он, да так, что я аж подпрыгнул.

— С ними всё в порядке — они вымыты и расчёсаны, — невозмутимо ответил Малыш, элегантным жестом отбрасывая за спину блестящие пряди и спокойно глядя на Ангела чуть прищуренными глазами.

— Достал ты уже своими патлами, этой дурацкой чёлкой! Кожаными штанами, какие носят только деревенские байкеры! Этой подростковой курточкой с цепями — привет из девяностых! Ты похож на чучело! Да если бы не твой талант…

— Ты давно выгнал бы меня из группы? — с едва заметной иронией в голосе закончил его реплику Малыш. — Мне начинать искать работу?

— Успокойся, вечно ты всё передёргиваешь, — пошёл на попятную Ангел, по-видимому, испугавшись — такого эффекта он явно не ожидал. Привык, что наш клавишник всегда безропотно сносит все его упрёки, оправдывая их плохим настроением перед тяжёлым концертом. Поведение Ангела меня, мягко говоря, озадачило. Все давно привыкли к тому, что облик нашего клавишника не меняется уже, как минимум, лет двадцать — даже перестали над этим подтрунивать.

— Тогда знай, что к моему таланту прилагаются эти патлы, эта чёлка и эти штаны с курткой, — спокойно, но твёрдо сказал Малыш и, не дождавшись возражений, снова уткнулся в синтезатор.

Все вернулись к работе. Я вздохнул с облегчением — кажется, снова пронесло. Беспокоило то, что в последнее время подобные стычки между ними участились. Заканчивались они неизменно — Ангел замолкал, но я подозревал, что рано или поздно это напряжение может вылиться в настоящий взрыв.

— Как ты? — спросил я в перерыве у Малыша.

— Всё в порядке, — ответил он, опуская ресницы. Они были густые и длинные, что в сочетании с восточным разрезом глаз усиливало впечатление закрытости, отстранённости от внешнего мира. И мне бы тогда насторожиться, попытаться выдернуть его из себя — но я, наоборот, успокоился.

А потом состоялась та злополучная пресс-конференция. Вроде, поначалу всё шло своим чередом — Ангел с Чёртом красовались, Максимум ослепительно улыбался, я подсмеивался над всеми, а Малыш откровенно скучал, вычерчивая в своём блокноте какие-то каракули. Собственно, ему не нужно было прилагать усилий для привлечения внимания публики. Талант, необыкновенная красота, которая с годами лишь обрела выразительность, и какая-то подлинность во всём облике делали своё дело. Даже когда он молчал, как минимум, треть фоторепортажа всё равно была посвящена ему.

Впрочем, на сей раз наш Тёмный Принц вёл себя особенно странно. Сидел в какой-то неестественной, скрюченной позе — словно пытался нырнуть под стол, заметно нервничал. И вдруг началось… Сначала зачем-то дёрнул Макса за хвост — тот подскочил, с изумлением посмотрел на Малыша, но тотчас же перестал изображать из себя звезду. Потом принялся тянуть меня за рукав. Я оглянулся — и не узнал нашего клавишника. Его золотистая кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, глаза нездорово блестели.

— Я выйду, скажи Ангелу, что мне плохо — живот разболелся, — прошептал он, бесшумно выскользнул из-за стола и пулей вылетел в коридор.

Я сразу поверил Малышу и передал его слова нашему вокалисту, но тот лишь раздражённо отмахнулся. Пресс-конференция завершилась, а клавишника всё не было.

— Что он себе позволяет? — психовал Ангел. — Да, у него всегда имелся заскок на почве общения с прессой, но такого ещё не было… Стареет, что ли?

— Успокойся, ему действительно стало плохо, — попытался я угомонить разбушевавшегося фронтмена.

— Враньё!

— Ты прекрасно знаешь, что Малыш никогда не врёт. К тому же, он накануне в одиночку вылакал целую бутылку коньяка, а для него это — убийственная доза.

— Ну вот, теперь ещё и ты его покрываешь! — не унимался Ангел.

— А ты хотел, чтобы он обделался на публике? — не выдержал я. Поведение и слова Ангела казались мне несправедливыми по отношению к Малышу.

— Поверь, если б даже это случилось, никто бы не заметил. Кому он может быть интересен со своими причудами, с этим нелепым старомодным имиджем? Малыш — гениальный музыкант, но в формат группы он давно уже не вписывается. Всё, отыграем этот тур — и начинаем искать нового клавишника. Достал он уже меня своими выходками!

Я покачал головой — не к добру всё это было. Предчувствие близкой беды охватило меня — до слабости в коленях. И вдруг я услышал за спиной какой-то шорох. Оглянулся — и встретился взглядом с Малышом. Он умел подкрадываться бесшумно, как кошка. Мне стало страшно — я никогда ещё не видел его таким. Чёрные глаза, полные боли, даже не смотрели, а двумя глубокими провалами зияли на неподвижном лице. Я хотел сказать ему что-то ободряющее, но не успел — какой-то ошалевший от восторга поклонник потащил меня фотографироваться.

До самого концерта мы больше не пересекались. Я увидел его уже на сцене и испытал облегчение оттого, что он был на месте. Малыш стоял за своим инструментом — как всегда, спокойный и сосредоточенный. Концерт выдался тяжеловатый — имелись проблемы со звуком, но случалось и хуже. Малыш был в ударе — много импровизировал. Правда, полностью погрузился в музыку и почти не смотрел в зал. Когда мы уже пошли прощаться со зрителями, я вдруг заметил, что клавишника с нами нет.

— А где Малыш? — встревожился я.

— Как всегда, где-то прячется. Характер показывает, — в голосе Ангела звучали обиженные нотки.

— Нужно его найти, — неуверенно предложил Макс.

Я оглянулся и вдруг увидел Малыша — бледного, застывшего, с каким-то странным, ничего не выражающим лицом. Я бросился к нему — как оказалось, вовремя, и едва успел подхватить. Тонкое, лёгкое тело (я-то знал, что за этой обманчивой хрупкостью кроется неимоверная сила, как духовная, так и физическая) безвольно повисло у меня на руках. Я принялся тормошить его, пытаясь привести в чувство, говорил какие-то бессвязные слова — только бы не молчать. На мгновение он очнулся, открыл глаза — они были ясные, как у младенца, взглянул на меня тепло и печально, словно прощаясь.

— Раковина, — прошептал он и окончательно погрузился в это странное состояние, из которого не вышел до сих пор. И что с этим делать, не знает никто. Ни я, ни даже этот странный доктор. Он говорит, ответ следует искать в характере Малыша и обстоятельствах его жизни. Но что лично я о нём знаю?..

 

В мою жизнь этот человек вошёл весьма причудливым образом. Помню, я тогда как раз расстался со своей группой, работа в которой мне порядком наскучила, и подыскивал себе новую — поживее и потяжелее. Кто-то дал мне координаты «Мятежных ангелов», от которых недавно сбежал барабанщик, не выдержав нагрузки, и я приехал на прослушивание. В студии тогда были вокалист и басист, Ангел с Марком (коллеги прозвали его Мраком за крутой нрав) — именно они меня и встретили. Эти двое показались мне неплохими парнями — простые, открытые. Третий, гитарист по прозвищу Бекон, явился позже. Белобрысый здоровяк мне откровенно не понравился какой-то безвольностью в лице и жестах.

— Сейчас увидишь нашего клавишника, — подмигнул мне Марк. — Он у нас слегка со странностями, да и выглядит несколько необычно, но ты его не бойся. Прикольный тип, и играет просто божественно.

Он торжественно распахнул дверь, за которой оказалась небольшая комната, скорее даже каморка.

— Ваше высочество, позвольте представить вам нашего будущего барабанщика, — шутовски раскланялся Марк. Я был весьма заинтригован.

На меня в упор взглянули блестящие чёрные глаза — и мгновенно скрылись за завесой ресниц. Это был мимолётный взгляд, показавшийся мне проницательным и немного ироничным. Красивое лицо, словно выточенное скульптором, могло бы принадлежать как юноше, так и девушке. У этого странного парня были довольно широкие плечи, мускулистые руки, но при этом тонкие, изящные запястья и щиколотки. Он был босиком, одет по-домашнему — в майку и короткие шорты, и простота одежды лишь подчёркивала красоту фигуры. Вообще весь его облик отличался утончённостью — от царственной осанки балетного танцора до тонких, длинных пальцев. Таинственный азиат, действительно чем-то похожий на принца, одним движением отбросил за спину блестящую смолянистую гриву, волос в которой хватило бы на троих, и молча протянул мне руку. Ладонь оказалась сухой и прохладной, пожатие — твёрдым и сильным. «Стрёмный тип», — подумал я, опасаясь, что вряд ли смогу найти с ним общий язык.

Нас представили друг другу. Он вежливо кивнул и уткнулся в свой инструмент, мгновенно потеряв к моей персоне всякий интерес, но на прослушивании вдруг заметно оживился. С первых нот я был очарован его игрой. Более того — я просто в неё влюбился. То, что выделывал этот парень со своим синтезатором, казалось невероятным. Его тонкие, гибкие пальцы умело извлекали из не самого дорогого, но, явно, собственноручно усовершенствованного инструмента поистине божественные звуки. А те редкие реплики, которые он отпускал по ходу дела, оказались на редкость толковыми и уместными.

— Малыш — настоящий профессионал. Даже больше — гений, — с гордостью сказал Ангел, заметив моё замешательство.

Услышав этих парней, я ещё больше захотел играть с ними, быть причастным к той музыке, которую они творят — и выложился по полной, демонстрируя свои возможности. А когда поймал на себе заинтересованный взгляд клавишника, это меня вдохновило. Почему-то для меня было важно заслужить именно его одобрение.

— Ты нам подходишь, — удовлетворённо сообщил Ангел.

— Принят! — провозгласил Марк, голосом имитируя фанфары.

— Я рад, — произнёс Малыш своим негромким голосом. Высоковатым, немного девичьим — тем не менее, от всего, что он говорил, веяло значительностью.

Моё принятие в группу решено было отметить. Я расслабился — компания оказалась, что надо. Было очень весело, даже аморфный Бекон заметно оживился, и только необычный клавишник незаметно ускользнул из-за стола в разгар вечеринки. Позже я случайно обнаружил его в коридоре — сидящим на подоконнике с книжкой. На звук моих шагов он отреагировал, как кот: поднял голову и широко распахнул глаза. Узнав меня, едва заметно улыбнулся, взгляд его потеплел. Я улыбнулся в ответ.

— Надеюсь, клавишник на меня не обиделся? — встревожился я, заподозрив, что мог задеть его какой-то своей неосторожной шуткой.

— Не обращай внимания, — успокоил меня Ангел. — Малыш — он с причудами, но хороший. Просто застенчивый очень. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новому человеку. Зато он совершенно неспособен на подлость.

Так и оказалось. Оценив мой уровень, Малыш с первых дней начал со мной обращаться как с полноценным участником группы. Правда, поначалу наше общение не выходило за пределы репетиций. Однако постепенно я узнавал его ближе, открывая в нём интересного собеседника (разумеется, в те редкие минуты, когда ему хотелось поговорить). Необычный клавишник показался мне серьёзным, начитанным парнем. Хотя под настроение мог расслабиться и запросто дурачиться наравне со всеми.

Меня тогда поразило, с какой трогательной заботой эти двое относились друг к другу, будучи при этом такими разными — как внешне, так и по характеру. Спокойный, уравновешенный Малыш, который казался одновременно и наивнее, и взрослее всех нас, в нужные моменты демонстрировал несвойственную творческим людям рассудительность и прагматизм. Не стремящийся к известности, фанатично преданный музыке и одержимый самосовершенствованием. И вспыльчивый, мечтательный Ангел, неутомимый выдумщик, грезящий о мировой славе. Он обладал потрясающей интуицией по части всего, что касалось успеха, уверенно шёл к намеченной цели, зная, что всегда может рассчитывать на поддержку своего молчаливого друга. Примечательно, что в те моменты, когда у Ангела от отчаяния опускались руки, именно Малыш проявлял недюжинную трезвость рассудка и твёрдость духа, иногда буквально одной фразой приводя всех нас в чувство.

Его внешность казалась мне идеальной. Он как будто специально был создан для того, чтобы стоять на сцене. Однажды я сказал ему об этом. Малыш немного смутился: «Что ты, у меня, как у всех людей есть изъяны!» К числу последних он причислял лёгкое косоглазие. В общении это было практически незаметно, и совершенно его не портило — напротив, придавало взгляду особую загадочность и лёгкое кокетство. Я бы даже сказал, что это не недостаток, а, скорее, изюминка. Но Малыш постоянно напускал на глаза чёлку и, по возможности, вообще избегал смотреть в камеру, считая, что на фото его взгляд смотрится странновато. Из-за этого он даже несколько раз ссорился с Ангелом и Марком. Но не родился ещё тот фотограф, который заставил бы нашего клавишника посмотреть в кадр, хотя некоторым мастерам удавалось поймать его взгляд. Меня удивляло наличие комплекса у этого человека. Как я понял, это шло из детства, и было связано с отцом. Тот отличался суеверностью, хотя и считал себя верующим. В наличии косоглазия ему виделась печать дьявола — или что-то вроде того. Редкий придурок, подумал я. И оценил доверие Малыша — вряд ли он делился этим с кем-либо ещё, за исключением, быть может, Ангела. И то, не уверен.

 

В творческих кругах к Малышу относились с опаской — мол, никогда не знаешь, чего от него ждать. В случае необходимости этот тихий, незаметный человек мог решительно постоять и за себя, и за всех нас. Пару раз мне доводилось видеть его в ярости. Впервые это случилось на репетиции. Накануне мы хватили лишнего, и Малыш был слегка не в духе — его организм не приспособлен к столь бурным возлияниям. Клавишник ни с кем не разговаривал, пытаясь сосредоточиться на работе, и лишь то, как он постоянно отбрасывал со лба густую чёлку, выдавало его нервозность.

— Эй, герой аниме, очнись! — окликнул его Бекон. Талантливый гитарист, но на редкость бестолковое создание.

— Малыш — не японец, а таец, — возразил Ангел, огорчённый его поведением.

— А, теперь понятно, почему он похож на девчонку, — рассмеялся гитарист.

В следующую минуту ему стало не до смеха. Малыш, не меняясь в лице, молниеносным кошачьим движением — мы даже не успели сообразить, что к чему — отбросил нахала в дальний угол студии и, как ни в чём не бывало, продолжил колдовать над своим синтезатором.

— Круто! — восхищённо выдохнул я, перехватив загадочный, даже немного кокетливый взгляд клавишника, явно довольного собой.

— Ненормальный, — прошипел Бекон, потирая ушибленные бока.

— Лучше молчи, — поддел его Марк. — Не то схлопочешь добавки.

Больше Бекон подобных шуток себе не позволял, а вскоре вообще покинул группу. Официально — потому, что решил «попробовать себя в новом жанре». Неофициально — побаивался мести со стороны клавишника. По крайней мере, так утверждал Марк, хотя я понимал, что это совершеннейшая ерунда. Не представляю, чтобы наш Тёмный Принц до такого опустился. Просто с тех пор он перестал замечать Бекона — будто того не было, и гитарист чувствовал себя некомфортно. Марк был в ярости. Он напился и буйствовал.

— Вот что нам теперь делать? Чёрт! Дерьмо!

— Искать нового гитариста, — спокойно ответил Малыш, отрываясь от книги.

— Спасибо за ценную информацию, — съязвил басист.

— Можно не искать, а продолжать бухать целыми днями, пока с нами перестанут иметь дело даже самые захудалые клубы, — развёл руками клавишник. — Тогда тебе не останется ничего другого, кроме как проситься в клезмерский оркестр, а мне — в тибетский монастырь. Но, поскольку ни тебя, ни меня туда не возьмут, придётся искать гитариста.

— Где? — нервно расхохотался Марк, невольно поддавшись обаянию Малыша и уже не находя в себе сил сердиться.

— Везде. По клубам, среди уличных музыкантов. Расспрашивать, выяснять. Гитаристов сейчас развелось, как менеджеров по продажам — это тебе не барабанщик.

Здесь уже рассмеялся я. Клавишник притворно строго на меня взглянул, а мгновение спустя, приподняв завесу волос, заговорщицки подмигнул. Он умел разрядить атмосферу, причём делал это так по-детски мило и непосредственно, что сразу же пропадало желание психовать.

— Малыш прав, — согласился Ангел. — Гитариста мы найдём. Мрак, вот признайся честно, ты будешь плакать оттого, что Бекон ушёл?

— Плакать — вряд ли, всего лишь, напьётся, — поддел я обоих.

— Уже напился, — констатировал Малыш, утыкаясь в книгу.

— Там написано, где найти гитариста? — снова попытался завестись басист.

— Нет, там написано, как найти смысл жизни, — ответил таец. И поди пойми — шутил он или всерьёз…

Новым гитаристом оказался парень, в творческих кругах известный как Чёрт. Его внешность целиком оправдывала это прозвище. Чёрные волосы, густые, но изящно очерченные брови, зелёные кошачьи глаза с дьявольской искоркой — как есть, нечисть. Правда, слишком гламурная — из какого-нибудь голливудского фильма. Играл он великолепно — страстно, технично, на сцене себя чувствовал как рыба в воде. Я поначалу опасался, что и характер у него окажется чертовским. Но наш новый гитарист показал себя весёлым, смешливым парнем, любителем всевозможных розыгрышей и хохмочек.

— Теперь у нас есть не только свой Ангел, но и Чёрт, — рассмеялся Марк во время вечеринки по случаю приёма в группу нового участника.

Малыш на сей раз не сбежал, однако как-то странно поглядывал на новичка.

— Тебя что-то в нём настораживает? — спросил я.

— Не в нём, — загадочно ответил клавишник. — Не буду ничего говорить — сам увидишь.

Новый гитарист быстро освоился в коллективе. С Малышом они, как мне казалось, вполне сыгрались. Двум блестящим профессионалам было интересно работать вместе. Но я начал замечать, что с каждым днём Тёмный Принц всё больше уходит в себя. Он теперь крайне редко шутил, а если и говорил — то лишь по делу. Оживился только однажды — когда ему прочитали интервью Бекона, быстро подыскавшего себе новую группу.

— Слышишь, он тут утверждает, будто это ты его вышвырнул из группы, — сказал Мрак и застыл в предвкушении шоу.

— Вот говнюк! — беззлобно выругался клавишник. — Пускай не врёт — я его только в угол швырнул, и то заслуженно.

Все рассмеялись — настолько трогательно смотрелось неподдельное изумление Малыша. А он, смущённо потупив глаза, напустил на лоб чёлку и усиленно занялся своим инструментом. Мне всегда было комфортно находиться рядом с этим человеком — тихим, скромным, основательным. Я хотел видеть его своим другом, но… Пытаюсь понять сейчас, что помешало нам сразу сблизиться — и не могу.

Помню, как иногда во время наших дружеских попоек он, на мгновение расслабившись, устремлял в мою сторону взгляд, полный печали и какой-то потаённой нежности. В такие минуты мне становилось тепло и немного неловко. Мне почти никогда не удавалось его перехватить — стоило нам встретиться взглядами, как он тотчас же скрывался за завесой волос. Краем уха я слышал какие-то пошловатые намёки в наш адрес — в основном, со стороны Марка. В таких случаях Ангел заметно нервничал, я — краснел, а Малыш поворачивался к нам спиной и с головой погружался в одно из своих обычных занятий. Первым моим желанием всегда было подойти к нему — назло Марку — и сказать что-нибудь ободряющее, но я подавлял в себе этот порыв. Наверное, из боязни самому сделаться объектом насмешек.

Поначалу отношения между участниками группы представлялись мне идеальными. Но со временем мне начало казаться, что Марк недолюбливает Малыша. Он открыто не демонстрировал свою неприязнь, но за спиной у клавишника позволял в его адрес двусмысленные шуточки. В глаза же ничего такого не говорил — напротив, был сама любезность. Наверное, учитывал печальный опыт Бекона и не хотел оказаться на его месте. В то же время Ангел, который, как я знал, с детства дружил с Малышом, не делал попыток вступиться за друга — просто молча выслушивал все те глупости, которые нёс басист, и это меня поражало. Помню, как-то Марк с Чёртом разошлись не на шутку, у меня сдали нервы и я потребовал прекратить это безобразие.

— Так у вас это взаимно? — расхохотался Мрак, но, поймав на себе недобрый взгляд Ангела, осёкся и пробормотал что-то вроде «прости». С тех пор при мне подобное больше не повторялось.

С Малышом же творилось что-то неладное. В иные дни от него можно было услышать в лучшем случае два слова, одно из которых: «Привет». Ещё он начал много пить. Не запойно, каждый день, но где-то раз в неделю методично напивался до бесчувствия. Причём, явно, пил с намерением довести себя именно до такого состояния. Обычно он просто валялся в углу без признаков жизни — хрупкий, даже в такие моменты похожий на ангела, и почему-то мне было жалко его до слёз. Чистота облика этого необычного человека так не вязалась с его поведением, что мне порой хотелось заорать на него: «Да что же ты с собой делаешь, чёрт возьми?!» Было дело, он набрался так, что лежал на полу в обнимку с Марком — а ведь на тот момент их общение уже было сведено к минимуму.

Однажды мы отмечали день рожденья Ангела — за городом. Малыш, как обычно, напился и отключился. Пришло время возвращаться домой, а он всё не приходил в себя.

— Народ, предлагаю оставить это тело здесь, — заявил Марк, брезгливо косясь на бесчувственного клавишника. — Нас с ним ни один уважающий себя таксист не возьмёт.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — неуверенно возразил Ангел. — А если на него нападут — какие-нибудь скинхеды или просто грабители?

— Красть у него нечего, а скинхеды здесь не ходят. И вообще, будет ему наука как нажираться до потери пульса, — поддержал Марка Чёрт.

И мы оставили его на лужайке под деревом. Покидая место пикника, я оглянулся. Малыш лежал в какой-то неестественной позе, напоминая сломанную куклу, и выглядел таким одиноким и беззащитным, что моё сердце невольно сжалось. Всю дорогу я думал о том, что мы не имели права так поступать. Больше всего меня поразило то, с какой лёгкостью Ангел предал своего друга детства — притом, что на сцене был сама любовь и забота. «У него, что, вообще нет своего мнения?» — с раздражением подумал я.

По возвращении в студию мы продолжили пить. Но алкоголь не шёл, а перед глазами у меня стояла та картина: бесчувственное тело Малыша на лужайке. Внезапно я заметил в углу, на диване его куртку. Любимую кожаную куртку, украшенную цепями и металлическими шипами. Обычно он с ней не расставался — даже в жару кутался, над чем мы иногда подсмеивались. Я понял, что у Малыша нет при себе даже денег, чтобы добраться домой, схватил эту куртку и резко встал из-за стола.

— Ты куда? — удивился Ангел.

— За ним.

— С ума сошёл? — покрутил пальцем у виска Марк. — Что он, маленький, в самом деле? Не пропадёт.

— Мы поступили как скоты. У него ведь даже денег на дорогу нет, а скоро стемнеет!

— Как знаешь, — пожал плечами басист. Ангел густо покраснел, даже рванул было за мной, но натолкнулся на насмешливый взгляд Марка и сел обратно.

— Ангел, как же так? Ведь это твой друг! — изумился я.

Он опустил глаза и ничего не ответил. Просто налил себе полный стакан и залпом опорожнил его. Таксист гнал так быстро, как только мог, и всё равно мне казалось, что мы едем слишком медленно. Больше всего на свете я боялся не застать Малыша там, где мы его бросили, или ошибиться местом. Но увидел его издалека — у меня тотчас же отлегло от сердца. Я бросился к нему со всех ног, снедаемый чувством вины. Он уже пришёл в себя и сидел под деревом, глядя в одну точку. Я опустился рядом на траву и положил свою руку ему на плечо. От него тогда пахло совсем как недавно в номере — алкоголем и специями.

— Возьми — ты, наверное, замёрз, — неуверенно нарушил молчание я, набрасывая куртку ему на плечи.

— Спасибо, Гром, — он взглянул на меня с теплом — и на сей раз не стал прятать глаза.

— Ты, наверное, испугался…

— Есть немного, — со своей обычной смущённой улыбкой признался он, а в блестящих чёрных глазах читались неподдельная радость и облегчение.

— Малыш, прости! Прости, слышишь? — я легонько встряхнул его в надежде вывести из этого пугающего оцепенения.

— Я сам виноват, — тихо и печально произнёс он. — Не следовало напиваться до такого состояния.

— Подумаешь, грех! — горячо возразил я. — Со всеми бывает. Я сам могу упиться в дрова. А уж как Марк надирается до голых танцев…

— Дело не в этом, — покачал он головой.

— А в чём? Тому, как мы поступили с тобой, нет, и не может быть оправдания. Ты не заслуживаешь такого отношения. Сам ты никогда не поступил бы так ни с одним из нас — голову даю на отсечение. Прости…

Мы сидели плечом к плечу, ветер шевелил его волосы, и я ощущал их прикосновение на своей щеке, но желания отодвинуться не возникало. Я вдруг понял, что незаметно этот человек уже занял определённое место в моей жизни. Я сам ещё не осознавал, какое именно, но очень важное. Какое-то время мы ещё так сидели молча — полчаса, а может, больше, пока не начало холодать.

— Пойдём, — я осторожно коснулся его плеча. — Нам пора. Темнеет уже, да и простудиться недолго.

Малыш плавно повёл головой, словно прогоняя какие-то тягостные мысли. Даже сейчас его жесты были полны аристократизма. Я помог ему встать. Он тщательно отряхнул свои узкие чёрные джинсы, застегнул куртку и снова выглядел как на сцене — словно и не было никакой пьянки, поэтому такси нам удалось поймать без труда. В машине Малыша укачало, и он уснул. Его голова безвольно свесилась на грудь, и я осторожно уложил её себе на плечо. В уютном тепле салона мне было приятно ощущать его присутствие. Я не думал о том, как воспримут мой поступок другие участники группы. Скорее всего, они уже успели вдоволь обсудить его за время нашего отсутствия и дать волю своему больному воображению. Совесть моя была чиста, и я наслаждался ощущением того, что всё сделал правильно. Именно тогда я впервые увидел, как Малыш плачет во сне. Наверное, так прорывалось всё то, что он носил в себе, пряча под маской невозмутимости. Я не знал, сколько боли гнездится в душе у этого странного безмолвного человека, и что служит ей причиной, но горел желанием хоть чем-то ему помочь. Хотя понимал, что мы приедем домой, выйдем из машины, и, скорее всего, ничего не изменится. Он так же будет молчать, а я — наблюдать за ним со стороны, не решаясь нарушить ставший уже привычным порядок вещей.

Нас встретили пьяными возгласами.

— О, его высочество со свитой пожаловало, — Марк поднялся и шутовски раскланялся при виде нас. — Не желаете ли выпить?

Он сунул Малышу под нос стакан, но тот резким движением оттолкнул руку басиста. Лицо Мрака исказила гневная гримаса, но он наткнулся на полный ледяного презрения взгляд Малыша и пристыжено опустился на своё место. Ангел молча наблюдал за происходящим. Я обнял нетвёрдо стоявшего на ногах клавишника за талию и повёл в каморку, где он ютился. Своего жилья у него на тот момент не было, и он обитал в студии.

— Прямо идиллия, — ляпнул Чёрт, но его реплику никто не подхватил. Уже на пороге Малыш оглянулся. Не знаю, что в тот момент читалось во взгляде Ангела, но мой спутник опустил глаза, зажмурившись, словно от сильной боли.

Я помог ему раздеться, несмотря на слабые протесты. Труднее всего было совладать с джинсами, туго обтягивающими ноги.

— Как ты это носишь? Я бы уже, наверное, помер, — пыхтел я, пытаясь стащить с него чёртовы штаны.

— Не люблю, когда одежда не ощущается на теле. Неуютно как-то — как будто на тебе ничего нет, — улыбнулся он, по-кошачьи сворачиваясь калачиком на диване.

— Ладно, тебе идёт. Это я или Марк смешно бы смотрелись в таком.

У него вырвался короткий смешок — наверное, представил себе коренастого Марка с его толстыми ляжками и бабскими плечами в своих экстравагантных одеяниях. Я и сам рассмеялся.

— Гром… — робко окликнул меня он. — Можно тебя попросить об одной вещи?

— Говори, — я обрадовался возможности ещё что-то для него сделать. Тем более, Малыш впервые отважился сам меня о чём-то попросить.

— Пожалуйста, не уходи. Побудь со мной, хорошо?

— К-конечно, — выдавил из себя я, изумлённый и растроганный его просьбой.

Чувствуя себя совершенно разбитым, я разделся до футболки и лёг рядом на диван.

— Не мешаю?

— Нисколько, — он подвинулся к стене, освобождая место для меня. — Представляю, как я тебя утомил.

— Не ты, — возразил я. — Просто… Я тут подумал… Наверное, хватит мне уже бухать. Сил никаких нет — чувствую себя старой развалиной.

— Мне тоже пора прекращать. Да и начинать-то не стоило. Знаешь, может, оно и к лучшему, что вы меня там бросили. Я понял, что должен рассчитывать только на себя самого. Пора брать себя в руки, иначе — всё.

— Не говори так… У тебя есть друзья. Ладно, Марк с Чёртом… Но помимо них есть ещё я, Ангел.

— Ангел… — в его голосе проскользнула печальная нотка.

— Ты не подумай… Он хотел со мной поехать, просто был слишком пьян. Я сказал, что это не самая удачная мысль, и поехал один, — наверное, моя ложь прозвучала неубедительно, только ничего лучше я придумать не смог.

— Не надо, — Малыш нервно повёл рукой, и в свете ночника его бледные пальцы выглядели особенно тонкими и длинными, точно принадлежали какому-то сказочному существу, вроде эльфа. Это лишь подчёркивало его отстранённость — хотя Малыш был так близко, что я ощущал тепло его неровного дыхания на своей щеке. И я решил не продолжать тему.

— Ты горячий, — я коснулся рукой его пылающего лба. — Как бы не заболел…

— Не должен. Иммунитет у меня хороший. Просто выпил лишнего. Спасибо тебе, Гром.

— Да за что?

— За то, что возишься со мной. За то, что не бросил там — одного. Я ведь действительно испугался, когда пришёл в себя. Думал о том, как буду добираться ночью один, через весь город…

— Этого бы не случилось, — заверил его я. — Ты — не одинок, хоть и прячешься в этой своей раковине. Если тебе так удобно — ради Бога, ломиться внутрь я не буду. Но знай, что ты точно не один, и если тебе понадобится помощь — достаточно будет просто позвать. Я ведь иногда даже завидую тебе, этой твоей способности просто уйти в себя и не замечать ничего вокруг. Хотя на самом деле, наверное, завидовать тут нечему…

Я радовался этой минутке откровенности — когда Малыш приоткрыл дверь в свой тщательно оберегаемый внутренний мир и позволил мне хотя бы одним глазком заглянуть внутрь, и боялся спугнуть его неосторожным словом. Мы были один на один, и даже доносившиеся из-за стены пьяные возгласы воспринимались как нечто совершенно постороннее, часть иной реальности.

— Раковина… Это ты точно сказал, Гром. Она с детства со мной. В ней довольно уютно, безопасно. Только, знаешь… У меня порой возникает чувство, будто она постепенно становится всё теснее. Однажды створки её сомкнутся — и я окажусь запертым внутри.

Я вдруг отчётливо себе это представил — как в фильме ужасов, и меня охватила паника. Такая, что мои пальцы непроизвольно вцепились в тонкое запястье Малыша.

— Нет! — почти закричал я. — Слышишь, не надо, чтобы что-то смыкалось. Я не позволю! А если вдруг сомкнётся… Я вытащу тебя, точно говорю.

Ответом мне было лёгкое пожатие прохладных пальцев. С той поры я больше ни разу не видел, чтобы он напивался до беспамятства — за исключением недавнего случая в гостинице. Малыш всё-таки заболел тогда, что было предсказуемо. Правда, не уверен, что это была только лишь простуда — вероятно, ещё и что-то нервное в придачу. Я ухаживал за ним, как за ребёнком, невзирая на колкости ребят — вызывал врача, покупал лекарства, заваривал чай. Даже на какое-то время поселился у него, боясь оставить наедине с жаром и возможными дурными мыслями. Ангел лишь иногда заглядывал к нам в каморку — как мне показалось, с испугом, бормотал какие-то дежурные ободряющие фразы и поспешно исчезал. Заметно было, что вид мечущегося в лихорадке друга вызывает у него брезгливость. Малыш был слишком слаб, чтобы отказаться от моей помощи, и наградой мне был его смущённый благодарный взгляд. А я радовался, что он позволяет хоть что-то для себя сделать, и опасался, что тонкая ниточка доверия, которая протянулась между нами, оборвётся с его выздоровлением.

 

Она не оборвалась, хотя несколько позже угрожающе натянулась, и только чудо спасло меня от утраты его симпатии. Активный и амбициозный Марк к тому времени занял в группе лидирующую позицию, окончательно потеснив Ангела. Малыша он на время оставил в покое. Вероятно, понял, что лучшего клавишника нам не найти — публика и критики были неизменно благосклонны к Тёмному Принцу, невзирая на странности в его поведении. Они даже придавали ему некий соблазнительный ореол загадочности, и постепенно образ Малыша обрастал легендами. К тому же, бойкий на словах Марк опасался потерять расположение Ангела, перед которым робел, даже заискивал. Но какая-то напряжённость в отношениях между клавишником и басистом, абсолютно незаметная для зрителя, всё-таки оставалась.

Первое обострение произошло, когда Малыш принёс текст новой песни: стихи понемногу писали мы все — за исключением Чёрта. Лично мне он понравился — глубокий, откровенный, довольно лиричный. Однако Марк почему-то завёлся.

— Прости, Малыш, но это — последний раз, когда мы возимся с твоими философскими трактатами. Они совершенно не созданы для того, чтобы ложиться на музыку. Клавишник ты, конечно, гениальный, но поэзия — извини, не твоё. Ты пишешь стихи не пером, а лопатой. И они похожи на груды земли, которые привалят любого, кто будет иметь неосторожность к ним приблизиться.

Я был категорически с ним не согласен. С текстами Малыша, конечно, приходилось повозиться — они требовали особого подхода к аранжировкам. Зато песни на них получались великолепные — сложные, но запоминающиеся, цепляющие своей искренностью и глубиной. Я высказал своё мнение Ангелу и спросил, почему он не вступился за друга.

— Не думаю, что мы сейчас в том положении, чтобы спорить с Марком, — уклончиво ответил тот. — Он очень много делает для группы — ищет контракты и всякое такое… Без него мы просто пропадём!

Оставшись в меньшинстве, я сдался. Лишь подошёл к Малышу, заверил, что мне очень нравятся его стихи, и попросил, чтобы он не вздумал завязывать с этим делом. Он, как всегда, молча улыбнулся, однако выглядел при этом опечаленным и, вопреки обыкновению, даже не пытался это скрыть. Я удивился, что он не попытался отстоять своё право писать тексты, но причину усмотрел в нежелании огорчать Ангела и накалять обстановку в группе, и без того непростую — мы тогда действительно переживали не лучший в финансовом отношении период. Во второй раз Марк прицепился к имиджу Малыша, хотя тот явился на репетицию в своём обычном виде — узкие штаны, пёстрая рубашка.

— Это никуда не годится! — безапелляционно заявил басист. — Посмотри на себя! Ты похож не на рок-музыканта, а на продажную девку! Нас скоро из-за тебя в приличные клубы пускать перестанут!

Справедливости ради следует заметить, что Марк с его выцветшими растянутыми футболками, украшенными логотипами известных групп, смотрелся ничуть не лучше. Но Малыш и на сей раз молча проглотил упрёк — ни один мускул не дрогнул в его лице. А на следующую репетицию явился в кожаных штанах и простой чёрной рубашке — одежда, из которой по сей день его не может вытряхнуть ни один стилист. Надо сказать, этот аскетический образ лишь подчеркнул его экзотическую внешность и мягкое обаяние. Не знаю, чего добивался Марк, но поклонники и фотографы с тех пор особенно полюбили нашего клавишника. Басист часто упрекал Малыша в отсутствии харизмы, поясняя его сценический успех исключительно высоким мастерством исполнения — этот бред бездумно повторяли некоторые фанаты и журналисты. Тёмный Принц, обладая, несомненно, отменной техникой, брал не только этим. Достаточно было взглянуть на него, всецело поглощённого музыкой, застывшего в неком священном экстазе, чтобы понять: он — музыкант от Бога. Даже не так — в своём деле он сам в некотором роде бог.

Похоже, Марка решительно не устраивало то, какой эффект возымела смена имиджа клавишника. Он взял за правило постоянно подтрунивать над Малышом — над его консерватизмом, растущей религиозностью, любовью к книгам. И нашёл постоянного сообщника в лице Чёрта. Порой то, что творили эти двое, становилось невыносимым. Я с сочувствием смотрел на Малыша, который молча выслушивал их идиотские шуточки с каменным лицом, и поражался его самообладанию. Мне не давал покоя вопрос: во имя чего он всё это терпит? Неужели, ради одной любви к музыке? Если так — подобная преданность вызывала у меня одновременно восхищение и ужас. Однако я подозревал, что дело было не только в этом, хотя музыкой он действительно был одержим. Мог играть по несколько часов в день — на репетициях, до и даже после концертов, целиком погружаясь в свою игру.

— Отмороженный! — негодовал Марк, терпя очередное поражение в попытке вывести Малыша из себя.

В какой-то период у нашего клавишника появилась привычка собирать свои роскошные волосы в хвост простой чёрной резинкой. Для меня это стало признаком доверия — к нам, к зрителям… Он как бы выбрался из-за завесы волос, открылся. Но почему-то этот предмет особенно нервировал басиста, хотя, как по мне, ничего нелепого или уродливого в нём вовсе не было. Он постоянно прятал эту злосчастную резинку, старался незаметно сдёрнуть её с волос Малыша, а тот с завидным упорством вновь и вновь цеплял её обратно.

Однажды во время концерта Малыш взял кейтар и затеял шуточную дуэль с Чёртом — иногда они устраивали подобные шоу на радость зрителям. Марк со своим басом околачивался неподалёку. В какой-то момент Малыш совсем близко подошёл к барабанной установке. Марк, окликнув меня, указал взглядом на его резинку. Не знаю, какой нечистый меня дёрнул, но я протянул руку и сорвал её, очевидно, причинив боль — несколько волосков, запутавшихся в ней, оборвались. Чего ожидал басист — неведомо, но то, что случилось, я до сих пор не могу вспоминать без стыда. Клавишник был полностью поглощён игрой, как это обычно у него бывало. В то мгновение, когда моя рука коснулась его волос, он вздрогнул, перестал играть, пошатнулся и едва устоял на ногах. Зал взорвался хохотом. Мне стало безумно жаль Малыша. Он лишь по-детски беспомощно озирался по сторонам, натыкаясь на смеющиеся лица участников группы. Я малодушно обрадовался, что наши взгляды не встретились, чувствуя себя последней скотиной. Мне даже показалось, он сейчас бросит всё и уйдёт со сцены навсегда. Подумалось, что Марк только обрадуется такому повороту событий. Однако Тёмный Принц нашёл в себе силы продолжить игру. Блестящие волосы чёрным нимбом окутывали его силуэт, словно возвышая над нами. Концерт мы, на удивление, доиграли без происшествий. А когда уже выходили поблагодарить зрителей, Малыш на какое-то время задержался в стороне, словно не находя в себе сил обнять кого-то из нас. Точно во вражеском стане, подумалось мне. Я первый положил руку ему на плечо, решительно притянув к себе. Он не оттолкнул меня — лишь слегка отстранился. После концерта все, вопреки обыкновению, разбежались. Марк где-то прятался, и у него имелись все основания беспокоиться о своём здоровье. Несмотря на обманчивую хрупкость, Малыш был намного сильнее него, и запросто сумел бы превратить его физиономию в отбивную. Могло достаться и мне — я понимал, что заслуженно, и готов был принять пощёчину. Однако клавишник лишь разочарованно взглянул на меня, и это оказалось больнее любого удара. В студию мы вернулись порознь, но почти одновременно — и оказалось, что кроме нас там больше никого нет.

— Малыш, прости, — сказал я, отдавая себе отчёт, что эти слова должны быть произнесены вовремя. — Сам не понимаю, что на меня нашло. Я знаю, что причинил тебе боль. Обещаю, это больше не повторится. Прости меня, слышишь?

— Хорошо, — кивнул он, не поднимая волос, и добавил уже теплее, — я тебя прощаю. Только оставь меня пока одного, пожалуйста.

Я взял куртку и направился к выходу. Намеренно задержался в дверях, шнуруя ботинки. Малыш стоял за своим инструментом и казался всецело поглощённым музыкой. Но по тому, как мелко подрагивали его плечи, прикрытые волосами, я догадался, что он плачет. И, быть может, впервые дал волю чувствам, не стал подавлять в себе внутренний порыв, бросившись к нему. Ласково обнял Малыша за плечи, чувствуя, как по моим щекам тоже начинают течь слёзы. Потом мы вместе молча играли — до изнеможения, пока он не отправился спать. А я в тот вечер напился — совсем как раньше, только на душе от этого не полегчало…

К счастью для меня, наши отношения не изменились. Малыш по-прежнему со мной общался — разумеется, в своей манере, но это было лучше, чем ничего. Прошло несколько дней. Однажды группа, как обычно, в конце концерта в полном составе вышла поклониться зрителям. Мы стояли рядом, как вдруг Малыш молниеносным движением, невидимым залу, ткнул меня куда-то под колени. Я не удержался на ногах и рухнул на пол, потащив за собой Чёрта. Публика, естественно, была в восторге. Разгневанный этой выходкой, я поднял голову, встретился с добродушно-поддразнивающим — не злобным, не мстительным — взглядом клавишника, и всё понял. Он протянул мне руку, помогая подняться. Я стоял, потирая ушибленные места, ошеломлённый тем, как деликатно, но доходчиво он поставил меня на своё место. Показал мне, каково это — оказаться выставленным на посмешище перед огромным залом. И я усвоил этот урок. С тех пор мы сблизились ещё больше — настолько, насколько Малыш вообще был готов подпустить к себе другого человека. На следующий день у меня состоялся серьёзный разговор с Марком.

— Ещё одна подобная выходка — и ты будешь искать барабанщика прямо посреди гастрольного тура, — пригрозил я.

Он испугался — по-настоящему — и с тех пор положение Малыша в группе было довольно сносным. Но резинку наш клавишник больше не надевал, стоя на сцене за своим инструментом, окутанный плащом волос, будто бронёй. И некий незримый барьер всегда разделял нас, хотя я не чувствовал, чтобы обида или недоверие стояли между нами. Он охотно делил со мной гостиничные номера, даже пригласил погостить, когда ушла Анжела, но никогда не рассказывал о своих проблемах. А я не расспрашивал, считая неделикатным лезть в душу. Полагаю, что единственным его исповедником был дневник — несколько раз я заставал Малыша что-то пишущим в толстом блокноте. Он не прятал его при виде меня, но никогда не доставал в присутствии других людей. Я знал, что он всегда носит этот предмет с собой — в кармане легендарной куртки, с которой не расстаётся ни в жару, ни в холод.

Блокнот! Как же я сразу не догадался! Нужно его найти. Быть может, он поможет подобрать ключ к разгадке этой тайны — что произошло с одним из самых талантливых музыкантов столетия? В другой ситуации я не посмел бы посягать на личное пространство Малыша, однако сложившиеся обстоятельства, как мне показалось, давали такое право.

Добравшись домой, я первым делом набрал Ангела.

— Ты случайно не помнишь, куда подевалась куртка Малыша? — возбуждённо спросил я.

— Куртка? Какая куртка? — не понял (или сделал вид, что не понял) тот.

— Та самая, с цепями, которая так бесила вас с Чёртом, — я не стал щадить его нервы — перед глазами стоял образ Малыша, лежащего на больничной койке, его пугающе неподвижное лицо и тонкие пальцы, которые непривычно было видеть лежащими поверх одеяла, а не на его любимом инструменте.

— Ах, эта… Валяется в студии, а что?

— Ничего. Просто нужна.

— Зачем? — насторожился Ангел.

— Хочу отвезти ему в больницу. Чтобы, когда очнётся, рядом была привычная вещь.

Он промолчал — наверное, счёл, что я набрался причуд от Малыша и стал таким же странным. Я не стал дожидаться утра, и сразу же рванул в студию. Куртка действительно оказалась на месте — болталась на вешалке возле синтезатора. Точная копия той, которую он носил в юности. Я аккуратно снял её. От неё исходил знакомый запах — восточных специй и каких-то сладковато-душистых масел, которыми Малыш пользовался, ухаживая за своими великолепными волосами. На стуле рядом с курткой лежала кукла, некогда подаренная ему какой-то поклонницей. Это была искусно выполненная копия его самого — сходство, действительно, было поразительное. Он обожал эту куклу и всегда возил её с собой, как талисман. Иногда даже с ней разговаривал — Чёрту это казалось странным, и он крутил пальцем у виска. В группе этого красавца прозвали Малыш Монстр Хай, хотя популярных кукол-монстров он напоминал весьма отдалённо. Я взял куртку и куклу — решил не разлучать Малыша с его другом. Блокнот оказался во внутреннем кармане. Видно было, что хозяин обращался с этой вещью бережно, но часто пользовался ею. «Прости, Малыш», — мысленно произнёс я, открывая первую страницу…

3. Малыш

Из больницы меня забирал Ангел — я сам так захотел. Тепло попрощался с медперсоналом, окружившим меня такой заботой, которой я не знал дома. Некоторые нянечки провожали меня со слезами на глазах. Не знаю, чем я так полюбился этим добрым женщинам, только их не пугали ни мой внешний вид, которым меня попрекали в семье, ни мои «странности».

Болезнь не прошла для меня бесследно. Она имела не только психологические, но и физические последствия. Я очень сильно похудел и перестал расти — это меня даже радовало. В моём теле появилась такая лёгкость, что, казалось, стоит мне приложить немного усилий — и я полечу. На силе и умении драться это никоим образом не сказалось — здесь я по-прежнему оставался первым. Дома обстановка была относительно сносной. Отец всячески избегал общения со мной. Как я узнал впоследствии, работники социальной службы пригрозили ему лишением родительских прав. А это был бы позор на всю общину, и он нашёл разумным позволять мне жить так, как я считал нужным, усиленно делая вид, будто не замечает моего присутствия. Братья и сёстры глядели с опаской — кроме старших, во взгляде которых читалось уважение. Мать всё так же крестилась и шептала свои молитвы. Возможно, я причинял ей боль, но ничего не мог с собой поделать: едва она предпринимала попытку меня обнять или приласкать, моё тело инстинктивно сжималось. Именно тогда я впервые начал осознанно обращаться к Богу. Но мои молитвы-споры, молитвы-претензии не имели ничего общего с теми заученными фразами, которые механически повторяла мать. Я пытался понять, чем не угодил Всевышнему. За что он так со мной поступает? Неужели, только за то, что я осмелился проявить волю?

Особенно сблизился я в ту пору со старшей сестрой Маргаритой, которую отец избрал в качестве новой жертвы. Она не была красавицей, и это всячески вменялось ей в вину — дескать, никто тебя замуж не возьмёт и всякое такое. Доходило даже до того, что отец советовал ей забрать себе мои яйца — мол, мне они всё равно не пригодятся. Однажды у меня лопнуло терпение, я застращал его, что пожалуюсь в службу на его жестокое обращение с нами, и он немного успокоился. Именно от сестры я впервые узнал о том, что плачу по ночам.

— У тебя что-то болит? — спросила она.

— Нет, всё нормально, — удивился я. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто ты плачешь по ночам — раньше такого не было…

— Раньше много чего не было. И отец такой скотиной тоже не был. Или был, а мы просто не замечали… Ты никому не рассказывала о том, что видела?

— Нет, что ты!

— И не надо. Пусть это будет нашей тайной.

— Хорошо. Но если больно — ты скажи. Всё-таки повезло тебе… — завистливо вздохнула Маргарита.

— Это в чём?

— Ты — красивый! — она осторожно коснулась моих волос — будто чего-то очень ценного и недосягаемого.

— Вот ты о чём… Поверь, мне от этого не легче.

— Тебя однажды кто-нибудь полюбит, — с грустью продолжила она.

— Тебя тоже. И красота здесь совершенно не причём. Любят ведь не за это.

— Глупый ты, — рассмеялась она сквозь навернувшиеся на глаза слёзы.

— Ничего не глупый! — притворно обиделся я. — Я — умный, потому что читаю много книжек. Вот увидишь, будет по-моему.

Сестра рассмеялась и ласково растрепала мои волосы. Я не ошибся — ей действительно повезло. Она замужем за человеком, который души в ней не чает, и они — самые счастливые люди, кого я знаю.

Теперь, когда родня наконец-то оставила меня в покое, мы с Ангелом репетировали всё свободное время и не могли дождаться, когда уже окончим школу и поступим в колледж. Не учиться — нет. На тот момент мы уже поставили перед собой цель — собрать группу, и рассчитывали на новые знакомства. Просто поняли, что сами не сможем играть ту музыку, которую хотим. Ангел немного нервничал по этому поводу. Я его поддевал — мол, поделимся с другими своей славой, от нас не убудет.

— Пойми, это нормально — делать что-то вместе. По отдельности мы — никто, даже если у нас есть талант, — убеждал я друга.

— Ты, Малыш, в последнее время изменился, — с сомнением взглянул он на меня. — Слишком взрослым стал…

— И что? Ты больше не будешь любить меня таким? — прищурил я глаза, изображая оскорблённого.

— Совсем рехнулся, да? — он с обидой стукнул меня кулаком по спине, а потом сам рассмеялся. — Вот как тебя можно не любить, а? Сволочь…

Эта «сволочь» теплом отозвалась в груди. Отрадно было осознавать, что хоть кому-то я в этом мире нужен. И мне казалось, пока в моей жизни есть Ангел — я неуязвим, даже для Бога. Мы чувствовали себя самыми счастливыми, когда играли свою музыку. Могли играть часами, то дурачась и изображая своих кумиров, то всерьёз — и даже как-то притихали, сознавая важность момента сотворения чего-то нового. Я по-прежнему много дрался. Буквально каждые выходные. Двор на двор. Улица на улицу. Квартал на квартал. Регулярно попадал в участок. Меня там уже узнавали, даже приятели появились.

— Малыш, снова ты? — смеялись они. — Что на этот раз?

— То же, что и всегда, — пожимал плечами я.

Несколько раз, отправляясь с ребятами на очередную уличную битву я, проходя мимо участка, здоровался со знакомыми полицейскими и говорил: «До вечера, парни! Скоро увидимся». В участке было хорошо — тепло, как-то по-домашнему уютно. Меня угощали чаем и всякими вкусностями. Там можно было спокойно выспаться перед учебной неделей — своего угла дома у меня так и не появилось, а синтезатор хранился в комнате Ангела. После того случая я не решался держать инструмент дома. Вскоре меня раскусил один молодой полицейский — такой же, как я, вчерашний уличный парнишка, который здесь вырос, знал каждое дерево и магазинчик.

— Послушай, приятель, зачем тебе все эти мордобои? Можешь просто приходить к нам попить чаю, переночевать — не выгоним, — однажды предложил он.

— Нет, — гордо покачал головой я. — Всё должно быть по-честному.

— Круто… — он с уважением посмотрел на меня. — Далеко пойдёшь. Но всё-таки подумай над моим предложением.

Несколько раз я действительно просто забегал к нему поболтать. Мы и сейчас перебрасываемся парой слов, встречаясь на улице или в баре за углом. Там у нас своего рода пацанячий клуб по интересам — девчонки собираются в кондитерской, через дорогу. Иногда он просит автограф для кого-нибудь из коллег. Радуется, что я не «зазвездился», а остался тем, кем был всегда — знакомым парнем «с района». Так и есть, поскольку я, подобно ему, просто ловлю кайф от своей работы. Да, дело всей моей жизни — сочинять и исполнять музыку, но это вовсе не означает, что моё отношение к себе, людям и окружающему миру должно как-то измениться. Я привык идти своим путём. Только, кажется, слегка заблудился. Впереди дороги нет — и не видно тропы, куда можно было бы свернуть. Ангел, где ты? Помоги мне, друг! Услышь меня! Услышьте меня — хоть кто-нибудь…

 

Я снова пришёл в себя от прикосновения чьих-то горячих, потных рук. Они бесстыдно шарили по моему телу, и не было никакой возможности отвергнуть эти грубые ласки. Ощущение было премерзкое, просто невыносимое, хотелось кричать, звать на помощь — но мой голос, которым я так редко пользовался, больше мне не принадлежал. Оставалось лишь лежать безвольным комком плоти, совершенно не властным над собой…

— Что вы делаете? Сейчас же прекратите! — это был голос Грома. В тот миг я был настолько благодарен моему спасителю, что, честное слово, расцеловал бы его, если б мог.

— Доктор велел делать пациенту массаж, — бессовестно солгала похотливая санитарка — а это была именно она.

— Мы ещё поговорим с доктором на эту тему. Отныне я сам буду делать ему массаж. И, вообще, поселюсь в этой палате до тех пор, пока мой друг не покинет гостеприимные стены вашей больницы.

Санитарка мгновенно убралась — вероятно, испугалась его решительного тона. Гром присел на край моей постели, у изголовья, и ласково провёл ладонью по моим волосам. Пальцы у него были тёплые и шероховатые — в отличие от моих собственных, холодных и гладких.

— Я вытащу тебя, слышишь? Помнишь, я обещал — давно, в студии, в тот день, когда мы все напились? Чёрт возьми, Малыш, от тебя до сих пор пахнет этими твоими специями! Значит, всё будет хорошо. И вот что. Ты пригласишь меня домой и обязательно угостишь своей стряпнёй, которую я так ни разу и не отважился отведать. И… Это… Тут такое дело — только не убивай меня, ладно? Я нашёл твой блокнот — тот, который ты прятал в кармане куртки. И, да, полез в него без спросу. Скажи, почему? Почему ты всё это прятал? Ладно, от нас — мы частенько вели себя с тобой, как последние скоты. Но от других людей? От своих поклонников? Да они на седьмом небе были бы от счастья, поделись ты с ними таким! Малыш, ты — гений! Ты хоть знаешь об этом, сволочь?

Его голос дрожал от слёз. Сволочь… Совсем как Ангел, когда я спросил, будет ли он любить меня взрослым? И, как тогда, мне совсем не было обидно. Ни за это слово, ни за то, что Гром без разрешения заглянул в мой блокнот. Быть может, если бы не это, его содержимое так и сгинуло бы вместе со мной. Острой спицей пронзила сознание мысль: сколько всего не случилось бы, если б я не оказался здесь. Я не узнал бы, как много значу для Грома — этого внешне грубоватого, немного нервного, но тонко чувствующего человека, способного на сопереживание и бескорыстную заботу. И как, судя по всему, ничтожно мало — для Ангела. Мне ещё хотелось верить, что он придёт, но надежды на это оставалось всё меньше…

 

Стихи я начал писать давно — ещё в больнице. С тех пор они приходили регулярно — порой тогда, когда совершенно этого не ждёшь: посреди ночи, на уроке… В них отобразилась вся моя жизнь, её самые значимые для меня моменты. Первая любовь. Первые жизненные уроки. Крах первых иллюзий. Весь я, каким, наверное, не знал меня никто — даже самые близкие люди. Обнажённая душа, без покровов и прикрас. Иногда я думал, что если б кто-то смог полюбить и принять меня таким — это и была бы самая настоящая любовь…

Нам с Ангелом с самого начала способствовала удача. Мы только окончили школу, строили планы на дальнейшую жизнь. Друг ныл, что у него никак не вырастут мускулы, и из-за этого он чувствует себя слабым и жалким. Жалобы участились, когда тренажёрный зал, который он посещал, закрылся. Мне надоело выслушивать его самоуничижительные монологи — каждый раз одно и то же, и я предложил ему подыскать другой тренажёрный зал. Знакомый рассказал, что неподалёку, в подвальном помещении, есть подходящий — небольшой, зато недорогой, с толковым тренером, и мы отправились на его поиски. Я уж не знаю, случайность тому виной, или вмешались некие высшие силы, но мы ошиблись дверью. И, как оказалось впоследствии, эта ошибка стала для нас судьбоносной…

Вместо тренажёрного зала мы попали в полутёмное помещение, наполовину заваленное всяким хламом, и застыли на пороге. Меньше всего это походило на тренажёрный зал. Навстречу нам шагнул невысокий хмурого вида парень с большими карими глазами чуть навыкате и копной непослушных рыжевато-каштановых локонов.

— Кто из вас клавишник — ты, что ли? — он бесцеремонно ткнул Ангела пальцем в живот, с опаской покосившись на меня.

— Нет, клавишник — это он, — указал на меня друг. — А я… Я — вокалист. Но немного и на гитаре могу…

— Гитарист у нас уже есть, — прервал его рыжий.

— Мрак, разве нам нужен вокалист? — отозвался из темноты капризный голос.

— Пригодится, — важно изрёк тот, кого назвали Мраком (мне данное прозвище показалось весьма подходящим), хозяйским жестом приглашая нас войти.

Как впоследствии выяснилось, Марк, который уже несколько лет играл на бас-гитаре, вместе со своим приятелем-гитаристом решил собрать рок-группу. Они на удивление быстро нашли барабанщика и через знакомых договорились прослушать клавишника, которого ждали в тот вечер. Меня отправили за инструментом, отругав за рассеянность — приняли за того самого претендента, который, кстати, так и не явился. Поначалу Марк сам собирался петь, однако, услышав голос Ангела, отказался от этой мысли. Ко мне он сразу отнёсся насторожённо, но моя игра привела его в неистовый восторг. Суровый басист с размаху опустил мне на плечо горячую, потную ладонь, и провозгласил:

— Этот парень гениален!

Возражений не воспоследовало — даже со стороны гитариста по прозвищу Бекон, обладателя того самого капризного голоса. Неожиданно для себя, мы были приняты в состав группы — так появились на свет «Мятежные ангелы».

Естественно, мы никуда не поступили: о какой учёбе могла идти речь, когда полдня мы вкалывали, как проклятые, хватаясь за любую работу — лишь бы платили, а всё остальное время репетировали с перерывами на несколько часов сна? И то, если повезёт прилечь. Следует отдать должное Марку — при всей своей склочности и неуживчивости он обладал недюжинной деловой хваткой. Постоянно находил нам площадки для выступлений, даже договорился о записи песни, протолкнув её в эфир местного радио. Нами заинтересовались какие-то серьёзные люди, с которыми умел общаться только Марк. Правда, пару раз он брал меня с собой на переговоры, велев «с умным видом молчать». Я так и сделал. Судя по тому, что наш басист, он же по совместительству продюсер, выглядел довольным, с поставленной задачей я справился.

Вообще он всегда был весьма странным парнем, хотя считал таковым меня. Почему-то всячески пытался подчеркнуть, какая образцовая у него семья, как его любит и поддерживает отец. Этот культ отца выглядел даже как-то навязчиво. А впоследствии случайно выяснилось, что этот легендарный папаша был рядовым домашним тираном, алкоголиком и лупил маленького Марка смертным боем. Но болезненная гордость и какой-то глубокий комплекс вынуждали нашего товарища поддерживать этот миф. Лично мне Марк не казался счастливым человеком — когда он выходил из образа или думал, что на него никто не смотрит, в блестящих тёмно-карих глазах читались усталость и глубокая тоска. Играл он великолепно, хотя несколько нервно и небрежно. Во время живых вступлений позволял себе допускать ошибки, но искупал это потрясающим сценическим обаянием. Был искренне влюблён в музыку. Считал «Мятежных ангелов» своим детищем и не жалел ни времени, ни сил для продвижения группы. Я — совершенно не такой. В незнакомой компании мог растеряться, от смущения терял дар речи, в лучшем случае глуповато хихикал, завоёвывая репутацию смазливого дурачка, в худшем — пугал народ своей якобы мрачной физиономией. Марка природа наделила даром красноречия и убеждения.

И надо было такому случиться, чтобы в решающий момент от нас сбежал барабанщик — мы как раз готовились к записи первого альбома. Он давно жаловался, что устаёт. Сетовал: мол, не справляюсь, эта музыка — не совсем моё. И в один отнюдь не прекрасный день исчез вместе со своей барабанной установкой. В принципе, чего-то подобного мы ожидали. Только не думали, что он вот так запросто удерёт, не предупредив заранее. Ситуация осложнялась тем, что помещение, которое мы занимали, принадлежало дяде беглеца — пришлось его освободить. Правда, нам без труда удалось подыскать приличную недорогую студию — деньги у нас уже водились. Не в избытке, но в достаточном количестве, чтобы позволить себе снять это помещение. При нём оказалась крохотная комнатушка без окон, которую я занял с согласия ребят — от безденежья между родителями участились ссоры, и жизнь в отчем доме превратилась в сущий ад. Найти барабанщика оказалось гораздо сложнее. Марк был в истерике.

— Дерьмо! Почему именно сейчас? И вот что теперь делать? Послать всё к чертям и наняться грузчиками в порт? А ведь у нас только начало хоть что-то получаться…

— Грузчиками мы всегда успеем, — вмешался я. — К тому же, ты недостаточно силён и вынослив для такой работы.

— О! Надо же! Малыш, ты, оказывается, умеешь говорить?

— А ещё — пользоваться мозгами по назначению. Будем искать барабанщика.

— Где?

— Где все ищут. Расспрашивать, выяснять. Дать клич — мол, требуется барабанщик.

— И он прибежит, ага, — Марк покосился на меня, как на умалишённого, залпом опорожняя бутылку пива.

— А от того, что надерёшься в стельку и потрёшь бутылку, он материализуется, как джинн из лампы, ага, — в тон ему ответил я.

У Марка закончились аргументы, и он заткнулся. А вскоре нашёлся барабанщик — как я и предполагал, через знакомых. В тот день, когда он должен был приехать на прослушивание, Марк с Ангелом с самого утра пребывали в приподнятом настроении. Шутили, орали, носились по студии, как угорелые и настолько утомили меня поднятым шумом, что я уединился в своей каморке. Правда, и меня не покидало предвкушение какого-то важного события. Я слышал, как приехал этот парень, но выходить не торопился. Всегда в первую минуту ощущаю себя некомфортно в обществе незнакомых людей. К тому же, ребята вывели меня из равновесия своей суетой — мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Однако знакомство было неизбежным, и когда Марк притащил новичка в мою каморку, я изо всех сил пытался быть любезным, хотя, боюсь, у меня это плохо получилось. Притом, что новый барабанщик сразу мне понравился. Заметно было, что это скромный парень, даже слегка застенчивый. От него веяло чем-то уютным, домашним. Природа наделила его эффектной наружностью: ярко-голубые глаза в обрамлении густых золотистых ресниц смотрели на мир доверчиво, даже чуток наивно; длинные рыжеватые волосы — гораздо светлее, чем у Марка — мягкими волнами ложились на широкие плечи. Тем не менее, я сразу понял, что этот красавчик лишён заносчивости, самовлюблённости, бестактности — всего того, что мне так часто встречалось в обладателях яркой внешности и раздражало до нервной дрожи.

Интуиция меня не подвела — Гром оказался довольно спокойным парнем с хорошими манерами. Быть может, он был слишком домашним, и поначалу проявлял некоторую нервозность — словно породистый кот, внезапно оказавшийся на помойке. Но быстро освоился и осмелел — к счастью, не обнаглел. Играл он великолепно, и во всех отношениях идеально нам подходил — дисциплинированный, трудолюбивый, по-настоящему влюблённый в своё дело. Поначалу Гром как будто бы слегка побаивался меня — я догадался, что это уже Марк со своим длинным языком удружил, и немного огорчился. Однако, не зная, что именно наговорил новичку басист, не стал ему навязывать своё общество. «Ничего, со временем разберётся, кто есть кто», — рассудил я, позволив событиям течь своим чередом. Тогда я даже предположить не мог, сколь судьбоносной окажется для меня эта встреча, и какие перемены в жизни повлечёт за собой… А если б и знал — точно не захотел бы ничего менять. Не могу сказать, что это был худший период моей жизни. И сейчас, по прошествии многих лет, я, несмотря ни на что, с теплом воскрешаю в памяти события тех дней — и нисколько не стыжусь этих воспоминаний.

 

Я тогда находился в самой счастливой и трепетной поре взросления, когда очарование юности ещё не сменилось здоровым скептицизмом зрелости, а жажда действий гораздо сильнее страха перемен. Сердце моё было открыто для любви и жаждало её, истосковавшееся по теплу. Тревожное и нежное томление в груди заставляло меня просыпаться посреди ночи и долго сидеть у окна, мечтая о чём-то смутном, но хорошем — покуда снова не сморит здоровый сон. Я полюбил длительные прогулки в одиночестве. Просто бродил по городу, наблюдал за людьми, представлял себе, как они живут, о чём мечтают. Стал задумчивым — «очарованным», как говорил Марк, часами музицировал, импровизируя. Музыка стала для меня главным способом выражения чувств — мне легче передавать то, что у меня на душе, звуками, чем словами. Кое-что из моих упражнений становилось фрагментами аранжировок песен.

Именно в этот период мы с Ангелом несколько отдалились. Моё поведение пугало друга. Сам он дорожил беззаботностью и легкостью бытия, всячески защищая это своё состояние — как будто я на него посягал. Марк с его грубоватыми шутками, перепадами настроения и нежеланием «забивать себе голову всякой ерундой» был ему понятнее. Нет, мой друг по-прежнему относился ко мне с теплом, но всё чаще уединялся с басистом. Они вместе хохотали, шушукались о чём-то, гордо именуя это «мужскими разговорами». Меня это немного огорчало и — чего греха таить — даже задевало. Но уже тогда я чётко сформулировал для себя один из будущих основных жизненных принципов — не требовать от людей невозможного, и просто наслаждался минутами общения с другом. Мы много репетировали вместе — могли работать часами, и наша преданность музыке восхищала даже стремившегося казаться циничным Марка.

А потом появился Гром. Милый, душевный парень. Близкий мне по духу — серьёзный, даже несколько сентиментальный. Он один не подсмеивался надо мной. Как мне показалось, дурацкие шуточки других участников группы в мой адрес задевали его — он краснел от стыда, словно ощущая свою причастность к этому безобразию, и виновато смотрел на меня. Играл он потрясающе — что называется, барабанщик от Бога. За скорость и выразительности игры его и прозвали Громом. Застенчивый, немного неуклюжий в повседневной жизни человек совершенно преображался за своей барабанной установкой — движения его обретали стремительное изящество, светлые глаза вспыхивали страстным и по-хорошему яростным огнём, темнели и начинали отливать густой синевой. В такие минуты я откровенно любовался им — тем, как он ловко подбрасывает и ловит на лету палочки в пылу азарта, эффектно отбрасывает с лица влажные от пота пряди. Наверное, слишком откровенно, поскольку мою реакцию заметил Марк и не упускал возможности меня поддеть. Почему-то моя персона не давала басисту покоя. Не то, чтобы он открыто на меня нападал — скажем так, исподтишка покусывал. И усиленно боролся за дружеское расположение Ангела, пытаясь всецело завладеть его вниманием в моём присутствии. Гром, будучи чистым и неискушённым юношей, психологически ещё почти ребёнком, до конца не понимал смысла отпускаемых Мраком скабрезностей. Услышанное его смущало, он краснел, терялся — именно этим, скорее всего, пояснялось то, что испытывал неловкость в моём присутствии, если мы находились в компании других ребят. Впрочем, когда нам случалось наедине, он совершенно свободно и охотно общался со мной, не скрывая своей симпатии.

В том чувстве, которое я испытывал по отношению к этому парню, никогда не было ничего непристойного — такого, что могло бы его оскорбить. Напротив, это была самая целомудренная, чистая, нежная привязанность, на которую только способно юное, не искалеченное жизненным опытом сердце. Тем больнее мне было замечать, что Ангел охотно участвует в травле, которую затеял Марк. Позже к ним присоединился и Чёрт — бесспорно, талантливое, но совершенно бестолковое создание, которому всё равно, над чем и над кем смеяться, лишь бы было весело. Впервые в жизни я лишился поддержки друга, оставшись наедине со своим смятением и болью, и недоумевал: за что меня снова наказывают? Разве у него появился повод меня стыдиться, сторониться — как будто я был источником некой опасной заразы? Чем я заслужил презрение? Однажды в момент отчаяния я не выдержал и отважился затеять с Ангелом откровенный разговор, путано и бессвязно поведав о том, что меня терзает. Друг испуганно, даже несколько брезгливо от меня шарахнулся и заявил, что не желает ничего об этом слышать. Дескать, я сошёл с ума, и мне следует сходить к священнику на исповедь. Я вспомнил нашего приходского священника, его притворно доброжелательный, но цепкий и сальный взгляд, и меня передёрнуло при мысли о необходимости делиться с этим человеком сокровенным. Нет, лучше уж по-прежнему носить всё в себе и молча страдать от непонимания окружающих, рассудил я.

Марк проявил тогда недюжинную изобретательность и жестокость, отравляя мне жизнь. Он старался как бы невзначай оказаться рядом с Громом, прикоснуться к нему, обнять, даже поцеловать — вроде бы, в шутку. Втягивал в дурацкие споры, карточные игры на раздевание. Словом, делал всё то, что я не мог позволить себе даже в мыслях. Ещё и торжествующе поглядывал на меня исподтишка — видал, как я могу? Не скрою, мне было больно. Но в такие минуты я не испытывал по отношению к Марку ничего, кроме жалости. Жизнь этого человека казалась мне пустой и никчёмной. Я переводил взгляд на Грома, и щемящее чувство тоски наполняло мою душу. По-своему, я был даже счастлив. Возможно, именно это меня и спасало…

К счастью, ни другу, ни недругу не удалось своей реакцией на перемены в моей жизни вызвать во мне ненависть и отвращение к самому себе. Да и симпатию Грома я не утратил, вопреки стараниям участников группы — хотя на первых порах им удалось его напугать. Несколько раз я ловил на себе сочувственный взгляд барабанщика. Он даже, не боясь навлечь на себя насмешки коллектива, вступался за меня.

Так вышло, что, оставшись практически в одиночестве, я начал пить. Алкоголь расслаблял меня, позволял не замечать того, как некомфортно мне стало находиться в группе. Почему я так цеплялся за эту компанию? Во-первых, из любви к музыке, как ни банально это звучит. Во-вторых… В своё время мы с Ангелом поклялись друг другу всё делать вместе, и я не мог оставить человека, которого знал и любил с детства, в самом начале нашего непростого творческого пути, зная, что в трудную минуту его не смогут поддержать ни Марк, ни Чёрт. А, в-третьих… Безусловно, не самая веская, но тоже довольно важная причина — мне просто больше некуда было пойти. Родня была счастлива избавиться от «позорища» и предпочитала не вспоминать обо мне — вряд ли они обрадовались бы внезапному возвращению блудного сына. Тогда мне казалось, что сам Господь поднялся против меня — и всячески пытается выдавить из своего мира. Я сопротивлялся, как мог. Получалось плохо. Но даже в безобразном пьяном состоянии мне не удалось опротиветь себе. Каким-то чудом я тогда уцелел — и даже сумел остановить собственное падение. Мог бы и раньше — просто не было того, кто протянул бы мне руку помощи, а большего в тот момент и не требовалось. Даже Ангел смотрел на меня с изумлением и гадливой жалостью, которая была хуже ненависти. Но я принимал её, полагая, что своим поведением, возможно, заслужил именно такое отношение. И, скорее, по привычке, молил Бога о спасении — не особенно рассчитывая на ответ. Удерживала меня в этом мире скорее любовь, чем вера. Точнее, она и являлась моей верой…

 

Спас меня Гром. Символично, что случилось это в день рожденья Ангела. По такому случаю мы организовали пикник за городом — очень шумный, и, как водится, с большим количеством спиртного. Марк с Чёртом были в ударе — несли какой-то бред. Даже я смеялся, поддавшись общему веселью. И пил до тех пор, пока не отключился…

Очнулся я в непривычной тишине — в первый момент мне даже показалось, что нахожусь в студии, а парни давно спят. Но я открыл глаза и увидел над собой сероватое предвечернее небо. Ветер шевелил крону дерева, под которым я лежал, и от этого мерного движения поплыло в глазах. Вокруг было безлюдно. Нет, меня не могли бросить одного в незнакомом месте, вдали от города, утешал я себя. Это невозможно — мои товарищи могут подшучивать надо мной, порой даже жестоко, но они неспособны на такую подлость. Ребята находятся где-то поблизости — просто пошли играть в футбол или теннис. Однако вскоре пришлось признать очевидный факт: они уехали без меня. Я даже не сразу почувствовал, что замёрз — моя куртка осталась в студии. Вместе с деньгами. А это означало, что вряд ли я смогу быстро отсюда выбраться, и помощи ждать было неоткуда. Разум подсказывал попытаться засветло добраться хотя бы до людного места — и не факт, что оно откажется безопасным. Но я не мог заставить себя двинуться с места. Мною овладела совершенная апатия, близкая к нежеланию жить — уверен, каждый хотя бы раз в жизни испытывал нечто подобное. Хотелось навсегда остаться под этим деревом, слиться с землёй, просто исчезнуть.

Я настолько погрузился в себе, вернее, в ту пустоту, которая заполнила мою душу, что не услышал, как подъехал автомобиль. Из оцепенения я вышел, когда на моё плечо легла рука Грома. Признаюсь, испытывал в тот момент двоякое чувство: радость, вызванную тем, что не ошибся в этом человеке, и горькое разочарование от осознания того, что меня предал другой. Так получилось: друг детства не стал для меня ангелом-спасителем. Но именно тот, кто пробудил во мне первое тёплое чувство, преодолев страх и предубеждение, протянул руку помощи. С того дня я многое пересмотрел в своей жизни. Прекратил злоупотреблять алкоголем — так же внезапно, как начал. До тех пор мне казалось, что пить — не грех, если нечасто и в надёжной компании. Моя компания, в которой я был уверен, с лёгкостью оставила меня в беде, и ради чего? Они так спешили вернуться в город? Но ведь ещё даже не стемнело, а по возвращении в студию все продолжили заниматься тем же, чем и на природе. Их поступку не было объяснения. И я рассудил, что не стоит пускать свою жизнь под откос из-за того, что мой друг перестал меня понимать. В конце концов, каждый из нас имеет право выбора и сам отвечает за свою судьбу.

Помню, как Гром заботливо снял с меня одежду, а после мы лежали на одном диване. Его присутствие волновало меня — но вовсе не так, как мог бы вообразить себе Марк. Я сам попросил барабанщика не покидать меня — не потому, что решил воспользоваться своим беспомощным состоянием и его терпением, а действительно боялся остаться наедине с собой. Такого со мной прежде не случалось — обычно я без опаски заглядывал в глубины своей души. Но тогда мне казалось, стоит лишь наклониться над пропастью — и я сорвусь вниз. Тепло дыхания Грома на моей щеке успокаивало. Мне впервые было просто хорошо и спокойно, и я совершенно не думал о том, что со мной станется после. Таким был один из самых счастливых дней в моей жизни…

Потом я заболел. Метался в полубреду, а Гром терпеливо ухаживал за мной, как заправская сиделка. Поил водой и травяным чаем — у меня самого не было сил держать кружку. Мерил температуру, клал на лоб влажное полотенце, и делал это так деликатно, что я не стеснялся собственной слабости. Меня особенно тронуло, когда он осторожно расчесал и заплёл мои волосы — зная, что я дорожу ими. Совсем как сейчас… Как прежде делал это в больнице Ангел, который на сей раз лишь опасливо заглядывал к нам буквально на несколько секунд — спросить, как дела. В тот период чувство, которое я питал к Грому, переродилось. Оно не ослабело — скорее, наоборот, окрепло, но приняло иную форму. Он стал для меня братом, а в братьев не влюбляются. Равно как и не выбирают. Если есть понимание и чувство родства — их просто любят, и я готов был принимать этого человека таким, как он был. В соответствии со своим кредо — не требуя невозможного.

Спустя некоторое время он сделал мне больно. Не со зла — по глупости. Марк тогда совершенно сорвался с цепи и вёл себя так, словно вознамерился сжить меня со свету. Сначала он запретил использовать мои тексты для песен. Я уже не рассчитывал на то, что Ангел за меня вступится. «Ты же знаешь, без Марка мы пропадём», — виновато пробормотал он, избегая моего взгляда. Потом басист прицепился к моему внешнему виду. Честно говоря, мне и самому стало комфортнее, когда я сменил свои экстравагантные наряды на более строгую одежду — наверное, просто из них вырос. Те вещи, которые в юности служили мне бронёй, бережно хранятся у меня дома, в шкафу, который Анжела прозвала «музейным». Иногда я их вынимаю. Кое-что до сих пор подходит мне по размеру — можно даже примерить, когда никто не видит, и на мгновение вновь почувствовать себя молодым. Новыми доспехами для меня стали кожаные штаны, простые чёрные рубашки и футболки. Ничего лишнего, что могло бы отвлечь зрителя от моей музыки.

Не знаю, чем не угодила басисту резинка, которой я собирал волосы, только боролся он с данным предметом упорнее, чем США за мировое господство. Самое подлое, что именно Грома Марк подговорил сдёрнуть её с моих волос. Как назло, случилось это во время концерта. Я был погружён в то особое состояние, когда в мире перестаёт существовать что-либо кроме меня и музыки. Ребята знали об этой моей особенности, называя её «ушёл в астрал», и старались без нужды не беспокоить. Боль слишком резко выдернула меня из этого состояния, и я чудом устоял на ногах. Смеялись все — публика, мои коллеги по группе. Первой моей мыслью было развернуться и уйти. Однако я увидел торжествующее лицо Марка, которому только того и надо было, и решил, что не уступлю ему победу. Мне удалось взять себя в руки и доиграть концерт. Было заметно, что Гром сам шокирован последствиями своего поступка и искренне раскаивается в содеянном. Помню, как попросил его оставить меня одного, а он не послушался. Мы тогда играли вместе, и он словно разделил со мной мою боль. Я всецело отдался музыке, и она, будто целебная вода, вымывала из моей души ядовитую горечь, проливаясь слезами. Грома я простил. Но на тот момент уже почти потерял друга и не собирался терять внезапно обретённого брата, а потому решил не оставлять его поступок безнаказанным.

Организовав барабанщику падение на сцене и несколько минут позора, я остался удовлетворён результатом. Гром не обиделся. Просто понял, каково это — быть в моей шкуре. Хотя на его лице читалось неподдельное недоумение в мой адрес — во имя чего он это терпит? Я уже и сам не знал, но гордость и упрямство не позволяли мне свернуть с избранного пути. Подозреваю, что Гром побеседовал с Марком, причём, весьма жёстко, поскольку последний после указанного происшествия на длительное время оставил меня в покое. Я был благодарен барабанщику, но в общении с ним намеренно соблюдал дистанцию — не хотел, чтобы ненависть, которую питал ко мне Марк, распространилась и на него. Гром казался слишком ранимым для такого испытания. Да и я считал себя не вправе вынуждать другого человека делить со мной участь неприкасаемого.

Во мне самом тогда происходила жёсткая переоценка ценностей. Знаю, что ребята возомнили, будто я ударился в религию. Это после того, как в одном из своих немногочисленных интервью я неосмотрительно ляпнул, что на самые важные поступки меня вдохновляет Господь. Моей иронии никто не понял. Кроме, вероятно, Грома, который пристально на меня посмотрел в тот момент. Иногда в нём вдруг пробуждалась редкая проницательность. Верующим я был — да. Невозможно вести войну с тем, в чьё существование не веришь. А вот религиозным… Если считать религией это странное противостояние — возможно. Но тогда это была религия одного адепта. Оставшись наедине с собой, я постоянно задавался вопросом: в чём причина столь пристального внимания Всевышнего ко мне? Что во мне столь исключительного, что Он всячески пытается от меня избавиться, покушаясь на всё, что мне дорого?

Какие чувства я тогда испытывал к Ангелу? Трудно сказать… Знаю точно, что любовь никуда не делась. Он по-прежнему был мне дорог — даже когда попал под влияние Марка и предал меня. В минуты обиды и гнева перед глазами неизменно оживала та сцена в больнице — и я готов был простить моему другу многое. Но, наверное, не всё. Тот день, когда он бросил меня под деревом, и надругательство над моей первой любовью я не смогу забыть никогда. Да он и не попросит прощения, поскольку не чувствует себя виноватым.

Жизнь продолжалась. Нельзя сказать, чтобы она складывалась несчастливо. Я творил свою музыку и наслаждался этим процессом. Этого у меня не мог отнять никто, и пока мне вполне хватало. Утомлённая недавней битвой, моя душа жаждала передышки. Постепенно Ангел, вероятно, решив, что мои чувства к Грому охладели, перестал меня стыдиться и предпринял попытку к сближению. И я снова подпустил его к себе — правда, уже не так близко, как раньше. Такую цену мы оба заплатили за свой выбор. Я — за проявление личной воли, он — за её отсутствие. Внешне всё оставалось как прежде, и фанаты не могли сдержать слёз, видя нас вместе — подозреваю, что это действительно смотрелось трогательно. Ангел с гордостью глядел на меня, посвящая свои самые проникновенные соло. А мне всегда было чем ему ответить. Даже Марк вынужден был мириться с любовью публики ко мне и наличием у меня персональных поклонников. Выходки его не прекратились совершенно, но стали менее явными. Теперь это была скрытая война — дело двоих. Кто знал, что она затянется на долгие годы…

 

Гром сдержал своё слово — он действительно поселился в моей палате. Подозреваю, к немалому огорчению сластолюбивой санитарки, которая, к счастью, больше не появлялась. Снова он терпеливо ухаживал за мной, как за родным человеком — переплетал волосы, делал массаж. Даже мой крем для лица притащил — я узнал его по запаху. И постоянно разговаривал. Читал вслух мои собственные стихи из того блокнота — вероятно, в надежде, что они воскресят воспоминания, которые помогут мне вырваться из этого плена. Вспоминал какие-то эпизоды из нашей гастрольной жизни, сообщал новости, пересказывал сплетни. Особенно часто из его уст звучала фраза «Когда ты вернёшься…» А я и рад был бы, да моя раковина слишком цепко меня держала.

— Странно, что нет никакой положительной динамики… И это притом, что фактически он совершенно здоров! — в голосе доктора звучало отчаяние, даже злость. — Неужели, во всём мире нет ничего, что могло бы заставить вашего друга бороться за жизнь? Хоть для кого-то этот человек имеет ценность?

— Он имеет огромную ценность для мировой культуры! — обиженно ответил Гром. Даже я мысленно рассмеялся, услышав столь непосредственный и беспощадный приговор себе. Сам-то ты хоть понял, что сказал, дорогой? Хотя… Всё верно. Пытаясь сохранить любовь любой ценой, прощая ближних в ущерб своим потребностям, я сам не заметил, как превратился в надгробный памятник самому себе. Пренебрегал собой, пока окружающие не перестали со мной считаться — даже не находили должным хотя бы делать вид, будто вообще замечают моё присутствие. Стихи пишу в стол, гляжу в пол — не человек, а предмет интерьера. Музейный экспонат, как есть. Красивый, но бессловесный и бесполезный.

— Великолепно! — с горькой иронией изрёк врач. — А кроме мировой культуры? Жена, дети, этот легендарный друг детства, который до сих пор ни разу здесь не появился? Неужели, никто не станет плакать, если он умрёт?

— Плакать-то будут многие… — задумчиво произнёс Гром. — Поклонники, молодые музыканты, с которыми он возился. Знаете, не каждая звезда такого уровня захочет выходить на сцену с никому не известными группами — просто чтобы их поддержать. А Малыш выходил — причём, неоднократно. Я сам буду рыдать — чёрт, даже думать об этом не хочется! Семья… Для них это стало бы ударом — несомненно…

— Только им легче было бы оплакать его мёртвым, чем попытаться понять и принять живым — так, что ли?

— Выходит, так, — голос моего товарища прозвучал тихо и печально. — Но нет. Вряд ли. Этого не может быть. Да, он странный. Замкнутый, упрямый, старомодный. Неудобный для прессы и организаторов концертов своей принципиальностью. Безупречно честный, сторонящийся звёздных склок, за что в музыкальных кругах его с иронией прозвали Безмолвствующим Святым. Кстати, поклонники зовут его иначе — Тёмным Принцем — за особую утончённость манер. У него же осанка — как у профессионального танцора! Играя тяжёлую музыку, Малыш никогда не позволял себе на сцене грубости, той напускной брутальности, которой грешат многие наши коллеги. Кто-то скажет, что у него нет чувства юмора, но это далеко не так. Дело в том, что Малыш много читает, у него свой особенный язык, который не все понимают. Однако если удастся попасть с ним на одну волну — можно кишки порвать. Помню, во время гастролей в одной стране нам предложили отведать местное блюдо — какое-то сильно зажаренное, почти обугленное мясо. «Вы такого ещё не пробовали!» — гордо заявил человек, который это принёс. Нам неловко было его обидеть, но мясо выглядело ужасно. Малыш лишь мельком на него взглянул и без тени улыбки спросил: «Разве в вашей стране не отменили смертную казнь?» Мы просто чуть с ног не попадали… Возможно, кого-то он забавлял своей непосредственностью. Только если этот человек вдруг исчезнет — для многих мир уже не будет прежним. Просто они сами этого пока ещё не понимают.

— Вы можете привести сюда хотя бы одного человека, который ему это скажет? — почти взмолился врач, и в голосе его звучала смертельная усталость.

— Думаете, причина именно в этом? Малыш не хочет жить, потому что чувствует себя никому не нужным?

— Не знаю… Но почти готов признать своё поражение — медицина бессильна дать пояснение происходящему.

— А вы сами? Как вы это видите, доктор?

— Я вижу человека, который явно хочет покинуть этот мир, но некая сила почему-то его не отпускает. Что удерживает вашего друга в таком состоянии — фактически, между жизнью и смертью? Не ценность же для мировой культуры, в самом деле?

— Хорошо, я сморозил глупость, — потухшим голосом признал барабанщик. — Я постараюсь найти вам человека, которому дорог Малыш. Уверен, что такой существует — и не один.

— Только поторопитесь — на всякий случай.

— Есть угроза для жизни? — встревожился Гром.

— Пока об этом речь не ведётся, но в данной истории я уже ни в чём не уверен на сто процентов.

Как метко выразился этот врач — между жизнью и смертью. Постепенно я начал проникаться симпатией к этому, по сути, незнакомому мне человеку. Именно так я себя и ощущал — душой, зависшей между двумя мирами (тело в его нынешнем состоянии запросто можно было не принимать в расчёт). И в то время как я беспощадно предавал себя суду памяти, некие безымянные высшие силы решали мою дальнейшую судьбу…

 

Один такой суд в моей жизни уже был… Ангел с детства мечтал покинуть Город. Получилось у него это не сразу. Но при первой же возможности он поселился в месте своей мечты — там, где за жалкий клочок земли ты платишь неимоверные налоги, а в результате получаешь безликий замок-гриб на песке, унылый вид на море — круглый год один и тот же, и скромную лужайку перед крыльцом. Пытался и меня сманить, но я категорически отказался. «Малыш выпендривается», — так прокомментировали моё решение Ангел с Чёртом. Наверное, им действительно трудно меня понять. А мне дорог мой дом, сад, где каждое дерево выращено своими руками, пруд с лилиями и зеркальными карпами, роскошный газон — естественно, самый лучший в округе (а самый лучший он здесь у каждого)… Тот самый бар за углом, где все свои, можно расслабиться и говорить, о чём хочется — или просто молчать. Вряд ли я смог бы жить где-то ещё. Я знаю, что буквально в паре километров находится квартал, где прошло моё детство. Парк и наша знаменитая «пещера», которая до сих пор ещё жива. Я иногда забираюсь в неё, когда хочу побыть наедине с собой, не чувствуя себя одиноким. За углом расположена школа, в которую ходили я и мой сын. Мне известен здесь каждый магазин, каждая забегаловка, и даже полицейские по привычке окликают меня: «Эй, Малыш!» Это часть моей защитной оболочки — то, без чего я не смогу существовать. Моя жизнь проходит в разъездах и перелётах, но посреди напряжённого гастрольного тура душу греет осознание того, что у меня есть Дом.

Я не мог удержать Ангела, который рвался навстречу своей мечте. Он так гордился своим новым жилищем — таким же, как десятки соседских. Не уверен, что сумел бы его найти самостоятельно. Я знал, что он покинул родные места без сожаления, но в тот день, когда в его дом на соседней улице въехали новые жильцы — какое-то шумное семейство — душа моя взвыла от тоски. Накрапывал дождь — мелкий и какой-то назойливый. Не зная, куда себя деть, я долго гнал машину, пока не опомнился уже в центре города, где было суетно и многолюдно. Обычно я старался избегать подобных поездок, из-за чего мы иногда даже ссорились с Анжелой. К тому времени дождь перерос в полноценный ливень, что было созвучно моему состоянию. Припарковав машину, я вышел наружу. Прохожие с удивлением смотрели на чудака, который мчался куда-то под дождём, не разбирая дороги — без плаща и зонта. А я подставлял струям своё лицо в надежде, что вода вымоет из моей души эту ядовитую, выжигающую изнутри тоску. Хотелось больше дождя — снаружи и внутри. Отгороженный от окружающего мира стеной тяжёлых струй, я оказался наедине с собой, и силуэты прохожих уже в двух шагах выглядели настолько размытыми, что казалось, будто в целом мире не осталось никого, кроме меня и этой стихии. Глядя внутрь себя, я пытался найти ответы на многие вопросы. Наверное, мною было допущено много ошибок. Я слишком долго топтался на одном месте, когда нужно было решительно действовать. Терял драгоценное время. Упускал главное, зацикливаясь на деталях. Стоит ли удивляться тому, что время стало ко мне беспощадно? Я искал свой путь — и казалось, нашёл его. Защищал, как мог, своё право быть собой. Боялся людей — и угасал в уютном плену своих страхов. И только сейчас стало очевидно, как сильно изменился этот мир за то время, что я его игнорировал. Мой сын Алекс имеет три профиля только в одной социальной сети и жалуется, что ему не хватает времени для общения со всеми своими виртуальными друзьями, с которыми он даже не знаком в реальной жизни. Он впадает в панику, когда внезапно пропадает интернет, приходит в недоумение при виде печатной книги или газеты в моих руках. А я с трудом освоил текстовый редактор и электронную почту, которая почти всегда пуста. Общество ушло далеко вперёд — пожалуй, мне уже никогда не суждено будет его догнать, да и хочу ли я этого? Все эти люди вокруг меня — как они живут, к чему стремятся, о чём мечтают? О чём мечтаю я сам? Моя музыка — вот всё, что у меня осталось. Но нужна ли она этому миру?

Мои размышления прервал незнакомый голос.

— Ой, а я вас узнал! — худенький парнишка лет шестнадцати — он был, подобно мне, без зонта — вырос передо мной словно из ниоткуда. — Вы не обидитесь, если я попрошу у вас автограф? Не хотелось вас беспокоить, просто ваша музыка… Она вернула меня к жизни, понимаете? Когда умерла моя мама, мне самому хотелось умереть. А потом я услышал одну песню — о любви, которая даёт силы жить. О том, что мы не исчезаем бесследно, пока хоть кому-то дороги, и кто-то помнит о нас. И я понял, что моя мама всегда будет со мной — в моей памяти. Любовь дала мне силы — всё именно так и было! А потом я узнал, что текст этой песни написали вы. Мечтал о том, чтобы однажды увидеть вас вживую и лично поблагодарить…

Это был один из тех самых «философских трактатов», над которыми насмехался Марк, считая их слишком заумными и никому не интересными. Не помню, что я ответил этому парню — да слова вряд ли имели для него значение в тот момент. Тем временем дождь прекратился. Я отбросил с лица мокрые волосы, окатив брызгами какого-то тучного господина — кстати, моих лет — который покосился на меня с суеверным ужасом. Мне стало смешно. Я долго не мог успокоиться — прохожие испуганно шарахались от меня, как от опасного сумасшедшего — а, отсмеявшись, отправился искать свою машину. С моими навыками ориентирования в пространстве это удалось далеко не сразу. Но когда я сел за руль, то уже точно знал, куда мне следует ехать. Моя дорога вела Домой. Туда, где можно будет отдышаться, передохнуть — и снова продолжить свой путь. Так вышло, что наши с Ангелом пути начали расходиться. Как будто сам Бог позавидовал нам… Но в моей душе вызрело стойкое намерение не уступить моему незримому противнику ни клочка своей личной территории. Я знал, что все мои жертвы — не напрасны. Только одного мне хотелось — чтобы хоть кто-нибудь иногда освещал его в темноте. «Бог отказался от меня, и не слышит мои молитвы. Но ведь, наверняка, он не один такой всесильный в природе. Эй, хоть кто-нибудь, услышьте меня, пожалуйста! Помогите не сбиться с пути! Одному мне, точно, не справиться. Помогите мне сохранить любовь — ту, что даёт силы жить! А память… С ней мы как-нибудь помиримся», — безмолвно кричал я в небо, в открытый космос — в надежде, что буду услышан. А в голове уже рождались строчки будущего стихотворения. Которое — почему-то я в этом был уверен — когда-нибудь непременно станет песней.

 

Я вышел из салона, промокший до нитки. С моей одежды и волос ручьями текла вода.

— И ты думаешь, что я тебя впущу? — с притворной строгостью спросила Анжела, критически меня оглядев. Но взгляд её был полон какого-то необъяснимого умиления, которое неизменно овладевало ею в подобных случаях, хоть она и уверяла, будто я — чудовище. Её персональный маленький монстр. И ведь знала же, что давно приручённый…

— Надеюсь, — улыбнулся я, прямо на крыльце стаскивая через голову мокрую насквозь футболку и снимая обувь.

Волосы, отброшенные назад, тяжёлыми ледяными плетьми хлестнули по спине, обжигая обнажённую кожу. Тонкая струйка воды, щекоча, затекала за пояс джинсов. Взгляд жены задержался на моём животе — она всегда обожала эти кубики пресса. Говорила, что готова за них простить мне даже слишком тонкие на её вкус ноги — хотя, уверен, их она обожала не меньше. Я зябко переступил босыми ступнями — капли уже образовали под пальцами небольшие лужицы.

— Котяра бродячий, — фыркнула Анжела. Наверное, со стороны это действительно смотрелось, как если бы кот вступил в мокрое — они в таких случаях обычно брезгливо дёргают лапой. — Заходи уже, не мёрзни. Чудовище…

Стоило переступить порог, как пальцы жены уже скользнули по моему телу, освобождая от той одежды, которая ещё оставалась на мне — всё было эффектно отброшено в угол. Попутно она и сама избавлялась от всего лишнего. А дальше… Дальше было то, что уже случалось неоднократно. Я знал на память все па в этом странном хладнокровно-страстном танце. За те годы, что мы его исполняли друг для друга, каждое движение было выверено и отточено до совершенства.

— Сыграй на мне свою музыку, — прошептала она, легонько покусывая мои пальцы. — Нашу песнь песней…

Дождь уже прекратился, и косые солнечные лучи чертили на паркете свои странные узоры, будто разграничивая владения света и тьмы. Наши волосы перепутались, проливаясь на плечи блестящим чёрным ливнем. Её жар и моя прохлада дополняли друг друга, и в этом единстве стихий мне виделось нечто сакральное.

Шаг. Она отдаляется, как бы маня. Ещё один. Я приближаюсь настолько, что слышу, как бьётся сердце Анжелы — так близко, словно прорастая в меня. Ещё. Она пытается ускользнуть — естественно, это тоже часть игры, но в этот миг всё должно быть по-настоящему. Я настигаю её — уверенным движением не завоевателя, а влюблённого зверя. Ты сама приручила своего маленького монстра — и теперь тебе никуда от меня не деться. Наши взгляды встречаются. Завораживающая небесная синь и бездонная чернота космоса. Бери же — всё, что хочешь; сколько сможешь. Без возврата. Только держи крепко — не отпускай…

Она вошла в мою жизнь совершенно случайно — и осталась навсегда. Хотя и думает, будто ушла. А тогда просто подошла после концерта, сказала: «Классно играешь!» и куда-то потащила за собой. Я пошёл. И в тот момент мне было тепло и уютно, как никогда и ни с кем до сих пор. Внешне она мне сразу понравилась: белокожая брюнетка с ярко-голубыми глазами. В её жилах текло множество кровей, и это дало потрясающий результат. Выше меня ростом, сильная, спортивная… «Ты не боишься, что она тебя побьёт?» — часто шутили знакомые. В любви я был бесстрашен. Мне просто захотелось разделить жизнь именно с этим человеком. Я сразу понял, что моё чувство — подлинное. Мы звучали в одной тональности.

Анжела оказалась пианисткой. Работала аккомпаниатором одной довольно известной певицы, о которой не могу сказать ничего — ни хорошего, ни плохого. К счастью, нам всегда хватало мудрости не обсуждать работу друг друга. Я не так часто бывал дома — месяцами пропадал на гастролях, записывал с ребятами альбомы. И всё-таки мы имели больше права называться семьёй, чем многие наши соседи, чьи дни протекали без разлук, но назвать их отношения близкими почему-то язык не поворачивался.

Почему она ушла? Ответа на этот вопрос я до сих пор не знаю. Хотя, наверное, знаю — но, как всегда, молчу. На сей раз — даже в ответ на собственные вопросы. Карьера Анжелы не заладилась, она пыталась посвятить свою жизнь сыну, но Алекс в этом не нуждался — он рано стал самостоятельным. Она всё чаще как бы в шутку начала упрекать меня в том, что я слишком хорошо выгляжу. «Так что тебе мешает заняться собой?» — недоумевал я. Тем более, такая возможность была, да и времени имелось достаточно.

Незадолго до её ухода мы были номинированы на одну довольно престижную премию. Ребята с энтузиазмом принялись готовиться к данному событию, бурно обсуждали моду, выбирали одежду, причёски. Естественно, подшучивали надо мной.

— Ты хоть куртку свою с цепями сними — сделай милость, — поддел меня Ангел.

— Посмотрим, — ответил я, не отрываясь от инструмента — полностью соответствуя тому образу, который они придумали и в который поверили.

Я решил, что должен их всех удивить. Собрался с духом, поехал в центр и долго бродил по улицам, разглядывая витрины — но ни один из этих больших шумных магазинов не вызывал у меня желания зайти. Тот магазинчик оказался совсем небольшим, но каким-то очень уютным и респектабельным. Строгая, довольно консервативная вывеска, скромная витрина… Ноги сами занесли меня вовнутрь. Консультантом оказалась невысокая брюнетка с короткой стрижкой и проницательным, но приветливым взглядом. Едва посмотрев на меня, поинтересовалась:

— Актёр?

— Музыкант.

— Точно — пальцы… Пришёл за костюмом? — я молча кивнул. — Есть то, что нужно. Как раз твой размер. Как будто специально тебя дожидался.

Это действительно оказалось именно то, что нужно. Пиджак идеально сел по фигуре, брюки свободно облегали ноги, не сковывая движений. Никогда не нравился себе в костюмах, но конкретно этот был как будто на меня сшит. Девушка помогла мне подобрать к нему чёрную рубашку из гладкой хлопковой ткани и узкий шёлковый галстук.

— Волосы распусти, если дресс-код позволит — и будешь самый красивый, — посоветовала мне она на прощание. Я был благодарен ей за понимание и немногословность, и решил последовать совету.

Но с волосами нужно было что-то делать — на свету уже была заметна седина, которую пока скрадывало сценическое освещение. Мой парикмахер не стал выслушивать мои невнятные пояснения — почему-то в таких случаях я всегда теряюсь и не могу должным образом выразить свои мысли — и перешёл к решительным действиям. В результате мои волосы обрели блеск и красивый шоколадный оттенок. Было немного непривычно, но мне понравилось. К тому же, он подстриг их так, что они ложились красивыми гладкими прядями. Я уже вошёл во вкус подготовки к предстоящему мероприятию и предвидел реакцию ребят — это поднимало настроение. Несколько визитов к косметологу помогли моей коже обрести более молодой и свежий вид. В день церемонии я решил подшутить над ребятами и надел поверх пиджака ту самую куртку с цепями.

— Я так и знал! — повёлся Ангел. — Ну, хотя бы штаны приличные нашёл — и то радует. Сними уже эти свои доспехи — не позорься!

Я молча сбросил капюшон и снял куртку. Приведённые в порядок волосы рассыпались по плечам. У Грома вырвался восторженный возглас. Ангел почему-то испуганно шарахнулся, словно не узнавая. Чёрт принялся с любопытством меня разглядывать, но не нашёл, к чему придраться, и одобрительно похлопал по плечу.

— А ведь он нас всех сделал! — расхохотался Макс. — Звезда! Конспиратор хренов!

Вслед за ним рассмеялись остальные. День прошёл чудесно. Мы много фотографировались, дурачились — совсем как в прежние годы. Даже я на красной дорожке, на удивление, ощущал себя вполне комфортно, хотя обычно под прицелами камер нервничал и держался скованно. Но в этот раз охотно и непринуждённо позировал, повергая журналистов в шок. Мы постоянно подшучивали друг над другом. Макс предлагал отправить меня на конкурс красоты. Гром — на кинопробы. Ангел строил глазки симпатичным корреспонденткам и возмущался, что они постоянно отвлекаются на меня. Даже Чёрт был сама любезность. И только много позже настигло тревожное чувство, что в последний раз мы были по-настоящему близки — как одна семья.

А тогда я был расслаблен и безмятежен. Так хотелось подольше сохранить это тепло внутри… Я не искал уединения — но и говорить ни с кем не хотелось. Просто наслаждался миром и покоем в душе. И надо ж было мне попасться на глаза одной настырной журналистке! Налетела, как ураган — я так сразу и не понял, что ей от меня надо. Просто впал в ступор, как это у меня часто бывает. Не добившись от меня ни слова, сия особа решила прибегнуть к тяжёлой артиллерии. Разыскала Анжелу и пожаловалась ей на меня — как в детском саду. Жена подбежала ко мне, разозлённая:

— Ты чего меня позоришь? — прошипела она. — Лучше бы я с тобой никуда не ходила…

За спиной у неё, чуть в стороне, стояла та самая журналистка и выжидающе смотрела на нас. Я поднял на Анжелу вопросительный взгляд. Что же ты меня предаёшь? Я — твой муж, отец твоего сына. А эта… Она ведь тебе совершенно чужой человек. За годы совместной жизни ты должна была меня узнать. Я, например, знаю, что по утрам, сразу после пробуждения, тебе нельзя делать комплименты — даже если ты действительно хороша и свежа, как жасминовый куст после дождя. Разве ты не замечала, как мне тяжело общаться с незнакомыми людьми — особенно если они себя ведут фамильярно и бесцеремонно? Я ждал поддержки. Мне казалось, Анжела сейчас пошлёт журналистку куда подальше. Вместо этого она вдруг изо всей силы шлёпнула меня по заднице — как маленького. На глазах у этой дамы и нескольких поклонников. Кто-то рассмеялся.

— Не берите в жёны девушек, которые выше вас ростом. Они будут вас бить за малейшую провинность — даже за молчание! — с важным видом изрёк здоровенный парень.

Я с тоской окинул взглядом свидетелей неприятной сцены и побрёл прочь. Меня перехватили Гром с Максом.

— Малыш, ты чего такой грустный? Пойдём, сфотографируемся вместе на память!

Они схватили меня под руки с двух сторон и буквально потащили — хотя я и не сопротивлялся. Будучи буквально зажатым между двумя разгорячёнными телами, я успокоился. Мне снова стало тепло и уютно. Не знаю, пыталась ли супруга меня догнать — но до конца мероприятия я больше её не видел. Наверное, проводила время в компании других жён. До конца дня мы не сказали друг другу ни слова. И даже на общем фото — вместе с супругами — я смотрю куда-то в сторону.

Вся последующая неделя прошла в тишине. Мы оба занимались своими делами. Я сооружал во дворе беседку — моя давняя мечта. Анжела слушала радио, общалась по телефону с приятельницами. Я первым нарушил молчание. Однажды позвал её и попросил принести мне бутылку воды — не хотелось возвращаться в дом. Она выполнила мою просьбу — как мне показалось, с облегчением. Мы понемногу снова начали общаться — поначалу перекидываясь парой слов. Я изо всех сил цеплялся за то едва уловимое тепло, которое ещё излучал наш остывающий домашний очаг.

После той злополучной церемонии Анжела загрустила. Я предлагал ей куда-нибудь съездить, развеяться, но она отказалась, и целыми днями сидела дома, погружённая в свои раздумья. А я делал то, что у меня получалось лучше всего — играл. Иногда она приходила, какое-то время стояла в дверях с чашкой кофе и снова оставляла меня наедине с инструментом. Однажды за завтраком Анжела торжественно объявила:

— Я ухожу.

— Хочешь пожить отдельно? — почему-то я не испугался. Мне показалось, ей просто нужно время — подумать о своей жизни, о нас. Осознать ценность того, что мы имеем — любим, как умеем, и не требуем друг от друга невозможного. Семейная жизнь — не война, чтобы совершать подвиги.

— Можешь теперь целыми днями играть на своём синтезаторе, даже спать с ним! — вместо ответа резко бросила она.

— Именно этим и займусь, — спокойно ответил я, не желая провоцировать ссору.

— Ты всегда занимался именно этим, — обиженно сказала Анжела.

— Возвращайся, как только сможешь, — попросил я. — Только не тяни слишком долго — можешь не успеть.

Наверное, я в чём-то был неправ. Пожалуй, даже во многом. Просто судил по себе. Всегда уважительно относился к потребности человека побыть наедине с собой. И только сейчас понял: Анжела тогда нуждалась вовсе не в этом. Мне казалось естественным, что мы стареем, меняемся внешне, но внутренне остаёмся друг для друга всё теми же самыми родными людьми. А ей хотелось просто услышать, что для меня она — по-прежнему, самая красивая. И так будет до конца. К сожалению, мне всегда было проще выразить свои мысли в музыке, чем сказать в нужный момент нужные слова…

Справедливости ради могу сказать — тот случай не был первым предательством со стороны Анжелы. Когда Марк заявил, что группа больше не будет работать с моими текстами, со стороны могло показаться — я пережил это почти безболезненно. На самом же деле просто был настолько опустошён, что не осталось сил на внешние проявления чувств. Приехал домой из студии, лёг на диван — и пролежал так до вечера. Молча. Причём, даже мыслей почти не было — в сознании всплывали смутные образы, внезапно вспоминались какие-то незначительные события, вроде поездки в комиссионный магазин за стиральной машиной. Подобным образом я провёл и следующий день — почти не вставая. К концу третьего дня жена вызвала психиатрическую бригаду. Притом, что, по милости отца, меня с детства мучат кошмары, связанные с психушкой. Ребята приехали, взглянули на меня и выругали Анжелу — дескать, не наш клиент. Она догадалась позвонить нашему семейному доктору. Так я оказался на больничной койке с нервным срывом. Причем, срыва-то никакого и не ощущал — просто полнейшая апатия. Уверен, если бы меня просто оставили в покое, я бы полежал так недельку и пришёл в себя. Поневоле пришлось делать над собой усилие и шевелиться, чтобы поскорее покинуть больницу.

Когда я вернулся в студию, Ангел спросил, что случилось. Наверное, не стоило ему рассказывать, но мне нужно было с кем-то поделиться. Какого-то нечистого он рассказал обо всём гитаристу. И Чёрт прилепил ко мне прозвище «непризнанный псих». А когда у нас появился новенький техник — довольно толковый, но ленивый — принялся пугать его моей персоной.

— Бойся того парня, который молчит — его даже в психушку не взяли, — с заговорщицким видом нашёптывал ему Чёрт. Самое смешное, что техник действительно начал поглядывать в мою сторону с испугом. И, завидев меня, тотчас же принимался за работу.

Чувствовала ли Анжела себя тогда виноватой? Вряд ли. Поскольку действовала, как ей казалось, из лучших побуждений. Тогда я смог её простить, хоть и не сразу. Какое-то время между нами ещё ощущалась некоторая напряжённость, но постепенно жизнь вошла в привычное русло. Сейчас понимаю, что от моего семейного очага никогда не веяло теплом. Но, будучи одиночкой по натуре, я, как это ни парадоксально, боялся остаться совершенно один — и потому цеплялся за эти отношения, находя оправдания себе и Анжеле.

Когда в моей жизни появилась Марта, молчаливая, серьёзная не по годам девушка, внешне — точная копия меня, Анжела сначала занервничала. Отчаянно пыталась себя заставить невзлюбить её, но не смогла. Слишком сильна была любовь ко мне — и слишком похожа на меня оказалась дочь. Не скажу, что эта девочка была плодом любви. Её мать — в юности живая, смешливая девушка — охотно проводила время в компании начинающих музыкантов. Тот вечер помню весьма смутно. Мне казалось, я был влюблён. На самом деле — слишком пьян, чтобы трезво оценивать реальность. На следующий день она исчезла из моей жизни навсегда — уехала из города с другим, на тот момент более перспективным музыкантом. Который тоже оказался далеко не последним её избранником. Жила она шумно, весело, но недолго. Марте после смерти матери помогли меня отыскать какие-то знакомые. С первого взгляда я понял, что она — моя дочь. Принципиально отказался от анализа ДНК. Просто принял её — и всё. Не смог сдержать слёз оттого, что столько лет прожил в неведении. Не слышал, как моя дочь сказала первое слово. Не видел её первых шагов. Мне казалось несправедливым, что меня лишили всего этого. Надеюсь, она поверила в мою искренность. Именно сейчас, пребывая в этом странном состоянии вынужденного молчания, я вдруг особенно остро осознал, как много не успел сказать самым дорогим людям — Анжеле, Марте, Алексу… Грому, Максу — тем, благодаря кому моё пребывание в группе в последнее время вообще оставалось возможным. Ангелу, которого не могу и не хочу вычёркивать из своей жизни — несмотря на его изменившееся отношение ко мне. Будет ли у меня возможность хотя бы раз обратиться к ним, посмотреть в глаза, обнять?

 

Мне снился Марк. Странно, что именно его образ память извлекла из своих недр. Стало очень неуютно — даже мороз пробежал по коже. Или просто одеяло сползло? В любом случае, в своём нынешнем состоянии я всё равно не смог бы натянуть его обратно — приходилось мириться с дискомфортом.

— Ну, что, теперь-то ты всем доволен? — прерывистым шёпотом вещал он и, судя по голосу, был нетрезв — к сожалению, его обычное состояние в последнее время. — Признайся, ты ведь всегда считал себя лучше, чище, выше всех нас! Даже защититься не пытался — наверное, боялся испачкаться. «Не хотел опускаться» — так ты это называешь, верно? Сколько раз, Малыш, несмотря на твоё хвалёное самообладание, я читал в твоих глазах: «Да пошли вы все к чёрту!» Но ты так ни разу и не произнёс это вслух. Молчал. И сейчас молчишь… Быть может, и рад бы сказать хоть слово — а хрен тебе! Надеюсь, отныне ты навсегда останешься здесь. И никогда больше не встанешь у меня на пути. Ведь это именно ты — да, ты, наш Безмолвствующий Святой — сломал мою жизнь. По твоей милости я стал тем, кем являюсь сейчас — сбитым лётчиком, ничтожным алкашом, человеческой развалиной. Знал бы ты, как часто я желал тебе поскорее издохнуть! Ненавидел тебя, разрушая себя изнутри этой ненавистью. Ты всё видел — и не желал мне помочь. Хотя бы пнуть ногой, чтобы вовремя остановить — но ты брезговал… Ненавижу! Слышишь, ненавижу! Чёрт, почему даже сейчас, когда ты лежишь передо мной, жалкий и беспомощный, я в минуту своего торжества всё равно ощущаю себя последней тварью? Если бы я мог посмотреть тебе в глаза… Нет, ты не можешь просто взять и помереть, не услышав всей правды о себе. Это было бы несправедливо! Может быть, ты всё-таки соизволишь очнуться и взглянуть, что ты сделал со мной, скотина бессовестная?

Марк сорвался на крик. В тот же миг мне ясно, что это не сон — он действительно находился в моей палате. Я внутренне напрягся. Напрасно ты думаешь, будто я не знаю, как сильно ты меня ненавидишь. Правда, одно оставалось для меня загадкой все эти годы — за что? Чем я так тебе досадил — самим фактом своего существования? Не знаю, как бы закончилась эта нежданная встреча, если её можно так назвать, но вопли Марка разбудили Грома, спавшего где-то в другом конце палаты.

— Что ты здесь делаешь? — испуганно воскликнул он. — Чёрт возьми, кто тебя сюда впустил?

Послышалась какая-то возня, потом топот ног убегающего человека. Горячая спросонья рука Грома легла на мой лоб.

— Малыш, с тобой всё в порядке? Надеюсь, он не успел сделать тебе ничего плохого? Угораздило же меня уснуть так крепко — я даже не услышал, как он вошёл. Эй, да ты весь как ледышка! Давай, я тебя укрою. Вот так. Сейчас тебе станет тепло и хорошо. Прости меня, слышишь? Недоглядел, растяпа…

Его заботливые руки набросили на меня одеяло, которое, вероятно, стащил Марк в порыве ярости. Действительно, через пару минут по телу разлилось приятное тепло. Гром ещё какое-то время посидел у изголовья моей кровати — его дыхание казалось слишком громким в больничной тишине, потом осторожно подоткнул одеяло, как ребёнку, и отправился спать. Я задумался.

 

В памяти всплывали события, которые предшествовали уходу Марка из группы — то самое «адское турне», когда у него случилось обострение этой странной ненависти. Он тогда просто с цепи сорвался — будто задался целью не просто выжить меня из группы, а стереть с лица земли. Всячески старался унизить, комментировал каждое моё действие в своём язвительном духе. «О, наш Малыш купил себе тысяча первую чёрную футболку!» «Взгляните на него — он думает, мы поверим, что он действительно читает эту толстенную книгу! Небось, сам между страницами прячет фото горячих цыпочек — да, Малыш?» «Минуточку внимания — наш Безмолвствующий Святой соизволил с нами поздороваться! Свершилось чудо — Валаамова ослица заговорила!» И все эти реплики сопровождались гаденькими ухмылочками и шутовскими жестами. Но огорчали меня вовсе не выходки Марка, которого я давно перестал воспринимать как личность, чьи поступки заслуживают внимания. Досадно было то, что Ангел даже не пытался всё это пресечь, а иногда даже со снисходительной улыбкой подыгрывал Марку, словно ему доставляло удовольствие видеть, как надо мной издеваются. Только Гром иногда, утратив терпение, требовал оставить меня в покое, и басист нехотя замолкал, чтобы вскоре снова приняться за старое.

Пил он беспробудно. Однажды ворвался в мой номер — бледный, с красными воспалёнными глазами, вцепился в руку и попросил «не отдавать его этой…»

— Кому, Марк? — я сначала подумал, что он познакомился с какой-то девицей, которая оказалась слишком страстной для его истерзанного алкоголем организма. Но оказалось, что нашему басисту в пьяном бреду привелось, будто за ним явилась… смерть!

— Вот возьму и отдам, — язвительно заявил я.

— Не надо! — закричал он, падая на колени и судорожно вцепляясь в мои ноги.

Мне стало не до шуток. С горем пополам я успокоил Марка. Удалось даже затолкать его в душ и уложить спать. Наутро он, как ни в чём не бывало, упражнялся в остроумии, представляя, что будет, если я вдруг решу уйти в запой посреди гастрольного тура.

— Поскольку в пьяном состоянии я за себя не отвечаю, то одна известная группа может недосчитаться участника. Даже двух, — я взглянул на Чёрта, активно принимавшего участие в этом сомнительном шоу. Тот испуганно замолчал, даже вжался в своё кресло — наверное, злость придала моим словам особую убедительность.

Больше всего меня бесила камера Марка. У него появилась дурная привычка снимать всё подряд — как мы летим в самолёте, заселяемся в гостиницу, подключаем аппаратуру. Для меня даже интервью давать — та ещё пытка, а жить двадцать четыре часа в сутки под прицелом камеры было так и вовсе невыносимо. Зная моё слабое место, Марк бессовестно этим пользовался, не упуская возможности ткнуть её мне чуть ли не в лицо. Как-то раз — дело было зимой — выскочил из-за угла со своей камерой. Между нами состоялся следующий диалог, к сожалению, ставший достоянием поклонников: Марк постоянно выкладывал в сеть что попало — даже эпизоды, не делающие ему чести.

— Малыш, скажи нам что-нибудь! — попросил он, тщательно копируя манеры современных телеведущих.

— Что-нибудь, — обронил я, терпеливо дожидаясь, когда он угомонится.

— Поздравь наших поклонников с наступающим Рождеством.

— Всех с наступающим Рождеством.

— Больше ты ничего нам не скажешь?

— Хочешь успокоительное? — я всегда носил при себе один препарат, недорогой, но очень эффективный — вдруг, кому понадобится. С самым вежливым видом я извлёк таблетку из блистера, выхватил у Марка камеру из рук, скрутил его и затолкал лекарство в рот, не забыв запечатлеть процесс. После чего вернул басисту камеру и занялся подключением своего инструмента, демонстративно повернувшись спиной к объективу. Марк ещё какое-то время вертелся рядом, пока наконец не оставил меня в покое, пообещав вернуться. И своё слово, к сожалению, сдержал.

Однажды я обнаружил чёртову технику в своей репетиционной, и наконец-то дал волю своим чувствам, грохнув о пол, отчего получил наслаждение, сравнимое лишь с удовольствием от удачного концерта. Естественно, я не мог не узнать эту камеру — слишком часто владелец совал мне её прямо под нос. К тому же, мне сразу стало ясно, что в помещении до меня побывал наш басист — с порога в нос ударил знакомый запах пота и перегара. У Марка тогда ещё хватило наглости пожаловаться на меня поклонникам в своём блоге. Вообще я стараюсь не врать людям — даже тем, к которым не испытываю уважения. Но когда басист предъявил мне претензии за испорченное имущество, я, не краснея, сообщил ему, что решил, будто камеру установили вездесущие папарацци, и обезвредил её. Читатели блога поверили, что именно это я и подумал, обнаружив «вражескую технику». «Но он прекрасно знал, как выглядит моя камера!» — негодовал Марк. «Тогда что твоя камера делала в его репетиционной?» — справедливо поинтересовались поклонники. Данный вопрос закрыл тему.

В другой раз он долгое время не мог подловить меня со своей камерой — я уже научился прятаться, и подговорил Чёрта ему помочь. Гитарист пригласил меня в свою репетиционную — якобы для того, чтобы поиграть. Я, естественно, согласился — никогда не откажусь прорепетировать, особенно, если предлагают. Но с порога на меня накинулся Марк со своей камерой — принялся скакать, как обезьяна, напевая при этом похабную песенку. Впоследствии ему хватило ума выложить это видео в сеть, о чём поспешил доложить наш всезнающий гитарист. От неожиданности я тогда впал в ступор и не мог пошевелиться. Из угла на меня виновато поглядывал Чёрт — дескать, это не я, всё он. Наконец я нашёл в себе силы развернуться и выйти. Гитарист рванул было следом, но остался — вероятно, не хотел ссориться с Марком. На душе было тоскливо и гадко. Почему эти люди, с которыми я отчаянно пытаюсь найти общий язык, чтобы сохранить коллектив, совершенно не считаются с моими потребностями? И каким образом нам вместе удаётся создавать ту гениальную музыку, которая меня самого на сцене, без преувеличения, доводит до экстаза? Чёрт потом долго извинялся за свой поступок, оправдывал себя тем, что не знал о подлинных намерениях басиста. Может, действительно, не знал, хотя мог бы догадаться, что ни до чего хорошего тот бы не додумался. Согласен, мелочи. Но именно они, накапливаясь, с каждым днём делали моё пребывание в группе всё более тяжёлым — почти невыносимым.

Третий случай я без преувеличения могу назвать трагическим для себя. Гром с Чёртом тогда простудились в гастрольном туре и поселились в отдельном номере, чтобы никого не беспокоить. Мне пришлось составить компанию Ангелу и Марку. Не скажу, что комфортно чувствовал себя в их обществе. Даже подолгу не мог заснуть — пока не убеждался, что они уже отключились. В тот день мои соседи по номеру изрядно набрались, что в последнее время во время гастролей случалось с ними всё чаще. Я решил посвятить вечер прогулке по вечернему Берлину — люблю этот город. Вернулся поздно, в надежде, что эти двое будут спать, но не тут-то было. Они сидели перед включённой камерой, которую Марк установил на штатив, и несли какую-то чушь, весьма довольные собой и друг другом. При виде меня басист оживился.

— Привет, Малыш! — преувеличенно доброжелательно воскликнул он.

— Привет, — сдержанно ответил я, чуя подвох.

— Ты давно пришёл? Мы тебя сразу и не заметили. Ты же весь в чёрном, как ниндзя. Ангел, как думаешь, у него и бельё чёрного цвета?

— Чёрт его знает, — пожал плечами мой друг, который был настолько пьян, что едва ворочал языком.

— Вряд ли Чёрт может знать — он не по этой части, — рассмеялся Марк. — Гром точно в курсе — они обычно в одном номере селятся, только он ведь не скажет, партизан хренов. Слушай, а давай, проверим?

Ангел не ответил. В его присутствии я всегда чувствовал себя в безопасности — даже в компании Марка, и в этот раз тоже расслабился. Как оказалось, напрасно. Когда друг подошёл ко мне, я не заподозрил неладное. Внезапно он схватил меня за талию, резко рванул молнию на моих простых чёрных джинсах и попытался их стащить. Его лицо до ужаса напоминало мне лицо моего отца — в тот самый день, о котором я предпочёл бы забыть, но едва ли смогу… В этом чудовище с нездорово багровой физиономией я не узнавал человека, который когда-то грозился взорвать больницу, если меня там не вылечат. В первый миг я оцепенел от боли и разочарования, вызванного внезапным осознанием предательства. Выручила меня хорошая реакция — тело опомнилось раньше, чем включился мозг. Я без труда вырвался из объятий Ангела и, не помня себя от обиды и гнева, перебросил его через колено, словно маленького, стаскивая штаны — как можно ниже, чтобы прочувствовал, каково это. Если бы ещё накануне кто-то сказал мне, что я смогу поднять руку на своего друга детства — этого смельчака не спасли бы никакие реаниматоры. С другой стороны, и сам Ангел прежде не позволял себе так поступать со мной. Я и представить не мог, что он на такое отважится… В углу судорожно хохотал Марк, размазывая слёзы по пьяной роже. Наверное, именно его смех привлёк Чёрта. Тот с заинтересованным видом заглянул в наш номер, увидал разъярённого меня с расстёгнутой молнией и красного от стыда Ангела — на коленях, со спущенными штанами, как-то сконфуженно улыбнулся и испуганно шмыгнул обратно за дверь. Дескать, у вас тут, парни, своя атмосфера — не буду мешать.

И тут со мной случилась настоящая истерика. Вспоминания из детства словно прорвались сквозь невидимую преграду и ледяным потоком окатили меня, сбивая с ног. Теряя силы, я сполз по стене на пол, нервно хохоча, и долго не мог успокоиться — даже когда смех перешёл во всхлипы. Мне невыносимо было видеть этих двоих, но боль сковала моё тело, не давая пошевелиться. Марк, видимо, опасаясь за целостность своей шкуры, под шумок покинул номер — не забыв прихватить с собой недопитую бутылку. Ангел подтянул штаны и застыл надо мной, не решаясь обнять — наверное, понимал, что предприми он подобную попытку, добром это для него не закончилось бы. Рыдания сотрясали моё тело, и мне не было стыдно, что я утратил самообладание. Бывают моменты, когда уже не заботишься даже о том, чтобы выглядеть достойно. Тогда я чувствовал себя совершенно беспомощным, одиноким, преданным и покинутым самым близким человеком — возможно, уже навсегда. Моя душа билась в агонии. Я снова остался один на один со своим всесильным мучителем — тем, кого люди называют Богом. И собрал в кулак всю свою волю — чтобы не сломаться, не доставить ему удовольствия видеть себя раздавленным. И… выжил. Не назло, не вопреки. Просто выжил, чувствуя, что, оставаясь чуждым этому миру, всё-таки был ему жизненно необходим — такой, как есть, со всеми своими неудобными странностями.

— Малыш… — Ангел присел напротив меня на корточки, всё ещё не рискуя коснуться моих волос, хотя его пальцы к ним тянулись — совсем как моя мать тогда, а больнице, и от этого казался бесконечно далёким, почти чужим. — Прости меня, слышишь? Ну, прости…

Это «прости» прозвучало как-то несерьёзно, неубедительно, вызвав у меня новый поток теперь уже беззвучных слёз. Он повторял моё имя, точно заведённый, говорил какие-то ласковые слова, а я всё никак не мог успокоиться.

Он взглянул на меня ещё раз — виновато и печально — и вышел из номера. Я даже не проводил его взглядом. Жизнь как будто остановилась во мне. Через пару минут он вернулся с Громом. Тот мельком взглянул на меня, быстро привёл в порядок мою одежду и подхватил на руки, как ребёнка. Он принёс меня в номер и положил на свою кровать.

— Эй, приятель, да ты весь горишь! — встревожено воскликнул он, касаясь моего лба.

— Гром… Ты… знаешь, что случилось там? — спросил я, сам испугавшись собственного голоса — настолько слабо и безжизненно он прозвучал.

— Не знаю — и знать не хочу! — решительно отрезал он. — То же самое я и Ангелу сказал. А ещё… Что Марк — скотина, а сам он — безвольный человек и… тоже скотина. Ты лучше помолчи, не трать силы. Воды хочешь?

Я кивнул. Действительно, во рту ощущалась неприятная сухость. Он поднёс к моим губам бутылку с водой и осторожно приподнял голову.

— Прости… — мне стало неловко. — Я снова причинил тебе беспокойство…

— Да какое беспокойство? Ты только постарайся не заболеть, хорошо?

Похоже, Чёрта переселили на моё место, и Гром занял его кровать. Наверное, если б не он, я закончил бы тот гастрольный тур, а, возможно, и свои дни в психушке. Я полночи метался в бреду, весь горел, не позволял барабанщику себя раздеть — мне казалось, что это снова Ангел с Марком пытаются надо мной грязно подшутить. В конце концов, Гром прилёг рядом и долго гладил меня по волосам, пока я не успокоился и не провалился в глубокий сон — исходящее от него тепло подействовало на меня расслабляюще. Проспал я почти до обеда, но, к счастью, не заболел, хотя опасался, что та давняя история может повториться. Даже вышел на сцену, превозмогая слабость — сильно упало давление и, как я подозревал, гемоглобин. Помню, как с отвращением сдирал с себя влажную от пота одежду, в которой так и уснул, и долго стоял под душем, словно пытаясь смыть следы от прикосновений пальцев Ангела. Но вода мне ничем не могла помочь — эти следы шрамами запечатлелись в моём сердце.

Несколько дней подряд Ангел с Марком избегали общения со мной. Оба были тише воды, ниже травы. Чёрт заинтересованно поглядывал на нас, но расспрашивать не решался. Однако мой вид, очевидно, встревожил даже его.

— Малыш, с тобой всё в порядке? — спросил он как-то на репетиции.

— Относительно, — ответил я, не желая развивать тему.

— Точно? — с сомнением взглянул на меня гитарист. — Может, тебе что-то нужно?

— Спасибо, ничего, — покачал головой я и, устыдившись своего резкого тона, попытался смягчить его улыбкой, которая, наверное, получилась вымученной. «Не рычи на Чёрта — он проявляет заботу, как умеет. Для него и то подвиг», — одёрнул я себя.

— Ты просто не видишь себя со стороны…

— И слава Богу! Довольно с меня нервных потрясений. Давай-ка лучше играть.

И мы играли — не так, как тогда в студии с Громом, но музыка сделала своё дело. Мне удалось отвлечься от мрачных, саморазрушительных мыслей и найти в себе силы продолжить путь. Я всё-таки рассказал Грому о случившемся. Надо было с кем-то поделиться — горечь просто разъедала меня изнутри. Он был в шоке от услышанного, даже сам чуть не расплакался. Просто положил руку мне на плечо и долго с сочувствием смотрел на меня, не находя нужных слов.

— Придурки! И, наверное, не чувствуют себя виноватыми, ещё и обижаются — мол, мы же просто пошутили, ничего такого…

— Гром… Это было… Самое настоящее насилие, понимаешь?

— Я-то понимаю… А вот они — вряд ли поймут.

— Ну, хоть ты не считаешь, что я — идиот, неженка и не от мира сего?

— Ты — тонкий и ранимый человек, Малыш. А это в нашем мире действительно непозволительная роскошь. Простительно быть психом. Маньяком. Но душевной тонкости люди тебе не простят… — он грустно покачал головой, судорожно стискивая пальцы — словно подавляя в себе порыв пойти и набить им морды.

— Наверное, я — слишком слабый…

— Наверное, ты — слишком сильный. И потому не позволяешь себе самоутверждаться за счёт других. Таких, как ты — мало. Если вообще есть…Потому и твоя музыка отличается от всего, что делаем мы.

— Не говори так! — попытался возразить я, но Гром меня прервал.

— Ты — скромный парень, Малыш, но это — чистая правда. Твоя игра, твоя музыка — настоящие, и публика это чувствует. Без тебя не будет никаких «Мятежных ангелов». Они прекрасно понимают это — потому и испугались. Я сам испугался. Без тебя я бы здесь не остался ни за какие шиши. Ты сейчас побереги себя, хорошо? Не пугай меня так больше!

— Постараюсь, — улыбнулся я, уже не чувствуя себя в полном одиночестве. Наверное, если б не поддержка Грома, я бы тогда просто ушёл из группы. Но он так трогательно обо мне заботился, что не хотелось его огорчать.

 

Самое печальное для меня, что у данной истории было продолжение. Никогда не забуду концерт, ставший для меня кульминацией «адского турне». Марк на него явился вдребезги пьяным. Он вообще не просыхал с того самого дня, когда они с Ангелом надо мной «подшутили». Удивительно, как ещё пальцами по струнам попадал — да ещё и в ноты. По нашей задумке, одна тема на протяжении всего альбома кочевала из песни в песню, вступая своего рода связующим звеном. Она периодически всплывала в различных вариациях — то в проигрыше, то во вступлении. В какой-то момент Марк забылся и после очередного проигрыша продолжил исполнять фрагмент совершенно другой песни. Ангел первым это заметил и замолчал. Затем перестал стучать Гром. Остановился Чёрт. И только двое ничего не заметили. Марк в хмельном угаре продолжал увлечённо играть финальную композицию, а я, будучи полностью погружённым в свои мысли и совершенно отрезанным от внешнего мира — то, что должно было исполняться в данный момент.

Зал замер в растерянности. Надо было срочно спасать положение. Ангел не придумал ничего лучшего, кроме как подойти ко мне и энергично встряхнуть. Это мгновенно вывело меня из моего музыкального «астрала». Слишком резко, поскольку я даже не сразу понял, где нахожусь — в концертном зале или в студии. В придачу ко всему, сказалась слабость после недавнего потрясения. У меня закружилась голова, я сделал несколько шагов по сцене и упал — на ровном месте. Зал взорвался смехом. Этот грохот совершенно оглушил меня, и я лежал на полу, не находя в себе сил подняться. Ангел с досадой на лице протянул мне руку, но между нами как будто вырос невидимый барьер, и я не смог заставить себя принять его помощь. Гром — спасибо ему — всё правильно понял. Он выскочил из-за своей барабанной установки, бережно поднял меня и поставил на ноги, ещё какое-то время поддерживая, чтобы дать прийти в себя.

— Ты в порядке? Не ушибся? — ласково спросил он, поправляя на мне сбившуюся рубашку.

— Спасибо тебе… — в голове немного шумело, ноги слегка подкашивались от слабости, но я не хотел прерывать концерт, доиграть который для меня уже было делом чести. Позже Чёрт рассказал, что между поклонниками в сети разгорелась настоящая дискуссия на тему, был ли я пьян или мне просто стало плохо. Хорошо, что я не зарегистрирован ни в одной из соцсетей, и если до меня доходит какая-либо информация о том, что там обсуждают — то лишь в виде отголосков.

— Врач не нужен?

— Нет, можно продолжать, — заверил его я, уже вполне владея собой.

На обратном пути Гром со злостью намеренно толкнул гриф баса Марка — да так, что задел колки, расстроив инструмент. Тот ещё выругался вслед барабанщику, хотя должен был благодарить Грома за то, что он привёл меня в норму, и концерт не сорвался.

Удивительно, но доиграли мы вполне благополучно. Можно даже сказать, что, за исключением данного происшествия, выступление выдалось удачным. Марк после финального выхода к зрителям рухнул замертво — его отнёс в номер техник. По завершении концерта Ангел был не в духе. И вместо того, чтобы выплеснуть злость на реального виновника, вдруг обрушил свои претензии на меня.

— Малыш, вечно ты ставишь нас в нелепое положение!

— Я?

— Ну, не я же…

Мне снова стало больно до слёз — за что он так со мной? Разве я виноват в том, что Марк бухает по-чёрному — да так, что от этого страдает работа? Горечь обиды захлестнула меня.

— Ангел, скажи, может, мне следует уйти из группы? — к собственному удивлению, спокойно спросил я — хотя раньше сама мысль о подобной перспективе вызывала у меня панику.

— Не передёргивай, — раздражённо отмахнулся он, избегая смотреть мне в глаза.

— Не уходи от ответа, — я преградил ему путь. Ангел был изумлён — похоже, он не ожидал от меня подобной решимости.

— Я не хочу, чтобы ты покидал группу, — глухо произнёс он — так, словно выдавил из себя эти слова.

— Хорошо. Тогда больше никогда — слышишь, никогда — не упрекай меня ни в чём безосновательно. Я никому не позволю вытирать о себя ноги — даже тебе.

— Уже позволил, — вырвалось у Чёрта, но я даже не взглянул в его сторону. Много ты знаешь о любви, несчастный эгоист, зацикленный на собственной персоне и удовлетворении своих сиюминутных желаний! И тут подал голос Гром.

— Чего вы на него накинулись? Лучше бы всыпали, как следует, Марку, которого сами же распустили — достал уже своими бесконечными пьянками и дурацкими шуточками. А что Малыш? Он всегда на месте. Молчит, потому что не хочет ни с кем ссориться, боится развалить группу — а вы нагло пользуетесь этим. Думаете, он себя не защищает, потому что слабый? Нет, ребята. Его другое останавливает. Боится, что если поднимется — все вы ляжете. Оставьте его в покое. Вы оба прекрасно понимаете, что он спас концерт, переключив внимание зрителей на себя этим падением. А ты, Ангел, знай: если он покинет группу — я тоже с вами ни дня не останусь.

Ангел опустил голову, понимая, что всё, сказанное мною и Громом — справедливо. Тогда я осознал одно: рано или поздно настанет момент, когда одному из нас — мне или Марку — придётся уйти. И я принципиально не хотел быть тем человеком, который покинет группу.

 

И такой момент вскоре настал. Мы к тому времени завершили гастрольный тур и готовились к записи нового альбома. Как сейчас помню, Гром принёс в студию новый текст. Качественный песенный текст — проникновенный, искренний, немного грустный. Внешне наш барабанщик — парень простой, иногда даже грубоватый. Но натура у него тонкая. И в стихах это проявляется особенно ярко. Естественно, Марка перекосило. Ему всегда становилось неловко, когда кто-то приносил такие глубоко личные, откровенные тексты. Он принялся в своей ехидной манере критиковать стихи барабанщика — совсем как когда-то мои. Гром сидел поникший, опустив плечи — будто школьник, которого несправедливо отчитали перед всем классом. И я понял, что на сей раз не имею права молчать. Когда-то не смог защитить себя, но вступиться за Грома был обязан. Я не хотел, чтобы этот чистый, немного наивный человек, который так трогательно обо мне заботился, повторил мою судьбу и писал в стол, ощущая себя ничтожеством.

— Хватит! — резко сказал я, поднимаясь. Участники группы взглянули на меня с удивлением — в последнее время я редко подавал голос на репетициях. — Марк, ты — не хозяин «Мятежных ангелов» и не вправе единолично решать, кому можно писать стихи, а кому — нет.

— Кто бы сомневался, что нашему Тёмному Принцу понравится этот слезливый бред, — брезгливо поморщился он.

— Нравится же кому-то твой истеричный бред, — пожал плечами я. — Тем более, совместными усилиями даже на его основе удаётся создавать шедевры — значит, мы действительно великие музыканты.

— Смотрите-ка, у него голос прорезался! — шутовски воскликнул Марк. Чёрт усиленно прикидывался деталью интерьера, дабы избежать участия в назревающей разборке. Взгляд Ангела метался между мной и Марком, в нём читалась немая мольба. Но всё зашло слишком далеко, чтобы уладиться миром.

— Чего ты хочешь? — устало спросил Ангел.

— Хочу, чтобы стихотворение Грома стало песней. И, да, ребята, у меня для вас тоже кое-что есть.

Я понял, что должен сделать это сейчас — или никогда. Вынул из кармана куртки свой блокнот и нашёл стихи, написанные во время прогулки под дождём — в тот день, когда в бывший дом Ангела вселились новые жильцы. Меня слушали молча. Гром — с восторгом, Чёрт — с интересом (видно было, что текст его зацепил). Марк — с каким-то нескрываемым испугом, словно чуял, что проиграл. Ангел думал о чём-то своём. Судя по выражению лица, делал непростой для себя выбор.

— Будем работать, — примирительно сказал Чёрт. Всё-таки он — превосходный музыкант, с хорошим вкусом и чутьём. А если бы почаще пользовался мозгами — вообще б цены ему не было. Только сольные альбомы у него получаются, на мой вкус, не очень удачные — слишком однообразные и похожие друг на друга.

— Только, пожалуйста, без меня, — фыркнул басист. — У меня нет желания смотреть на то, как группа, которую я создал, превращается в жалкий балаган.

— Без тебя — так без тебя. В конце концов, не ты один её создавал, — возразил я, и благодарный взгляд Грома придал мне решимости.

— Да где бы вы все были без меня? — ухмыльнулся он. — Омега-самцы…

Я подошёл к нему, молча рывком поставил на ноги и изо всей силы пнул ногой под зад, вытолкнув в коридор. Он неуклюже плюхнулся на колени. Я так же, не проронив ни слова, захлопнул за ним дверь. Никто из присутствующих даже не попытался мне помешать. Впоследствии Марк напишет в своём блоге что-то о «предательском ударе в спину», которого точно не было. Но не жаловаться же поклонникам на заслуженный пинок под зад, в самом деле. Изначально меня раздирали два желания — вышвырнуть его за шиворот и пнуть под зад. Победило второе — не хотелось затягивать тактильный контакт. Так мы в процессе записи альбома столкнулись с необходимостью искать нового басиста. Вероятно, Ангел был на меня обижен за случившееся. Но не высказывал свои претензии вслух — вероятно, понимая, что сам в этой истории выглядел не лучшим образом. Не знаю, что чувствовал Чёрт — он выглядел, как всегда, беззаботным, а мы с Громом вздохнули с облегчением в тот момент, когда дверь студии закрылась за Марком навсегда.

4. Гром

Как меня угораздило так уснуть, что я проглядел Марка? И принесли же его черти на наши головы! Небось, из газет узнал, что с Малышом такое стряслось — или Ангел проболтался. Пришёл полюбоваться. Злорадствует, гадёныш. Никак не возьму в толк — что Малыш ему плохого сделал? Вроде, знакомы с юности, Марк всегда отзывался о нём высоко, как о музыканте — даже гениальным называл. И вдруг эта совершенно нелепая травля, которая длилась годы…

Нам обоим полегчало, когда Малыш выдворил басиста. К тому же, Марк допускал в своей работе всё больше небрежности, часто ошибался. Публика прощала ему эти огрехи, а вот музыка… Музыка, вряд ли, могла простить. Лично мне давно уже стало некомфортно работать с ним — особенно после того злополучного турне, которое клавишник справедливо окрестил «адским». Ангел был огорчён таким поворотом событий — они-то с Марком неплохо ладили, а Чёрт… Ему, похоже, было всё равно. Он всегда солидарен с большинством.

В любом случае, пути назад не было, и мы начали искать нового басиста. Как барабанщик, я лично был заинтересован в том, чтобы найти общий язык со вторым участником ритм-секции, но привыкать к новому человеку всегда тяжело, да и хотелось бы взять музыканта, хоть немного знакомого с нашим творчеством. У каждого из нас к тому времени уже имелись свои сайд-проекты. Ангел и Чёрт на досуге выпускали сольные альбомы — их набралось с пяток на брата. Малыш нашёл молодых ребят, таких же, как он, скромняг, с которыми записывал достаточно тяжёлые, но вместе с тем лирические композиции: именно за этот лиризм ему всегда доставалось от Марка — он в корне пресекал попытки записать романтическую балладу или что-то в этом роде. Хотя Ангел и не был противником данного направления, даже включал подобные песни в свои сольники, но традиционно предпочёл самоустраниться. Группа Малыша даже записала пару альбомов, получивших положительные отзывы критиков. Завелся коллектив «на стороне» и у меня. Именно там я познакомился с Максом — не шибко умным, но талантливым, добрым и, главное, уживчивым парнем, который был в восторге от творчества «Мятежных ангелов». Макс, конечно, иногда напрягал своей привычкой изрекать заезженные, но довольно спорные истины вроде «Справедливость восторжествует!» или «Мир устроен мудро!» и сыпать изречениями «великих», безбожно их перевирая и путаясь в авторах. Но всё это искупала его искренность, отзывчивость и миролюбивый нрав. К тому же, повторяя сотни чужих глупых мыслей, Макс иногда изрекал одну свою, причём, дельную — но, кажется, не замечал этого, принимая её за услышанную где-то очередную «цитату». В высшей степени парадоксальное создание! Меня он просто обожает. Правда, после его дружеских объятий иногда чувствуешь себя, как после хорошей тренировки. Однажды во время совместной пьянки расчувствовался и глубокомысленно изрёк: «Гром, а ведь ритм-секция — это больше, чем семья!» Все покатились со смеху. Но если так, то у нас с Максом — ритм-секция с первого взгляда. Я рассказал о нём Малышу, дал послушать записи, и по тому, как загорелись глаза клавишника, понял, что тот одобрил мой выбор. И мы вступили в тайный сговор. Поднатаскали Макса по части истории и дискографии группы, научили, что говорить. В результате на прослушивании он совершенно покорил Ангела с Чёртом своими познаниями и восторженными отзывами о творчестве «Мятежных ангелов». А уж техника исполнения у него всегда была на высоте. Вопрос был решён, и мы с Малышом украдкой пожали друг другу руки.

С появлением Макса обстановка в группе стала заметно здоровее. Наш Малыш оживился, начал чаще улыбаться, а иногда и шутил, чего за ним давно не водилось. Даже имидж немного сменил. Пару раз я видел его на репетициях в стильных узких джинсах и трикотажных рубашках по последней моде — правда, на сцену он, по-прежнему, выходил в кожаных штанах и бесформенных футболках. Я обрадовался таким переменам в облике нашего клавишника. В последнее время он выглядел как человек, утомлённый жизнью, не ждущий от неё ничего хорошего и смирившийся со своей участью, а тут просто воспрянул духом. Малыш никогда не жаловался, но я видел, что выходки Марка отнимают у него последние силы. С весёлым, добродушным, несколько сентиментальным Максом он поладил с первых дней — наверное, именно такого общения, лёгкого, необременительного, ему и не хватало. Мне известно, что они даже вместе ездили на рыбалку и прыгали с парашютом — у обоих это было давней мечтой, которую всё недосуг было осуществить. Я не испытывал ревности — мол, знаю его намного дольше, но не удостоился такой чести. Будучи любителем рыбалки, я ещё смог бы составить Малышу компанию в этом деле — хотя Ангел с Чёртом, к примеру, считают ловлю рыбы скучнейшим занятием в мире. Но о прыжках с парашютом даже речи быть не может — подобные развлечения, точно, не для меня. Особенно обрадовался я, когда клавишник принёс новый текст. Странное, предельно — я бы даже сказал, запредельно — откровенное стихотворение-молитва. Мне показалось, Ангел воспринял его критически — сказывалось влияние Марка, с которым он продолжал общаться, но спас будущую песню, как ни странно, Чёрт, на ходу сочинив красивейшее соло, которое, в итоге, стало кульминацией композиции. Странный парень наш гитарист: вроде, язва редкостная, но порой как выдаст нечто такое, что прямо слёзы на глаза наворачиваются. Пытается казаться прожжённым циником, но, судя по тому, какой тоской наполняется его взгляд, когда он забывается, и внешне неуязвимого Чёрта что-то грызёт изнутри — то ли совесть, то ли сожаление о потерянном времени. Мне приятно было видеть Малыша не просто погружённым в работу, как в спасение от безотрадной реальности, а по-настоящему увлечённым ею. Когда мой взгляд встречался с его пылающим, вдохновенным взором (звучит высокопарно, но другое слово здесь вряд ли будет уместно), я искренне радовался и не мог сдержать улыбку. Казалось, в жизни «Мятежных ангелов», наконец-то, наступила безмятежная пора — самое время расслабиться. И тут, что называется, Чёрт попутал…

 

Мы записали в новом составе альбом — на мой вкус, очень удачный. Поклонники и критики восприняли его хорошо. Могли бы ещё лучше, если бы не Марк с его язвительно-одобрительными комментариями в сети. Особенно Максу досталось от поклонников нашего изгнанника, которые затеяли настоящую травлю. Мы с Малышом в тот непростой для всех нас период поддерживали новичка, как могли, опасаясь, что он не выдержит и уйдёт. К счастью, наш басист отходчив. Он как чайник — закипит, выпустит пар, и снова рвётся в бой. Любовь к музыке доминирует у него над профессиональной гордостью, самолюбием — порой даже над здравым смыслом, но именно это и делает Максимума одним из величайших музыкантов современности в своём направлении.

До сих пор не знаю, кому первому пришла в голову идея следующего альбома — Ангелу, Чёрту или (есть и такие подозрения) Марку, который повадился выпивать с этими двумя. Знать бы, что им там такое наливают — чтобы ненароком самому это не выпить. Меня задумка, мягко говоря, озадачила. Ребята пришли в студию и заявили: хотим сделать нечто принципиально новое, такое, чего мы до сих пор не делали. Я сразу насторожился, почуяв неладное. Мои предчувствия меня не обманули. Оказалось, они надумали… записать рок-оперу. Да уж, новизна из этой идеи так и пёрла. Только ленивый в рок-тусовке не отметился в данном жанре. Всё бы ничего, но сюжет! Какая-то вампирская сага — мрачное средневековье, замок в дремучем лесу и его таинственный владелец, по ночам превращающийся в волка и питающийся человеческой кровью, юная красавица… И, конечно, любовь побеждает зло, делая из упыря человека.

Я только пожал плечами — чушь несусветная. До последнего надеялся, что это просто такая неудачная шутка. Но Ангел всерьёз буквально умолял нас помочь воплотить его «давнюю мечту». Мол, давно хотел продемонстрировать свои вокальные возможности в полной мере, попеть разными голосами — тоже мне, человек-оркестр! И ведь, в конечном счёте, ничего хорошего из его затеи не вышло. Не рассчитал свои силы, за что и поплатился — вечно он то голос сорвёт посреди гастрольного тура, то ноту не ту возьмёт, то не успеет вовремя «переключиться» между разными персонажами… Как только зрители это терпят? Наверное, из большой любви к нам и в знак уважения к былым заслугам. Мы с Максом неоднократно предупреждали Ангела о возможных проблемах, только разве наше мнение было для него авторитетным? Он торопился воплотить свою мечту в жизнь — наверное, потому и альбом получился, на мой вкус, слегка недоделанным. Зато Чёрт полностью был на его стороне. И постоянно вещал о том, что ему в последнее время «не дают раскрыться». Это тот, у кого в каждом альбоме больше всех соло!

Я уже готов был заявить, что не собираюсь участвовать в данной авантюре, но вмешался Малыш. Наверное, он, бедняга, так обрадовался установившейся в группе нормальной атмосфере, так наслаждался возможностью просто спокойно работать, не отвлекаясь на борьбу с чужой глупостью, что побоялся всё это потерять. Мягко и ненавязчиво он уговорил меня не пороть горячку, а дать ребятам шанс — вдруг, из их задумки выйдет что-то толковое? Я был настроен скептически, но согласился поработать. Максимуму, судя по всему, тоже не улыбалась перспектива участвовать в этом балагане, однако Малыш, который был для него непререкаемым авторитетом, попросил и его не торопиться с выводами. Сам поражаюсь, как удавалось этому человеку без малейшего давления убеждать нас? Да Ангел должен был поставить ему памятник при жизни! Если б не Малыш — этот странный альбом никогда не появился бы на свет. Или записывала бы наша сладкая парочка его с сессионщиками — хотя, вероятно, это был бы самый лучший вариант для всех нас.

Наверное, впервые я без особого желания входил в студию. Но видел изящно склонённую над инструментом голову Малыша — и на душе становилось спокойно. Следует признать: он — гений. Не талантливый музыкант, не мастер, а именно гений. Даже в этой бредовой идее он сумел найти рациональное зерно. И хотя Ангел с Чёртом, вовсю красуясь на переднем плане, отвели его инструменту второстепенную роль, Малыш проделал ювелирную работу. Скорее, даже не как клавишник, а как пианист. Никто другой не воплотил бы это так тонко и проникновенно. И если убрать из каждой песни, на первый взгляд, незаметные партии Малыша — это будет уже совершенно другая музыка. Правда, к сожалению, лишь немногие оказались в состоянии оценить эту работу. И хотя в целом критики отзывались об альбоме положительно, на Малыша обрушился шквал обвинений, иногда самых нелепых — и в утрате техники, и в лени… Среди поклонников поползли слухи о душевной болезни нашего клавшиника, его пристрастии к алкоголю и к наркотикам — именно этим пытались объяснить якобы незначительное участие Малыша в записи «Легенды о Звере». Он только грустно улыбался и выходил на сцену с гордо поднятой головой — словно гладиатор на арену. Если честно, со стороны его абсолютный уход в себя на сцене выглядел пугающе и действительно немного напоминал наркотический транс. По правде говоря, мне было его жаль. Этот тонко чувствующий, ранимый человек волею судьбы оказался выставленным на посмешище. Тот, кто всю жизнь свято оберегал свою личную территорию, теперь почти ежедневно вынужден был сталкиваться с бесцеремонным вторжением. И хотя лицо Малыша сохраняло невозмутимость, я почти физически ощущал ту боль, которая поселилась в нём. Музыку — то, что было смыслом его жизни — превратили в пытку. В иные моменты я даже боялся потерять его, и из моей груди вырывался вздох облегчения, когда после ночи мы встречались за завтраком. Обычно он вставал раньше меня, и я всякий раз испытывал тревогу, если, просыпаясь, вдруг не обнаруживал его в номере, а такое случалось довольно часто.

Их отношения с Ангелом… Не то, чтобы окончательно разладились — скорее, сошли на нет. Если раньше они могли репетировать по несколько часов в день, то сейчас наш вокалист всё чаще уединялся с Чёртом. Они могли полдня обсуждать своё «гениальное творение», восторгаясь собой. У этих двоих завелись какие-то свои секреты. При появлении кого-то из нас они резко меняли тему беседы. Плюс эти регулярные попойки с Марком — я видел, что слухи о них травмируют Малыша, хоть он и старался не подавать виду. Наш клавишник совершенно отстранился от всего, что не было непосредственно связано с музыкой. На пресс-конференциях сидел молча. Практически не давал интервью — только если это не касалось игры на синтезаторе. Правда, написал пару дельных статей для узкоспециализированных изданий. Однажды перед очередной пресс-конференцией между ним и Ангелом состоялся какой-то разговор — судя по всему, личного характера. Не знаю точно, чем закончилось дело, но после этого отношения между ними… не сказать, чтобы потеплели — просто стали менее натянутыми, хотя ненадолго.

Внёс свою лепту в разлад между ними и Чёрт. Постоянно намекал, что Малыш не отрабатывает те деньги, которые ему платят. А по чьей милости ему отвели в записи альбома столь незаметную роль? Он же уступил вам первенство, позволил порисоваться перед поклонниками, почувствовать себя великими — и всё мало? Надо было окончательно его унизить, втоптать в грязь? Не уверен, но мне показалось, эти разговоры больно били по самооценке Малыша, который в последнее время критически начал отзываться о собственном творчестве. Я справедливо считал, что группа обязана была платить клавишнику наравне со всеми уже за одно его имя, и сказал об этом Чёрту. На какое-то время он заткнулся — по крайне мене, в моём присутствии придерживал язык. Но отношения между ним и Малышом оставались напряжёнными — даже на сцене, чего прежде не случалось. Мы могли повздорить на репетиции, но перед зрителями представали не просто командой — семьёй.

Альбом действительно получился очень странный. Признаюсь, я сам во время первого прослушивания невольно был очарован его красотой. В записи голос Ангела звучал безупречно — раскрылся весь его богатейший диапазон. Он умело подбирал нужную интонацию для различных персонажей и был очень убедителен. Огрехи обнаруживались потом: однобокость аранжировок — с упором на соло-гитару; простота, даже примитивность текстов… И всё-таки, несмотря на то, что альбом оставлял впечатление некой незавершённости, он был скорее удачным, чем провальным. Сложнее дело обстояло с гастрольным туром. Ангел с Чёртом элементарно переоценили свои возможности, взвалив на себя такую нагрузку. Оба сильно уставали, что сказывалось на качестве исполнения. Ангел не успевал восстановиться — его вокал порой оставлял желать лучшего. Одни арии звучали небрежно, другие — преувеличенно пафосно. Даже Чёрт порой не попадал в ноты или начинал играть фрагмент совершенно другой песни — почти как когда-то Марк. Я мог бы позлорадствовать, если б не был частью этого коллектива. А Малыш… Он выглядел всерьёз озабоченным таким состоянием дел. Особенно огорчало его поведение Ангела, который не желал признавать свои ошибки — пересмотреть гастрольный график, доработать аранжировки — и вместо этого ещё больше погрязал в своих нереализованных амбициях и злился на весь белый свет, обвиняя в своих бедах то нас, то неблагодарных зрителей, не оценивших его старания. И только клавишник молча делал своё дело — настолько хорошо, насколько это можно было.

Наш Тёмный Принц, по-прежнему, был трогательно красив. Время оказалось милосердно к этому человеку, которого, кажется, не щадил сам Бог. Он даже стал выглядеть моложе, страдания придали его внешности некую болезненную одухотворённость. Что-то хрупкое, пугающе невесомое появилось в облике и жестах Малыша.

— Он в порядке? — однажды хмуро поинтересовался у меня Чёрт, наблюдая на репетиции за клавишником, чьи длинные, словно вылепленные искусным скульптором пальцы, стремительно, но изящно скользили по инструменту. Я невольно задержал на нём взгляд, залюбовавшись красотой и непринуждённостью жестов. Мне всегда импонировало в Малыше то, что он критически относится к различного рода техническим примочкам, достигая чистоты звука исключительно за счёт своего мастерства. Его музыка всегда естественна, как сама природа — и потому не оставляет слушателя равнодушным, что бы он ни играл.

— Смотря, что ты имеешь в виду. Физически он здоров, если ты об этом. Психически — это даже не обсуждается, — немного резко ответил я.

— Тогда что с ним не так? Гром, ты не мог бы выражаться яснее?

— Подойди и поинтересуйся, если тебя это так волнует.

Конечно, Чёрт не рискнул тогда подойти к Малышу. К моему величайшему стыду, я тоже не отважился это сделать. Так он и жил — наедине со своей болью, пока не оказался здесь, в больнице. Признаю, в том, что случилось, есть и моя вина. Но Ангел… Неужели он, тот, кто знал Малыша с детства, не понимал, что с его другом творится что-то неладное? Как будто этот Зверь — герой нашей легенды — по каплям высасывал из него жизнь. Что заставило Ангела изменить своё отношение к некогда самому близкому человеку, с которым они вместе выдержали столько испытаний? А ведь Малыш во всех спорах был на стороне друга, поддерживал самые безумные его идеи, шёл на уступки — другой давно бы уже послал к чёрту всех нас. Почему именно с ним, кого столь щедро одарила природа, стряслась эта беда?

В порыве чувств я подошёл к постели Малыша и сжал его тонкую руку, словно пытаясь вырвать из этого жуткого плена.

— Малыш, дорогой, только не сдавайся, слышишь? Не давай этой раковине поглотить тебя навсегда. Я — с тобой. Поверь, не только я. Мы все — с тобой. Дай знать, что слышишь меня, пожалуйста!

На мгновение мне показалось, будто тонкие, почти прозрачные веки Малыша дрогнули. Быть может, действительно, лишь показалось, но в меня это вселило надежду. Я понял, что мне следует сделать, и торопился осуществить задуманное — пока меня не остановил собственный рассудок, ленивый и осторожный. Перед уходом тщательно расчесал роскошные волосы Малыша, которые струились меж пальцев, будто жили самостоятельной жизнью, аккуратно их заплёл, чтобы не возмущались санитарки и, поддавшись невольному порыву, ласково поцеловал его в висок, на котором упрямо пульсировала голубоватая жилка. Чёрт, только не плакать. Во всяком случае, не сейчас…

— Мы выиграем эту битву — даю слово…

Рядом с ним я положил на подушку его куклу. «Будешь охранять своего хозяина от незваных визитёров, — сказал я кукольному Малышу. — Я на тебя надеюсь, приятель». Я вышел из палаты с осознанием того, что всё делаю правильно. Гнал автомобиль так, словно боялся не успеть. Мне удалось застать Ангела дома. Его жена Карина, тщеславная и чопорная особа, покосилась на меня с неодобрением, но я не стал с ней церемониться, прорвавшись в домашнюю студию. Меня всегда поражало: что нашёл Ангел в этой скучной, капризной, раздражительной наследнице богатого семейства, выбившегося из низов? Я сам — не аристократ, но и не пытаюсь его из себя корчить. Неужели, он сделал это исключительно ради денег? В такую версию мой рассудок отказывался верить, но я не представлял себе, как можно было полюбить это адское создание, напрочь лишённое обаяния и такта.

— Нам нужно серьёзно поговорить, — с порога заявил я вокалисту. Тот насторожился, словно предчувствуя, что разговор будет не из приятных.

— О чём? — поморщился он, избегая смотреть мне в глаза.

— Ты знаешь, о чём — вернее, о ком. Только не надо отмахиваться от меня, как от назойливой мухи.

— Что тебе от меня нужно? — устало взглянул на меня Ангел, и только сейчас я заметил, как сильно он постарел. Складка на переносице уже не разглаживалась, а мелкие морщины у глаз стали глубже.

— Это тебе нужно, а не мне. Малыш умирает — как ты не понимаешь? — я еле заставил себя выговорить это слово. — Умирает потому, что не хочет жить. А жить он не хочет, поскольку чувствует себя совершенно ненужным в этом мире. Ты — его друг детства, Ангел. Единственный, кто мог бы убедить его в обратном. Малыш ждёт тебя. Скажи ему, что он заблуждается.

— С чего ты это взял? — почти закричал на меня он.

— Я знаю. Я был с ним в больнице всё это время.

— А что говорят врачи?

— Ничего не говорят. В данном случае они не в силах ему чем-либо помочь. А ты — мог бы, только почему-то не хочешь. Неужели, тебе совсем нечего ему сказать? — на мгновение мне показалось, будто в светло-серых глазах Ангела, которые казались сейчас какими-то блеклыми, вылинявшими, промелькнул страх. — Ты ещё можешь успеть — если поторопишься.

— Не надо меня пугать, — глухо произнёс он, отворачиваясь.

— Я всего лишь говорю, как есть, а пугаешь себя ты сам. Вот, возьми — будешь вспоминать, каким он был, когда начнёшь раздавать скорбные интервью или надумаешь писать мемуары.

Я положил на стол фотографию Малыша, которую распечатал по дороге — одну из последних, на редкость удачную. Фотографу — редкий случай — удалось во время выступления поймать взгляд Малыша, в котором отображалось всё то, что он не успел нам сказать. Да и не факт, что мы бы услышали. На Ангела блестящими чёрными глазами смотрела его совесть. Мне самому стало не по себе, когда я увидел этого фото в сети. А уж его, думаю, пробрало до глубины души.

— Уходи… — почти простонал он, всё ещё стоя ко мне спиной.

— Ты уверен? — мне стало жаль Ангела, я положил руку ему на плечо. — Возможно, ты чувствуешь себя виноватым. Я тоже. Мы все виноваты перед ним. Но ещё не поздно попросить прощения — пока он здесь. Быть может, вместе мы сможем его удержать. А если нет… По крайней мене, он будет знать, что его здесь любили.

— Уходи, — почти беззвучно прошептал он, и я ушёл. В дверях украдкой оглянулся — Ангел рассматривал оставленную мною фотографию.

Обратный путь занял гораздо больше времени — слёзы застилали глаза, и я боялся утратить контроль над дорогой. Огорчённый встречей с Ангелом, совершенно опустошённый, я не нашёл в себе сил, чтобы лично встретиться с Максимумом и Чёртом. Просто позвонил обоим и сказал одно только слово: «Приезжай».

— Я буду, — коротко ответил Чёрт каким-то слабым, надломленным голосом. Мне даже стало жаль его. Чёрт — самый старший из нас. Он особенно тяжело переносит известия о смерти или болезни кого-то из знакомых музыкантов. А здесь речь шла не просто о знакомом…

Макс разразился какой-то нелепой многословной тирадой о том, что Бог забирает лучших, разрыдался и клятвенно заверил меня, что явится в больницу как можно скорее. Не дожидаясь, пока он договорит, я отключился. На душе было муторно, хотелось напиться, но я не мог себе этого позволить, пока Малыш лежал там неподвижно, как будто уже был не с нами.

 

В больнице меня ждал сюрприз. Неприятный. У изголовья кровати Малыша застыла его жена Анжела. По её лицу я понял, что она явилась отнюдь не с благими намерениями. Анжела стояла ко мне спиной, и мне удалось войти в палату незамеченным.

— Доигрался? — язвительно спросила она, глядя на мужа, лежащего без чувств. — Что, помогла тебе твоя музыка? Где твои друзья? Ты остался один — чего и заслуживаешь. Так и помрёшь в одиночестве — никто о тебе и не вспомнит, разве что газеты упомянут одной строкой, да и то, не все.

— Что ты несёшь? — возмутился я. Анжела вздрогнула и обернулась.

— Ты?! Что ты здесь делаешь? — изумилась она.

— В последнее время я здесь живу. Ты говоришь, он никому не нужен. Это неправда, Анжела. Если Малыш перестал быть нужен тебе — это не означает, что во всём мире нет людей, которым он дорог. Да ты и сама из их числа — ведь признайся. Неужели, его вид не вызывает у тебя сочувствия?

— Он… предал меня, — неуверенно произнесла Анжела, и губы её дрожали.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так. Он всегда любил музыку — согласен. Но не в меньшей степени — тебя и детей. Просто это совершенно разная любовь. Одинаково сильная и отнюдь не взаимоисключающая. Разве он не заботился о вас? Разве не спешил сразу домой после гастрольного тура, в то время как мы ещё какое-то время отрывались где-нибудь на курорте без своих семей?

— А что он делал дома? Ладно, пока сын не вырос — хотя бы им занимался. Отец он образцовый — не в чем упрекнуть. А потом? Целыми днями ловил рыбу или играл на синтезаторе, а по вечерам бежал в любимый бар за углом? Добро бы, ещё пил, а то цедил этот свой мерзкий грейпфрутовый сок…

— Вижу, тебя всё в нём раздражает. Тогда у меня есть приятная новость: скоро ты станешь счастливой вдовой.

— Что ты такое говоришь? — ужаснулась Анжела, которая, несмотря на эмоции, похоже, совершенно не мыслила в таком ключе. — Нет… Я не желаю ему смерти…

— Хочешь сказать, я ослышался — когда вошёл в палату?

— Я…

— Ты сейчас готова винить его во всех своих бедах. А какие у тебя беды, Анжела? Твоя карьера не сложилась? Так ты ведь неглупая женщина, и всегда в глубине души сознавала, что звёзд с неба не хватаешь. Выглядишь старше, чем он? Что тебе мешало заниматься собой, а не жаловаться на жизнь? Ему было интереснее с рыбой, чем с тобой? Опять же, не к Малышу вопрос. Да, он, прежде всего, гениальный музыкант — и ты об этом знала, когда связывала с ним свою жизнь. Знаешь, я многому у него научился. И самый ценный навык — не требовать от людей невозможного. Малыш любит тебя, как умеет. Такую, какая ты есть. В его глазах твоя неудавшаяся карьера, морщины и лишний вес не умаляют твоих достоинств. Однажды он выбрал тебя. Значит, принял. На всю жизнь — если ты сама от него не откажешься. Если, в свою очередь, сможешь принять его.

— Гром… — на глазах у Анжелы выступили слёзы. Она вдруг бессильно повисла на мне, утыкаясь лицом в грудь. — Скажи, он ведь не покинет нас?

— Даже не знаю, что тебе сказать. Лично мне бы этого очень не хотелось…

Она долго сидела рядом с ним на кровати, сжимая его руку в своей. Не рука, а произведение искусства: крепкий бицепс, рельефное кружево вен — до тонкого запястья, длинные, красиво очерченные пальцы. Я привык видеть её в движении, и молился всем высшим силам, чтобы присутствие Анжелы вдохнуло в Малыша хоть каплю жизни.

 

— Без изменений, — устало сказал врач. — В данном случае это, наверное, повод для радости.

— Я делаю всё, что в моих силах. Приходила жена. Ребята должны приехать.

— Ваше присутствие влияет на него благотворно. По крайней мере, давление не падает — в его случае это было бы крайне нежелательно. Подозреваю, что если б не вы — мы бы его уже потеряли. Странно, что вы называете самым близким другом нашего пациента Ангела, а не себя…

— Не будем сейчас о нём — прервал я доктора, и тот понимающе кивнул.

Вскоре явился Максимум — как всегда, шумный, возбуждённый. При виде Малыша он мгновенно сник — похоже, не готов был увидеть его таким. Я дёрнул басиста за волосы и предупреждающе взглянул. К счастью, тот меня понял.

— Ну, привет! — Макс ласково потрепал Малыша по плечу. — Прости, не смог навестить тебя раньше — схватил грипп, с температурой слёг. Чего это ты удумал здесь валяться? Мы все ждём твоего возвращения. Ребята из твоего сайд-проекта каждый день наяривают. Поклонники меня совсем завалили письмами в Фейсбуке — когда? Я уже пообещал им, что скоро. Малыш, ты ведь меня не подведёшь, а?

Постепенно голос Макса терял бодрость и уверенность, а под конец тирады дрогнул.

— Малыш! — упреждая мою реакцию, басист нашёл в себе силы заговорить снова. — А помнишь, как мы с тобой впервые ловили рыбу — ты меня учил? У меня получилось только с пятой попытки, хотя, глядя на тебя, я думал, что это просто. Но ты ведь всю жизнь этим занимался, а я до того момента видел удочки только в магазинах или в руках у других людей. Сначала крючком оцарапался. Потом запуталась эта, как её… вспомнил — леска! На третий раз замахнулся так, что вместо рыбы поймал ветку над головой. На четвёртый — рыба от меня удрала, прямо с крючка сорвалась в воду, подлая! Следующая погибла от сотрясения мозга при ударе о дерево — зато какой же она показалась мне вкусной, моя первая собственная добыча! Помнишь, да? Ты ещё смеялся надо мной, но мне не было обидно. Я и сам смеялся — это действительно было смешно…

Мне показалось, будто по губам Малыша скользнула едва уловимая улыбка. Нет, всё-таки не показалось. Я махнул Максу рукой — мол, продолжай в том же духе. Тот правильно истолковал мой жест. Говорил он сбивчиво и, как всегда, невнятно: триста слов в минуту, сплошной поток эмоций, но, наверное, сейчас это было именно то, что нужно.

— А вспомни, как мы поиздевались над администратором в той шведской гостинице, где обнаружили в умывальнике объявление: «Волосы не красить»? Ох, напрасно они это написали! Мы едва увидали эту бумажку — тотчас же решили, что грех упускать такую возможность почудить. Сначала на ресепшн явился я в образе типичного психа, плюясь крошками от пиццы, которую жевал на ходу. Помянул Деву Марию, сто чертей, ткнул администраторше прямо в лицо свой хвост и чуть ли не с пеной у рта спросил, как можно проявить неуважение к зрителям и выйти к ним с такими волосами? Потом пришёл ты, изображая восставшего из гроба графа Дракулу. Молча встал над душой у этой жертвы гостиничного бизнеса, разложив по стойке все свои волосы, которые якобы нужно было срочно покрасить, и принялся сверлить её взглядом. После Гром изображал звезду в истерике, совал этой несчастной под нос свою гриву и патетически вопрошал: «Вы это видели? Что это такое, я вас спрашиваю?» Ангел включил продюсера: «Да что ваше руководство себе позволяет? Разве я могу выпустить группу с мировым именем в таком виде на сцену?» А когда явился Чёрт, глядя на тётку с немым укором, она уже не обратила внимания на то, что у него уже и красить-то почти нечего — три волоска, и те наращенные. Повелась, принялась звонить какому-то начальству, в результате чего в порядке исключения нам разрешили покрасить волосы, хоть мы в этом и не нуждались.

Тут уже я сам не выдержал и расхохотался — никогда не забуду лицо администратора, особенно, когда на неё после воплей Максимума обрушился со своим сеансом гипноза Малыш. А Макс уже напрочь позабыл обо мне и целиком погрузился в свои воспоминания…

— Помнишь, в Германии Ангел обозвал нас бабами, когда мы отказались идти с ним на фанатскую пьянку? Мы с тобой поспорили тогда, из кого получится лучшая «баба»? Я сделал всё, что мы любим в женщинах: нарядился в короткое платье, соорудил себе грудь побольше, причёску а-ля Эми Уайнхаус, накрасился поярче — только мужики от меня почему-то шарахались…

— Наверное, всему виной оказались твои небритые футбольные ноги, боевая раскраска и слишком внушительная «грудь» — рассмеялся я. — Ещё их отпугнуло чересчур решительное выражение лица. Малыш поступил мудрее. Выбрал длинное вечернее платье, даже чулки приобрёл для пущей убедительности, выпросил у кого-то из работниц сцены туфли на каблуке — нога-то у него маленькая. Не стал мудрить с волосами — просто попросил девчонок слегка их завить. Получилась вполне убедительная красотка!

— Ага, только вовремя его Ангел остановил — мол, ты собираешься изображать чемпионку Таиланда по пауэрлифтингу? Малыш тогда какой-то штукой плечи прикрыл и встал у окна с бокалом и сигареткой. Чёрт ещё поморщился — как в дешёвом шпионском детективе.

— Тем не менее, наша восточная красавица умудрилась получить два пристойных предложения, одно непристойное, а какой-то пожилой немецкий господин её даже замуж позвал!

— Да, Ангелу ещё пришлось выручать Малыша и изображать ревнивого мужа — вот, умора была! А наутро мы обнаружили под дверью номера корзину с цветами.

— А помните ту историческую пьянку во время гастролей в Англии? — отозвался Чёрт — мы так увлеклись беседой, что даже не заметили, как он вошёл.

— В каком году? — уточнил Максимум.

— Так сходу и не припомню… Ну, когда я в душе уснул.

— Точно! — оживился я. — Малыш тогда проснулся совершенно голый, чего за ним обычно не водится — он же мерзляк, каких мало. Одежда лежит рядом на тумбочке, сложена стопочкой — видно, что сам раздевался. Он давай всех расспрашивать — что вчера было?

— А Ангел ехидно так ухмыляется — дескать, вы действительно хотите это знать? — подхватил гитарист. — И начинает рассказывать: «Было то, что вы с Чёртом на пьяную голову решили душ принять, так он в душе уснул, скотина — я его на руках в номер тащил, ещё и виноватым остался, что мокрое полотенце в постели забыл. А ты, Малыш, так вообще отличился. Смотрю — дефилируешь по коридору модельной походкой, что называется, в чём мать родила, а в руках — аккуратно сложенные вещички. Прошёл мимо тёток, которые смотрели в холле телевизор, ещё и церемонно поздоровался с ними: «Добрый вечер, дамы!» Им тем для разговора потом на целый вечер хватило!» Закончил свой рассказ — и смотрит на нас, как старая карга в церкви на отпетых грешников. Мы с Малышом переглянулись и решили, что, пожалуй, ну его к свиньям, этот английский виски. Ангел, и правда, сволочь: мокрым полотенцем прикрыл мне причинное место — но это же не повод оставлять его в постели? А если б я тогда простудился?

— Не простудился же, — возразил я.

— Эй, ребята, кажется, он очнулся! — вдруг закричал Макс.

Я перевёл взгляд на Малыша — действительно, его веки дрогнули, и он открыл глаза. Я схватил его за руку.

— Малыш, дорогой, держись за меня! Мы с тобой, слышишь?

Он с благодарностью на меня взглянул, даже слегка сжал пальцы. Но, спустя мгновение, ладонь его безжизненно обмякла, а веки вновь сомкнулись.

— Нет, только не это… — я в отчаянии опустил голову.

— Ничего страшного, — обнял меня за плечи Макс. — Это лишь начало. Во всяком случае, наблюдается этот… как его… прогресс, вот! Значит, он скоро окончательно придёт в себя. Правда, Чёрт?

Гитарист молча кивнул. Как-то незаметно мы сбились в кучку и сидели, прижавшись друг к другу, точно маленькие дети во время грозы. И каждый в этот миг, я уверен, думал об одном: как сильно нам его не хватало, этого тихого, скромного, но, как оказалось, совершенно незаменимого человека. Общая беда сплотила нас, перечеркнула все разногласия. Я особенно остро ощутил, что эти люди — даже Чёрт, которого слегка недолюбливал за снобизм и злой язык — стали моей второй семьёй. А Малыша я, так и вовсе, считал своим братом. «Открой глаза, слышишь? Открой!» — молча взывал я, глядя на его бледное лицо, с которого, как мне показалось, сошло трагическое выражение, которое меня пугало. Мышцы как будто расслабились, и теперь он выглядел просто спящим. Максимум нёс какую-то чушь о том, что мы должны молиться, но я не собирался бездействовать, вдохновлённый первым успехом. В порыве чувств я прижал бесчувственное тело Малыша к себе и долго так сидел — меня успокаивал стук его сердца. Ребята меня не трогали, понимая — не тот момент. Мои пальцы судорожно вцепились в плечи Малыша — одновременно широкие и хрупкие. Я буду бороться за тебя — слышишь, брат? До победы. Никому не отдам — даже Богу.

 

Я рассказал доктору о том, что Малыш ненадолго приходил в себя — данное известие его обрадовало.

— Это означает, что вы — на верном пути. Хотел бы я вам помочь — вот только не знаю, как… — в его голосе звучала растерянность и искреннее сожаление.

— В этом нет вашей вины. Просто мы имеем дело со случаем, когда медицина — бессильна.

— Поражаюсь, как ему вообще удалось выжить в нашем мире — с такой хрупкой психикой?

— Малыш — сильный человек, кому как не мне это знать? В нём постоянно происходила какая-то внутренняя работа. К самому процессу жизни он относится как к искусству, требующему совершенствования.

— Интересная позиция…

— При этом ему не чужды простые радости — может и пошутить под настроение, и подурачиться. Некоторые поклонники считают его высокомерным — из-за закрытости, некой отстранённости, однако это вовсе не так. Напротив, он легче всех нас идёт на контакт со своими фанатами, всегда охотно фотографируется с ними. Его скромному обаянию невозможно не поддаться.

— Но работать с ним, наверное, непросто?

— Смотря, с какой стороны на это взглянуть. Малыш, несмотря на яркую индивидуальность, умеет работать в команде. Он способен услышать каждого из нас. Я бы сказал, это мастер компромисса. В этом, одновременно, заключается и его сила, и слабость. Некоторых участников группы он напрягает своей способностью в любой момент совершенно отстраниться от происходящего и уйти в себя — например, если ему внезапно пришло в голову интересное музыкальное решение. В такие минуты к нему бесполезно обращаться, и это отнюдь не выпендрёж, как может показаться на первый взгляд.

— Вы говорили, он может за себя постоять.

— Ещё и как может. Правда, пользуется этим крайне редко — когда уже совсем допекут. Скорее, вступится за другого — если посчитает, что с тем поступают несправедливо.

— Что вы можете сказать о его недостатках?

— Они есть — как у любого живого человека. Но не такие, с которыми невозможно мириться. К примеру, при всей своей мягкости, Малыш консервативен и очень упрям. Так, его крайне трудно уговорить посмотреть новый фильм. Вот уже много лет он придерживается одного сценического образа. Я бы посоветовал человеку, который отважится попытаться вытряхнуть его из этих кожаных штанов, предварительно составить завещание. При этом он не упускает возможности научиться чему-то новому, отлично знает историю, интересуется политической ситуацией — не только в стране, но и в мире. Малышу непросто привыкнуть к новому человеку. В первый момент он может, сразу же после официального представления, просто сбежать и где-то спрятаться. Звучит смешно, но ему нужно время, чтобы освоиться. В шумной компании, если это не очень давние знакомые, скорее всего, будет сидеть молча. Это вовсе не означает, что ему там некомфортно — опять же, особенность душевной организации.

— Вы с таким теплом о нём говорите…

— О нём невозможно говорить иначе! Сейчас мне кажется, именно Малыш был настоящим ангелом-хранителем нашей группы. Нашим стержнем. Да если б не он — мы все давно перессорились бы и разбежались. Малыш личным примером показывал нам, как важно иногда для общего дела пожертвовать своими амбициями. Давал понять, что по отдельности мы — хорошие музыканты, но не более того. И только все вместе можем добиться успеха. На нём держалось многое — хотя он скромно стоял в углу за своим синтезатором и не стремился любой ценой обратить на себя внимание прессы и зрителей. Те сами его замечали. Малыша просто невозможно было не заметить. Вот, взгляните!

Я протянул врачу фото — копию того, что распечатал для Ангела. Он несколько минут внимательно его изучал. Фотограф запечатлел музыканта в движении — вполоборота к зрителю. Волосы отброшены назад, однако несколько прядей свесились на влажный лоб; глаза пылают сдержанным, но ярким огнём, и в них — по крайней мере, для меня — читается весь жизненный путь нашего мятежного ангела, воина и миротворца.

— Какой выразительный взгляд — просто мороз по коже идёт… Хотел бы я однажды посмотреть в эти глаза…

— Ещё посмотрите, — заверил его я. — Только не пытайтесь намеренно поймать его взгляд. Он немного косит — самую малость. Это почти незаметно и даже мило, но Малыш почему-то стесняется своего взгляда. Завидев камеру, может спрятаться, завеситься волосами. Поэтому такие кадры для фотографа — редкая удача.

— Я слышал, как он играет — специально находил в интернете записи. Даже удивительно, как такой миниатюрный человек извлекает из своего инструмента столь мощные звуки! Хотя руки у него на вид сильные — ничего не скажешь… Чувствуется, что он ничего не играет просто так — всё пропускает через себя.

— Так и есть. У него даже каверы обретают новое, неповторимое звучание. Малыш как бы отдаёт песням часть себя. Думаю, так растворяться в музыке способен лишь человек с кристально чистой душой и помыслами. Он кажется немного наивным, но в действительности очень проницательный и наблюдательный человек. Малыш первым понял, что нашего Чёрта начали пугать мысли о смерти — и старался, как бы невзначай, делать нашему гитаристу комплименты по поводу его внешности. При этом, делая человеку добро, он ничего не ждёт взамен.

— Наверное, непросто так жить — всегда найдётся желающий обидеть…

— Но и помочь тоже…

Мне вспомнилось, как однажды во время гастролей Малыш отправился гулять по городу и потерял сознание — давление подвело. На этот случай у него всегда имелась при себе записка с адресом гостиницы на местном языке. Так вышло, что это случилось на глазах у двух проституток, которые и доставили нашего клавишника в отель. Ещё и были искренне возмущены, когда Ангел попытался всучить им деньги. Сказали, что были рады помочь такому приятному, милому человеку. Мы потом шутили, что Малыш — единственный человек, который может появиться в гостинице в бессознательном состоянии в компании двух девиц лёгкого поведения, но его целомудрие при этом не пострадает. Я рассказал об этом случае врачу. Он улыбнулся.

— Эти парни ещё придут?

— Куда они денутся? Им так же, как мне, его не хватает.

— Ангела, я так понимаю, мы здесь не увидим?

— Как знать… Что касается Ангела, я ни в чём не уверен. Один Бог знает, что у него на душе…

Я уже не уверен был, что хочу видеть его в этой палате. С чем он может сюда пожаловать? Не отобьёт ли у Малыша окончательно желание жить — вместо того, чтобы помочь ему остаться с нами? Какая тайна таится в отношениях этих двоих? Что не даёт покоя Ангелу все эти годы, постоянно толкая его на предательство? Банальная зависть — или нечто большее? От этих вопросов у меня разболелась голова, и я решил сходить проветриться. События последних дней порядком утомили меня, хоть у меня не возникало даже мысли о том, чтобы сдаться. Но временами не было даже сил на то, чтобы поговорить со своей женой. К счастью, она у меня сообразительная девочка, сама поняла, что к чему. «Ваш клавишник, конечно, в высшей степени странный товарищ — никогда его не понимала, но пускай поскорее выздоравливает», — сказала мне она, когда я сообщил о необходимости побыть со своим другом. Правда, слишком уж легко отпустила меня в больницу. Как будто даже рада была моему отсутствию — или же ей было всё равно. Только у меня сейчас не было ни сил, ни времени на то, чтобы об этом думать. Надо было бы ещё позвонить менеджеру группы, но я решил пока повременить — не тратить силы на разговоры. Главное для меня сейчас было не обозлиться на самого Малыша, который, подарив мне проблеск надежды, снова неподвижно лежал на больничной койке, совершенно не вписываясь в унылый местный интерьер.

5. Анжела

Признаюсь честно, в первый момент я испытала злорадство, увидев его там — совершенно беспомощного, похожего на мертвеца. Но, чёрт, даже в таком состоянии он был волнующе красив. Странный человек, который никогда не принадлежал мне до конца — и во многом до сих пор остается для меня загадкой…

Помню нашу первую встречу на концерте. Он очаровал меня с первого взгляда. Одновременно застенчивый и дерзкий, в угрожающего вида кожаной куртке с цепями, с густой гривой ниже пояса — но при этом с отличными манерами парня из хорошей семьи (правда, семья впоследствии оказалась так себе). На фоне моих тогдашних знакомых — не обременённых воспитанием юных неформалов — просто чудо. В то же время этот красавчик с экзотической внешностью производил впечатление очень одинокого человека. Его хотелось обнять, прижать к себе — и не отпускать, что я, собственно, и сделала.

Родня одобрила мой выбор — несмотря на, мягко говоря, экстравагантный облик избранника. В отличие от предыдущих кавалеров, Малыш сумел расположить к себе мою восьмидесятилетнюю бабушку. Она даже — неслыханное дело — прослушала несколько песен «Мятежных ангелов» и нашла эту музыку «красивой, хотя и несколько необычной». В общении с ней мой возлюбленный был мил, предупредителен и немного церемонен — самую малость, такой едва уловимый флёр аристократизма. Наверное, Малыш очаровал бы и чёрта, возникни в том необходимость, но обычно его мало заботило, какое впечатление он производит на окружающих. Малышом его называли в группе — и это прозвище мне понравилось. Есть в нём нечто такое — трогательно-беззащитное, как и в самом его обладателе.

Вряд ли я в первый момент разглядела в нём что-либо, кроме таланта и удивительной красоты. Прежде всего, меня пленило именно это, и я задалась целью во что бы то ни стало добиться его расположения. Мне удалось получить желаемое — на удивление, легко, и эта лёгкость меня не насторожила. Малыш оказался очень нежным — в то же время, в этой нежности чувствовалась сила. Опасное сочетание, перед которым просто нереально устоять… Опомнилась я уже у алтаря, стоя под руку с ним в белом платье, и до последнего не могла поверить в то, что это не сон. Гениальный музыкант, загадочный Тёмный Принц, мечта тысяч фанаток, отныне был моим. Так сладостно было засыпать и просыпаться в его объятьях, чувствовать под руками тепло изящного и мускулистого тела. «Он — совершенство», — говорила я себе, просыпаясь раньше мужа, разглядывая его черты и каждый раз открывая в них нечто новое. Одно лишь тревожило — по ночам он плакал. Беззвучно. Сворачивался клубочком, как ребёнок, которому не хватало тепла. Иногда его мучили кошмары. Мог в душную, липкую летнюю ночь проснуться в холодном поту. Даже в жару кутался в одеяло — без этого просто не мог уснуть. Я всё не решалась спросить, что же его так беспокоит, какая тревога или боль не отпускает даже ночью? Боялась обидеть… Или боялась получить ответ на свой вопрос, который мог разрушить созданный моим воображением идеальный образ?

Сначала моя семейная жизнь действительно была безоблачной. Сюрпризы и разочарования посыпались потом — когда после медового месяца он уехал с «Мятежными ангелами» в мировое турне. Потом записывал с группой новый альбом, потом снова гастролировал — дома бывал наездами, чтобы чуток передохнуть и снова отправиться в дорогу. Малыш регулярно мне звонил из разных городов мира, писал тёплые письма, присылал трогательные подарки, но я со всей остротой ощутила, что он не будет моим всецело. Я поделилась своими чувствами с мамой, однако не нашла поддержки.

— Это мужчина, у него всегда будет своя жизнь — особенно, если он успешен, — строго сказала она. — Ты сама выбрала такого человека, Анжела, и тебе несказанно повезло. Другим достаются похуже — и ничего, любят. Цени его — и учись довольствоваться малым.

Я училась — как могла. Находила себе какие-то занятия, обустраивала наш новый дом. Впоследствии он многое переделал по-своему: посадил фруктовые деревья, которые лично прививал, обрезал — что там с ними ещё делают? Завёл этот пруд с зеркальными карпами… Странная прихоть, мало ему аквариума? В двух чердачных комнатах собственноручно оборудовал домашнюю студию и библиотеку, где мог пропадать часами, а в подвале — тренажёрный зал. Потребность в одиночестве у него всегда была очень высока. Даже в моём присутствии Малыш мог внезапно утратить нить разговора, забраться с ногами на подоконник и, глядя в окно, думать о чём-то своём. И так же внезапно, вынырнув из этого оцепенения, обрушить на меня поток своих мыслей, не давая опомниться. Меня это немного напрягало. Возможно, потому, что предмет беседы часто оказывался мне незнаком. Сколько раз я, услышав от Малыша о какой-нибудь книге, давала себе слово её прочитать — да всё было недосуг. И такие мелочи, накапливаясь, отдаляли нас всё больше.

Все годы совместной жизни я вынуждена была делить его с музыкой. Особенно отчётливо я это осознала, впервые посетив концерт «Мятежных ангелов» в статусе жены. Этот потрясающе красивый и бесконечно далёкий человек на сцене, извлекающий божественные звуки из своего инструмента, не являлся моим мужем. Им он становился исключительно в моей постели. Согласна, глупо ревновать к музыке, а уж тем более, бороться с искусством за сердце любимого человека. В такой ситуации я заведомо обрекала себя на поражение, но ничего не могла с этим поделать.

Да, я всегда ревновала Малыша к его творчеству и конкретно к группе. Правда, не ко всем её участникам. К примеру, гитарист, которого они окрестили Чёртом, не производил на меня впечатления человека, представляющего опасность. Кажется, и сам Малыш не воспринимал его всерьёз, хотя я могу ошибаться. Ангел… Ангел был другом детства — это святое. Конечно, я не приходила в восторг от его визитов — когда они уединялись в домашней студии и часами там играли, но Ангел никогда не злоупотреблял нашим гостеприимством. А все эти их прогулки по «местам боевой славы» были не более чем безобидным мальчишеством. Вокалист казался мне красивым — и в то же время каким-то безвольным, лишённым индивидуальности. Это накладывало отпечаток и на его внешность: слабый подбородок, большие, но не слишком выразительные глаза. Впрочем, надо отдать этому парню должное — на сцене он совершенно преображается, умеет пустить пыль в глаза и зажечь публику. Гром, барабанщик… Самая загадочная для меня личность. Вроде, простачок, такой себе рубаха парень, а взгляд цепкий, проницательный. Будто видит тебя насквозь, ей-богу. Казалось бы, какую угрозу может представлять для меня этот домашний кот, вырвавшийся на волю, этот принц помойки? Но однажды во время концерта я перехватила взгляд Грома, устремлённый на моего мужа — в нём было столько нескрываемого обожания, что мне стало не по себе. Над этим стоило задуматься… Наконец, Марк — как по мне, самый опасный тип. Я вздохнула с облегчением, когда он ушёл из группы. Мне никогда не нравилось, как он смотрел на Малыша — хищно, жадно, даже как-то ревниво. Я доверяю своему мужу — знаю, что он не имеет привычки врать, иначе заподозрила бы, что между ними что-то было… Макс… Ну, Макс — просто бестолочь. Милая, обаятельная бестолочь — карманная собачонка, нечто вроде китайской хохлатки.

Чёрт, и ведь умом понимаю, что, как бы я мысленно ни высмеивала товарищей Малыша по группе, все они гораздо интереснее меня, как личности. Эти разгильдяи — талантливые музыканты, каждый в своей области. Создают что-то новое. Творят свою музыку, и она поистине великолепна — образование и привитый родителями хороший вкус дают мне право об этом судить. А я? Кто я такая? Жалкая аккомпаниаторша, которую без сожаления списали в утиль, едва она утратила товарный вид. Неудивительно, что мой супруг всегда предпочитал их общество моему. Хотя его поступки, вроде бы, доказывают обратное — в отличие от остальных участников группы, он действительно после гастролей отправлялся сразу домой, а не кутить где-нибудь на берегу океана. Но разве эта бесконечная возня в саду и ловля рыбы не свидетельствует о том, что в моей компании он откровенно скучал? Кажется, я снова несу бред, сама себе противоречу… Чёрт возьми, как же мне разобраться в собственных чувствах? Как понять, что значу я для этого человека, за годы совместной жизни так и оставшегося для меня загадкой — и что он сам для меня значит? Связывало ли нас когда-либо нечто большее, чем потрясающий секс и взаимная любовь к музыке?

 

Своей гибкостью, грацией, независимостью муж всегда напоминал мне кота. Он умел быть ласковым — но в случае необходимости показывал когти, чётко обозначая границы своей территории. Я обожала наблюдать за Малышом, когда он работал в саду, одетый в потёртые джинсы или восточные шаровары из плотной хлопковой ткани и простую майку. Эта грубоватая одежда нисколько его не портила — напротив, подчёркивала ненавязчивую мужественность красоты моего супруга и делала хоть немного более близким, домашним. Обычно дома он собирал волосы на затылке в пучок и скреплял его резинкой или японскими палочками, обнажая длинную, гибкую шею. Все движения мужа отличались изяществом дикого зверя. Я от души любовалась им издалека, не решаясь приблизиться, чтобы не нарушить гармонию его единства с природой, с которой он, казалось, совершенно сливался в такие минуты. А если наши взгляды всё-таки пересекались, Малыш одаривал меня такой искренней и тёплой улыбкой, что я ощущала себя на седьмом небе от счастья и просто не в силах была обижаться.

Он много времени проводил в тренажёрном зале, совершенно не возражая против того, чтобы я составила ему компанию — наоборот, только радовался возможности делать что-либо вместе. К сожалению, я, по большей части, не разделяла его увлечений — хотя, наверное, напрасно. Мне нравилось наблюдать за ним, когда он выполнял упражнения у балетного станка — на нём были лишь короткие, не стесняющие движений шорты. В детстве старшая сестра мужа посещала балетную школу — именно она подсказала ему несколько простых способов сохранить стройность и гибкость. Меня поражало, с какой лёгкостью он проделывал со своим телом, на мой взгляд, совершенно невероятные вещи — и с возрастом они как будто давались ему всё легче. Разминка Малыша также состояла из комплекса боевых приёмов — в его исполнении они отличались быстротой и отточенностью. Муж великолепно владел своим телом, которое сейчас, по иронии судьбы, стало для него ловушкой… Понимаю, что зря пренебрегала совместными занятиями спортом — возможно, сейчас смотрела бы на себя в зеркало если не с удовлетворением, то хотя бы без раздражения. Наверное, мне просто не хотелось себя утруждать. Я лишь стояла в дверях и молча наслаждалась этим завораживающим зрелищем, напоминающим не то ритуальную пляску, не то боевой танец. Малыш самозабвенно предавался этому занятию, как и любому другому, не ставя перед собой цели произвести на меня впечатление. Но в такие минуты мне стоило большого труда подавить в себе желание сгрести его в охапку и заняться сексом прямо на полу — на тёплом и шероховатом паркете. В нём всё было красиво, словно вылеплено с любовью искусным скульптором — даже тонкие, полупрозрачные ушные раковины, узкие стопы с аккуратными пальцами и половые органы.

В отличие от многих знакомых парней, Малыш тщательно ухаживал за собой. Не скажу, чтобы мне это не нравилось — скажем так, немного смущало. Сразу после свадьбы почётное место на нашей полочке в ванной заняли его масла для волос и всевозможные маски для кожи.

— Зачем тебе это? — рассмеялась я, впервые увидев данный арсенал.

— Если сама природа даёт нам возможность подольше сохранять молодость — грех ею пренебрегать, — без обиды улыбнулся муж. — Только не говори, что мальчикам это ни к чему.

— Не буду, — снова рассмеялась я, притягивая его к себе и зарываясь лицом в шелковистые волосы, источающие волнующий сладковатый запах. Он совершенно не боялся показаться смешным — просто делал то, что считает нужным, без оглядки на чьё-либо мнение.

С рождением Алекса в Малыше открылась новая грань. Отцом он оказался великолепным — нежным, заботливым. Сын был интересен ему в любом возрасте — далеко не о каждом современном мужчине можно такое сказать. С первых же дней муж с удовольствием пеленал наследника. Позже — учил его сначала говорить, потом читать. Они вместе играли в футбол, мастерили кормушки для птиц, строили какой-то плот, ловили эту треклятую рыбу… Наш мальчик просто обожает его. Несмотря на безумный гастрольный график Малыша, он всегда находил время для сына, и потому они стали так близки. Именно отцу Алекс всегда доверял свои мальчишечьи секреты. Мне стоило немалого труда подавлять в себе ревность. Я выносила этого ребёнка, в муках произвела на свет — а муж так запросто завоевал его любовь и доверие! «Успокойся, дура, — твердил мне внутренний голос. — Мальчику нужно отцовское воспитание. Разве было бы лучше, если б он получал необходимые знания на улице?» И всё же, наблюдая, как они увлечённо играют в мяч (Малыш специально для этих целей завёл образцовый газон), я испытывала лёгкий укол зависти. В этой идиллии, как я считала, мне места не было. Сейчас с горечью сознаю, что заблуждалась — они с радостью приняли бы меня в свою компанию, которой я сама пренебрегала, но сделанного не воротишь…

С Алексом было связано много забавных моментов. Так, однажды мужа срочно вызвали в школу по поводу «неудовлетворительного поведения сына». После его визита классная руководительница перезвонила мне и с тревогой поинтересовалась, всё ли в порядке с моим супругом. Последнего я обнаружила в домашней студии за синтезатором и переадресовала ему вопрос, поинтересовавшись, чем он был вызван. Малыш поведал, что учительница возбуждённо принялась жаловаться ему на какой-то проступок Алекса — обычная детская шалость, не более того. Муж внимательно её выслушал, пожал плечами и молча вышел из класса.

— Можешь сказать сей истеричной особе, что это моё обычное состояние, — не отрываясь от инструмента, произнёс он, завешиваясь волосами и тем самым давая понять, что тема закрыта. И в этом был весь Малыш!

Он терпеть не мог семейные сцены — поссориться с ним было совершенно нереально, даже при очень большом желании. Малыш всегда пытался найти нужные слова, чтобы меня успокоить. А если это не удавалось — просто исчезал из дома и не появлялся, покуда я не остыну. И временами это жутко бесило. Мои эмоции не находили выхода, буквально раздирая меня изнутри. А Малыш считал, что не должен служить мишенью для моих нападок — дескать, мне следовало бы требовательнее к себе относиться и находить другие способы облегчить своё состояние. Сам он всегда был к себе взыскателен. Постоянно находил какие-то недостатки, которые пытался исправлять. И если поначалу эта неуёмная жажда самосовершенствования вызывала у меня восхищение, то со временем она начала выводить меня из равновесия. Трудно жить с ходячим совершенством, когда сам о себе такого сказать не можешь.

Однажды мы поссорились из-за того, что к нам напросился в гости Макс, Малыш не смог (или не захотел) ему отказать, и они почти целую неделю ловили на пару рыбу, грелись на солнышке и занимались какой-то ерундой. Я, естественно, разозлилась.

— Но, Анжела, тебе ведь не слишком интересно в моём обществе, — бесстрастно выдал Малыш в ответ на мою гневную тираду. — Я не стал утруждать тебя необходимостью развлекать меня, а нашёл себе подходящую компанию.

— Почему ты тогда вообще со мной живёшь? — не выдержала я.

— Потому, что я тебя люблю. Разве этого недостаточно?

И я психанула. По полной. Со швырянием вещами и озвучиванием тех мыслей, которые следовало бы держать при себе. У меня так всегда — в порыве чувств говорю то, о чём впоследствии жалею. Малыш молча взял ноты и сел в машину — как был, босиком и в домашнем костюме. В таком виде проделал двухчасовой путь и появился в студии, где остальные собрались не то на репетицию, не то на пьянку. Его приглашали ради приличия, но особо не ждали, зная, что он предпочитает свободное время проводить дома. Впоследствии Чёрт поведал об этом случае журналистам, по-видимому, сочтя его забавным, на что фанаты «Мятежных ангелов» отреагировали серией карикатур. Малыш на них не обиделся, зато с Чёртом не разговаривал несколько дней — наказывал за вторжение на личную территорию. А её он оберегал свято. Ни одного фото членов семьи в сети — не считая наших с ним совместных, и то, сделанных на каких-то официальных мероприятиях. Никакой информации о детях. Ничего, что не имело бы непосредственного отношения к музыке. И делал он это отнюдь не из стремления напустить туману вокруг своей персоны и заинтриговать зрителя. Как сказал один наш общий знакомый: «Просто такой человек».

Глядя на мужа в его нынешнем состоянии, я понимаю, что всё это приключилось с ним не на пустом месте. Очевидно, у него были проблемы — притом, серьёзные. Скорее всего, связанные с профессиональной деятельностью — вряд ли его так уж опечалил мой уход. Наблюдала ли я в последнее время какие-либо перемены в его поведении? Возможно, они имелись, но мой супруг всегда производил впечатление весьма странного человека. Причудой больше, причудой меньше…

 

Наверное, больше всех о его тайнах поведал бы Йода — если б мог говорить. Йода — сиамский кот, которого Малышу подарил на День рожденья Гром. Самое высокомерное и самовлюблённое существо, которое когда-либо создавала природа. Но с мужем они ладят превосходно. Прямо астральные двойники! Сейчас его забрала к себе Марта. По её словам, животное целыми днями спит на домашней кофте Малыша, которую пришлось взять с собой — кот буквально вцепился в неё, и покидает своё место лишь изредка — и то, ненадолго. «Если я умру — он меня не переживёт», — сказал однажды муж, почёсывая эту надменную тварь за ухом.

С первых дней он почувствовал себя в доме хозяином — крошечный, но нахальный, больше похожий на летучую мышь, чем на котёнка. Днём ходил за Малышом по пятам, по ночам оккупировал место на подушке рядом с его головой, не давая пошевелиться. Уезжая на гастроли, супруг оставлял коту какую-нибудь свою ношеную рубашку или футболку — и тот спал на ней, шипя на каждого, кто осмеливался приблизиться к его сокровищу. Когда Малыш возвращался, кот первым мчался его встречать. У них сложился целый ритуал: Йоде непременно нужно было сунуть голову под штанину и укусить хозяина за щиколотку. Без этого дальше порога Малышу вряд ли удалось бы пройти. Затем кот принимался тереться о его ноги, что означало: предатель, вынудивший несчастную животинку несколько недель тяготиться моим обществом, прощён.

Этот хвостатый пройдоха знает толк в извращениях. По вечерам он обычно забавлялся тем, что рассекал по паркету на картонных коробках от пиццы — Малыш специально их не выбрасывал. Просто прыгал на них с разбегу и ехал, как на скейтборде, постепенно осваивая всё новые приёмы: ускорение, развороты. А уж как точил когти — весь в хозяина: старательно, изящно, самозабвенно — и с таким видом, словно это занятие было смыслом его существования. Ещё одним излюбленным развлечением Йоды являлись… волосы хозяина. Малыш всячески боролся с данным пристрастием своего любимца, однако не всегда успешно.

У них появилась любимая вечерняя игра. Малыш прятался где-нибудь в укромном местечке, поджидая кота, а потом внезапно выскакивал из своего укрытия. Йода от неожиданности впадал в ступор, потом обиженно фыркал, выгибал хвост дугой и поворачивался задом. Тогда муж падал на пол и лежал неподвижно, прикидываясь мёртвым. Кот тотчас же принимался его обнюхивать. Усыпив бдительность животного, муж внезапно хватал его и начинал целовать. Йода делал вид, будто возмущён, но сопротивлялся больше для виду. Целовать кота — что за дикая фантазия?

Когда Малыш забирался с ногами на подоконник — дурацкая манера, совершенно не идущая взрослому человеку, хотя тот же Макс находит её милой — кот неизменно устраивался рядом. Так они могли сидеть часами: один уткнувшись в книгу, другой — в окно. Сама не знаю, почему меня это так бесило… Но неужели столь уж необходимо влезать на подоконник, когда в доме полно стульев и кресел? Неудивительно, что эту дурную привычку быстро перенял Алекс, у которого отец всегда был образцом для подражания. Он даже волосы начал отращивать ещё со школы. Охотно носил вещи из «музейного шкафа» Малыша, делая это с элегантной непринуждённостью. Красивый парень, внешне очень похожий на Малыша — и такой же независимый. Попробуй ему что доказать… Если уж что-то взбрело в голову — горы свернёт на своём пути, но желаемого достигнет.

Казалось бы, что мешало мне к ним присоединиться? Нет же, какой-то внутренний бес подначивал разрушить ненавистную оконную идиллию. Алекс по этому поводу смеялся надо мной: мол, мать, да ты просто ревнуешь к коту! Вероятно, так оно и было. Когда я проходила мимо домашней студии Малыша, то нередко слышала его голос. Он, явно, обращался к Йоде, доверяя ему какие-то свои секреты. Что-то заговорщицки шептал, порой даже смеялся — мало кому доводилось видеть моего мужа смеющимся. Не потому, что он настолько мрачный и унылый человек. Просто его чувство юмора на редкость тонкого, деликатного свойства — оно, скорее, замешано на иронии. Всегда поражалась его способности изрекать забавные вещи с совершенно невозмутимым видом — сразу и не разберёшь, шутит он или всерьёз.

 

Как ни странно, наши отношения несколько потеплели, когда в доме появилась Марта. Необычная девушка, как две капли воды похожая на своего отца в юности. Если положить рядом их фотографии в пятнадцатилетнем возрасте — отличий не найдёшь. Даже причёска такая же — длинные волосы и густая чёлка ниже бровей. Замкнутая, молчаливая, она скользила по дому бесшумно, будто тень, во всём копируя Малыша. Вернее, мне поначалу так казалось. Потом я поняла, что они действительно очень похожи, даже в мелочах: жесты, наклон головы, манера завешивать лицо волосами, словно отгораживаясь от внешнего мира. И вот как объяснить этот феномен — ведь Марта росла без него, и только после смерти матери совершенно случайно узнала, кто её отец? Пару недель я отчаянно пыталась заставить себя возненавидеть эту девчонку — и не смогла.

Малыш как будто предчувствовал, что случится беда. По словам Марты, перед своим отъездом на гастроли почистил аквариум, навёл порядок в домашней студии. Много работал в саду, перебирал свой архив. Попросил дочь забрать кота, если вдруг сам он «тихо издохнет в гостиничном номере». Марта тогда сочла это неудачной шуткой, даже обиделась — юмор у моего мужа порой, действительно, был своеобразный. Да и ход мыслей вообще. Честно говоря, мне далеко не всегда удавалось его понять.

Помню, незадолго до нашего расставания Малыш сильно огорчился по поводу того, что не зацвели его любимые вишни. Вроде бы, суеверным никогда не был, а тут вдруг заклинило. Мол, не к добру это. Всё мечтал поскорее дожить до весны, чтобы увидеть, как они зацветут. Сказал: «Мне станет легче на душе, когда я это увижу». Он вообще жил в каком-то своём мире. Этот мир был довольно тесным, но едва ли пустым. Я точно знаю, что в нём нашлось место и для музыки, и для сада с прудом, и для этих злосчастных вишен. Хочется верить, что и для меня там был отведён уголок… Сейчас я пытаюсь понять, действительно ли любила этого странного человека — или просто была очарована его музыкой и внешностью?

Что бы я ни говорила — меня не обрадует его смерть. Но если это случится — моя жизнь, точно, не закончится, не потеряет смысл. Быть может, я даже испытаю некоторое облегчение. Нет, наверное, всё-таки я подсознательно желала мужу смерти. Даже иногда в мечтах рисовала себе картины своей будущей жизни без него. И только сейчас мне в голову пришла мысль… Если эти отношения, и в самом деле, были мне в тягость — что стоило просто признать это, поставить в них точку — и начать жить своей жизнью? И вовсе необязательно было представлять себя вдовой. Малыш не причинял мне зла. Не изменял, не применял насилие. Просто жил в своей параллельной реальности, вероятно, чувствуя себя одиноким, но принимая это, как данность. Почему тогда мне невыносима была сама мысль о том, что он может найти себе кого-то другого? Может, причина всех моих неудач, и правда, во мне самой?

Зачем я поехала в больницу? Из любопытства? Позлорадствовать? Пожалуй, да. А ещё — для того, чтобы убедиться в том, что это действительно случилось. Но всё обернулось вовсе не так, как я предполагала. В первую минуту мне отрадно было видеть моего мужа не проявляющим признаков жизни, а потом… Этот Гром, и впрямь, непростой парень. Недаром меня всегда в нём что-то настораживало. Он как будто бы в душу мне заглянул — и вывернул её наизнанку. Я и сама испугалась того, что обнаружилось на дне. И для меня вдруг стало важно, чтобы этот человек пришёл в себя. Я поняла, что не смогу начать новую жизнь, стать счастливой, не сказав ему самые важные слова. Взяла мужа за руку — такая сильная на вид, она оказалась лёгкой, почти невесомой — и мысленно обратилась к нему в надежде, что он услышит, уже совершенно не заботясь о том, как это будет выглядеть со стороны.

Прости, Малыш, за все годы совместной жизни я так и не смогла тебя понять. Ты пытался быть мне хорошим мужем — как умел. Заботился обо мне. Делился сокровенным — пока я сама не спугнула тебя своим равнодушием и насмешками. Я не научилась тебя слышать — и ты перестал со мной говорить. Мне так и не удалось выяснить причину твоих ночных слёз… Ты должен остаться, слышишь? Я вдруг поняла, скольким людям необходимо твоё присутствие в этом мире. И это намного важнее, чем мои мелкие обиды. Дай мне возможность ещё раз посмотреть в твои глаза — и отпустить с миром. В память о нашей любви, которая всё-таки, я убеждена, когда-то связывала нас. Я уверена, что однажды смогу просто тебя обнять — уже не как мужа, а просто как близкого человека. Малыш, я благодарна тебе за всё, что наполняло мою жизнь смыслом. За Алекса. За твою прекрасную музыку. За тепло, которое ты мне дарил. Не уходи. Не покидай нас. Ты нужен многим — детям, группе, поклонникам. И, несмотря ни на что — мне. Твоя Анжела…

6. Малыш

Всё-таки Гром — уникальный человек… Если б не он, меня бы давно уже не было в живых. Сколько раз к моим глазам подступали слёзы, когда он говорил мне тёплые слова… Наверное, во всём мире не найдётся никого, кто понимал бы меня лучше. До сих пор мне казалось, что таким человеком был Ангел. Действительность показала, как сильно я заблуждался. Тот, кого я считал своим близким другом, не знал — и не хотел меня знать. Как будто боялся… И всё-таки я не мог одним движением вычеркнуть его из своей жизни. Ведь было детство, наши смелые и немного наивные мечты, больница… Почему же тогда эту дружбу, на первый взгляд, нерушимую, ожидал столь печальный итог? Мой разум отказывался верить, что трогательный мальчишка, грозившийся взорвать больницу, если его друга не вылечат, и тот обезумевший монстр, пытавшийся сорвать с меня одежду в номере — один человек. Что же случилось с тобой, Ангел? Когда всё изменилось? Какое событие стало отправной точкой в нашей общей трагедии?..

Признаюсь, Чёрт с Максом меня удивили. Особенно, Чёрт. Не думал, что так много для них значу… В какой-то момент мне показалось, что створки раковины начали размыкаться. Я устремился в образовавшийся просвет, но мне не хватило сил протиснуться. Некая неумолимая стремительная сила отбросила меня назад — в собственное тело. Я вспомнил, сколько неподдельного тепла звучало в их голосах, когда они вспоминали различные забавные эпизоды. А ведь нам, действительно, было что вспомнить… Быть может, в последнее время не только ребята меня не слышали, но и сам я не прислушивался к ним?

Помню, однажды во время гастрольного тура мне стало плохо — как обычно, упало давление. Так Макс в чужой стране посреди ночи где-то раздобыл коробку шоколадных конфет и чуть ли не силой попытался меня ими накормить. Если уж Максимум решит проявить о ком-то заботу — у этого человека нет шансов на спасение. Но меня это тронуло — чувствовалось, что басист искренне обо мне беспокоится. У него даже слёзы на глазах выступили, когда врач ставил мне капельницу. Макс гладил меня по голове, как маленького, и говорил, что всё будет хорошо. Похоже, сам был напуган гораздо больше, чем я сам. А Чёрт, который ценой неимоверных усилий доставал раритетные пластинки и диски, не жалея времени и денег, и дарил мне их на День рожденья? Язвительный — и в глубине души ранимый человек, за притворным цинизмом прячущий разочарование в жизни и недовольство собой. Пожалуй, он действительно мог бы добиться большего в сольных проектах, если б не гнался так за коммерческим успехом. Но тут уж нужно выбирать что-то одно: или ты служишь искусству, или, как говорят некоторые мои коллеги, «рубишь бабло».

Я отправлялся в этот гастрольный тур с одним желанием: тихо помереть где-нибудь в гостиничном номере. Только не на сцене — чтобы не испортить настроение людям, пришедшим на концерт. Силы мои были на исходе. Мне всё тяжелее становилось даже просто подняться утром с постели. Показательный момент: у меня сломался компьютер, а я никак не мог заставить себя позвонить мастеру. Меня охватывал ужас при мысли, что придётся кому-то что-то объяснять. Выглядеть при этом идиотом — а по-другому у меня в последнее время просто не получалось. Если уж совсем не было возможности избежать общения — слова приходилось из себя буквально выдавливать. Наверное, на большинство посторонних людей, которым доводилось со мной сталкиваться (корреспонденты, работники сцены), я производил впечатление заносчивого или не слишком вежливого человека. Но мне уже было не до репутации. Жизнь теряла краски, запах, вкус… Не спасали даже книги, который порой становились моим единственным спасением и отрадой. Мой голос становился всё тише, а взгляд за пределами сцены чаще всего был направлен в пол. Почему-то многие, кто меня знают, думают, будто я люблю одиночество. Нет, мне вполне комфортно наедине с собой — но лишь тогда, когда я знаю, что кому-то нужен. Что кто-то ждёт меня на выходе из моей раковины. Но нет ничего страшнее и безотраднее, чем одиночество человека среди себе подобных. Я медленно угасал и был убеждён: мой уход не слишком огорчит участников группы — даже барабанщик, в конечном счёте, придёт к выводу, что так лучше для всех. Сейчас я стыжусь этих мыслей, видя, как отчаянно борется за меня Гром. С моей стороны было бы безответственно не пытаться ему помочь. Я рассуждал и поступал, как последний эгоист, когда мечтал о смерти. В конце концов, моё одиночество не было таким уж невыносимым: его скрашивала музыка, молчаливое участие Грома, немного навязчивая, но искренняя забота Макса, по-королевски снисходительная и безраздельная любовь моего кота, который вряд ли без меня захочет оставаться в этом мире…

При появлении Анжелы я внутренне напрягся — сразу узнал её по запаху духов. Ими пропиталось всё в доме — кроме тех мест, где обитал я: там неизменно царил аромат моих любимых специй. Она вошла в мою палату, как победительница, и меня это озадачило, поскольку сам я не считал её противником и не вступал с ней войну. Да, нашу семейную жизнь не назовёшь безоблачной. Но мы любили друг друга, как могли. А когда любовь постепенно ушла, заботились — по крайней мере, пытались. Анжела — неглупая женщина. Вероятно, сама поняла, как нелепо выглядел этот односторонний поединок. Да и человек она по своей природе добрый, отзывчивый. Когда жена взяла меня за руку, я ощутил мощный прилив тепла. Почти как в те минуты, когда это делал Гром.

Он находился со мной почти неотлучно. И, кажется, нашёл у своей жены понимание в этом вопросе — я слышал, как он общался с ней по телефону. Хотя, возможно, ей всё равно, где и с кем он проводит время — хотелось бы мне ошибаться. Сейчас, когда у меня так много свободного времени, мне не остаётся ничего другого, как обращаться к своему прошлому. И я вдруг поймал себя на мысли, что раньше боялся это делать. Не потому, что стыдился — нет. Вероятно, это был страх получить ответы на ещё не заданные в тот момент вопросы.

Пытаюсь восстановить в памяти события, которые предшествовали тому дню, когда я очутился здесь. Гастрольный тур был в самом разгаре. Альбом, который великолепно звучал в записи, предсказуемо, обернулся для всех нас, особенно, для Ангела, серьёзными проблемами. Меньше всех, как ни странно, пострадал я — меня, наоборот, в живом исполнении было слышно даже лучше. Ангел особенно психовал — порой ему удавалось завалить не то, что отдельные фрагменты, а целые арии. Много ошибок допускал и Чёрт — вероятно, ему передавались эмоции вокалиста, с которым он много работал в паре. Я, как правило, тихо стоял в своём углу и играл то, что мне было велено — хотя видел эти партии несколько иначе. Старался держаться как можно незаметнее, но чувствовал, что, несмотря на все усилия, с каждым днём всё больше раздражаю Ангела — кажется, уже одним фактом своего присутствия. Во время исполнения самых удачных, как ему казалось, песен, он намеренно становился напротив меня, заслоняя собой. Будто бы демонстрировал зрителям, «кто в доме хозяин», только выглядело это слишком нарочито и нелепо. Однажды Максимум вычитал в интернете отзыв поклонника об одном нашем концерте — мягко говоря, не самом удачном: «Малыш, как всегда, увлечённо трахал свой синтезатор. Ангел с Чёртом — наши уши». Гром долго смеялся. Ангел метнул в мою сторону злобный взгляд, но промолчал. Можно подумать, это я заставлял его фальшивить и забывать слова — им же самим и написанные.

Незадолго до решающих событий мы поссорились. Открыто. Причём, ссору спровоцировал я, устав от неопределённости. Высказал Ангелу всё, что думаю об их с Чёртом гениальном творении. Спокойно предложил доработать концертную версию альбома, чтобы не позориться перед поклонниками. Он даже слушать меня не стал — посмотрел как на полное ничтожество и брезгливо так оттолкнул, словно я был источником заразы. И тут у меня сдали нервы. Редкое явление, но если уж такое случается — меня не остановит даже рота спецназа. Одним ударом я повалил его на пол. Ангел даже опомниться не успел. Он лежал у моих ног — огромный мускулистый человек, на первый взгляд, так непохожий на того тонкого, как тростинка, мальчика, которого я защищал в детстве. Большой, грозный на вид — и всё такой же слабый. Его лицо побагровело, глаза потемнели и недобро сузились. Но, взглянув на меня, он вдруг расхохотался:

— Твой знаменитый удар, Малыш… Он всё такой же мощный!

Я улыбнулся и протянул ему руку, помогая подняться. На пресс-конференции всё было как обычно. Я молчал. Максимум охотно позировал, сверкая направо и налево белозубой улыбкой. Гром был не в духе, предчувствуя проблемы с подключением аппаратуры — зал нам достался непростой. Зато Ангел с Чёртом вдохновенно несли какой-то бред. Правда, мы с фронтменом отличились нетипично всклокоченным видом, что не ускользнуло от внимания прессы. Естественно, не обошлось без дежурных шуточек о моём молчании. А что я мог сказать — правду? Сомневаюсь, что она кому-либо нужна… Несколько раз я ловил на себе сочувствующий взгляд Грома — он-то знал, как неуютно мне на подобных мероприятиях. И, кажется, барабанщик догадался, что между мной и Ангелом что-то произошло, поскольку с любопытством поглядывал на вокалиста. На какое-то время моя выходка сняла напряжение. Но ненадолго.

В дороге я совершенно случайно услышал обрывок разговора Ангела с Чёртом. Речь определённо шла обо мне. Они уже настолько перестали меня замечать, что даже не считали нужным хотя бы говорить потише. Как будто придумали для себя, на их взгляд, рациональное объяснение моим «странностям» — мол, совсем из ума выжил, да сами же в него и поверили. Насколько я понял, эта парочка незадолго до начала тура встречалась с Марком — обсуждалась возможность его возвращения в группу. Препятствие они видели лишь одно — им являлся я. Макса, похоже, эти двое всерьёз не воспринимали. Услышанное не удивило меня: я давно был готов к чему-то подобному. Но мне стало больно. Мой друг детства собирался выжить меня из группы, в которой мы играли вместе уже без малого тридцать лет! И вряд ли что-то помешало бы ему осуществить задуманное… Я понял, что просто не смогу завтра заставить себя выйти на сцену, если постоянно буду думать об этом. Пришлось прибегнуть к проверенному способу, известному мне ещё с юности, и нарушить данное самому себе слово…

В гостинице я потребовал отдельный номер. Ангел с недоумением на меня покосился — мол, что ещё за новая причуда, однако возражать не стал. Я надеялся незаметно пронести туда спиртное, но попался на глаза Грому. В его глазах явственно читалась тревога, он хотел о чём-то меня спросить — и не решился. Сейчас я понимаю, что в этом была и моя вина. Слишком свято я оберегал своё личное пространство, в результате чего стал заложником собственного характера и деликатности барабанщика. Я снял дорожную одежду, принял душ и только тогда взялся за коньяк. Расположился на подоконнике — наверное, это зрелище взбесило бы Анжелу, смотрел в окно и глоток за глотком вливал в себя алкоголь, прямо из бутылки. Пытался анализировать последние события, но мысли расплывались. Как же так получилось, что мой друг, с которым мы в детстве понимали друг друга с полуслова и даже вообще без слов перестал меня слышать? А ведь я пытался до него достучаться. Даже вставил обращение к нему в песню из предыдущего альбома. И намеренно допустил ритмический сбой, зная, что придирчивый слух Ангела споткнётся об эту строку, и мой друг обратит на неё внимание. К сожалению, заметил он только этот сбой — ещё и выразил недовольство: дескать, аккуратнее надо работать с текстом… Почему ты не можешь или не хочешь меня услышать? Почему?!

В какой-то миг реальность начала отступать, рассеиваясь серебристой дымкой. Смутно помню, как соскользнул на пол — и не нашёл в себе сил подняться. И, как в юности, вместо отвращения к себе испытывал только жалость. Близость неотвратимой развязки нависла надо мной тяжёлой глыбой — не продохнуть. Стало больно и печально — как бывает, когда сознаешь, что упустил нечто важное. Кажется, я плакал. Сквозь вязкий алкогольный дурман почувствовал, как Гром (откуда в моём номере взялся Гром — вспышкой мелькнула мысль и тотчас же угасла) перенёс меня на кровать, раздел и заботливо укрыл. Утром я поблагодарил его за это. Он снова попытался заговорить со мной, но, кажется, обиделся. Наверное, у него имелся повод. Как мне хотелось тогда попросить у него прощения за резкость, сказать что-то тёплое, но момент уже был упущен…

 

Потом состоялась репетиция, которая прошла в совершенно невыносимой атмосфере. У Ангела с Чёртом, как всегда, что-то не ладилось. И виноватым, естественно, назначили меня. Хотя я, как мог, пытался предотвратить конфликт, предвидя возможность такого поворота событий — просто стоял в углу и молча играл. Но им хватило одного моего присутствия. Ангела словно подменили — с такой злобой и раздражением он накинулся на меня. А с каким отвращением он смотрел на мои волосы и одежду — будто они были грязными… Возможно, я действительно выгляжу несколько старомодно. Согласен, сейчас даже записные рокеры не носят волосы ниже талии и чёлки на глаза. Кожаные штаны и куртка с цепями, пожалуй, тоже раритет. Но за долгие годы, прожитые мною в этом образе, я уже настолько с ним сросся, что эти вещи стали моей второй кожей, и когда они приходили в негодность, взамен приобретались такие же. А волосы… Они для меня — почти то же самое, что и пальцы. То, без чего я не смогу полноценно творить. Моя защита от посторонних глаз, моя броня. Это вообще не обсуждается. Когда я прямо спросил, следует ли мне искать работу, Ангел заюлил, начал прятать глаза и в итоге пошёл на попятную. Инцидент вроде бы был исчерпан, но неприятный осадок остался. В придачу ко всему, чувствовал я себя неважно. Всё-таки не следовало после долгого перерыва пить так много. С непривычки болела голова, во рту пересохло настолько, что язык казался шершавым, как у кота. Я никак не мог утолить жажду, боролся с тошнотой и слабостью и вообще ощущал себя живым трупом.

Недаром мне так не хотелось идти на ту проклятую пресс-конференцию! В этот раз меня особенно раздражали щёлкающие объективы, микрофон, который мне зачем-то сунули прямо под нос, хотя знали, что всё равно я не пророню ни слова. Однажды какой-то не шибко умный и тактичный журналист отличился: когда я проигнорировал его дурацкий вопрос, зачем-то положил передо мной второй микрофон. Я метнул в его сторону злобный взгляд. В этот момент кто-то открыл дверь, и сквозняком одновременно сдуло бумажные таблички с именами, которые перед каждым из нас поставили организаторы. Все рассмеялись: со стороны это выглядело так, будто я повалил их взглядом. Журналиста это впечатлило. По крайней мере, ко мне он больше не приставал. Особенно меня раздражает, если фотограф или корреспондент пытается поймать мой взгляд. Я намеренно стараюсь не смотреть прямо в объектив — мне сложно сфокусировать взгляд и при этом не выглядеть странно. Ещё больше раздражает, что доморощенные психологи на основании моего поведения делают поверхностные выводы и навешивают на меня ярлык неискреннего и двуличного человека. Признаюсь, меня это несколько задевает. Возможно, я сам даю повод для домыслов, но всё же…

На этой конференции оказалось много молодых представителей прессы, которые особенно бесцеремонны. Привыкли восполнять недостаток знаний и профессионализма настырностью… Ещё и Макс, который сидел справа от меня, усиленно изображал звезду. Я был ослеплён прожектором, который какого-то чёрта был направлен прямо мне в глаза, и Максимум своим бесконечным мельтешением усиливал дискомфорт. Утратив терпение, я дёрнул басиста за волосы, собранные в хвост. Он посмотрел на меня с недоумением и лёгким испугом — зато, по крайней мере, угомонился. Ангел выглядел всецело поглощённым собой, но, по нелепой случайности, именно в этот момент смотрел в мою сторону. Его лицо исказилось и стало до ужаса похожим на физиономию моего ныне покойного папаши … Наверное, именно то состояние, в котором я находился в тот момент, и называют панической атакой. Я ощутил спазм внизу живота. Острый и внезапный — даже испугался, что могу опозориться, как тогда, в детстве. Только я давно не ребёнок, и ко мне прикованы сотни взглядов. Я сказал Грому, что у меня заболел живот, и пулей вылетел в коридор. В панике долго метался по коридорам в поисках туалета, а когда нашёл его, то понял, что ситуация не настолько критическая, как мне с перепугу показалось — вполне можно было дождаться окончания пресс-конференции. Я умылся холодной водой — стало немного легче. По крайней мере, головная боль утихла. К сожалению, я плохо запомнил расположение коридоров и к тому времени, когда сумел выбраться из этого лабиринта, пресс-конференция уже закончилась. Нетрудно было предположить, что Ангел разозлится на меня. Но, судя по тому, что он сказал Чёрту, они решили воспользоваться моим поступком, чтобы окончательно от меня избавиться. В тот же миг моя жизнь утратила всякий смысл. Почему-то вдруг вспомнилось, что в этом году впервые не зацвели мои любимые вишни, которые я сажал собственными руками, и это вызвало у меня необъяснимую тревогу. Хотя я и не верю в дурные предзнаменования, но сердце отчего-то болезненно сжалось, словно в предчувствии близкой беды.

Я отыграл тот концерт как последний. Даже в конце подошёл к краю сцены, мысленно благодаря поклонников за то, что были со мной все эти годы. А потом случилось это… В первую минуту я решил, что умираю, но не испугался — даже испытал некоторое облегчение. Однако это был ещё не конец… Наверное, высшие силы решили наказать меня за эгоизм и самоуверенность. Ведь я в действительности многого не замечал…

За последние годы я совершенно разучился говорить не только с другими людьми, но даже с самим собой. Просто жил, как говорится, на автомате. Я и сам стал автоматом — по извлечению звуков из инструмента. Хотя мне не стыдно за проделанную работу. То, что играли «Мятежные ангелы», достойно восхищения. Я счастлив, что причастен к этой музыке. И всё-таки одна мысль не отпускает меня. Ангел… И Марк. Да, и он тоже. Чем я так насолил этим людям, что на протяжении стольких лет они без устали день за днём пытались меня уничтожить — пускай не физически, но морально?

По иронии судьбы, все перенесённые невзгоды совершенно не отражались на моём облике. Рассматривая своё отражение в зеркале, я понимал, что выгляжу на добрый десяток лет моложе своего возраста. Кожа, волосы, тело — всё было в идеальном состоянии. Черты лица стали тоньше и обрели выразительность. А душа? Впрочем, до неё-то, как раз, никому дела не было. За исключением, пожалуй, Грома. Со стороны я, наверное, выглядел человеком, совершенно лишённым проблем. И не стремился разрушить этот миф. Цеплялся за малейший повод для радости. Удачная рыбалка. Цветущие вишни. Милые шалости моего кота Йоды. Проблески тепла со стороны Марты, которая так трогательно копировала мои манеры. Красивое клавишное соло. Визит Грома или Макса. Набиралось немало. Наверное, я всё-таки могу сказать о себе, что прожил счастливую жизнь — несмотря ни на что. Но именно теперь, как никогда, мне особенно больно за Ангела и Марка. Что вынудило их постоянно пытаться сломать мою жизнь — и заодно разрушать собственную?

Вероятно, мой поединок с Богом подходит к концу. Скорее всего, у меня изначально не было шансов на победу. Но, чёрт возьми, я не хочу сдаваться! Почему он постоянно подвергал моих друзей-врагов искушению — вместо того, чтобы им помочь? Я вспомнил голос Марка, когда он стоял возле моей больничной койки. В нём не было уверенности — как будто этот человек не меня, а себя пытался убедить в собственной правоте. А ведь он просто спивается… И вряд ли долго протянет в таком режиме. Талантливый музыкант — однако после ухода из группы так и не мог найти себе постоянное место работы. Ни с кем не уживается, набивает себе цену, скандалит. И явно чувствует себя виноватым передо мной. Но прощения так и не попросил. А я не считаю, что должен прощать человека, который об этом не просит. Это раньше я изображал последователя Иисуса Христа, прощая тех, кто втаптывал меня в грязь. Сейчас такое поведение кажется мне дурной услугой — ведь тем самым я развращал этих людей безнаказанностью. Ладно, Марк — вместилище комплексов и нездоровых амбиций, своих и чужих. Но Ангел… Что толкало моего друга, который в детстве готов был за меня умереть, на предательства?

Если бы я имел возможность ещё хотя бы раз поговорить с обоими… Посмотреть им в глаза. Быть может, я понял бы, в чём причина случившегося. Сумел бы им помочь отпустить прошлое и наконец-то начать жить своей жизнью. Ведь, на самом деле, ещё не поздно что-то изменить. Хотя для меня, наверное, уже поздно. Всю жизнь я старался за собой следить, чтобы самому не было противно взглянуть на себя в зеркало. Не только за телом, но и за душой — за ней особенно. Смотрел — и видел перед собой не просто ухоженную рок-звезду, а человека, чья внешность не давала повода заподозрить его в порочности, подлости, нечестности. Этот знакомый незнакомец не выглядел счастливым, в глубине его глаз таилась застывшая грусть, однако его черты были наполнены внутренней гармонией. Теперь моя хвалёная красота годится лишь на то, чтобы возбуждать нездоровые желания у местных санитарок. И сам я ни на что не гожусь. Лежу неподвижно, как манекен — только создаю всем проблемы. Как только хватает Грому терпения возиться с моими теперь уже совершенно бесполезными волосами? Но от его рук исходит такое тепло, он с такой нежностью перебирает безжизненные пряди, что в глазах у меня светлеет и кажется, будто створки раковины вот-вот окончательно распахнутся — и я окажусь на свободе. Напрасные мечты… Наверное, не стоит им предаваться. Но никто не вправе отнять у меня эту последнюю отраду. Прихоть смертника…

 

Я «проснулся» (если это можно так назвать) от странного ощущения — как будто на меня пристально смотрят. Мою догадку подтвердил звук быстрых шагов, удаляющихся в направлении двери. Я узнал их. Готов поспорить, на что угодно — они принадлежали Ангелу. Мой друг был здесь. Только почему он так быстро сбежал, не произнеся ни слова? Даже Анжела нашла, что сказать. Что выгнало его из моей палаты — страх или стыд? А ведь я в нынешнем состоянии даже не смог бы ему ничего возразить.

Вдруг в памяти всплыла недавняя история. Настолько некрасивая, что я предпочитал поменьше думать о ней, чтобы не причинять себе боль. Связана она с Марком. После ухода из «Мятежных ангелов» басист усиленно набивал себе цену, дал много интервью об обширных планах на будущее. Однако воплощать их, судя по всему, не торопился. Из первой группы, которой он предложил свои услуги, его просто выгнали — подозреваю, за пьянки. Из второй он ушёл сам. Если честно, не понимаю, что музыкант его уровня вообще мог там делать. Третья… Даже не знаю, на чём держится. Сборище таких же, как он, отставных гениев — каждый со своими нереализованными амбициями. Наверное, вместе их удерживает только страх вообще оказаться за бортом рок-тусовки.

Периодически Марк напоминает о себе. Естественно, в связи с «Мятежными ангелами» — то старое фото выложит с сентиментальной подписью, то редкую концертную или студийную запись. Кроме нашей группы ничего значимого в его карьере не было, потому и продолжает использовать наше имя в рекламных целях. Я за его деятельностью не слежу — своих проблем хватает. В тот раз я заподозрил неладное, когда начал ловить на себе удивлённые взгляды поклонников. Некоторые, подходя за автографом, откровенно смущались, прятали глаза. Потом я получил от коллеги из другой группы письмо загадочного содержания: «Признавайся, конспиратор, что у вас было с Марком?» Пришлось насесть на Чёрта, как самого продвинутого интернет-пользователя. Связываться с Ангелом не хотелось, а к Грому я не обратился из опасений, что ситуация может оказаться для меня постыдной. Гитарист поначалу отнекивался, уходил от ответа, но я от него не отставал. В конце концов, он показал мне страницу Марка. Фото, которое он выложил на сей раз, было весьма странным и двусмысленным. Мы с ним, судя по всему, пьяные до бесчувствия, в чём мать родила, лежали, обнявшись, на кровати. По мелким деталям обстановки я восстановил в памяти тот день. Мы тогда действительно напились вдребезги. Вроде, насколько я помню, даже сначала валялись на полу — так же в обнимку. Гром тогда слишком увлёкся алкоголем и отключился первым. Я вздохнул с облегчением — барабанщик не был причастен к этому безобразию. Впрочем, если бы даже он не вырубился, точно, не стал бы участвовать в подобном. И другим не позволил бы. Оставались Ангел с Беконом — Чёрта в ту пору ещё с нами не было. Маловероятно, что Бекон, при всей его пакостности, смог бы проделать с нами такое в одиночку. Но как Ангел мог допустить, чтобы со мной так поступили? Да, я был пьян и совершенно беспомощен. Только, можно подумать, сам он никогда не надирался… А в тот день вообще все были хороши. Оправдать его поступок опьянением я тоже не могу. В каком бы состоянии ни был я сам, мне бы и в голову не пришло такое сотворить с ним.

Не знаю, какими соображениями руководствовался Марк, выкладывая на своей странице данное фото. Хотел отомстить мне, испортить репутацию? Ему удалось лишь на короткое время привлечь нездоровое внимание к моей персоне. От рок-музыканта общество по определению не ждёт ничего хорошего — даже если за ним закрепилась слава старомодного чудака и отшельника. «Псих и наркоман, как все — только хорошо маскируется», — убеждён обыватель, чувствуя себя образцом нравственности, не то, что эти, «патлатые». Во избежание недоразумений, я сразу позвонил сыну. Но Алекс только рассмеялся — мол, с кем не бывает по молодости. Ну, напился, подурачились — подумаешь? Современная молодёжь снисходительна к подобным прегрешениям. Возможно, Ангел тогда тоже воспринимал это как шутку, только мне она показалась крайне неудачной и жестокой. Бекон — тот никогда не был обременён моралью. Но мой друг… Судя по всему, он даже не попытался за меня вступиться и поставить гитариста на место.

Я попытался вызвать Ангела на откровенный разговор. Он постарался поскорее от меня отделаться, бормотал что-то невнятное. В итоге меня же и обвинил в случившемся. «Вы с Марком сами нас спровоцировали — нажрались до потери сознания, — поведал он. — Мы с Беконом раздевали вас, когда укладывали спать, и решили пошутить. Марк не раз говорил, что будь ты девчонкой, он бы затащил тебя в постель. Вот мы и надумали подарить ему фотосессию его мечты».

Из студии я выбежал, пряча слёзы. Было по-настоящему больно, гадко, стыдно. Не спорю, нахождение в пьяном состоянии трудно назвать примером достойного поведения. Но разве это был повод так со мной поступать? Я был зол. И очередному любопытному коллеге на вопрос «Что вы делаете на этом фото?» ответил: «Ничего особенного — просто я как раз перед этим трахнул Марка в задницу». Кажется, мой ответ был передан нашему бывшему басисту, поскольку в тот же день он удалил фото и даже, как с восторгом сообщил мне Чёрт, скрыл свою страницу.

Буря улеглась быстро. Я — не настолько популярная медиа-персона, чтобы надолго возбудить к себе интерес общественности. Гром с Максом, как могли, поддерживали меня в те дни. Максимум болтал какие-то глупости о том, что отрицательная реклама — это тоже реклама, как будто бы я в ней нуждался! Зато барабанщик был, как всегда, образцом деликатности и тактичности — просто положил мне руку на плечо, всем своим видом демонстрируя, что не осуждает меня.

— Боже, какие они феноменальные идиоты, — покачал головой Гром. — Малыш, тебе не о чем беспокоиться. Ты — чистый, благородный человек. К тебе никакая грязь не пристанет.

— Дело не в репутации, Гром. Просто больно. Ещё одно предательство…

— Понимаю, — кивнул он. — Не думаю, что парни сделали это со зла, хотя их это не оправдывает. Порой отсутствие мозгов хуже злого умысла.

— Гром… — я понимал, что могу сейчас обидеть его своим недоверием, но для меня очень важно было получить ответ на этот вопрос. — Тебе ведь не противно ко мне прикасаться?

— Что ты… — он ласково сжал мою руку. — Ты только пообещай мне, что ничего с собой не сделаешь, хорошо?

— У меня и в мыслях ничего такого нет, — заверил его я.

— Тревожно мне за тебя — столько всего свалилось. Альбом трижды неладный, а теперь ещё и это…

— Альбом, согласись, не самый худший, — возразил я.

— Но мог бы быть ещё лучше!

И здесь у меня не нашлось контраргумента. Постепенно страсти сошли на нет — остался только горький осадок. Совершенно случайно тайное сделалось явным. А сколько ещё было таких предательств, о которых я не знал? Мне тогда не хотелось об этом думать, чтобы окончательно не разочароваться в Ангеле. Хотя, наверное, следовало бы. Вообще я обычно безжалостно собственноручно разрушаю свои иллюзии. Но только не в этот раз. Как показывает опыт, самообман ни к чему хорошему не приводит. Мой страх оказался дурным советчиком. В конечном счёте, моё поведение навредило нам обоим. Нет, сказал я себе, ты не можешь уйти, не разобравшись в этой ситуации до конца. Хочется — не хочется, а придётся.

 

На следующий день он вернулся. Кажется, это было раннее утро — по моим ощущениям, даже ещё не рассвело. Точно так же, как в прошлый раз, остановился у изголовья моей кровати. Я слышал, как напряжённо он дышит. Точно после тяжёлой работы. Наверное, непросто было заставить себя прийти сюда. Ангел… Что же ты сделал с собой?

— Малыш… — хрипло прошептал он. — Вот какой ты теперь… Наверное, доволен такой жизнью? Не надо ни с кем общаться… Только ломка по синтезатору терзает — сто процентов. Всё такой же красивый… Тёмный Принц, Безмолвствующий Святой… Чёрт. Ты даже здесь меня опередил. Угодил сюда прежде, чем я успел сделать глупость. Почему, Малыш? Почему я постоянно оказываюсь вторым, даже будучи фронтменом? Ты всегда был умнее, красивее, талантливее меня. У тебя, наверное, нашлось бы, что возразить мне… Но я-то знаю, что это так. Таких певцов, как я, много… Ты — единственный в своём роде. Даже когда мы с Марком вынудили тебя носить эти монашеские одеяния, число твоих поклонниц не сократилось. Я проводил дни и ночи в тренажёрном зале, накачал себе такие мускулы, что меня уже в шутку начали приглашать сниматься в боевики — но ты всё равно остался сильнее. Как назло, нас даже зовут одинаково! Я потерял самого себя в этом соревновании с тобой — а ты, по-прежнему, завешивался волосами, утыкался в свой синтезатор и делал вид, будто ничего не происходит. Не поверю, что ты действительно не замечал моих страданий — не хотел замечать. Изображал благородного — даже не пытался себя защитить, хотя мог бы. Давил на совесть. Думаешь, я не понял, что ты тогда назло напивался до беспамятства — зная, как тяжело мне видеть тебя в таком состоянии? Специально это делал, чтобы я почувствовал себя полным дерьмом. И что — ты теперь просто возьмёшь и уйдёшь, похоронив вместе с собой мои мечты? Именно сейчас, на пике моего триумфа, когда я наконец-то записал свой альбом, такой, о котором всегда мечтал? Наши поклонники сделают из тебя икону, а мой успех останется незамеченным. Да без тебя всё это и вовсе теряет смысл! Ты ведь не сделаешь этого, правда? Нет, ты не можешь так со мной поступить…

Он схватил меня за руку и сжал запястье — так больно, что на глазах выступили слёзы. Я рад был этим слезам — какое-никакое, а всё же проявление жизни…

— Кто вы такой и что здесь делаете?

Я узнал голос врача. Точно не скажу, что происходило дальше — кажется, Ангел выбежал из палаты. Проще говоря, удрал. Испугался? Но чего? О визите моего друга сейчас напоминала только боль в запястье. Я пытался осмыслить его слова, но смысл сказанного не укладывался в голове. Как будто он обезумел. И ведь, судя по голосу, не был пьян. Не мог же он всю жизнь таить за душой этот камень? Мне стало страшно. Гром, брат мой, где ты? Я ощутил на своей коже прикосновение прохладных пальцев врача.

— Кажется, я наконец-то увидел этого знаменитого Ангела… Он причинил тебе боль, несомненно. Знать бы ещё, почему… С того самого дня, как ты находишься здесь, я лишён покоя. Пытаюсь понять, что с тобой происходит — и не могу. Человек-загадка. И это уже не просто профессиональный интерес. Говорят, ты и до того, как угодил в больницу, не был особо разговорчивым. Я перелопатил в интернете всю имеющуюся информацию о тебе. Кажется, узнал всё — и ничего. Большая часть — концертные и студийные записи. Музыка. Много прекрасной музыки. Немых, но таких красноречивых фотографий. Трогательные признания от поклонников — сам-то ты хоть знаешь, сколько человек во всём мире тебя любит? Даже статья в Википедии состоит из подробной дискографии и анализа технических приёмов — если честно, совершенно в этом не разбираюсь, но понял, что очень круто. Знаю, что ты родился и вырос в многодетной семье, рано стал самостоятельным. Женат, двое детей — ни одной их фотографии. Вообще всё, что связано с личной жизнью — тайна за семью замками. Особенно мне понравилось, как во время одной пресс-конференции на просьбу журналиста хоть что-нибудь сказать для их издания, ты ответил: «За меня говорит моя музыка. Мне нечего добавить». Поистине, ответ гения! Скромный человек, который не любит рассказывать о себе, а если соглашается дать интервью — говорит исключительно о музыке. Только знаешь, что меня насторожило? Я пересматривал твои старые фото, записи ранних концертов и пришёл к выводу, что один год в твоей жизни стал переломным. Ты до и после неких событий — будто два совершенно разных человека. Иной образ, манеры, взгляд… Ты словно закрылся в тот момент от внешнего мира, ушёл в себя. Может, именно тогда и появилась эта твоя раковина? Мне кажется, корни того, что случилось с тобой сейчас, следует искать именно там. Я чувствую, ты тоже пытаешься разгадать эту загадку — по крайней мере, мне так кажется. Возможно, тебе поможет моё наблюдение. Странный ты человек. Вроде бы, абсолютно чужой мне — один из многих пациентов. Но смотрю на тебя — и переживаю, как за родного. Есть в тебе что-то такое… Даже не знаю, как сказать… Скоро жена ревновать будет! Шутка. Если бы я знал, что в мире есть человек, способный открыть эту твою раковину, то непременно привёл бы его сюда. Наверное, ты знаешь, кто он? Но вряд ли ответишь… Твой коллега, конечно, сморозил глупость, когда сказал, что ты имеешь ценность для мировой культуры. В первую очередь — просто для мира. Не знаю, как и почему, но чувствую, что твоё присутствие здесь необходимо. И если позволить тебе сейчас уйти — он уже не будет прежним, лишится чего-то очень важного. Как сказал этот Ангел — Тёмный Принц, Безмолвствующий Святой? Как же мне тебе помочь, а? Обещай, что сможешь ещё какое-то время продержаться — а мы с твоим товарищем что-нибудь придумаем.

Слова этого незнакомого человека тронули меня. В груди разлилось какое-то нежное, щемящее тепло. Я внутренне собрался и пошевелил рукой — всё, на что хватило сил. Он оценил мои усилия.

— Молодец, — прошептал врач, склоняясь надо мной. — Держись. Мы тебя просто так не отпустим — даже не мечтай.

Ещё один решил за меня бороться. Гром, этот доктор — я даже не знаю его имени… Казалось бы, что ему до меня? Чужой человек — ещё и со странностями. Но даже сейчас, когда он ушёл, я ощущаю тепло его эмоций, адресованных мне. И только Ангел почему-то упорно пытается меня растоптать, уничтожить. Почему? Что там говорил о переломном годе? Наверное, он имеет в виду тот период, когда я облачился в траур — и с тех пор ношу его, не снимая. Сейчас мне кажется, что это траур по нашей с Ангелом дружбе…

 

Память завертелась, отматывая назад годы — как перед смертью. Говорят, в последний момент перед глазами человека проходит вся его жизнь. Вот я безвольно повис на руках у Грома — и вокруг больше никого нет. Но я чувствую, что ребята стоят где-то рядом, не решаясь подойти. Вот несколькими минутами ранее направляюсь к краю сцены, чтобы поблагодарить поклонников. Они встают, словно по команде, скандируя моё имя. Я оглядываюсь — и натыкаюсь на какой-то странный, недобрый взгляд Ангела — как только раньше его не заметил? Вот я стою с кейтаром возле Чёрта — как всегда, дурачимся, кто кого переиграет. Ангел хватает микрофонную стойку и скачет с ней по сцене, норовя заслонить меня собой, и выглядит при этом весьма странно.

Перед глазами оживает день, когда на одном рок-фестивале мне присвоили какой-то нелепый титул. Что-то вроде лучшего из лучших. На мой взгляд, совершенно необъективное звание, единственная ценность которого состоит в том, что оно мне досталось по результатам голосования в интернете, о котором я даже не знал. Во время фестиваля был полностью поглощён музыкой. Много играл — сам, с коллегами, с начинающими музыкантами, проводил мастер-классы. Всё это меня порядком утомило, и в тот день, когда объявляли результаты голосования, я почувствовал такую слабость, что остался в номере. Долго лежал, размышляя о жизни и путаясь в собственных мыслях, пока не задремал. Проснулся от громкого вопля:

— Малыш, ты и здесь отличился, чучело!

— Что случилось? — спросонья не понял я. — Ангел, ты чего?

— Его там, значит, награждают, а он здесь валяется — мол, видал я ваши награды!

— Кто награждает? Где? — недоумевал я. — Стоп. Говори помедленнее и выражайся, пожалуйста, яснее.

— Смотрите-ка, его высочество перестало понимать государственный язык! — паясничал Ангел. — Извини, твоего родного языка я не знаю.

— Тебе прекрасно известно, что государственный одновременно является для меня и родным. Я родился в этой стране, являюсь её гражданином, носителем культуры и ценностей.

— Только не начинай грузить! — отмахнулся он.

По тону друга я понял, что он чем-то сильно задет. К счастью, вовремя вмешался Гром.

— Не ори на него, — остановил он вокалиста, который порывался ещё что-то сказать. — Малыш действительно устал — он пахал на этом фесте и в жюри, и на мастер-классах. Не то, что мы — больше бухали, чем играли. Неудивительно, что выбился из сил.

Гром, зная, как тяжело я перестраиваюсь при слишком резком переходе из одного состояния в другое (пробуждение, окончание концерта), сел рядом и терпеливо объяснил, в чём суть претензий Ангела. Я почувствовал себя неловко оттого, что пропустил награждение, но мне удалось тотчас же связаться с организаторами фестиваля и загладить свою вину перед поклонниками. На следующий день перед часовым сольным сетом я поблагодарил своих фанатов за преданность и извинился перед ними по поводу вчерашнего отсутствия во время церемонии награждения, сославшись на плохое самочувствие, что было правдой. К величайшему удивлению коллег по группе, даже дал интервью одному изданию, представитель которого показался мне довольно серьёзным и тактичными молодым человеком. «Надо же, расщедрился!» — хмыкнул Ангел, который вёл себя так, будто был чем-то оскорблён. Я тогда не связал его поведение с фестивальными событиями — мне показалось, он просто слишком много пил и оттого был не в духе. Но примечательно, что, кроме него, меня тогда поздравили все, включая Чёрта. Причём, последний вполне искренне порадовался за меня.

— Ты заслужил это звание — не скромничай. Горжусь тем, что играю с тобой в одной группе, хоть ты и чудной на всю голову, — потрепал он меня по плечу. Выглядело это немного снисходительно — но уж как мог.

Макс чуть не задушил меня в объятьях. Иногда он слишком бурно, но всегда искренне выражает свои чувства. Даже Марк прислал по электронной почте письмо с какими-то банальностями. Так сказать, дань вежливости. И лишь у Ангела для меня не нашлось даже двух слов…

А совсем недавно мы фотографировались с поклонниками после концерта. Ко мне подошёл смущённый парнишка восточной наружности. Он восторженно сообщил, что я — его кумир, попросил автограф и заявил, что слушает «Мятежных ангелов» только ради меня. Ангел с Чёртом это услышали и громко рассмеялись. Парень почувствовал себя оскорблённым, готов был ринуться в драку, и мне с трудом удалось его успокоить, извинившись за бестактное поведение коллег. В другой раз их рассмешило то, что ко мне подошла за автографом горничная в гостинице, демонстрируя отличное знание альбомов моей второй группы. Кажется, Чёрт тогда ляпнул что-то вроде «музыка для поломоек», испытав на себе всю мощь моего легендарного удара. Потом он, конечно, извинялся, но это уже ничего не могло изменить. Меня охватила такая тоска, что если б не слишком раннее возвращение в номер Макса с его беспечной болтовнёй — я просто шагнул бы с балкона вниз, в сверкающее ледяное море огней чужого города. А так постоял над пропастью, сознавая, что моё существование — такая же пропасть, только более тёмная и глубокая. Максимум ворвался, как ураган, с порога бросился меня обнимать. В шутку спрашивал, не собираюсь ли я покончить с собой от неразделённой любви. Я ответил ему, что моя главная любовь — к музыке — взаимна. Тогда он повалил меня на кровать, плюхнулся рядом и принялся бурно, в мельчайших подробностях рассказывать мне о пьянке с поклонниками, хрустя какими-то сухариками. Гром, когда не в духе, говорит, что в жизни Максимума есть две радости — поржать и пожрать. Но в тот момент я даже рад был создаваемому басистом шуму.

Но всё это было не то. Раньше, намного раньше произошло событие, которое определило нашу дальнейшую судьбу — мою и Ангела. Не тогда, когда они с Марком запретили мне писать тексты — это была уже не причина, а следствие. И даже не тогда, когда меня пьяного оставили под деревом. Отбросив страх, я продолжал путешествие в глубины собственной памяти и чувствовал: разгадка — близко. Что там говорил Ангел о моих юношеских пьянках? Внезапно меня осенило! Кажется, я нашёл ту самую точку невозвращения…

 

Мы тогда готовили к записи первый альбом — «Фрагменты паззла». Не хватало одной песни. У меня имелся подходящий материал, который я не осмеливался предложить ребятам, а потом подумал: почему бы и нет? Никто, кроме меня, не знал, чего мне стоило отважиться озвучить это стихотворение, в котором были мои самые сокровенные размышления о жизни, грусть от неразделённости первой любви и радость от её присутствия в моей жизни… Мне всегда тяжелее решиться, чем сделать. Я весь дрожал, когда закончил читать текст, и зажмурил глаза в ожидании вердикта.

— Что за чушь? — поморщился Марк. — Малыш, ты всерьёз считаешь, будто это ляжет на музыку?

— Я знаю, что это ляжет на музыку.

Я подошёл к инструменту и наиграл мелодию, импровизируя и постепенно обогащая её новыми пассажами. Басист по-прежнему смотрел на меня скептически. Я с надеждой взглянул на Ангела, ища у него поддержки. Но мой друг опустил глаза и увлечённо разглядывал носки своих ботинок. Никогда прежде я не чувствовал себя таким одиноким… Даже в тот день, когда меня чуть было не убил собственный отец — тогда у меня, по крайней мере, оставался он, мой Ангел. Я изо всех сил боролся с подступающими слезами, а когда уже почувствовал на щеках солёную влагу, тряхнул волосами так, что они упали на лицо, и в этот миг поймал на себе презрительный взгляд Марка. Возникло ощущение, словно с меня сорвали одежду и вытолкали под камеры. Несколько минут от так меня мучил, пристально разглядывая и пользуясь моей минутной слабостью. А я совершенно утратил дар речи и ничего не мог сказать в свою защиту. Ангел, друг мой, пожалуйста, помоги — напрасно мысленно взывал я. Не позволяй ему так поступать со мной. Я всегда вступался за тебя, а сейчас нуждаюсь в твоей защите. Даже если тебе противно видеть меня таким, прости мне этот момент слабости. Сделай что-нибудь, чтобы он прекратил эту пытку!..

— Не реви! — Марк грубо ткнул меня кулаком в живот. — Попытаемся что-то сделать с твоим шедевром. Ты смотри, какой неженка… Тёмный Принц…

Он небрежно отбросил с моего лба прядь, выставляя на всеобщее обозрение мокрое от слёз лицо — как бы приглашая остальных участников группы полюбоваться. Я перехватил его руку. Мгновение — и Марк лежал у моих ног. Все рассмеялись, включая Ангела, хотя он — как-то натянуто. Мне стало стыдно — не за себя, а за них. Я помог подняться обалдевшему басисту, который не ожидал с моей стороны такого подвоха. Его ладонь была горячей и потной — тотчас же захотелось вымыть руки. Если б Гром тогда был с нами — тот бы, наверное, поставил Марка на место. Но он появился позднее…

Напрасно Марк устроил весь этот спектакль. Песня получилась отличная — мы и сейчас иногда её исполняем, хотя с той поры утекло немало воды. Правда, когда мы её записывали, я так переволновался в студии — нахлынули воспоминания, что не смог сразу сыграть собственноручно написанную партию: сбивался, играл то слишком быстро, то слишком медленно. Мне удалось это сделать только на следующий день — причём, идеально. Помню, как скептически усмехался Марк, как нервничал Ангел — и ни одного слова ободрения, поддержки. Только Гром, который недавно пришёл в группу, подошёл, положил руку мне на плечо и сказал:

— Не огорчайся. Не твой день. Завтра ты это запишешь, а послезавтра никто и не вспомнит о твоей неудаче. Этим двоим бы твой талант и терпение — цены б им не было…

Он оказался прав. Я блестяще справился с задачей. Но когда прозвучал последний аккорд, и в студии воцарилась тишина, среди которой вдруг наш звукорежиссёр разразился аплодисментами, приступ слабости едва не свалил меня с ног. Я вовремя успел опереться о стену.

— Ты чего? — недоверчиво покосился на меня Марк.

— Я трезв и не нахожусь под воздействием наркотиков, если ты об этом.

На душе было пусто. Мне не хотелось даже смотреть в их сторону. Я позволил Грому взять себя за руку и увести из студии — сам в тот момент уже ничего не соображал. Кажется, Марк отпустил по поводу моего состояния дежурную шуточку, но она осталась незамеченной. В конце концов, даже Ангела обеспокоил мой бледный вид и молчание. В машине он долго тряс меня за плечи, а я не мог заставить себя вымолвить хотя бы слово. Кажется, так и уснул у него на плече — не от избытка чувств, просто тело нашло первую попавшуюся опору. Проснулся посреди ночи на своём диване — в измятой, влажной от пота одежде. Только одеяло кто-то набросил сверху. Подозреваю, что Гром — это было больше похоже на него, чем на Ангела, который с недавних пор вообще опасался ко мне прикасаться.

Как случайно выяснилось, Ангел недавно зачем-то разместил в сети старое студийное видео — то самое, где я не мог записать свою партию. Наверное, рассчитывал, что моих поклонников это разочарует. Реакция оказалась прямо противоположной. Один парень написал: «По-настоящему великие люди не стыдятся своих ошибок. Лично для меня этот человек — образец того, каких высот можно достичь, постоянно работая над собой. Тёмный Принц, спасибо, что вдохновляешь нас своим примером!» Не знаю, заслуживаю ли я таких слов, но мне было приятно это читать. А вот Ангелу — вряд ли. Наверное, сам не раз пожалел, что вообще выложил эту запись.

Когда альбом был записан, мы решили отметить данное событие. Я по-прежнему пребывал в каком-то тягостном, унылом состоянии. Ничего не хотелось — даже играть приходилось себя заставлять, что само по себе было тревожно.

— У тебя что-то болит? — с подозрением поинтересовался Ангел.

Болит. Душа. И ты прекрасно об этом знаешь. Я всё ждал, когда же он подойдёт, попросит прощения за то, что предал меня тогда. Но, похоже, мой друг не чувствовал себя виноватым. Даже злился на меня. Я слышал, как он жаловался Марку — мол, не пойму, что с ним такое творится, а тот лишь небрежно отмахнулся: да забей, обычные причуды. Впервые я столкнулся с таким явлением, как нежелание жить. Мне стало страшно. Это было сильнее, чем отчаяние. Острее, чем боль. Не осталось сил даже на слёзы. Я испугался, что потеряю над собой контроль и совершу непоправимое, но не отважился ни к кому обратиться за помощью — даже к Грому. Решил проблему, как умел: впервые в жизни напился. Намеренно пил до тех пор, пока ноги не перестали меня слушаться. Где-то в стороне ребята травили анекдоты, отпускали шуточки, а я сидел на полу, обняв собственные колени, и боялся сделать лишнее движение, чтобы не натворить глупостей.

Так продолжалось до тех пор, пока мне не захотелось в туалет. Я усилием воли заставил себя подняться на ноги, но на полпути силы покинули меня, и я сполз на пол по стене, за которую держался. Меня привели в чувство чьи-то шаги. Я узнал Ангела.

— Почему ты не со всеми? — спросил я.

— Посмотри на себя! — заорал на меня друг, вместо того, чтобы поставить на ноги. — На кого ты похож? Валяешься здесь в непотребном виде, как последний алкаш! Признайся, ты это сделал специально — чтобы я почувствовал себя последней скотиной? Ты ведь этого добивался, верно?

— Ангел… Что тебе от меня нужно? Иди…

— Ах, идти? Может, ещё уточнишь, куда? Так и скажи, что обиделся. Что считаешь меня предателем и последней тварью. Да, я — дерьмо. Так и скажи мне: ты — дерьмо. Молчишь? Жаль слова на меня тратить?

Почему он на меня орёт, как будто бы это я, а не он, в чём-то виноват? Чёрт… Надо же как-то доползти до туалета — тем более, уже немного осталось. Не хватало ещё опозориться перед ним. Ржать будет, остальным расскажет… Нет, такой радости я тебе не доставлю. Я попытался было подняться на ноги, но удалось лишь встать на четвереньки. Так и пополз дальше, уже совершенно не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Ангел шёл следом и сыпал какими-то нелепыми обвинениями, смысл которых уже до меня почти не доходил. Это уже даже не смешно… Какого нечистого тебе надо от бесчувственного тела? Оставь меня в покое, мучитель! Иди к Марку — обсуждайте своих «тёлочек» и прочую ерунду. Сил мне хватило ровно на то, чтобы сделать своё дело, застегнуть штаны — это было принципиально, и вывалиться в коридор. Я лежал на ледяном полу, а мой друг всё ещё стоял у меня над душой, обвиняя во всех смертных грехах, и даже не пытался помочь подняться. И снова по кругу — на кого ты похож, ты это мне назло… Я отполз в уголок и свернулся клубочком на холодном полу. Мир вокруг меня погрузился во мрак. Я был раздавлен, унижен самим собой, но — жив. И, наверное, оно того стоило.

Не знаю, сколько времени прошло — скорее всего, совсем немного, когда вдруг сильные, заботливые руки Грома принялись меня тормошить.

— Малыш, как ты? С тобой всё в порядке?

— Ангел… Он здесь? — испуганно спросил я.

— Успокойся, тут нет никого, кроме меня.

— Уходи… — обиженный на весь белый свет, я попытался его оттолкнуть, но он не оскорбился, а лишь рассмеялся.

— Не буянь. Давай, хватайся за меня — пойдём отсюда.

— Куда пойдём? Зачем? Мне и здесь хорошо! — заявил я.

— Нехорошо. Здесь холодно, ты можешь простудиться.

— Да, пускай простужусь и умру, — я понимал, что веду себя как маленький, но ничего не мог с собой поделать. — Плакать, точно, никто не будет.

— Неправда, я буду. И ты поплачь, если хочется. Я не буду смеяться над тобой. В этом нет ничего смешного. Тебе станет легче — и мы пойдём.

— Не могу, — покачал головой я. — Слишком больно… Оставь меня, Гром!

— А вот не оставлю! — заупрямился барабанщик. — Это не дело — чтобы будущий первый в мире клавишник валялся посреди коридора…

— Как последний алкаш. Может, я — и есть он. Рекомендую выгнать меня, пока я не опозорил группу своим поведением. Первый в мире идиот — и то, с конца…

— Не болтай глупостей! Не хочешь мне помогать — не надо, сам справлюсь!

Он легко, как ребёнка, поднял меня и закинул на плечо.

— Гром… Я не хочу туда, к ним… — взмолился я.

— Там сейчас никого нет — все поехали в кабак — догоняться.

— А ты почему не поехал?

— Желания нет. Они же ни в чём не знают меры — нажрутся так, что будет трудно их уважать хотя бы как музыкантов… Боже, Малыш, ты ведь почти ничего не весишь! А дерёшься как чёрт!

— Неправда, наш Чёрт не умеет драться, — возразил я и отключился.

Проснулся я в своей каморке — раздетый, заботливо укрытый одеялом. У изголовья стояла бутылочка воды — весьма кстати. При мысли, что Гром видел меня обнажённым, касался моего тела, стало сладостно и немного неловко. В студии никого не было. Я принял душ, привёл в порядок волосы, надел чистую одежду — и почти почувствовал себя человеком. О вчерашнем происшествии напоминали только головная боль и эта бутылочка. Внезапно я услышал, как в замке повернулся ключ, и напрягся. Меньше всего мне хотелось бы сейчас видеть Ангела или Марка, но это оказался Гром.

— Как ты — в порядке?

— Относительно — примерно как наша студия, — констатировал я, встряхивая головой и оглядываясь вокруг. На первый взгляд, наша студия действительно была в порядке, но если присмотреться внимательно, можно было понять, что накануне здесь нескучно провела время компания молодых людей.

— Завидую я тебе, — улыбнулся барабанщик. — Вчера на ногах не стоял, а сегодня — как ни в чём не бывало, красавчик! Я бы на твоём месте уже выглядел как труп не первой свежести.

— А Марк ещё и пах бы как он, — меня аж передёрнуло при мысли о басисте.

Гром расхохотался, вынимая из пакета покупки. Мы наскоро сварили макароны, позавтракали и принялись репетировать. Барабанщик больше не напоминал о вчерашнем, чувствуя, что данная тема мне неприятна. Я мысленно поблагодарил его за тактичность. Так начался мой «запойный год». Обстановку в группе трудно было назвать комфортной. Марк не упускал возможности меня уколоть — иногда очень больно. Ангел упорно продолжал делать вид, будто ничего не замечает. Мне совершенно некуда было идти, кроме этой группы. И, по иронии судьбы, у меня не осталось никого ближе этих людей. «Ты должен выжить — любой ценой», — внушал себе я, глядя в зеркало. Именно в тот период у меня появилась странная привычка говорить с собственным отражением. И в минуты, когда я чувствовал, что готов сорваться — прибегал к проверенному средству, обездвиживая себя спиртным, чтобы не проявить слабость и не покончить с собой. И мысленно бросал вызов Богу: нет, Твоя не возьмёт. Просто так я Тебе не дамся. Сам создал меня таким — а теперь терзаешь? Не так скоро Ты от меня избавишься — и не так легко. Какой-то злой азарт пробуждался во мне. Я словно входил во вкус этого странного поединка. И когда алкоголь в очередной раз валил меня с ног, внутренне торжествовал — не в этот раз, Господи, снова моя взяла. Даже если, в конечном счёте, Ты победишь — одновременно и проиграешь. Можешь меня убить — это в Твоей власти, но добровольного бегства из этого мира Ты не дождёшься. Ангел боялся меня в таком состоянии. Его обычной защитной реакцией были брезгливость и попытки давить на совесть: «Мне больно видеть тебя таким!» И он не врал. Только не находил в себе смелости договорить до конца — почему именно ему было больно…

 

С Ангелом всё более или менее ясно. Вернее, не всё — мне лишь удалось отследить тот момент, с которого наша дружба начала перерождаться в нечто иное. Ответ на главный вопрос — почему так случилось — я пока не нашёл. И по-прежнему для меня остаётся загадкой поведение Марка. В момент нашего знакомства он вёл себя немного агрессивно. Набивал себе цену, пытался казаться взрослее. Но я видел, как загорелись у него глаза, когда он нас услышал. Играть в команде всегда непросто. Меня часто называют гениальным музыкантом. Но клавишник без группы, каким бы он ни был гением — это всё равно, что наездник без коня. А барабанщик? Басист? Да хоть кто! Можно сколько угодно рассказывать о своей самодостаточности, но от правды никуда не деться. Мне казалось, Марк это понимает. Я с самого начала увидел в нём талантливого музыканта и организатора. Лично мне, например, тяжело было бы заводить нужные знакомства, придумывать какие-то рекламные ходы для продвижения нашего творчества. Именно он придумал эмблему группы, которая стала нашей визитной карточкой — аббревиатура названия в обрамлении стилизованных крыльев. Меня восхищало умение Марка находить общий язык со всеми этими ребятами в костюмах — их вид всегда вызывал у меня недоумение. Честно — я бы так не смог. И если нужно было — он дрался за наши интересы, как лев. Он вроде бы тоже вполне искренне восхищался моим талантом. Пару раз я даже замечал у него на глазах слёзы после особенно проникновенных соло. Марк тщательно их скрывал, боясь показаться слабым — и напрасно. Слабость, как по мне — это неумение и нежелание принять самого себя, в том числе и в вопросах проявления чувств.

Марк много и с теплом говорил нам о своём отце — каким он был заботливым, любящим, понимающим… Я не то, чтобы завидовал ему — просто отрадно было слышать, что где-то есть такие родители. О своих я старался вспоминать как можно реже — они, уверен, тоже. Правда, эти рассказы казались мне не всегда уместными и несколько навязчивыми. От фразы «А вот мой папа…» — уже порой начинало передёргивать. Мне хотелось сказать ему: «Марк, сколько можно постоянно ссылаться на своего папу, гадать, что он скажет по тому или иному поводу? Ты уже взрослый парень, пора жить своим умом!» Но я не решился — из боязни его обидеть, и, наверное, зря.

Недавно, давая очередное слезливо-ностальгическое интервью, он вспоминал наше знакомство и признался, что поначалу побаивался меня. Это было видно невооружённым глазом. Он с опаской поглядывал на мои руки, тщательно подбирал слова в моём присутствии. Я же старался держаться как можно дружелюбнее, чтобы сгладить некую напряжённость в отношениях. Мне хотелось играть с ним в одной группе и, хотя я не рассматривал басиста в качестве близкого друга, пытался стать ему хотя бы приятелем. Марк быстро перестал видеть во мне угрозу, расслабился. Работать с ним было непросто. Он из тех, о ком говорят «человек настроения». Если был в духе — демонстрировал высочайшее мастерство. Но случись ему встать не с той ноги… Прячься, кто может! Сгоряча мог наговорить кучу гадостей — а потом ещё и обидеться на тебя за то, что ты обиделся на него. Сколько раз он позволял себе сомнительные шутки по поводу моей якобы излишне женственной наружности… Немалого труда стоило сдержать в себе порыв врезать нахалу как следует — для его же блага. «Мужик должен всегда оставаться мужиком!» — частенько говаривал басист, хотя сам толком не мог объяснить, какой смысл он вкладывает в это понятие. Хуже всего, что эти глупости за ним начал повторять Ангел. В моём друге появилась какая-то нездоровая брутальность, напускная грубость. Поначалу я связал это с периодом взросления, юношеским максимализмом. Но вскоре вынужден был констатировать, что причина — в другом. Досадно было сознавать, что у человека, которого я знал с детства, обнаружилось отсутствие своего мнения. Нередко случалось так, что наедине со мной Ангел говорил одно, а при Марке — прямо противоположное. Я всегда был убеждён: если человек тебе дорог — нужно принимать его таким, каков он есть, со всеми недостатками. Потому неприятное открытие не охладило моих дружеских чувств к Ангелу. Но уровень доверия снизился. В присутствии друга я больше не мог себе позволить быть полностью откровенным: опасался, что тот выболтает мои тайны Марку. Пускай не со зла, но это не меняло сути.

С первых дней Марк начал искать дружбы с Ангелом. Не скупился на комплименты (к сожалению, мой друг падок на лесть), о чём-то с ним секретничал. Я не ревновал, понимая, что у моего друга — большая потребность в общении, чем у меня. Наверное, со мной ему в тот период было несколько скучновато. Музыка и спорт — вот всё, что меня тогда интересовало, на первый взгляд. А более пристально ко мне никто не присматривался. У меня уже сложилась репутация «маньяка», способного сутками играть на синтезаторе с небольшими перерывами на сон, еду и тренировки. В то же время в моей голове рождалось множество мыслей, с которыми иногда так хотелось хоть с кем-то поделиться. Именно тогда я и начал вести дневник, записывая в него всё, что казалось мне важным и интересным. Ребята подсмеивались над этой привычкой, считая её старомодной, что лишь усиливало мою скрытность.

Однажды Марк на две недели уехал с родителями на отдых. Вернулся каким-то странным: нервный, дёрганый… Много пил, плохо спал, постоянно срывался — в основном, пытался вымещать своё плохое настроение на мне. Пришлось даже разок поставить его на место парой подзатыльников. Наш басист даже как-то постарел — в его взгляде появилась несвойственная юношескому возрасту усталость. Я попытался разок вызвать его на откровенность — возможно, у меня это получилось не очень хорошо, слишком прямолинейно. На мой вопрос «Тебя что-то беспокоит?» он ответил, что только не в меру любопытные клавишники. Свою попытку я не повторял. Но, судя по тому, что разговоры об идеальном папочке участились, сделал вывод, что перемены в поведении Марка связаны именно с ним.

Правда обнаружилась случайно. На этапе становления группы мы не брезговали никакими подработками. Если совсем прижимало — даже фуры разгружали. Однажды я увидел объявление, что требуются юноши и девушки для съёмки в рекламе. Мои внешние данные заказчика устроили — несмотря на косоглазие, и я получил приглашение на фотосъёмку для рекламного буклета. После этого сотрудничество с модельным агентством продолжилось — время от времени предлагали работу, от которой я не отказывался. Не скажу, что это занятие было мне особенно интересно — но и не обременяло, принося дополнительный доход.

В агентстве я познакомился с одним парнем, который любил рок-музыку, и пригласил его на наш концерт.

— А я знаю одного из ваших, — сообщил он мне на следующий день. — Басиста зовут Марк, верно? Когда-то мы жили по соседству.

Паренёк разговорился, и обнаружился ряд интересных подробностей. Так, любящий папаша, которым нам прожужжали все уши, на деле оказался неудавшимся музыкантом с дурной репутацией, который в последние годы трудился билетёром в кинотеатре. Сей почтенный господин пил по-чёрному, во хмелю избивая жену и детей. Особенно, сына, из которого при помощи ремня и крепких кулаков усиленно пытался воспитать «настоящего мужика». Это многое прояснило. Я понял, откуда Марк почерпнул весь тот вздор, который он нёс, выдавая за собственные жизненные установки. Мне стало жаль этого человека, который жил в придуманном мире — вместо того, чтобы принять реальность и, исходя из этого, строить дальнейшую жизнь, по собственному, уникальному сценарию. Я не стал разоблачать Марка — решил, что это его личное дело. Но теперь затыкал уши наушниками всякий раз, когда он пускался в свои обычные пространные рассуждения. Лучше уж показаться невежливым, чем стать зачинщиком ссоры.

Меня напрягала в Марке ещё одна черта. Ему во что бы то ни стало нужно было переиграть песни всех своих рок-кумиров. Я всегда считал, что каверы хороши только на начальной стадии — когда ты себе ещё набиваешь руку. А когда тебе самому уже есть, что сказать — зачем переигрывать то, что было написано до тебя? Но Марк с упорством маньяка навязывал нам одну песню за другой — и мы с Громом неизменно оказывались в меньшинстве. С каждым годом это выглядело всё смешнее. Согласитесь, странно перепевать ещё живую «Металлику», когда ты сам уже не мальчик и имеешь имя!

Марк как будто бы пытался что-то кому-то доказать. Уж не знаю, самому себе — или этому легендарному чудо-отцу. Я был счастлив, что мой отец хотя бы оказался честной тварью и с лёгкостью отрёкся от меня, не вынуждая служить себе, как идолу. Мне искренне хотелось помочь Марку — но я видел, что он не примет от меня никакой помощи. Оставалось лишь наблюдать, как этот человек всё больше запутывался в паутине чужих нереализованных амбиций, попутно накапливая собственные и превращаясь в несчастный, обозлённый клон своего отца.

Его поведение со мной было более чем странным — порой просто необъяснимым. То он набрасывался на меня с едкими шуточками на грани оскорблений, то совершенно беспочвенно обвинял в пассивности, нежелании участвовать в жизни группы, то вдруг рассыпался в комплиментах по поводу моей игры. Временами я ловил на себе его взгляд, значение которого понять так и не смог. В нём было всего понемногу — и восхищение, и обида, и какая-то смутная тоска. Примечательно, что если наши глаза встречались, Марк поспешно оторачивался и прикидывался занятым. И до всего ему было дело — до моей внешности, стихов… Хорошо, ещё хоть в клавишные партии хватало ума нос не совать! И всё оказывалось не так. Каждое моё действие подвергалось насмешкам или критике. Это было так явно, что сам собой напрашивался вывод: проблема не во мне, а в нём самом.

Никак не возьму в толк, что же всё-таки вынуждало Марка все эти годы отравлять мне жизнь? Зависть? Так ведь он сам — талантливый музыкант, который мог бы быть востребованным, если б не пьянство и скандальный нрав. Обида? Не припомню, чтобы первым его задевал. Ревность к Ангелу? Так мой друг всегда шёл у него на поводу, предпочитая предать меня, чем показаться «не мужиком». Я с их точки зрения таковым не являлся. Носил слишком длинные даже для рокера волосы, чересчур тщательно ухаживал за своей кожей… Однажды мы затеяли совместно с другой группой костюмированную вечеринку в японском стиле.

— Малыш, голову даю на отсечение, нарядится гейшей! — заявил Марк.

У меня на тот момент и в мыслях не было ничего подобного, но я решил его не разочаровывать. Причём, подошёл к данному вопросу основательно — уточнял у специалистов детали, чтобы соблюсти достоверность костюма. Каково же было моё удивление, когда я оказался неоригинален: Гром явился в том же образе!

— Я сразу понял, что ты это сделаешь, — подмигнул он мне. — Решил подлить масла в огонь — пусть Марку похорошеет.

Так получилось, что барабанщик стал моим союзником в этом нелепейшем поединке, в который я оказался втянут из-за своей привычки априори относиться ко всем новым людям в моём окружении как к вменяемым и здравомыслящим. Не будь в моей жизни Грома — наверное, для меня всё давно бы уже закончилось. Вольно или невольно он стал моим подлинным ангелом-хранителем. В то время как тот, кого мы так называли, скорее всего, потерян для меня навсегда…

 

Погрузившись в свои воспоминания, я не сразу обратил внимание на новые ощущения в моём теле. Вернее, они были мне знакомы — просто за время пребывания в таком состоянии стали непривычными. Прежде я не замечал, чтобы у меня затекали мышцы. Вообще не ощущал у себя их наличия. А сейчас вдруг испытал такой дискомфорт — словно от длительного лежания в неудобной позе. В моём случае — просто от длительного лежания. Захотелось размяться, потянуться, но моё тело представляло собой некую окаменелость и отказывалось мне подчиняться.

— Малыш! — я услышал рядом радостный голос Грома. — Я вижу, ты шевелишься. Давай, дорогой, иди ко мне. Ну, давай же!

Я всем своим существом устремился к нему, впереди уже забрезжил свет, но снова в последний момент силы покинули меня. Я был отброшен назад, в мою уже порядком поднадоевшую раковину. Слабость разлилась по всему телу противной липкой волной. Я слышал, что врач утешал Грома, просил его не отчаиваться. Чувствовал, как ловкие пальцы барабанщика разминали мои затёкшие мышцы — массаж он научился делать неплохо. И меня уже даже не беспокоило, что я предстаю перед ним в жалком, неприглядном виде.

Мне вспомнился мой домашний тренажёрный зал, который я оборудовал своими руками в перерывах между гастролями. В своё время Маргарита, которая посещала в детстве балетную школу, подсадила меня на упражнения возле станка, великолепно развивающие гибкость. Они стали частью моей ежедневной разминки, когда я находился дома. Мне нравилось ощущать себя одновременно сильным и лёгким. Оторвавшись от станка, я постепенно переходил от танцевальных упражнений к боевым приёмам, сплетая их воедино. Казалось, моё тело, послушное и гибкое, скользя по гладкому паркету, вот-вот оторвётся от него и взлетит… Выверяя каждое движение, я постепенно двигался навстречу самому себе. И уже не вздрагивал, как по первой, когда из глубины зеркала вдруг выныривало моё сосредоточенное лицо. Наталкиваясь на собственный взгляд, я не зажмуривал глаза — в моей душе не было страха. Этот человек в зеркале никогда не являлся моим врагом. Иногда он восхищал меня своей стойкостью и жизнелюбием. Иногда раздражал нерешительностью и неумением контактировать с внешним миром. Но я его любил. В противном случае мы, наверное, давно бы поссорились. Он был мне интересен. Я с любопытством заглядывал в глубины своего естества, находя там ответы на многие вопросы. Да, собственно, и сами вопросы приходили оттуда же. Так, шаг за шагом, двигаясь навстречу себе, я постигал искусство жить.

Наверное, в какой-то миг я всё-таки сбился с пути. И моё пребывание здесь — пожалуй, единственный шанс найти утраченную дорогу Домой. Как бы мне хотелось вновь оказаться лицом к лицу с самим собой… Только сейчас я со всей остротой осознал, до чего же сильно люблю жизнь. Неужели, мне больше никогда не придётся погладить моего кота — этого обаятельного упрямца? Поймать рыбу в пруду, тотчас же зажарить добычу и съесть её с осознанием того, что ты своими руками добыл себе пищу. Проснуться на заре и увидеть, как под окнами стало светло от цветущих вишен. Почуять, как где-то в недрах твоей души зарождается мелодия — и физически ощутить этот беспокойный горячий ток, устремляющийся к кончикам пальцев. Выйти на сцену и после концерта, чувствуя себя совершенно обессиленным и опустошённым, вздрогнуть от грома аплодисментов, сливаясь в этот миг с огромным залом, живя с ним одной жизнью… Не может быть, чтобы всё это стало лишь воспоминаниями! Нет, я ещё не готов уйти. Мне есть, ради чего и ради кого жить. Отчего-то вдруг вспомнилось, что в сломанном компьютере осталось полтора десятка текстов, которых нет в моём блокноте — я сразу их набирал. И мне не посчастливится выйти из этой больницы живым — они погибнут вместе со мной. Разве что Марта с Алексом догадаются починить компьютер. А ведь это были очень важные для меня стихотворения, которые я так и не отважился никому показать. Хотя Гром бы, наверное, их оценил — я помню, как у него дрожал голос, когда он добрался до моего блокнота. Хорошо, хоть большая часть моих стихов оказалась в надёжных руках. Каким-то чудом — такое ощущение, будто вопреки Божьей воле…

Господи, ты, наверное, думаешь, что я наконец-то сдался? Нет. Не дождёшься. Все эти годы, пока Ты пытался выжить, вытравить меня из этого мира, играя на слабостях людей, которые меня окружали, я выстраивал свой собственный мир. Не знаю, что во мне такого особенного? Чем я заслужил столь пристальное внимание к себе? Быть может, тем, что способен творить? Да ты ревнив, Господи! И тщеславен. Прямо как Марк с Ангелом. Хотя, чему удивляться, ведь — как там сказано? — все мы сотворены по Твоему образу и подобию. Интересно, что я унаследовал от Тебя? Быть может, это так раздражающее окружающих безмолвное упрямство?

Вынужден признать — Ты меня порядком утомил этими своими играми. Так, что я уже готов был отступить. Но не имею права так поступать. Нет, Боже, я не отдам Тебе ни клочка своего мира. И Ангела не отдам. И… Марка тоже. Ведь, по большому счёту, они — такие же жертвы Твоего произвола, как я сам. Ну же, Господи, яви мне Свою слабость! Убей меня — попробуй. У Тебя всё для этого есть. Нет. Ты ведь и сам этого не хочешь. Я нужен Тебе. Твой безумный эксперимент. Залог выживаемости рода человеческого. Так перестань же, наконец, выделываться — сколько можно? Помоги мне поскорее выбраться отсюда, и я помогу Тебе. Только не спрашивай, как — я и сам пока не знаю. Да уж, натворили мы с Тобой дел — гордиться нечем. Несколько сломанных судеб. Кладбище разбитых надежд. И во имя чего всё это? Не подумай, что я одного Тебя виню — оба хороши. Увлеклись этой бессмысленной битвой — и чуть было не упустили главное. Но помни: даже если сейчас мы перестанем с Тобой быть врагами, я всегда буду защищать свой мир. Только разве не этого Ты добивался? Так что — по рукам, Господи? Мирный договор и пакт о ненападении? И, пожалуйста, не требуй от меня невозможного. Говорят, Ты поступаешь так со всеми, кого любишь. Странная у Тебя любовь, Боже — прямо как у моих родителей. Я, кажется, понял, что ещё мне досталось от Тебя — одиночество. Но от этого уже никуда не деться — такова цена познания и прозрения. Где Ты там, Господи? Протяни мне Свою руку — я готов последовать за Тобой. В этот мир — или в иной. Как сочтёшь нужным. Главное — смотри, не пожалей о сделанном выборе. От Твоего решения зависит — выиграем мы оба эту войну или проиграем… Вдруг я услышал звук открывающейся двери и внутренне напрягся от явственного предчувствия: вот прямо сейчас, в эту минуту всё и решится.

7. Марк

Святые черти! Кажется, я совершенно отвык быть трезвым. Но пить мне сегодня нельзя, нет. Будь мужиком, Марк — хотя бы раз в жизни. Я должен успеть. Говорят, его дела плохи, и он может покинуть нас в любую минуту — по крайней мере, так мне заявил по телефону Ангел. А ему, якобы, сообщил Гром — этот никогда не врёт, просто не умеет. Но если Малыш уйдёт раньше, чем я успею ему сказать всё, на что не хватило духу в первый раз — моя жизнь потеряет всякий смысл. В ней и сейчас-то его немного. Проще говоря, я всё про… Стоит ли теперь рассуждать о том, что всё могло быть иначе? Кому от этого станет легче?

Помню нашу последнюю встречу — мы случайно пересеклись на рок-фестивале. Малыш, как обычно, поймал связь с космосом и не замечал ничего вокруг. Всё такой же красивый и недосягаемый. Правда, мне показалось, у него был усталый вид. Ещё бы — в последнее время «Мятежные ангелы» только и делали, что гастролировали, выпуская альбом за альбомом. Я повёл себя неосмотрительно — слишком долго и пристально его разглядывал. Наверное, он почувствовал на себе мой взгляд, вздрогнул и обернулся. Малыш узнал меня — по его лицу скользнула едва заметная тень, после чего оно приняло прежнее выражение отрешённости. Мне бы так уметь владеть своими эмоциями… Эта встреча не прошла для обоих без последствий. Он весь вечер играл за синтезатором, пока не свалился без чувств на руки Грома — мне об этом Чёрт доложил. Ещё и зубоскалил: мол, Малыш у нас неженка, голубая кровь — так и хотелось врезать по его холёной беззаботной физиономии.

Позже я узнал, что ночью клавишнику «Мятежных ангелов» вызывали врача. Данное событие породило массу совершенно нелепых слухов, хотя, скорее всего, у него, как обычно после сильного волнения, упало давление. Всё-таки люди — дерьмо, и чем чище человек — тем грязнее слухи о нём. Я испытал облегчение, когда на следующий день он вышел на сцену, чтобы провести мастер-класс. Малыш был в хорошем расположении духа, даже шутил в своей обычной манере — правда, выглядел чуть бледнее, чем обычно. Я не стал его тревожить своим присутствием и отправился к себе в номер, где, естественно, напился. Никого это не удивило: все давно знают, что Марк — конченый алкаш. И никто не задумывается, почему же я им стал…

Глупо винить Малыша в том, что со мной случилось. Никто не виноват, кроме меня самого. Помню, когда он впервые появился в моей жизни, я даже немного испугался. Он выглядел пришельцем из какого-то иного мира — ослепительно красивый, но при этом напрочь лишённый самовлюблённости, обычно присущей таким красавчикам, даже слегка застенчивый. И чем ближе я узнавал этого человека, тем больше он меня удивлял и восхищал своей простотой, непосредственностью и трудолюбием. Мы с ребятами могли весь день прошляться где-то в городе, если никуда не нужно было спешить, а по возвращении застать его за синтезатором — в той же позе, что и в момент нашего ухода. Не сразу замечая нас, он всегда улыбался мягкой, загадочной улыбкой, и при этом у него был совершенно неземной, одухотворённый и немного усталый вид. Мне доставляло удовольствие украдкой наблюдать за Малышом — такого изящества я не встречал ни в одной девушке. Хрупкий, как статуэтка, в случае необходимости он демонстрировал исключительную силу. От кого-то я слышал, что его предки якобы принадлежали к знатному роду. Охотно поверю — от его манер веяло таким достоинством, сдержанным величием и, в то же время, скромностью, что хоть сейчас возводи на престол.

Помню, мы гуляли по городу и попросили какого-то прохожего сфотографировать нас всех вместе — «для истории». Малыш встал рядом со мной. Сквозь тонкую футболку я ощущал исходившее от него волнующее тепло. Где-то внутри, внизу живота, стало горячо и немного щекотно. Было ветрено, прядь его шелковистых волос касалась моей щеки, а я боялся пошевелиться, чтобы он не поменял позу. До сих пор, когда я смотрю на это фото, к горлу подкатывает влажный ком…

Мне нравилось в нём всё. Манера с элегантной небрежностью подкатывать рукава рубашки, обнажая тонкие запястья. Привычка носить узкие джинсы, облегающие стройные длинные ноги. Да если б у кого-то из моих знакомых девушек на тот момент были такие же ноги — я бы, наверное, женился, не раздумывая. Улыбался Малыш редко, смеялся ещё реже, а если говорил — исключительно по делу. Но когда он обращался ко мне — я чувствовал себя счастливым. Голос у него был негромкий, мягкий, очень приятный. В присутствии нашего клавишника, всегда невозмутимого и неутомимого, мне и самому становилось спокойно. Появлялось ощущение, что нам по силам совладать с любыми трудностями.

Я до сих пор вспоминаю первый год нашей совместной работы как лучшее время в своей жизни. Мы были полны надежд, не боялись рисковать, смело брались за воплощение любой своей мечты. Малыш редко бывал зачинщиком какой-либо авантюры, зато охотно поддерживал все наши начинания. На первый взгляд, он казался ведомым, но я-то знал, что это далеко не так. Не родился ещё на Земле человек, который мог бы заставить Малыша сделать что-либо против его воли. Да, он частенько уступал нам — исключительно из нежелания вносить в коллектив раздоры. Показателен один момент. Как-то мы фотографировались для презентации нового альбома, представителю звукозаписывающей компании не понравилась чёрная футболка Малыша — этот товарищ счёл её слишком мрачной и притащил взамен другую, украшенную какими-то аляповатыми надписями. Наш клавишник несколько минут внимательно её разглядывал, а потом, ничего не говоря и не меняясь в лице, подошёл к мужику и натянул на него эту тряпку. В этом был весь Малыш! Представитель компании справедливо рассудил, что в данном случае лучше не настаивать на своём. Правда, спустя некоторое время, данный персонаж снова отличился: начал приставать к нам с вопросом, умеет ли наш клавишник говорить.

— Чувак, ты что, бессмертный? — рассмеялся Ангел. — Ты уверен, что хочешь с ним поговорить — после всего, что случилось?

Мужик благоразумно промолчал. Фотосессия прошла без приключений. После неё мы вместе отправились гулять по городу. Просто гулять — без выпивки (в ту пору это ещё не было у нас принято). Нам и так было весело. Смеялись по любому поводу, и хотелось, чтобы этот день никогда не заканчивался. Даже Малыш, вопреки обыкновению, не только слушал нас, но и сам рассказывал о своих подростковых приключениях в полицейском участке, и его миндалевидные глаза поглядывали из-под длинной чёлки с лёгким непринужденным кокетством. Я смотрел на него и не мог найти ни одного изъяна. Красивый, талантливый, чистый душой человек. Я пытался представить себе, какими мы будем в старости, и почему-то мне казалось, что Малыш мало изменится. Так оно и случилось… Зато почти до неузнаваемости изменился я сам.

 

Дёрнула же меня нелёгкая поддаться на уговоры родителей и поехать с ними на этот треклятый курорт! Надо было послать их — и все дела. Или отправить туда одних. Тогда, наверное, моя жизнь сложилась бы несколько иначе… Моя мать всегда была женщиной без лица. Нет, лицо у неё имелось в наличии — только его выражение практически никогда не менялось. Даже если отец спьяну принимался лупить меня или сестру. Она не пыталась за нас вступиться, а потом бормотала нечто вроде «не нужно злить отца». Безвольная, беспомощная тупая курица, которая боялась остаться без «мужика». Ненавижу это слово! И ненавижу себя за то, что так часто его повторяю. Для меня, выросшего в атмосфере этой затхлой, насквозь пропитанной фальшью семейки, лицемерие стало второй натурой. Мне приходилось называть эту вечно пьяную скотину «папой», восхищаться его умом и мнимыми талантами, благодарить за то, что он дал мне жизнь. Ага, а сколько раз я по его милости её чуть было не лишился?

У меня был шанс начать новую жизнь, когда я встретил этих ребят, чья трогательная дружба меня так восхищала. Малыш и Ангел были роднее братьев, и когда в дороге один засыпал на плече у другого, я по-хорошему им завидовал. Возможно, именно потому, что мне так хотелось им понравиться, я начал рассказывать сказку о любящем отце, которым якобы горжусь. Позже я узнал, что Ангел вырос в многодетной, но дружной семье. А Малыш о своих родителях предпочитал не упоминать. Однажды Ангел проговорился, что в своё время у нашего клавишника вышла какая-то серьёзная разборка с отцом. Малыш после неё даже угодил в больницу. Я смотрел на него и недоумевал: как в здравом уме можно было поднять руку на это живое совершенство? Надо не иметь сердца, чтобы решиться на такое… Я подозревал, что этот человек смог бы меня понять, но, приученный скрывать свои подлинные чувства, не решился на откровенность и продолжал поддерживать этот нелепый миф о своём отце. Кажется, Малыш впоследствии узнал правду и даже попытался заговорить со мной об этом, но я почувствовал себя уязвлённым и грубо оттолкнул его, о чём впоследствии долго жалел. Впрочем, это была не первая и не последняя в череде совершённых мною роковых ошибок…

Семейный отдых, традиционно, превратился в пытку. Отец ревниво выслушивал мои истории о наших успехах. Постоянно ставил под сомнение и мой талант, и будущее группы. Услышав, с каким восторгом я отзываюсь о клавишнике, он с брезгливой гримасой набросился на меня:

— Ты, что, влюбился в этого узкоглазого? Такого ещё в нашей семье не было! Смотри: услышу о тебе нечто подобное — убью! Ты — мужик, Марк. Ты родился мужиком и помрёшь им, понял?

Влюбился? Я рассмеялся и посмотрел на него, как на сумасшедшего. День прошёл в какой-то бессмысленной суете, а вечером, оставшись наедине с собой, я задумался о природе чувств, которые испытывал к Малышу. Мне так не хватало его в этот момент… Одним своим молчаливым присутствием он умел внушать всем нам уверенность в завтрашнем дне. Я сидел на берегу залива, и блестящие волны, которые в свете луны казались чёрными, мягко колебались, напоминая мне чудесные волосы Малыша. Кажется, я, действительно влюбился…

Едва подумав об этом, я устыдился столь неожиданной мысли. Нет! Влюбляться можно в девчонок. Невозможно влюбиться в кого-то, кто подобен тебе самому — внушал мне разум. Но сердце твердило об ином… Я пытался понять, как дальше с этим жить — и не мог ничего придумать. Меня не столько пугала угроза отца, сколько перспектива стать изгоем не в одной лишь своей семье, но и в обществе, которое в ту пору не было лояльно к подобным отношениям. «Чёрт! И зачем ты вообще появился в моей жизни?» — со злостью подумал я, а перед глазами стоял образ Малыша, стоящего за своим инструментом, его длинные гибкие пальцы, изящный изгиб шеи, мечтательный взгляд чуть прищуренных по-кошачьи глаз…

Я постарался забыть и о разговоре с отцом, и о собственных размышлениях. Даже как будто бы реже стал вспоминать о предмете моих чувств. Но стоило мне вернуться в город, как эта странная любовь разгорелась с новой силой. Я не мог равнодушно смотреть на Малыша. Мне хотелось, отбросив стыд, броситься к нему и во всём ему признаться. Уверен, что, даже если б он не ответил на моё чувство — точно, не посмеялся бы и не оттолкнул. Возможно, даже помог бы мне справиться со всем этим. Но я предпочитал молча злиться и заливать свою тоску спиртным. Я видел, что моё состояние тревожит Малыша. Однако гордость не позволяла мне решиться на откровенность, и я продолжал втайне страдать от своей неразделённой любви. Именно тогда она сменилась ненавистью…

 

Я зачем-то внушил себе, что если Малыш покинет группу — моя страсть утихнет сама собой. И принялся воплощать свою задумку в жизнь. Приложил все усилия, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Всячески высмеивал его привычки, заставлял малодушного Ангела участвовать в своих каверзах, проклиная себя в эти минуты. Но он молча сносил все мои нападки — и при этом отнюдь не казался слабаком. Зато сам я выглядел полным придурком — вздорным, истеричным и агрессивным. Сколько раз, когда я ловил на себе печальный взгляд Малыша, моё сердце болезненно сжималось. Марк, скотина, что же ты творишь? Чем ты лучше его отца, которого совсем недавно осуждал? Остановись, пока не поздно. Пока ты окончательно не утратил хотя бы его уважение и снисходительность! Но меня уже несло…

Когда в группе появился Гром, я совершенно слетел с катушек. От моего внимания не ускользнуло, что новичок понравился Малышу. И не просто понравился… Значит, он смог подняться выше общественных предрассудков и позволить себе то, что я счёл постыдным? И если б не моя трусость, мы бы могли… Нет! Не стоит об этом даже думать. Это — грех, грязь! Но ангельский облик клавишника совершенно не вязался у меня с чем-то порочным. И я сходил с ума от ревности, глядя, как эти двое увлечённо болтают о какой-то ерунде. Кажется, они обсуждали прочитанные книги. Сам я был далёк от данной темы, что ещё больше меня раздражало. И я начал мстить всё более изощрённо. Если мы фотографировались — намеренно становился рядом с Громом, приобнимая его то за талию, то за плечо. Барабанщик, святая простота, принимал это за чистую монету: мы ведь одна команда, больше, чем семья. Иногда при встрече я, как бы дурачась, по-девчоночьи целовал его в щёку и удовлетворённо улыбался, видя, что мои удары достигают цели.

С каждым днём Малыш всё больше замыкался в себе. Он мог днями ни с кем не разговаривать — только играл, доводя свою технику до совершенства.

«Почему ты всё это терпишь? — недоумевал я. — Неужели, у тебя совершенно нет гордости? Но я ведь знаю, что это не так. Пожалуйста, денься уже куда-нибудь! Не мучай меня так! Не заставляй меня быть чудовищем…» Но всякий раз, приходя в студию, я находил Малыша на его обычном месте — в углу, за синтезатором. И его печальный взгляд служил мне немым упрёком…

Чем ближе я узнавал Ангела, тем больше меня удивляла их дружба. Что мог найти Малыш в таком безвольном, легкомысленном существе? Такое впечатление, будто Господь, одаривая этого человека голосом, совершенно забыл наделить его мозгами. Он охотно принимал участие в любой глупости, даже не задумываясь о последствиях. Я быстро понял, что этот друг детства не станет Малышу защитой от моих нападок.

Помню тот день, когда клавишник принёс песню для первого альбома. Это была удивительная песня: полная жёстких откровений, первых разочарований, но, вместе с тем, беззащитно-трогательная. И Ангел впоследствии исполнил её великолепно, каким-то чудом найдя нужные интонации. Парадокс: как такому толстокожему созданию удаётся в творчестве проявлять редкую проникновенность? Меня самого эта песня чуть не довела до слёз. Оттого-то я и взбесился, заставив плакать Малыша. Но даже в этой унизительной ситуации он держался с поистине королевским величием. И всякий раз, когда я чувствовал себя посрамлённым, моя душа радовалась, что мой возлюбленный снова оказался выше меня. Всё-таки я в нём не ошибся… Малыш, знал бы ты, какой болью отдавалась внутри меня каждая твоя слезинка! Унижая тебя, я, прежде всего, унижал самого себя.

Когда он впервые напился, мне стало по-настоящему страшно. Я понял, что никогда не смогу ни уничтожить его, ни разлюбить. Даже валяясь на полу без чувств, он не вызывал отвращения — только жалость. Его черты, тонкие и нежные, как у ребёнка, совершенно не были искажены. Это я во хмелю терял человеческий облик и превращался в свинью. А он просто лежал, как мёртвый, пугая меня этой своей неподвижностью, и только слёзы на щеках свидетельствовали о том, что в его теле ещё теплилась жизнь. Тогда я не смог на это смотреть и утащил всех в кабак. Один Гром отказался идти с нами и остался с клавишником. При мысли о том, что чьи-то руки касались тела Малыша, его гладкой кожи благородного золотистого оттенка, я приходил в ярость и заливал свою боль алкоголем. Легче не становилось: когда отключался разум, просыпалась совесть — и начинала свидетельствовать против меня.

Но именно это нездоровое пристрастие, которое, в конечном счёте, меня и сгубило, подарило мне самый счастливый день в моей жизни… Дело было так. Мы сидели в студии, отмечали свой первый радиоэфир. Гром набрался так, что вырубился первым. Потом отключился я. Малыш на тот момент ещё был в сознании, но на ногах уже не держался. Только Ангел с Беконом в состоянии были продолжать пьянку. Меня положили на пол под стену — кто-то заранее постелил туда матрац. Я пришёл в себя от мягкого толчка. Открыл глаза — и вздрогнул: рядом, прислонившись к моему плечу, лежал Малыш. Очевидно, эти шалопаи бросили его ко мне, чтобы не мешал пьянствовать. Уличный свет, проникая сквозь неплотно задёрнутые шторы, освещал бледное лицо. Я обнял его — осторожно, чтобы не разбудить. Он пошевелился, устраиваясь поудобнее. Длинные ресницы были влажными от слёз — почему-то он всегда плачет во сне. Как сейчас помню, на нём в тот день была шёлковая розовая рубашка и узкие бархатные штаны — этот наряд делал нашего клавишника похожим на девушку. Наверное, будь Малыш в сознании — шарахнулся бы от меня, как от чумы. А так — мирно спал, склонив голову мне на грудь. Такой обманчиво близкий — и бесконечно далёкий. А я впервые, не таясь, любовался им — и боялся сделать лишнее движение, чтобы не потревожить, не спугнуть своё негаданное счастье. Глаза мои слипались, но я гнал от себя сон, чтобы подольше насладиться этим ощущением невольной близости. Наконец, пригревшись возле Малыша, я тоже уснул. И это, без преувеличения, самое лучшее, что у меня было. Большего мне не светило — я сам приложил к тому все усилия.

Через несколько дней Ангел с Беконом, смеясь, вручили мне фотографию. На ней мы с Малышом лежали в двусмысленной позе, раздетые догола. Я выругался.

— Не нравится? — притворно удивился Бекон. — Помнишь, ты однажды сказал, что, будь Малыш девчонкой, ты бы с ним покувыркался? Мы с Ангелом решили воспользоваться случаем и подарить тебе фотосессию твоей мечты.

Я повторно выругался, но снимок взял. Он и сейчас у меня хранится. Время от времени, когда никто не видит, я украдкой его разглядываю. В ту пору у Малыша было великолепное тело — словно выточенное из слоновой кости искусным скульптором. Полагаю, он и сейчас не больно-то изменился — следит за собой, не то, что я. Не так давно, поссорившись с женой, я спьяну выложил это фото в сеть. Сам не знаю, на что рассчитывал. Вероятно, надеялся, что он позвонит, потребует объяснений, и я хотя бы ещё раз услышу его голос. Зная Малыша, должен был предвидеть: до такого он не опустится. Наш общий знакомый имел неосторожность пристать к нему с расспросами, при каких обстоятельствах было сделано данное фото. Когда он передал мне ответ Малыша, я не смог сдержать смех. Крутой парень! Молчит-молчит, но если уж скажет — мало не покажется. Я даже не обиделся на него, понимая, что ничего другого не заслуживаю. Мог бы и по морде мне врезать за такое. Наверное, просто побрезговал… В отличие от меня, утончённый таец всегда показывал себя «настоящим мужиком» — разумеется, в лучшем смысле, а не так, как понимал это мой отец.

Одна пьянка сменяла другую, и я уже думал, что мы оба скатимся в эту пропасть, но Малыш нашёл в себе силы вовремя остановиться — молодец. В тот день мы отмечали день рожденья Ангела. Клавишник, по обыкновению, поскорее напился и сразу же отключился, избежав участия во всеобщем веселье. Мне было невыносимо видеть любимого в таком состоянии и понимать, что виной тому — я сам. В порыве гнева я и предложил ребятам бросить его под деревом — дескать, какой таксист захочет везти такое бесчувственное тело? Ангел, как я и предполагал, даже не подумал вступиться за друга. Барабанщик тоже сомневался, но в машину всё-таки сел, чем изрядно меня разочаровал. Однако по возвращении в студию этот полоумный увидел куртку Малыша и рванул за ним. У меня отлегло от сердца. Я сам переживал, что бросил его в пустынном месте, совершенно беспомощного — да ещё и с такой экзотической внешностью. Не знаю, увидели бы мы его вообще живым, если б не Гром…

Мне неизвестно, что между ними было в ту ночь, когда они уединились в каморке клавишника — и было ли вообще. Но с тех пор их отношения носили сугубо дружеский, даже братский характер. По нашей милости Малыш тогда сильно простудился и заболел. Да так, что слёг почти на три недели. Гром возился с ним, как заправская сиделка. А я подсмеивался над барабанщиком, но внутренне завидовал ему и, наверное, не задумываясь, отдал бы остаток жизни за то, чтобы оказаться на его месте. Помню, когда Гром выскочил на несколько минут в аптеку, я незаметно проскользнул в каморку Малыша, осторожно раздвинул спутанные пряди и поцеловал его во влажный, горячий лоб. Тот слабо улыбнулся в полубреду и, не открывая глаз, прошептал имя Грома. Я со всей остротой внезапно осознал, что этот человек никогда не будет моим. И даже другом он уже теперь тоже мне не будет.

 

Мы все обзавелись семьями почти одновременно. Занятно, что подруг жизни нашли себе среди поклонниц. Ангел женился на денежном мешке. Нет, по-своему она довольно хороша, но, как по мне, слишком капризная и деспотичная. Всюду суёт свой нос — даже в то, что её совершенно не касается. Конечно, если ему уютно под её каблуком — ради Бога. Лично я бы не смог обитать в такой комфортабельной тюрьме и ежедневно соблюдать нелепый домашний церемониал. Чёрт подыскал себе настоящую чертовку. Мне нравится его жена: весёлая, остроумная, сексапильная — что называется, с огоньком. С такой не соскучишься. И хотя дома у них всегда царит лёгкий беспорядок — чувствуется, что там можно расслабиться и отдохнуть. А вот супруга Грома — мягкая, добродушная домашняя кошка. Избалованная и томная, словно одалиска в гареме восточного владыки. Но, говорят, она его, хотя бы понимает. По крайней мере, так выглядит со стороны, а как там оно на самом деле — мне неведомо. Избранницей Малыша стала довольно интересная особа — как мне показалось, с примесью восточных кровей. Красивая, однако, на мой взгляд, не слишком уверенная в себе. Не знаю, счастлив ли он с ней — ходят слухи, что они якобы расстались. Охотно поверю: Анжела не выглядит как женщина, способная поддержать в трудную минуту — слишком уж зациклена на себе.

На их свадьбе я и познакомился со своей будущей женой, Кристиной. Миниатюрная миловидная блондинка оказалась близкой подругой Анжелы. Мы случайно разговорились за столом, и выяснилось, что моя новая знакомая любит творчество нашей группы. Она сразу мне понравилась своей искренностью и простотой. «Эта девушка может стать не просто женой, но и хорошим другом», — рассудил я. Наверное, с моей стороны было неосмотрительно вступать в такой союз, только я готов был отдать себя в любые надёжные и заботливые руки, поскольку опасался, что в одиночестве долго не протяну. Мы начали встречаться и вскоре поженились.

Я не ошибся в Кристине. Она, как гласит клятва вступающих в брак, была со мной в горе и радости. Подарила мне троих детей. Всячески обустраивала наш быт, создавая мне комфортные условия для творчества. Мирилась с моей слабостью, которая часто брала надо мною верх — другая на её месте давно уже выгнала бы к чертям такого алкаша и нашла себе нормального парня. Подозреваю, что Кристина меня по-настоящему любит. Если б не она, я бы давно уже издох где-нибудь под забором. Мне стыдно, что я так и не смог стать ей хорошим мужем. Но, по крайней мере, старался не повторять ошибок моего отца. Даже в периоды самых жутких запоев дети не видели меня в таком состоянии. И я не позволял себе поднимать руку на своих близких.

Мне больно видеть, как Кристина всячески пытается окружить меня заботой, словно чувствует себя виноватой в том, что я тихо спиваюсь. А я не могу, не нахожу в себе сил рассказать ей правду. Не потому, что стыжусь первой и последней любви — нет, единственной в своей жизни — просто не хочу причинять боль женщине, которой следовало бы поставить памятник за её терпение. Наверное, я поступаю нечестно по отношению к Кристине. Однако не уверен, что кому-то пойдёт на пользу, если я во всём признаюсь. Она достойна наивысших похвал. Но по-настоящему счастливым я себя чувствую лишь во сне, когда память со скрупулёзностью опытного палача в мельчайших подробностях воссоздаёт тот самый день… В этих снах голова Малыша уютно покоится на моей груди, его волосы касаются моей щеки, одна моя рука обнимает упругое плечо, окутанное розовым шёлком, а вторая лежит на изящно очерченном, обтянутом чёрным бархатом колене. И я отчаянно не хочу пробуждаться, понимая, что это лишь иллюзия — кратковременное и мучительное бегство от безотрадной реальности…

 

После того дня мне стало совершенно невыносимо видеть Малыша. Я знаю, что причинил ему боль, когда запретил приносить свои стихи. Смалодушничал, понимая, что не смогу исполнять эти песни на сцене. Во второй раз я высмеял его внешний вид. И снова пошёл на поводу у своей трусости. Мне не хватило мужества позволить окружающим видеть его в том образе, в котором он, пусть недолго и не по-настоящему, принадлежал мне. С тех пор Малыш носит безликие чёрные рубашки и футболки, грубые кожаные штаны, но эта одежда лишь подчёркивает утончённость его облика. Я стал заложником собственных интриг — таким он стал для меня ещё привлекательнее, ещё опаснее.

Меня всегда поражало, что Ангел никогда даже не пытался вступиться за друга, хотя в каждом интервью распинался, как сильно его любит. И на сцене они каким-то чудом по-прежнему смотрелись вместе очень трогательно — прямо родные братья. Мало того, что Ангел неизменно становился соучастником всех моих козней и дурацких шуток — он охотно предавал Малыша даже тогда, когда я об этом не просил. Помню, после очередного гастрольного тура мы все вместе надумали отдохнуть — без жён и детей, просто оторваться, побухать, порыбачить. Сняли для этой цели небольшой домик в лесу у реки. Наш клавишник на тот момент уже то ли ударился в религию, то ли окончательно разочаровался во всех людях, включая нас, но держался он замкнуто и обособленно. Даже на отдыхе уединялся с удочкой или книжкой, практически не вникая в общие разговоры. Я бы сказал, в наших развлечениях он участвовал в роли свидетеля, а мы старались лишний раз не трогать его без нужды.

Однажды мы с Ангелом кололи дрова. Малыш в это время находился в доме — чистил рыбу, с которой обращался очень ловко. Какого-то чёрта Ангела потянуло на воспоминания — как мы познакомились, какими смешными были в начале карьеры. В этот момент появился барабанщик, поинтересовался, где Малыш, и направился в дом со словами: «Пойду, помогу ему». Ангел посмотрел ему вслед с таким видом, как будто подумал какую-то пошлость.

— Как ты думаешь, у них с Малышом было… того? — с гаденькой ухмылочкой поинтересовался он.

— Что ты имеешь в виду? — я сделал вид, что его не понял.

— Ну, помнишь, когда вместе провели в каморке целую ночь? А ведь Малыш в ту пору был влюблён в Грома — он мне сам в этом признался. Я ему тогда ещё посоветовал к священнику сходить…

Меня охватили злость и обида за любимого человека. Ангел, что ты творишь, сволочь? Он же тебе доверился, как близкому другу, а ты… Выбалтываешь тайны Малыша человеку, от которого тот отродясь не видел ничего хорошего. Это даже больше, чем предательство! Наверное, в природе даже подходящих слов для обозначения такого поступка нет… Я с отвращением посмотрел на вокалиста. Его роскошные кудри на солнце отливали золотом, вызывая у меня желание выдрать их с корнем. В порыве гнева я замахнулся на него топором. Ангел чудом успел увернуться — лезвие лишь рассекло кожу на руке.

— Ты… чего? — испуганно смотрел на меня он. Его дыхание было прерывистым и каким-то сиплым. С годами он слегка отяжелел — окончательно расплыться не давали только регулярные занятия в тренажёрном зале, впрочем, довольно безграмотные.

— А ты чего? — я отбросил на траву топор. — Он ведь рассказал тебе это не для того, чтобы ты передал мне.

— Я думал, тебе будет интересно, — с обидой отвернулся Ангел.

— Мне неинтересно копаться в чужом белье, — брезгливо поморщился я.

Ребятам мы сказали, что Ангел нечаянно повредил руку — топор соскользнул. Они поверили — никто из нас не был привычным к такой работе. Несколько раз меня подмывало рассказать Малышу, какой бессовестной скотиной на самом деле является его друг детства, но я промолчал. С одной стороны, не хотел его травмировать. С другой — опасался потерять союзника в лице Ангела.

Я единственный из всех не смог вовремя завязать с пьянками. Понимал, что меняюсь не в лучшую сторону, становлюсь неопрятным и раздражительным — но продолжал пить. Мои нападки на Малыша переросли в настоящую травлю. Зная, как сильно он не любит общаться с журналистами, я постоянно подкарауливал его где-нибудь с камерой. Открыто насмехался над его внешним видом и привычками, чем заслужил ненависть нашего технического персонала, просто влюблённого в Малыша. Он очаровал техников своей вежливостью, сдержанностью, изысканностью манер — и умением при необходимости одним жестом, одним словом поставить на место человека, позволившего себе лишнее, не роняя достоинства. Даже эти простые люди смогли оценить по достоинству его уникальность. Мой Тёмный Принц, моё божество… Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить? Я всячески пытался сломать твою жизнь, одновременно разрушая собственную. Эта бессмысленная война превратила меня в жалкую развалину. Едва ли это послужит тебе утешением… Если бы я мог искупить свою вину перед тобой, моя любовь!..

 

Особенно стыдно мне вспоминать тот день, когда я предложил Ангелу проверить, какого цвета у Малыша бельё. Моему поступку не может быть ни оправдания, ни прощения. Сам не могу сказать, что толкнуло меня на такую подлость. Возможно, алкоголь к тому времени уже начал разрушать мой мозг и личность, но это тоже меня не оправдывает. Я готов быть убить Ангела в тот момент, когда он схватил ни о чём не подозревающего Малыша за талию и принялся стаскивать с него джинсы. И злорадно торжествовал, когда наш Тёмный Принц без труда совладал с неповоротливой тушкой вокалиста, тем самым вызвав у меня истерический смех. Кульминацией стало появление Чёрта, который, оценив ситуацию, решил, что безопаснее будет вовремя удалиться, чем попытаться удовлетворить своё нездоровое любопытство.

Потом с Малышом случилась настоящая истерика. Приступ смеха повалил его на пол, и это выглядело жутко. Постепенно хохот перешёл в рыдания. Не в силах это наблюдать, а выбежал из номера. И молился Богу, чтобы мы его не потеряли в эту ночь. Не знаю, услышал ли Всевышний молитвы грешника (судя по безнаказанности моих поступков, Господь питает к таковым особую симпатию), или у него имелись на этот счёт свои соображения, но Малыш не просто выжил — он ещё и сумел заставить себя выйти на сцену.

На следующий день я остановил Малыша в коридоре со словами: «Ударь меня!» Он лишь брезгливо отодвинулся, обходя меня так, чтобы ненароком не задеть. «Почему я должен тебя бить?» — спросил он. Действительно. Почему ты должен себя ломать, насиловать свою тонкую, ранимую душу и опускаться до того, чтобы прикасаться к такому дерьму, как я? Даже в атмосфере непонимания, насмешек, травли ты сумел сохранить себя. Чего не могу сказать о себе… Где я теперь? Кто я? Куда иду?

Мужество и стойкость Малыша достойны восхищения, хотя порой они пугают, гранича с безумием. А разве не безумие — идти туда, где тебе может угрожать опасность? Чего стоят все мои концертные выходки — как с той злополучной резинкой? У меня имелись основания ненавидеть данный предмет. Находясь на сцене, я позволял себе украдкой любоваться Малышом, когда он, завернувшись в свои роскошные волосы, уходил в астрал. В этот миг в нём всё было прекрасно — от изящной непринуждённой позы до завораживающего блеска рассыпающихся чёрных прядей, напоминающих дождевые струи. Резинка, стягивая их в хвост, лишала меня возможности наслаждаться этим волшебным зрелищем. С моей стороны было подло использовать в своих целях наивного дурачка Грома, но, в конечном счёте, это досадное происшествие их только сблизило.

Наверное, он по праву может считать барабанщика своим спасителем. Гром — единственный из всех, кто не боялся иметь собственное мнение, а уж, тем более, открыто его высказывать. Признаюсь, изначально я его недооценил. Изнеженный красавчик, не приученный даже убирать после себя посуду, не показался мне особенно умным или чутким. «Наверное, пустышка, да ещё и со скверным характером», — подумал я, и оказался неправ. Именно он стал единственным другом и защитником Малыша, что скорее обрадовало меня, чем огорчило. Хоть одна живая душа скрашивала ужасающее одиночество моего возлюбленного в мире людей…

Насколько мне известно, Малыш нашёл общий язык с моим преемником. Макс играет великолепно — этого у него отнять. Наверное, лучше меня — но здесь уж я сам виноват. Позволял себе слишком много небрежности и мелких ошибок, которые портят общее впечатление. Когда я смотрел записи «Мятежных ангелов» в новом составе и слышал, как чисто и аккуратно отыгрывает свои партии новый басист, мною овладевали зависть и ревность. В такие минуты я позволял себе обвинять Малыша во всех смертных грехах — и в моём алкоголизме, и в крахе карьеры. Безусловно, в случившемся не виноват никто, кроме меня самого.

Я обратил внимание, что после моего ухода из группы Малыш немного расслабился, почувствовал себя свободнее. В том числе и на сцене — он чаще начал позволять себе выходить из-за синтезатора, брал кейтар и устраивал шуточные дуэли с Чёртом. На сцене много импровизировал, начал охотнее идти на контакт с поклонниками — они с удивлением отмечали это в соцсетях. Даже — невиданное дело — дал несколько интервью. Я понимал, что вовремя он меня вышвырнул. В противном случае я погубил бы его своей любовью. Вернее, нездоровой страстью — наверное, уместнее было бы назвать это именно так. Подозреваю, в данном случае у него сработал инстинкт самосохранения. Я благодарен Малышу за тот исторический пинок под зад — он несколько затормозил мою нравственную деградацию. Неизвестно, до какой подлости я опустился бы, останься в группе. А так — наибольший вред причиняю себе самому. Вынужден признать, что давно не владею собой. Отсюда эти дурацкие посты в соцсетях, нелепые обвинения в адрес клавишника в том, что он выжил меня из группы. Кстати, о соцсетях. Пожалуй, я вру самому себе, когда говорю, что больше не могу причинить ему вреда. Разве я не пытался натравить на Малыша своих поклонников? От новых потрясений его оградило лишь то, что сам он — не любитель интернета. А я ставил себя в смешное положение, тратя долгие часы на сочинение посланий, которые были благополучно оставлены адресатом без внимания. Но дело сделано: мои личные фанаты относятся к Малышу с презрением, а некоторые даже с ненавистью, они привыкли над ним насмехаться, и теперь это причиняет боль мне самому. И даже если я захочу — вряд ли уже смогу развернуть мою «армию». Что называется, вырыл яму самому себе… А то, как я во время пьянок, подобно бесу-искусителю, нашёптывал тщеславному Ангелу, что пора избавиться от Малыша, который с годами становится всё более неуступчивым — это куда годится?

У меня внутри всё сжимается при мысли, что я могу остаться один. В последние годы единственной отрадой для меня служило осознание того, что мой любимый — жив. Что он где-то есть в этом мире, мы ходим под одним небом, дышим одним воздухом, хоть я, наверное, даже этого недостоин. Просто качусь по наклонной. Пару раз, напившись до бесчувствия, даже забредал в гей-клубы — в одном из них в придачу ко всему умудрился оскандалиться, затеяв драку и утащив какую-то мелочь. Информация об этом происшествии просочилась в прессу. Пришлось оправдываться, что это был не я, а кто-то очень сильно похожий на меня. Мой неухоженный вид в данном случае меня выручил, придав этому нелепому оправданию достоверность. Но эти похождения — они не спасали, напротив. После них я испытывал к себе ещё большее отвращение — и, как наркоман, с трясущимися руками садился за компьютер и лез в интернет.

К сожалению, о Малыше всегда было крайне мало информации. Я проводил вечера на сайтах поклонников, выискивая фотографии. Вглядывался в любимые черты — и сходил с ума, замечая на его лице признаки усталости. Я обратил внимание, что в последнее время он выглядел таким же замкнутым и подавленным, как и во времена нашей совместной работы. В «Мятежных ангелах» происходило что-то нехорошее. То, что убивало в нём желание жить. Подозреваю, что это каким-то образом связано с последним альбомом. Встречаясь с Ангелом и Чёртом, я замечал, с каким пренебрежением они отзываются о клавишнике — совсем странный стал, из ума выживает. Вот это вряд ли — мне ли не знать, каким интеллектом наделён этот человек. Да с его привычкой к постоянной умственной деятельности просто нереально деградировать! Сколько его помню, он постоянно стремился узнать что-то новое — или чему-то научиться. Хотя разве не я сам своим поведением внушил им такое отношение к коллеге? По настрою этих двоих я сделал вывод, что дни Малыша в «Мятежных ангелах» сочтены. С одной стороны, именно этого я и добивался, всячески подначивая вокалиста с гитаристом, играя на их внезапно пробудившихся амбициях. С другой — понимал, что Малыш вряд ли переживёт, если его уволят из группы, где он проработал большую часть жизни. С его талантом нетрудно было бы найти себе новый коллектив — да многие группы охотно приняли бы его в свой состав, невзирая на странности поведения и своеобразный характер! Но сам-то он так не считает. Парадоксально, что, будучи не просто превосходным музыкантом, но и гениальным композитором, блестящим импровизатором, Малыш всегда полагал, что представляет собой культурную ценность исключительно как участник «Мятежных ангелов». Вне группы он своё будущее не видел. Даже не рассматривал такую возможность. Были б у Малыша близкие друзья — они моги бы ему вправить мозги. Но Гром и ребята из его сайд-проекта сами слишком скромны и нерешительны, чтобы дать дельный совет. Посочувствовать, поддержать в трудную минуту — это они могут. Но направить, подсказать — вряд ли. Что касается Анжелы… По-моему, этой женщине всегда было безразлично, чем живёт её муж. Для неё, скорее, был важен сам факт наличия статуса замужней женщины.

Малыш — человек удивительной силы, я таких ещё не встречал. Он до последнего цеплялся за жизнь — даже когда, казалось бы, весь мир был против него. Но кто-то нанёс ему удар, после которого он уже не смог подняться. Вряд ли это был Чёрт. Язык у него, конечно, ядовитый — ничего не скажешь. Но по натуре он парень незлой. Просто редко пользуется мозгами. Все жизненные косяки Чёрта начинаются с фразы «Я не думал». Или «Я думал, что…» — и в данном случае лучше б уж он не думал вообще. Клавишника он всегда уважал. Как-то мне сказал: «Я оставлю после себя много альбомов. А Малыш — много музыки. Когда придёт его время уходить, он, наверное, не умрёт, как все мы, а станет звуком». В редкие минуты откровенности, когда наш гитарист снимал маску прожжённого циника, он становился сентиментальным. Нет, Чёрт мог сказать что-то обидное — но не настолько. Да и жалел он Малыша. Однажды даже наехал на меня: «Зачем ты постоянно его подавляешь?» Остаётся Ангел. По непонятной мне причине Малыш, даже узнав своему другу подлинную цену, пронёс через всю жизнь любовь к нему. Я бы, наверное, так не смог…

За размышлениями я не заметил, как проделал большую часть пути. Ещё несколько минут — и я снова тебя увижу, моё счастье. Не такими представлялись мне в мечтах обстоятельства, при которых ты узнаешь всю правду о моих чувствах к тебе. Но выбирать не приходится, и мне следует поторопиться. Подъезжая к больнице, я с трудом подавил в себе желание развернуться и уехать. Нет, Марк, сказал я себе. В данной ситуации у тебя не осталось права на трусость. Ты ведь сам себя проклянёшь, если сбежишь. Сделай это сейчас — иначе будет поздно. Возможно, ты — единственный человек, который может его спасти.

 

У входа в палату я задержался, снова борясь с искушением обратиться в бегство. Если я сейчас уйду — возможно, Малыш наконец-то покинет этот мир навсегда. Но станет ли мне от этого легче? Ведь моя любовь никуда не денется. Он не заберёт её с собой. Я вспомнил недавние похороны одного из моих товарищей, представил себе Малыша на его месте, лежащим в гробу, и понял, что моё сердце этого не выдержит. Я решительно шагнул за порог, но вдруг остановлен был сзади чьей-то рукой.

— Простите, вы кто?

Я оглянулся и увидел человека в белом халате. Невысокого роста, лет сорока или чуть моложе. Тёмные волосы и глаза, проницательный взгляд. Неприметный такой человек, но чувствуется, что с характером.

— Я — его бывший коллега по группе, — недоверчивый взгляд доктора свидетельствовал о том, что с кое-какой информацией он уже успел ознакомиться. — К сожалению, не могу назвать себя другом вашего пациента. Наверное, некоторые мои слова и поступки привели к тому, что Малыш сейчас находится здесь. Именно поэтому я прошу вас пустить меня в палату. Мне нужно кое-что сказать ему. Быть может, это поможет ему найти в себе силы, чтобы вернуться к жизни. Пожалуйста, доктор! Я не хочу терять время — мне кажется, его у нас осталось не так много.

— Вы правы… — вздохнул врач. — Сегодня утром у него резко упало давление. Нам удалось его стабилизировать, но оно продолжает снижаться — хотя гораздо медленнее. Считаю, что в такой ситуации не имею права отказывать вам. Можете поклясться, что не причините моему пациенту вреда?

— Клянусь, — мой голос дрогнул и, возможно, именно это убедило врача в искренности моих слов.

Завидев меня, Гром, который сидел у постели Малыша, держа его руку, поднялся, сжимая кулаки.

— Гром, погоди… Понимаю, какие чувства вызывает у тебя моя персона. Но сейчас я пришёл с благими намерениями, и прошу тебя мне поверить.

— Почему я должен тебе верить? — нахмурился барабанщик.

— Действительно, я не давал тебе повода ждать от меня чего-то хорошего. В своё время я причинил вам обоим немало вреда. Готов заранее согласиться со всем, что ты скажешь. Только, пожалуйста, позволь мне с ним поговорить. То, что я хочу сказать — очень важно. Возможно, это вернёт его к жизни.

— Собираешься грузить Малыша своим запоздалым раскаянием?

— Если б дело было только во мне, я не отважился бы его потревожить. Да, я скотина, Гром — но не до такой же степени.

Видно было, что барабанщик колебался. Время шло, и я начал нервничать, но понимал, что нужно держать себя в руках — иначе он просто вышвырнет меня за дверь.

— Гром… Ты можешь остаться здесь и в любую минуту выставить меня, если тебе что-то не понравится.

— Хорошо, — кивнул он, деликатно отходя к окну. Хотя, если бы барабанщик настоял на своём присутствии при разговоре, я б и на это пошёл.

Я шагнул к больничной койке. При дневном свете лицо Малыша отливало фарфоровой белизной. Прежде он не был таким бледным… Но черты нисколько не изменились. И рука, лежащая поверх одеяла, была на вид всё такая же сильная. Я хотел было коснуться её, как Гром, но решил, что не имею права пользоваться его беспомощностью. Будь Малыш в сознании — он вряд ли бы обрадовался такому. Мой взгляд невольно приковала к себе пульсирующая на виске нежная синеватая жилка. Она таила в себе жизнь — и это внушало надежду. Я собрался с духом и заговорил. Сначала шёпотом, потом, забывшись — в полный голос. Повёл свой рассказ с самого начала — с того момента, как впервые увидел его. Смешанные чувства одолевали меня: стыд за содеянное, ужас, боль и — облегчение. В какой-то миг мне показалось, что его пальцы пошевелились. Бледные веки дрогнули, как будто должны были открыться. Но ничего подобного не произошло. Обессиленный, измученный своей горькой исповедью, я рухнул на колени, невольно коснувшись лбом этой прохладной руки. Отчаяние захлестнуло меня. Что, если я сделал хуже своими откровениями? В тот же миг тяжёлая и горячая ладонь Грома легла на моё плечо. Я понял: барабанщик всё слышал, и чувствовал, что в этот миг вместо презрения и ненависти он испытывает ко мне жалость. Мы молчали — а что тут можно было сказать? Оставалось молиться. Богу, высшим силам — кому-нибудь, кто мог бы вернуть нам самого дорогого человека. Он был здесь, с нами — и в то же время, где-то далеко. Я всё-таки вцепился в руку Малыша и прижался к ней лбом. Мне казалось, если я её выпущу — он окончательно покинет нас. Гром отошёл к окну. Он едва слышно что-то шептал — наверное, слова молитвы. «Держись за меня, слышишь? — мысленно заклинал я. — Не уходи!» Тягостную тишину нарушил звук открывающейся двери…