Глава 2

На пороге стоял дворецкий, поразивший меня своей холодной невозмутимостью. Услышав, кто я такая, он молча смерил выразительным взглядом мое простое дорожное платье и практичные башмаки на шнуровке, а затем кивком указал на холл, где мне следовало ожидать, пока он расплатится с кебменом.

Из дома я их не видела, зато слышала, как Уолли Слейтер весело воскликнул:

– Сойдет!

Хлопнула дверца, Уолли свистнул, и четырехколесный экипаж загрохотал по мостовой. Я поняла: хотя и пробыла в Лондоне совсем недолго, не успела завести себе друга – и уже рассталась с ним.

Оставшись ненадолго одна, я огляделась по сторонам. Меня переполняло любопытство. Мои познания в области внутреннего убранства особняков были весьма ограниченными, но я поняла, что дом миссис Парри обставлен дорого и по последней моде. Пол устилали дорогие персидские ковры. У себя дома я долго экономила, прежде чем смогла заменить вытершийся ковер в гостиной, и была рада куда более скромному изделию. На резных жардиньерках стояли горшки с самыми разными комнатными растениями. Стены были увешаны картинами; на мой взгляд, не слишком хорошо сочетавшиеся друг с другом: овцы с шотландского высокогорья перемежались акварельными изображениями итальянских озер. Сильно пахло воском и цветочной ароматической смесью. Подняв голову, я заметила на стене газовый рожок – последнюю новинку. Дома мы зажигали свечи и масляные лампы… В углу с достоинством тикали ходики.

– Будьте добры, мисс, следуйте за мной! – Вернувшийся дворецкий по-прежнему смотрел на меня без всякого выражения. – Миссис Парри примет вас в малой гостиной.

Его слова звучали необычайно величественно. Устав после долгого пути, я испытывала нечто похожее на благоговейный страх.

Позже я много раз поднималась и спускалась по этой лестнице и поняла, что она не слишком высока или крута, но в день приезда на Дорсет-сквер, идя наверх следом за дворецким, я вообразила, что она просто бесконечна.

Дворецкий не спешил, и я успела его нагнать, пытаясь приноровиться к его шагам, удивляясь тому, как он медленно ходит. Может быть, неспешная поступь свидетельствует о его важном положении? Или он замедляет шаги нарочно, чтобы дать мне возможность оглядеться и проникнуться духом дома?

Мой багаж он оставил внизу; какими жалкими и потертыми казались сверху саквояж и шляпная картонка! Я смущенно отвела от них взгляд.

На лестнице тоже висели картины. Некоторые из них мне даже понравились – это были довольно искусно написанные итальянские пейзажи. К сожалению, как и внизу, они висели вперемежку с изображениями шотландского высокогорья: заснеженные вершины, покрытые сизой дымкой, и стада овец. Никаких фамильных портретов… Может быть, они висят в другом месте?

Второй этаж также украшали жардиньерки, из которых тянули свои листья растения. Кроме того, я увидела бронзовую статую ростом с меня. Юноша в тюрбане изящно держал на вытянутой руке канделябр. Невидящие глаза статуи смотрели прямо на меня, полные губы изогнулись в благожелательной улыбке. Я мысленно поблагодарила за это бронзового юношу.

Замысел дворецкого принес печальные плоды; к тому времени, как мы добрались до малой гостиной, мне не то чтобы захотелось бежать из дома на Дорсет-сквер – бежать мне, собственно говоря, было некуда, – я преисполнилась самыми дурными предчувствиями.

Едва войдя в гостиную, я услышала шорох. Мне навстречу поспешила невысокая, очень полная и очень живая женщина и тепло меня обняла:

– Вот и вы, дорогая Элизабет! Как вы доехали? В поезде, надеюсь, было достаточно чисто? Ох уж эти паровозы! В поездах то запачкаешься сажей, то искра прожжет дыру в платье! – Она встревоженно оглядела меня с головы до ног, словно ища дыры или грязные пятна.

Миссис Парри оказалась намного моложе, чем я ее себе представляла; на вид ей можно было дать лет сорок с небольшим. Зная, что ее муж – ровесник моего отца, я ожидала, что его вдова окажется престарелой дамой. Кожа у нее была сливочная, очень гладкая, без единой морщинки, словно у девушки, прожившей всю жизнь в деревне. Каштановые волосы были расчесаны на прямой пробор и убраны под небольшой кружевной чепец.

Ее платье явно шила настоящая мастерица. В целом миссис Парри производила довольно приятное впечатление и казалась славной женщиной.

– Я добралась благополучно, мадам. Благодарю вас за заботу.

Дурное предчувствие, овладевшее мной на лестнице, постепенно проходило. Однако мне стало казаться, будто я попала в западню.

Гостиная, как и прочие помещения в доме, которые я успела осмотреть, была так же тесно заставлена мебелью и безделушками и увешана картинами. Стоял погожий майский денек; хотя на улице было свежо, холода уже прошли. И все же в камине потрескивали угольки, отчего в комнате, на мой вкус, было душновато. Так как я привыкла на всем экономить и вопрос, растапливать ли камин, служил для меня поводом для долгого рассуждения – вначале определялась температура на улице и вероятность промерзнуть в доме до костей, – такая жара показалась мне расточительной. И все же смотреть на огонь в камине приятно. Невольно я задумалась, где добыли тот уголь, который сейчас согревает нас. Может быть, по какому-нибудь капризу судьбы уголь, как и я, приехал сюда из Дербишира?

– Сначала выпьем чаю, – объявила миссис Парри, подводя меня к креслу. – Я велела Симмсу подавать чай, как только вы приедете. Должно быть, вы ужасно проголодались… К сожалению, ужинать мы будем только в восемь. Вы подождете до восьми? – Она смерила меня пытливым взглядом. – Может быть, попросить Симмса подать вам, кроме пирога, что-нибудь посущественнее – например, пару яиц, сваренных в мешочек?

Я заверила ее, что вполне способна подождать до восьми и легко обойдусь куском пирога.

Мне показалось, мои слова не убедили миссис Парри. Во всяком случае, она очень приободрилась, когда вернулся дворецкий, и даже захлопала пухленькими ручками. Поднос оказался громадным; помимо чашек и прочего, на нем стояли блюда с пирогами двух видов: ореховым и бисквитным – и еще одно блюдо, накрытое серебряной крышкой. Симмс, на чьем лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул, ловко и быстро поставил поднос на стол и снял крышку с третьего блюда. На нем высилась гора пышек, сочащихся маслом.

– Ничего особенного, – доверительно сообщила мне миссис Парри. – Но ведь вы с дороги, поэтому, наверное, сейчас готовы ко всему!

Я решила, что в доме миссис Парри точно не буду голодать. Видимо, завтраки, обеды, полдники и ужины играли большую роль в распорядке дня миссис Парри. То и дело упрашивая меня не стесняться, она сама отдавала должное пирогам и пышкам. Ей все время приходилось стирать с подбородка струйки расплавленного масла. Наконец, она с довольным вздохом откинулась на спинку стула, и я поняла, что она собирается перейти к делу.

– Итак, Элизабет, поскольку вы – крестница моего покойного мужа, вы скорее родственница, чем платная компаньонка, как… – На долю секунды она замялась, а затем продолжала как ни в чем не бывало: – Как некоторые молодые особы.

Мне показалось, что она собиралась сказать что-то другое. Интересно что? Наверное, здравый смысл велел ей пока утаить от меня кое-что – во всяком случае, в первое время. Зато я воспользовалась случаем, чтобы выразить ей свою искреннюю благодарность. В конце концов, она предложила мне крышу над головой как раз в такое время, когда положение мое стало отчаянным.

– Что вы, что вы, дорогая моя! – ответила миссис Парри, похлопав меня по руке. – Меньшего я не могла для вас сделать. Мистер Парри всегда хорошо отзывался о вашем покойном папеньке – хотя и жалел, что ему недостает умения зарабатывать деньги. Он очень сокрушался, что ваш батюшка предпочел поселиться в отдаленном уголке страны, что мешало ему навестить друга…

Я не поняла, что она имеет в виду – то ли мой отец должен был приехать в гости к мистеру Парри, то ли сам мистер Парри должен был приехать в гости к моему отцу. Кроме того, мне вовсе не казалось, что Дербишир находится так далеко от Лондона. Просто дела не оставляли мистеру Парри времени для путешествий, как и у моего отца не было времени для поездок в гости из-за того, что его то и дело вызывали к больным. Со слов отца я знала, что мистер Парри сколотил себе приличное состояние на импорте тканей из самых отдаленных уголков Земли. Кроме того, впоследствии он весьма выгодно вложил свои деньги в различные предприятия. Одним словом, его вдова была женщиной вполне обеспеченной.

Миссис Парри продолжала:

– Я долго думала, как вам лучше ко мне обращаться, и решила, что вам стоит называть меня «тетя Парри»! – Она просияла.

Я смутилась, но поблагодарила ее.

– Естественно, – продолжала она, – вы будете жить в моем доме на положении родственницы. Но вам надо прилично выглядеть; следовательно, нужны будут деньги на булавки. Кроме того, вы будете исполнять обязанности моей компаньонки… У вас, дорогая моя, кажется, нет собственных средств? – сочувственно осведомилась она.

В ответ я лишь покачала головой.

– Как вы посмотрите на то, что будете получать… – она окинула меня опытным взглядом, – сорок фунтов в год?

Я подумала, что сорок фунтов – сумма совсем небольшая, но мне ведь не надо будет платить за еду и жилье. Наверное, я как-нибудь продержусь, если буду немного экономить. Хотя, если мне «надо прилично выглядеть», экономить придется буквально на всем.

Я снова поблагодарила ее и немного испуганно спросила, в чем заключаются мои обязанности.

Миссис Парри ответила довольно неопределенно:

– Читать мне, быть четвертой в висте… Вы играете в вист? – Она подалась вперед в ожидании моего ответа.

– Правила я знаю, – осторожно ответила я.

– Отлично, отлично! Я читала ваши письма ко мне и знаю, что у вас хороший почерк. Мне нужно, чтобы кто-то писал за меня письма – своего рода секретарь. Я нахожу переписку весьма утомительным занятием. Кроме того, вы будете при необходимости сопровождать меня в гости, принимать вместе со мной гостей дома, выполнять прочие мелкие поручения… и так далее.

Миссис Парри умолкла и плотоядно посмотрела на последний кусок бисквитного пирога. В ней как будто происходила внутренняя борьба.

Я сообразила, что мне придется отрабатывать каждый фунт из обещанных сорока… Похоже, времени на себя у меня совсем не останется.

– И еще мы с вами будем беседовать, – неожиданно продолжала миссис Парри. – Элизабет, надеюсь, вы хорошая собеседница.

Хотя ее слова лишили меня дара речи, я кивнула – как надеялась, вполне убедительно.

– А теперь, по-моему, вам необходимо отдохнуть. Скорее всего, ваши платья безнадежно помялись в дорожных сундуках… Есть ли у вас платье, которое Ньюджент успеет отгладить до ужина? Я передам ей, чтобы она зашла в вашу комнату и немедленно взяла его.

– К ужину ожидаются гости, миссис… тетя Парри? – забеспокоилась я, помня о скудном содержимом моего единственного саквояжа.

– Сегодня вторник, – ответила миссис Парри. – Значит, к нам придет доктор Тиббет. По вторникам и четвергам милый доктор всегда ужинает здесь. Он – доктор богословия, а не медицины, как ваш батюшка. Очень, очень достойный джентльмен! Фрэнк еще в Лондоне, так что он тоже будет. Он знает, что я не люблю, когда по вторникам и четвергам он ужинает со своими друзьями. Бедный мальчик! Видите ли, он служит в министерстве иностранных дел.

– Я не… То есть Фрэнк ваш сын, тетя Парри? Простите мне мое невежество.

– Что вы, дорогая! Фрэнк – мой племянник, сын моей несчастной сестры Люси. Она вышла за майора Картертона, страдавшего прискорбным пристрастием к азартным играм… Фрэнк, как и вы, остался без гроша. Впрочем, как я говорила, он служит в министерстве иностранных дел; поговаривают, что скоро его пошлют за границу. Если так, надеюсь, он поедет в такие края, где не слишком жарко, не слишком холодно и не слишком опасно. Кроме того, в дальних странах очень странно питаются… едят всякую гадость с совершенно отвратительными приправами! Пока Фрэнк в Лондоне, он живет у меня; здесь он хотя бы может насладиться всеми преимуществами добротной английской кухни!

Тетя Парри тяжело вздохнула и, уступив искушению, положила себе на тарелку последний кусок бисквита.

Дворецкий Симмс, успевший вернуться во время ее последней тирады, обратился ко мне:

– Мисс, будьте так любезны, следуйте за мной.

Мы поднялись еще на этаж, прошли по коридору, и Симмс указал на дверь:

– Ваша комната, мисс.

С этими словами он удалился. Я толкнула дверь и увидела в комнате остролицую женщину в мрачном темно-сером, хотя и хорошо сшитом платье. До моего прихода она успела достать из саквояжа мои скромные наряды и все их разложила на кровати. Когда я вошла, она выпрямилась и развернулась ко мне:

– Я Ньюджент, мисс, горничная миссис Парри.

– Благодарю вас, Ньюджент, – сказала я, – за то, что вы распаковали мои вещи. Вы очень добры.

Должна признаться, ее услужливость меня ужасно смутила. Вряд ли Ньюджент не заметила штопку на моих чулках, прожженное пятно на платье – я как-то раз неосторожно обернулась у камина и прожгла юбку. Я уже не говорю о том, что мне пришлось распороть старое клетчатое платье, вывернуть материю наизнанку и немного перешить его, чтобы оно прослужило еще немного… Впрочем, если даже Ньюджент сочла мой гардероб скудным и поношенным, она не подала виду.

– Погладить это платье, мисс? – Она встряхнула мое лучшее платье, которое я надеялась приберечь для особых случаев.

– Да, пожалуйста, – кротко ответила я.

Ньюджент вышла, перебросив платье через руку. На дне саквояжа она оставила несколько моих личных вещей. Я достала щетку для волос, гребень, зеркальце с ручкой слоновой кости и расставила их на старомодном туалетном столике. По моим предположениям, столик был сработан в середине прошлого века. Изначально он был красивым, с инкрустацией, но в узоре, изображавшем рог изобилия, недоставало нескольких деталей. Наверное, его поставили в комнату компаньонки именно потому, что он устарел и обветшал…

В последнюю очередь я достала из саквояжа черную лакированную шкатулку, в которой лежали мои немногочисленные украшения, которые едва ли можно было назвать настоящими драгоценностями. У меня было только янтарное ожерелье и колечко с рубином; и то и другое раньше принадлежало моей матери.

В шкатулке лежал и мамин портрет; я взяла его в руки. Небольшая акварель в черной овальной бархатной рамке размером примерно шесть дюймов в длину на четыре в ширину. Наверное, отец распорядился вставить мамин портрет в такую рамку после ее смерти. Раньше он висел над отцовской кроватью.

Сама я почти не помнила матери. Уже не впервые я задумалась над тем, похожа ли на нее. Если верить художнику, глаза у нее были серо-голубыми, а у меня они серые. Волосы у мамы каштановые, мои немного темнее. Мэри Ньюлинг, наша экономка, говорила мне, что отец «так никогда и не оправился после потери милой женушки». Я склонна была ей верить. Отец обладал ровным характером и был человеком добродушным, но я всегда чувствовала, что за его улыбкой прячется глубокая печаль.

Портрет я положила на туалетный столик. Пусть полежит до тех времен, когда я смогу повесить его на стену.

В моей комнате тоже висело множество картин – как и во всем доме. Хорошо, что здесь я хотя бы не увидела длинношерстных шотландских овец, которые таращили глаза из багровой дымки. Зато здесь было больше итальянских пейзажей. На одной особенно безвкусной картине маслом изображалась плакальщица, закутанная в толстую ткань. Фигуру плакальщицы окружали поникшие деревья и какие-то прямоугольники, похожие на надгробные плиты. Я решила при первой возможности снять картину со стены и спрятать.

Откинув крышку лакированной шкатулки, я разыскала среди своих немногочисленных сокровищ кусочек серого сланца. Он служил мне талисманом, который подарили мне очень давно – на счастье. Сланец был в своем роде уникальным: на его поверхности отпечатались точные очертания крошечного листа папоротника. Я достала талисман, повертела так и сяк, чтобы на него упал свет, а потом осторожно положила назад. Отныне мне самой нужно будет преодолевать все преграды. И первой из них станет сегодняшний вечер, когда я познакомлюсь с остальными обитателями дома.

Я вздохнула. Я так объелась пирогами и пышками, что не представляла, как в меня влезет хотя бы еще кусочек чего-нибудь съестного. Дома мы питались старомодно, и самая плотная трапеза у нас устраивалась днем. Такой распорядок подходил отцу, который по утрам принимал пациентов в своем кабинете, а после обеда навещал больных, прикованных к постели, и часто возвращался очень поздно. Ужинали мы легко – как правило, поджаренным хлебом. Зимой Мэри Ньюлинг готовила наваристый мясной бульон с кореньями. Вот почему меня ужасала мысль о «добротной английской кухне», ожидавшей меня в восемь вечера.

Кроме того, я боялась, что даже в своем лучшем платье покажусь домочадцам миссис Парри деревенщиной. Впрочем, я еще носила полутраур по отцу, что, безусловно, давало мне право не стремиться быть похожей на картинку из модного журнала.

Волосы я скрутила простым узлом, надела платье, которое замечательно выгладила Ньюджент, на плечи накинула шаль из ноттингемских кружев и в начале восьмого спустилась вниз. К добру или к худу, мне придется жить дальше.

Хотя я спустилась раньше времени, общество было уже в сборе.

Я нашла всех в большой гостиной – она оказалась гораздо просторнее малой, в которой меня принимала тетя Парри, но тоже была премило обставлена. В мраморном камине пылал огонь.

Тетя Парри бурно приветствовала меня. Цвет ее наряда Мэри Ньюлинг наверняка определила бы как «вырвиглаз». Шелковое платье было самого модного оттенка – пурпурного. Кружевной чепец она сняла, а каштановые волосы были уложены в сложную прическу – Ньюджент пришлось потрудиться! Над висками лежали толстые валики из волос, похожие на колбаски; к ним Ньюджент приколола фальшивые локоны. В ушах тети Парри красовались серьги с крупными зелеными камнями. Ожерелье из таких же камней украшало ее шею; на руках я заметила несколько браслетов. Я надеялась, что ее украшения из страз, и подумала, что по-другому и быть не может. Если все эти изумруды настоящие, пожалуй, столько нет даже у индийского раджи.

У камина стояли два джентльмена. Когда я вошла, они были увлечены разговором, однако оба тут же обернулись посмотреть на меня. Тот, что постарше, стоящий справа, поставил ногу на медную решетку, а правую руку положил на каминную полку, которую украшала бархатная «дорожка» с кружевами.

Тот, что помоложе, слева, зеркально отражал позу своего собеседника.

Невозможно было не сравнить их с парой фарфоровых спаниелей, стоящих за ними на каминной полке. Правый собеседник что-то доказывал, а левый внимательно слушал. Но оба сразу смолкли, когда тетя Парри представила меня им со словами:

– А это Элизабет Мартин, которая приехала, чтобы составить мне компанию. Она – крестница мистера Парри; ее покойный отец и Джосая были друзьями детства.

Переменив позу, джентльмены перестали казаться похожими друг на друга. Пожилому на вид можно было дать лет шестьдесят; я решила, что он и есть доктор Тиббет. Его густые серебристые волосы завивались над воротником сюртука; густая шевелюра и пышные бакенбарды придавали ему сходство с величественным львом. Он был одет в строгий черный костюм, и я вспомнила, что он – доктор богословия.

Следовательно, второй джентльмен – Фрэнк Картертон, восходящая звезда министерства иностранных дел. Я невольно подумала: несмотря на утверждение миссис Парри, что Фрэнк, как и я, после смерти родителей остался без гроша, положение наше сейчас весьма различно.

Я всецело завишу от милосердия миссис Парри, которая наняла меня компаньонкой. Фрэнк сумел сделать неплохую карьеру. Наверное, тетушка положила ему щедрое содержание. Он был одет в хорошо сшитую черную визитку и парчовый жилет экзотического вида. Черный шелковый шейный платок был повязан по-богемному затейливо. Волосы у него вились – я решила, что не без помощи щипцов для завивки. Вне всяких сомнений, Фрэнка Картертона можно было назвать красивым молодым человеком. Он быстро окинул меня взглядом, пробудив неприятные воспоминания о зеваке на вокзале, который ненадолго показался из-за дымовой завесы и наградил меня столь же презрительным взглядом. Воспоминание невольно настроило меня против Фрэнка. Кроме того, я терпеть не могла щеголей.

Рассмотрев меня с головы до ног, доктор Тиббет произнес:

– Надеюсь, мисс Мартин, вы – добрая молодая христианка.

– Да, сэр, стараюсь по мере возможности.

Фрэнк Картертон прикрыл рот рукой и отвернулся.

– Строгие принципы, мисс Мартин, строгие принципы – вот что способно поддержать нас в час испытаний… Кажется, вы недавно потеряли отца? Надеюсь, вы оценили добросердечие миссис Парри, которая предложила вам поселиться в столь уютном доме.

Я действительно оценила ее добросердечие и уже сказала ей об этом, поэтому ответила просто:

– Да, конечно!

Мои слова, видимо, прозвучали резче, чем мне хотелось бы. Фрэнк Картертон изумленно поднял брови и посмотрел на меня еще раз более пристально.

– …А также смирение! – сурово продолжал доктор Тиббет.

– Фрэнк, расскажи, чем ты сегодня занимался, – явно желая перевести разговор на другую тему, вмешалась миссис Парри.

– Усиленно трудился за столом, тетя Джулия. Испортил огромное количество бумаги и извел целую бочку чернил.

– Я не сомневаюсь в том, что ты усердно трудишься. Но, пожалуйста, не позволяй никому злоупотреблять твоей работоспособностью!

– Тетя, моя работа едва ли требует больших усилий. Я пишу служебную записку и посылаю ее в соседний отдел. Там сочиняют ответ и пересылают его мне… Так мы обмениваемся записками целыми днями, как будто играем в фанты. Самое смешное то, что отделы находятся рядом и любому клерку достаточно встать из-за стола и просунуть голову в дверь соседней комнаты, чтобы сделать запрос. Но в правительстве дела делаются не так. Кстати, у меня действительно есть новость, – пожалуй, слишком небрежно продолжал Фрэнк.

«Ага! – подумала я. – Что бы это ни была за новость, его тетке она не понравится».

– Как я уже сообщил доктору Тиббету, сегодня мне сказали, что скоро меня пошлют в Санкт-Петербург, где я буду служить в посольстве.

– В Россию! – вскричала миссис Парри. Пурпурный шелк зашуршал, зеленые серьги в ушах запрыгали, на них отразился свет, как и на браслетах, когда она воздела вверх свои пухлые белые ручки. Ее жест мог бы показаться наигранным, если бы не было так очевидно, что ужас ее неподделен. – Не может быть! Там ужасный климат, там много месяцев лежит снег, в окрестностях полно волков, медведей и отчаянных казаков, вроде тех, кто резал наших солдат в Крыму. Крестьяне неотесанные и вечно пьяные, там распространены болезни… Как там можно жить?

Картертон склонился над теткой и принялся ее утешать:

– Я сделаю все возможное, чтобы не заболеть и не угодить в неприятности. Не волнуйтесь, тетя, я искренне полагаю, что устроюсь там неплохо. Санкт-Петербург – красивый город; там есть театры и устраиваются балы. С крестьянами я общаться не собираюсь, ну а русские дворяне – люди вполне цивилизованные. Мне сказали, что они там все до одного превосходно говорят по-французски.

Миссис Парри была безутешна. Хотя доктор Тиббет пытался поддержать Фрэнка, она по-прежнему оплакивала судьбу племянника. Тут появился Симмс и объявил, что ужин подан. Доктор Тиббет предложил руку миссис Парри; волей-неволей мне пришлось принять руку, предложенную Фрэнком.

– Смешной старикашка, правда? – шепнул Фрэнк, кивая в спину Тиббету, который впереди нас вел к столу миссис Парри. – Ужинает у нас дважды в неделю, еще два дня играет в вист – и часто находит какой-то предлог, чтобы заехать в гости и в другие дни. Надеюсь, вы догадываетесь, что это значит?

– Он друг миссис Парри, – буркнула я, жалея, что он злословит, особенно теперь, когда нас легко могут подслушать.

– Да не бойтесь вы! – ответил мой спутник, словно прочитав мои мысли. – Старина Тиббет никогда не слышит никого, кроме самого себя. По-моему, он ухаживает за тетей Джулией. Желаю ему удачи!

Фрэнк хихикнул, а я совершенно не понимала, что в этом смешного.

– Когда вы уезжаете в Россию, мистер Картертон?

Мой спутник досадливо поморщился:

– Надеюсь, еще не скоро… Извините, если я вас обидел! Я надеялся, что вы окажетесь гораздо лучше Мэдди. Когда вы чуть не откусили Тиббету голову в ответ на его слова, мои надежды возросли. Пожалуйста, мисс Мартин, не разочаровывайте меня! – При этом он закатил глаза, скорчив шутовскую мину.

Его слова не развеселили, а заинтриговали меня. Кто такая Мэдди?

К сожалению, мой вопрос созрел, когда мы уже добрались до столовой. Пришлось его отложить для более подходящего момента.

Вскоре стало очевидно, что говорит за столом только один человек – доктор Тиббет. Звучным, гулким голосом он изложил нам свое мнение по всем злободневным вопросам. Фрэнк, однако, время от времени вставлял короткие замечания. Их оказалось как раз достаточно, чтобы доктор Тиббет не умолкал. Миссис Парри внимала каждому слову доктора богословия с восхищенным почтением. Вспомнив слова Фрэнка о том, что почтенный джентльмен ужинает здесь дважды в неделю и часто приезжает в гости, я приуныла. Поскольку миссис Парри выразила надежду, что я – хорошая собеседница, я воспользовалась первой предложенной мне возможностью, чтобы самой вступить в беседу, и спросила доктора Тиббета, находится ли его приход неподалеку отсюда.

Оказалось, что доктор Тиббет, хоть и был посвящен в духовный сан, никогда не был приходским священником – кроме краткого пребывания на посту викария в молодые годы. Почти всю жизнь он проработал школьным учителем и директором частной школы. Я решила, что он поступил благоразумно, ведь сделать карьеру на духовном поприще трудно, если у тебя нет влиятельного покровителя. Приходской священник живет лишь на то, что жертвуют его прихожане. Часто его положение немногим лучше, чем положение бедной родственницы вроде меня. Зато директор в хорошей школе – пост почетный, требующий к себе уважения, да и жалованье вполне достойное. Вот где он научился так гладко и властно говорить! Даже к нам он обращался как к своим ученикам.

За то, что я посмела прервать его плавную речь, доктор решил поставить меня на место:

– Надеюсь, мисс Мартин, вы приспособитесь к порядкам этого дома и не обманете ожиданий миссис Парри.

– Постараюсь, – ответила я.

– Вам следует знать, – продолжал доктор Тиббет, бросив на меня свирепый взгляд, – что нашу дорогую хозяйку однажды уже постигло жестокое разочарование.

Я встревожилась и попыталась вспомнить, что же такого я натворила за свое недолгое пребывание в Лондоне. Чем я успела обидеть мою благодетельницу?

Фрэнк развеял мои страхи, пояснив:

– Доктор Тиббет имеет в виду не вас, мисс Мартин!

Миссис Парри ужасно сконфузилась. Она отложила в сторону вилку, с помощью которой увлеченно поглощала тюрбо, и с достоинством промокнула губы салфеткой.

– К сожалению, я еще не рассказывала мисс Мартин о постигшем меня ужасном огорчении. Решила, что лучше завтра…

– Вот как! – воскликнул доктор Тиббет, нисколько не смутившись своей бестактности. – Неприятные объяснения лучше не откладывать на потом.

– Д-да, в самом деле, – запинаясь, пробормотала миссис Парри.

Фрэнк решил вмешаться и объяснить мне, в чем дело. По выражению его лица я поняла, что самодовольство доктора Тиббета его изрядно раздражает.

– Видите ли, – обратился он ко мне, – никакой тайны здесь нет. И вообще не произошло ничего особенно страшного. Вот как было дело, мисс Мартин. До вас у тети Джулии была другая компаньонка. Ее звали Мэдди Хексем.

– Мисс Маделин Хексем, – раздраженно уточнил доктор Тиббет, видимо обидевшись на Фрэнка из-за того, что тот его перебил. – Молодая особа из провинции – откуда-то с севера, как и вы, мисс Мартин.

– У нее были превосходные рекомендации! – довольно театрально, на мой взгляд, воскликнула миссис Парри. – Она служила у приятельницы миссис Беллинг!

– Однако, – продолжал доктор Тиббет, не сводя с меня сурового взгляда, – она не привыкла к Лондону. Неумение приспособиться к жизни в большом городе и его соблазнам наложилось на ее достойную сожаления слабохарактерность и, не скрою, лживость! Не сомневаюсь, свои превосходные рекомендации она также добыла обманным путем. Она все время притворялась, мадам! Притворялась!

– Суть дела в том, – громко перебил его Фрэнк, – что мисс Хексем неожиданно пропала из дома, ни словом не обмолвившись, что уезжает. С тех пор ее никто не видел. Она ничего с собой не взяла, и вначале мы все подумали, что она стала жертвой несчастного случая. Мы сообщили о ее исчезновении в полицию. Не могу сказать, что полицейские очень старались разыскать ее… Однако вскоре оказалось, что нам вовсе не нужно было волноваться за нее…

– Она написала нам, – объяснила миссис Парри. – Дней через десять я получила от нее письмо. Не длинное, но вполне достаточное, чтобы… не скажу, что мы успокоились, но, во всяком случае, поняли, что произошло. Я очень удивилась. Хорошо, что она хотя бы разъяснила нам, почему она исчезла!

– Что же здесь хорошего, мадам? – возразил доктор Тиббет, злорадно потирая руки. – Она впала в грех и невоздержанность, вот что мы узнали из ее письма!

– Сбежала с мужчиной, – перевел Фрэнк.

– Она написала, что ей очень жаль доставлять мне неудобство, – с грустью произнесла миссис Парри. – Она не взяла с собой ни своих пожитков, ни платьев, поскольку, если бы кто-то увидел, как она выходит из дому с саквояжем, неизбежно последовали бы вопросы. В конце письма она просила меня распорядиться ее вещами, как я сочту нужным.

– Никакого понятия об ответственности, – с чувством произнес доктор Тиббет. – Распущенность нравов, мадам, распущенность нравов, весьма прискорбное, хотя и обычное среди нынешней молодежи явление!

– Когда это случилось? – отважилась я спросить.

– Примерно шесть или восемь недель назад, – ответил Фрэнк. – Нет, пожалуй, с ее бегства прошло месяца два. Должен признаться, тогда я тоже очень удивился. Мэдди всегда казалась мне серой мышкой… Ну кто бы мог подумать?

– Притворщица! – отрезал доктор Тиббет.

Здесь разговор прервался, поскольку унесли остатки тюрбо и подали жареную телячью ногу. Когда разговор возобновился, все, словно сговорившись, решили больше не упоминать о моей предшественнице.

После ужина доктор Тиббет и Фрэнк Картертон удалились в библиотеку, чтобы выкурить там по сигаре, а мы с миссис Парри вернулись в гостиную. После дня на меня навалилась усталость; я изо всех сил старалась не уснуть.

Миссис Парри воспользовалась случаем и заговорила о возможном отъезде Фрэнка в Россию:

– Я, конечно, знала, что Фрэнка куда-нибудь пошлют. Но надеялась, что он поедет в какое-нибудь приятное место вроде Италии. Мы с мистером Парри ездили в Италию в свадебное путешествие. Там такой мягкий климат и такие красивые пейзажи… Я просто влюбилась в эту страну! Помню, мы жили на красивой вилле на берегу озера, окруженного горами. Время от времени над озером разыгрывались живописные грозы; тогда молнии разрывали небо от одной вершины до другой! Но Россия… Что он будет там делать? Подумать только, всего лет десять назад мы сражались с русскими в ужасной войне на Черном море… Отец Фрэнка служил в кавалерии; он тоже мог бы получить назначение, если бы не застрелился за несколько лет до того!

Я понятия не имела, как утешить ее, но вскоре к нам присоединились мужчины, и я была избавлена от необходимости отвечать. Когда они вошли, мне показалось, что Фрэнк слегка покраснел и взволнован. Может быть, они поссорились? Если да, то ссора никак не повлияла на доктора Тиббета. Тот ловко взмахнул фалдами фрака, уселся в кресло и завладел разговором.

Нам пришлось выслушать его мнение о текущем положении англиканской церкви. По словам доктора Тиббета, нашу церковь со всех сторон окружают враги. Сторонники отделения церкви от государства сплачивают ряды; они просочились даже в парламент. Более того, сообщил доктор Тиббет, церковь подрывается растущим влиянием методистов снаружи и зловещими намерениями трактарианцев изнутри, не говоря уже о нападках дарвинистов и их пагубных теорий!

– Я читала книгу мистера Дарвина о происхождении видов, – звонко произнесла я, радуясь возможности показать себя хорошей собеседницей, и остановить на миг-другой безостановочную обличительную речь доктора Тиббета. От его гулкого, как из бочки, голоса у меня разболелась голова. Миссис Парри кивала, как автомат, а Фрэнк сидел, уставясь в потолок и время от времени что-то бормоча в знак согласия, хотя он, скорее всего, понятия не имел, с чем соглашается. Я подозревала, что мысли его витают совершенно в другом месте.

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы – все ошеломленно молчали. Миссис Парри бросила на меня озадаченный взгляд. Фрэнк оторвал взгляд от потолка, поднял брови и широко улыбнулся. Доктор Тиббет сложил пальцы домиком и заявил:

– Порядочным девицам не следует читать такие книги!

– Мой отец купил ее незадолго до смерти. Более того, он читал ее в последний вечер своей жизни.

– Понятно! – воскликнул доктор Тиббет, как будто мои слова все объясняли.

В глазах Фрэнка заблестели веселые огоньки. Он откашлялся и сказал:

– В отличие от мисс Мартин, я этой книги не читал, но, насколько я понимаю, Дарвин и его последователи-натуралисты пришли к выводу, что сотворение мира, как оно описывается в Библии, – полный вздор. Мир не был создан за шесть дней, и до того, как мы с вами очутились на Земле, на ней существовали всевозможные странные и чудесные животные. Не так ли, мисс Мартин?

Доктор Тиббет набрал в грудь побольше воздуха и ответил:

– Лично я согласен с тем, что не всегда следует воспринимать слова Ветхого Завета буквально… Так, в нем говорится о шести днях творения, хотя, возможно, в виду имеются шесть веков. Но чтобы Землю населяли чудовища? Мы должны отнести их большинство к тому же классу, что и русалки, водяные и гигантские морские змеи, о которых рассказывают невежественные моряки.

– И все-таки мир, должно быть, когда-то был совсем другим, – заметила я. – Говорят, там, где сейчас залегают угольные пласты, когда-то были огромные леса, и у меня есть кусочек сланца…

Закончить мне не позволили.

– Дорогая моя, – торжественно провозгласил доктор Тиббет, – подобные вещи можно объяснить Всемирным потопом, во время которого мир был уничтожен, а затем воссоздан. Вы заблуждаетесь, что происходит довольно часто с молодыми людьми, если книги вроде сочинения мистера Дарвина попадают в их руки! Мой вам совет, мисс Мартин, сегодня вечером, после того, как вы прочтете главу из Священного Писания, взять пристойный литературный труд, который облагораживает душу. По-моему, такие книги существуют.

– Джеймс Беллинг собрал целую коллекцию окаменелостей, – не сдавался Фрэнк. – За своими экспонатами он ездит в Дорсет и другие места. Надо сказать, в его коллекции попадаются довольно странные существа! В наши дни не существует ничего похожего на них… Дарвин, несомненно, в чем-то прав.

– Я не отрицаю существования окаменелостей, – снисходительно ответил доктор Тиббет. – Я и сам кое-что видел. Они весьма любопытны. Сомневаюсь я в том, что они настолько стары, насколько это утверждается. Даже по самым смелым подсчетам, наш мир не старше нескольких тысяч лет. Не могу я согласиться и с тем, что множество различных созданий произошли от одного предка. Возможно, молодой Беллинг и нашел останки каких-то неведомых существ. Скорее всего, они вымерли во время Всемирного потопа.

– Остается лишь гадать, кем были наши предки… – начал Фрэнк, но закончить ему тоже не дали.

Доктор Тиббет, который до сих пор возражал вполне разумно и спокойно, вдруг побагровел и разразился целой тирадой:

– Не позволю произносить подобные вещи! Человек должен быть венцом творения. Немыслимо, чтобы он был животным, как… как обезьяна! Если бы человек в самом деле произошел от обезьяны, он бы не мог ничего создать! А как же музыка, искусство, литература и философия? Неужели вы считаете все великие мировые цивилизации результатом простой случайности?! Разве обезьяны построили пирамиды? Разве обезьяны способствовали возвышению Рима? Разве шимпанзе записала бессмертные слова Гомера? Разные виды животных и рыб приходили и уходили, но человек всегда обладал превосходящим интеллектом и способностями. Только человек обладает бессмертной душой! Только человек обладает способностью представлять себе то, что лежит за пределами его повседневного опыта. Зверь на такое не способен!

– Что ж, сэр, я не отрицаю, что и сам пока не понимаю всего. – Фрэнк явно пошел на попятный, заметив маниакальный блеск в глазах доктора Тиббета. – Представление о том, что наши предки ходили на четвереньках, были покрыты шерстью, не умели говорить и – простите меня, дамы, – ходили без клочка одежды, в самом деле кажется мне чуточку натянутым.

– Натянутым?! – загремел доктор Тиббет. – Это слишком мягко сказано, сэр! Если как-то и можно назвать такие, с позволения сказать, теории, то только вздором!

– Дорогой доктор, – вмешалась наша хозяйка, – успеем ли мы до вашего ухода сыграть в вист?

Я заметила, что во время нашего спора она все больше беспокоилась. Дарвинизм для нее интереса не представлял; напрасно уходило драгоценное время, которое можно было посвятить ее любимому занятию.

Оказалось, что мы еще успеваем сыграть роббер. Фрэнк разложил карточный стол, и, хотя я не была опытной картежницей, усталость немного отпустила меня. Ко мне пришло «второе дыхание». Я радовалась, что не слишком оплошала.

Остаток вечера прошел довольно весело. Даже доктор Тиббет успокоился, держался не так официально, хотя один или два раза я поймала на себе его пристальный взгляд. Он смотрел на меня не враждебно и не дружелюбно, но откровенно безразлично. Мне показалось, что он наклеил на меня какой-то ярлык. Хотя доктор Тиббет и не являлся сторонником теории Дарвина, у него имелись собственные суждения о людях в целом – о мужчинах и женщинах.

Гость покинул дом около одиннадцати. Фрэнк спустился проводить его, но почти сразу вернулся. Он с мрачным видом плюхнулся на стул, стоящий у карточного стола, и, подбирая карты наугад, начал раскладывать их скрупулезно ровными рядами – непонятно зачем. Миссис Парри уже поднялась к себе в комнату, где ее терпеливо дожидалась Ньюджент, готовая раздеть хозяйку и разобрать ее причудливую прическу.

Это значило, что я тоже могу идти спать. Я открыла было рот, чтобы пожелать Фрэнку спокойной ночи, но он не поднимал головы и как будто забыл о том, что я еще здесь. Я решила уйти незаметно.

Неожиданно Картертон заговорил:

– Подождите! Вам нужна будет свеча. – Он встал, взял свечу со стоящего рядом вспомогательного столика, зажег ее от газового рожка и протянул мне.

Я поблагодарила его, но он ответил лишь кивком.

– Спокойной ночи! – добавила я.

Он приглушенно буркнул в ответ «спокойной ночи».

Когда я поднималась по лестнице, пламя моей свечи задрожало на сквозняке, и я поняла, что входная дверь до сих пор открыта. Я перегнулась через перила, чтобы выяснить, в чем дело. Оказывается, доктор Тиббет еще не ушел. Он разговаривал с Симмсом. Но разговор закончился в тот миг, когда я посмотрела вниз. Симмс отдал гостю шляпу и трость. Видимо, Тиббет почувствовал на себе мой взгляд, потому что вскинул голову и уставился на меня в упор. Я механически отступила, спрятавшись за статую мальчика в тюрбане, и смутилась: доктор, наверное, решит, что я за ним шпионю.

Я поднялась к себе в комнату, раздосадованная этим глупым маленьким происшествием. Правда, мне в самом деле стало интересно, о чем доктор Тиббет беседовал с Симмсом.

Я буквально валилась с ног от усталости. И все же в голове теснились разные мысли, и их невозможно было прогнать. Я самостоятельно переоделась в ночную сорочку и вынула из прически шпильки.

На моем этаже нигде не было видно газовых рожков. Видимо, модные нововведения были предназначены лишь для парадных комнат. Я села за туалетный столик в стиле рококо и начала причесываться – долго и методично, как меня когда-то научила гувернантка мадам Леблан. Янтарное пламя свечи успокаивало и казалось мне гораздо приятнее, чем резкий газовый свет и шипение рожка.

В углах комнаты залегли глубокие тени, похожие на черные бархатные вуали. Совсем нетрудно было представить, что кто-то прячется там и смотрит на меня. Я подумала о Маделин Хексем, чье имя всплыло за ужином как будто нечаянно. Мне показалось, что никому не хочется вспоминать о ней… Я огляделась по сторонам. Скорее всего, меня поселили в комнату моей предшественницы. Именно здесь она решила бежать со своим таинственным возлюбленным. Интересно, кто он и где Маделин с ним познакомилась? Долго ли она прожила в доме миссис Парри до того, как внезапно его покинула? Может быть, в библиотеке Тиббет и Фрэнк Картертон говорили именно о ней и доктор Тиббет сделал Фрэнку выговор, после которого вернулся в гостиную красный как рак? Интересно, почему он не дождался внизу ухода Тиббета? Воспоминания о мисс Хексем явно взволновали всех. Мне стало не по себе. Возможно, моя предшественница приехала сюда исполненная такой же благодарности, как и я, потому что ей предложили место компаньонки. Может быть, она оставила свои скромные пожитки в холле, как и я, и тоже следом за Симмсом поднималась по лестнице, гадая, какое будущее ее ждет. Означают ли обстоятельства исчезновения прежней компаньонки, что она не была здесь счастлива? Миссис Парри как будто очень добра, но Маделин ей не доверилась.

Я решила попозже расспросить о ней Фрэнка. Мне показалось, что он, когда не дуется, не прочь посплетничать.

Как бы там ни было, прошлые события имели для меня одно важное последствие. После внезапного бегства Маделин миссис Парри неожиданно осталась без компаньонки и, узнав о моем бедственном положении, наверное, решила, что ее предложение для меня – настоящий подарок судьбы. Нет, доброта ее не умалялась оттого, что она приняла меня к себе. Но, с другой стороны, груз благодарности стал чуточку легче. Мне гораздо больше нравился честный обмен.

Наконец, мои мысли снова обратились к Фрэнку Картертону. О нем у меня сложилось смешанное впечатление. Если он сам был к кому-то расположен, он мог быть весьма обаятельным и занимательным. Кроме того, он не был лишен чувства юмора и любил проказничать. Неужели он прав и доктор Тиббет имеет виды на мою хозяйку? А что, вполне возможно. Миссис Парри – симпатичная и состоятельная вдова. Доктор богословия, к тому же бывший директор школы, должен занимать в ее табели о рангах вполне приличное место. Не потому ли Фрэнк с таким воодушевлением говорит об отъезде в Россию? Может, он не хочет дожидаться здесь того дня, когда придется величать доктора Тиббета «дядюшкой»?

Я с облегчением положила на стол щетку и встала, чтобы лечь в постель. Свечу я погасила, и в комнате воцарилась тьма, однако не такая кромешная, как у нас дома в Дербишире. Скоро мои глаза привыкли к темноте, и оказалось, что я отчетливо вижу очертания предметов мебели. В окна проникал мертвенный свет уличных газовых фонарей, расставленных на площади через равные промежутки. Как я уже узнала, комната миссис Парри располагалась в противоположной части дома, и ее окна выходили на крохотный, размером с носовой платок, садик. Мне же, бедной компаньонке, придется с самого раннего утра терпеть шум. И пусть мое окно выходит на площадь, где растут трава и деревья, их не видно из-за многочисленных пешеходов и экипажей. Я чуть отодвинула штору и посмотрела в окно. Сейчас площадь была пустынна; в ядовитом желтом свете газового фонаря отчетливо виднелись булыжники мостовой.

Вдруг внизу захлопнулась дверь, и я увидела, как из дома выходит человек. Он изящно набросил на плечи плащ и быстро зашагал прочь, покачивая прочной тростью.

Фрэнк Картертон, исполнив свой долг почтительного племянника, решил потешить уязвленное самолюбие и отправился в город на поиски приключений.

Глава 3

Инспектор Бенджамин Росс

– Прошу вас сюда, сэр, – хрипло произнес сержант Моррис.

Мы пробирались между грудами булыжника, в некоторых местах достигавших высоты терриконов[2]. Дороги здесь никогда не мостили, и со временем в земле образовались глубокие борозды и рытвины со стенками, окаменевшими задолго до теперешнего натиска на Агартаун, один из трущобных лондонских кварталов, от этого квартал выглядел разрушенным и покинутым, словно его постигло какое-то библейское проклятие.

Кругом все было засыпано битым кирпичом; приходилось все время смотреть себе под ноги. Земля между кучами строительного мусора с торчащими из них балками, похожими на мачты разбитого корабля, была изрыта колесами многочисленных повозок. Нам то и дело приходилось огибать дурно пахнущие ямы, на месте которых раньше были уборные и сточные канавы. Я отшвырнул ногой мумифицированный труп крысы. Рядом валялись разложившиеся останки еще одного зверька, в котором копошились белые личинки.

Было прохладно, но дождей не было несколько дней; к тому же утром поднялся ветер. В воздухе носились тучи пыли. Пыль попадала нам в нос и рот; закашлявшись, мы достали платки и стали дышать через них. Даже костлявые бока жалких кляч, впряженных в подводы, покрывал слой розовато-серой пыли. В таком виде несчастные животные напомнили мне призрачных коней Апокалипсиса.

Как только мы проходили мимо очередного завала, рабочие продолжали деловито разбирать каркасы домов, демонтировали окна и двери, разбивали кирпичную кладку. Двое или трое чернорабочих, забравшись на второй этаж, колотили по фасаду кувалдами. На землю летели огромные куски кирпичной кладки, скрепленной раствором. После каждого удара в воздух поднимались кирпично-серые облака; работавшие наверху люди вскоре и сами стали кирпично-серого цвета. Они напомнили мне шахтеров, которых я насмотрелся в детстве; те тоже вечно ходили чумазые от угольной пыли. И я подумал, что, наверное, потом здешние рабочие тоже будут мучиться от болезней легких, которые свели в могилу многих шахтеров, в том числе и моего бедного отца.

Заметив Морриса и меня, работавшие наверху парни предупредили своих товарищей громкими криками, и снос дома на время прекратился. У полуразрушенного дома, сжимая в мозолистых руках лопаты и ломы, неподвижно стояли люди, похожие на серые статуи. Они прекратили разбивать сброшенные сверху куски кладки, облокотились на свои инструменты и с мрачным видом смотрели нам вслед. Один рабочий в шерстяной кепке, весь серый от пыли, отвернулся и сплюнул. Я удивился тому, что у него во рту еще осталась слюна.

– Ее нельзя было увозить, – буркнул я, злясь больше на себя, чем на беднягу Морриса. Я уже успел выместить на нем свою досаду. Кроме того, ему с раннего утра пришлось терпеть мрачное недовольство рабочих и откровенную враждебность владельцев.

– Да, сэр, я все понимаю. Но десятник, по-моему, продувная бестия, и еще один хлыщ из железнодорожной компании подняли настоящий скандал… прошу прощения, конечно. Рабочие осыпали нас оскорблениями… Двум констеблям никак было не справиться с ними.

Сержант еще не закончил говорить, а впереди уже показалась фигура констебля. Совсем мальчишка, явно напуганный. Он вздохнул с облегчением, узнав Морриса, но потом, увидев меня, снова помрачнел.

– Биддл, – представил его Моррис. – Хороший парень, но служит в полиции совсем недолго.

Я подумал, что Биддл выглядит моложе своих восемнадцати лет – минимального возраста, начиная с которого можно записываться в полицию. Особенно жалкий вид придавал ему высокий шлем, недавно заменивший привычные котелки, какие раньше носили полицейские. Новые головные уборы до сих пор привлекали к себе повышенное внимание. Откровенно говоря, шлем сидел на круглом черепе Биддла так непрочно, что его без труда можно было сбить из рогатки.

Вид молодого констебля поразил и Морриса.

– Не знаю, сэр, насчет этих шлемов, – сказал он мне вполголоса. – Помню, прежние котелки сваливались, едва начнешь что-то делать, и жарко в них было, как в печке, если погода была теплая. Но в них мы хотя бы чувствовали себя людьми. – Повысив голос, он осведомился: – Биддл, где Дженкинс?

– Вон он, сержант, спорит с десятником. По-моему, вернулся и джентльмен из железнодорожной компании. Очень они недовольны, что работы пришлось приостановить. Ведь покойницу-то уже увезли!

– Вот как, недовольны, значит? – язвительно спросил я и добавил, стараясь говорить более невозмутимо: – Значит, это и есть место преступления?

В конце концов, злосчастный Биддл был так же не виноват в случившемся, как и Моррис. Порозовев от смущения, вспотевший в своем застегнутом на все пуговицы мундире, Биддл поправил криво сидевший на голове шлем и серьезно ответил:

– Сэр, сюда никто не ходил. Мы с Дженкинсом все время караулили это место.

Хотя ближнюю к нам часть улицы уже расчистили, последние три дома в ряду еще стояли, кренясь друг на друга, как трое пьяниц. Было очевидно, что стоит задеть один из них – и рухнут все. Труп нашли рабочие, которые перед сносом решили осмотреть первый из трех домов.

Жалкие узкие домишки сооружали кое-как, из самых дешевых и негодных стройматериалов. Здесь жили бедняки; у подрядчиков была единственная цель – собственная нажива. Я только что видел, как эти дома рушились под ударами кувалд, словно игрушечные, построенные из деревянных кирпичиков. На этом месте находится – или, вернее, находился – печально знаменитый Агартаун. Здесь целые семьи ютились в одной комнате, а в самых безнадежных случаях единственную комнату приходилось делить на несколько семей. Удобств никаких не было; жильцы ходили в общие уборные, точнее, выгребные ямы на задних дворах; некоторые там же разводили свиней, которые пожирали отходы из вечно переполненных сточных канав. Свинья в таких условиях – полезное животное; она способна сожрать что угодно. Я заметил уцелевшую колонку, из которой обитатели Агартауна брали воду, и понадеялся, что рабочие не поддались искушению и не стали ее пить. Холера – частая гостья в трущобах. В газетах писали, что новая дренажная система мистера Базалгетта избавит Лондон от этой напасти, хотя в тех же самых газетах сообщалось о многочисленных новых вспышках холеры в Ист-Энде.

Кроме того, в трущобах свирепствовали тиф, дифтерия, туберкулез и прочие хвори, которые поражают преимущественно бедняков, потерявших всякую надежду. В таких условиях долго не живут. Мужчины, если повезет, дотягивают до сорока, женщины часто умирают еще раньше. Особенно высока детская смертность; те дети, которые все же выживают, выходят из своих жалких лачуг изуродованными, бледными, как привидения. К десяти годам здешние дети напоминают маленьких старичков и старушек. Я знаю не одно такое место и хорошо знал Агартаун. Что мешает совершить преступление тому, кто голодает и кому нечего терять?

Наверное, снос Агартауна из-за постройки нового железнодорожного вокзала даже можно считать своего рода благодеянием. Впрочем, проблемы бедняков снос не решает; они просто переместятся в другие трущобные кварталы.

– Осторожнее, сэр, – предупредил Моррис, шагавший впереди. – Эта стенка очень непрочная. Смотрите, не облокачивайтесь на нее, иначе она рухнет нам на головы. Вот еще почему десятник так спешил убрать отсюда тело. Он сказал так: «Учтите, я не буду виноват, если к тому времени, как сюда доберется ваш инспектор, дом рухнет и надежно похоронит вашу покойницу!» Я, сэр, конечно, немножко облагородил его слова. И все же в чем-то он прав. Лучше нам поспешить!

– Ладно, ладно! – в досаде ответил я. Я и сам видел, насколько непрочны здешние развалины. – Вы допросили рабочих, которые ее нашли?

– Да, сэр, я записал их показания, и они приложили к ним пальцы. Они ирландцы; пока рассказывали, то и дело крестились и выражали надежду, что бедняжка упокоится с миром.

Мы вошли в тесный коридор, в котором воняло плесенью и несколькими поколениями немытых тел. Казалось, болезнетворные миазмы источают сами стены. Одним словом, здесь пахло бедностью. Бедность и нищета обладают собственным запахом. Я почувствовал, как этот запах забивается мне в ноздри, и снова достал платок.

– Пованивает, да? – добродушно заметил Моррис, заметив мой жест.

Я устыдился своей слабости и убрал платок.

Мы дошли до комнаты в тыльной части бывшего дома. К прежним запахам здесь добавился еще один – отвратительный сладковатый запах гниения и смерти.

Труп увезли, но этот запах останется здесь до тех пор, пока не снесут дом. Я огляделся по сторонам, пытаясь представить, как здесь жили люди. Кто-то, возможно в попытке избавиться от сквозняков, оклеил стены старыми газетами. Рекламные объявления, предлагавшие посетить выставку картин некоей «почтенной художницы», пользоваться «отличным импортным французским мылом» и покупать антикварные книги, обнаруживали страшный контраст здешней жизни с другим, благополучным миром, в котором не знали нищеты, голода и отчаяния. Голые доски пола частично сгнили; всю мебель вывезли, остался лишь сломанный каркас кровати у стены.

– Вон там она и лежала, – пояснил Моррис, указывая рукой на место, где нашли несчастную. – Ее затолкали под кровать, но целиком она не поместилась, вот и прикрыли ей ноги куском старого ковра. Но ее было видно сразу, как войдешь… Рабочие, что нашли ее, сразу поняли, что перед ними труп, и позвали десятника. Десятник уверяет, что он тотчас же приказал всем прекратить работу. По его словам, пока тело лежало здесь, никто не вынес из дому ни одного обломка кирпича. Десятник больше всего боялся, что железнодорожная компания обвинит его в срыве работ, и просил меня поскорее убрать тело. Я объяснил ему, что по закону труп вначале должен осмотреть инспектор. Тогда десятник велел пригласить сюда представителя железнодорожной компании, а тот в свою очередь сообщил обо всем своему начальству. В конце концов весть дошла до нашего суперинтендента, и он приказал увезти ее в ближайшую покойницкую. Но я успел обрисовать мелом ее контуры. Вон, видите – там она лежала!

Моррис горделиво показал меловые линии на половицах у кровати.

– Я тут хорошенько все осмотрел, Биддл и Дженкинс тоже. Мы и наверх поднимались, конечно, но не нашли ничего интересного.

Я понял, что Моррис делал все, что мог, чтобы не дать увезти тело, но в конце концов дельцы из железнодорожной компании подключили свои связи наверху. Если работы по сносу домов и расчистке места для строительства нового вокзала не могут продолжаться, пока тело in situ, ergo[3], труп нужно убрать. Теперь он лежит в покойницкой; значит, туда мы и отправимся, когда я осмотрю то место, где его обнаружили. Вот видите, я еще помню кое-что из латыни. Я человек честолюбивый и усердно учился. Ночами занимался при свечах, восполняя пробелы в образовании, и теперь я – инспектор столичной полиции, которая базируется в Скотленд-Ярде. Но по утрам, бреясь и глядя на себя в зеркало, я часто говорю себе вслух:

– Бен Росс, ты никого не обманешь. Шахтерским сыном был, шахтерским сыном и останешься.

Я посмотрел на пыльный пол и вздохнул. Да, Моррис, как мог, пытался сохранить хоть улики, но… Сначала рабочие, нашедшие тело, затоптали здесь все сапогами. После них в комнате потоптался констебль, которого первым позвали на место преступления, а за ним – Моррис и его помощники. Если здесь что-то и было, все улики давным-давно уничтожены.

Снаружи послышался крик. В пустом доме гулко загремели чьи-то тяжелые шаги. В комнату вошел Биддл с раскрасневшимся, вспотевшим лицом. Его шлем снова съехал набок.

– Сэр, там пришли… представитель железнодорожной компании, а с ним десятник.

Я нисколько не сожалел, что нашелся предлог выбраться из этого тесного обиталища смерти. Но не забыл похвалить Морриса.

– Молодец! – сказал я, потому что, учитывая сложные обстоятельства, он действительно все сделал как надо.

Моррис вздохнул с облегчением. Когда мы двинулись к выходу, он хрипло прошептал:

– Одежда на ней была хорошая, сэр, не какие-нибудь лохмотья. Кем бы она ни была, она не из здешних.

Мы вышли на улицу, и мне показалось, будто я выбрался из могилы.

Меня поджидали двое. Десятника я вычислил сразу – мужчина крепкого телосложения с красным носом, явно не дурак выпить. На лице его застыло нарочито туповатое, ошеломленное выражение. Я сразу все понял. Помогать полиции десятник не собирался. И скорее всего, не потому, что ему было что скрывать, а просто потому, что он, как и все, кто здесь работал, относились к нам с неприязнью, причем еще до того, как мы, по его мнению, создали им неприятности. Иногда я задумываюсь над этой проблемой и никак не могу понять, почему население в целом так настроено против нас. Бедняки уверяют, что мы к ним пристаем. Богатые заявляют, что мы якобы плохо выполняем свой долг. Ну а подавляющее большинство, которое находится между двумя этими полюсами, видит в нас дополнительный источник расходов и лишнее бремя для честных граждан.

Кстати, о честных гражданах… Я переключил внимание на представителя железнодорожной компании, бледнолицего молодого человека в сюртуке и овальных очках, который наверняка считал себя законопослушным гражданином. На его лице отражались досада и высокомерие. В одной руке он держал цилиндр, а другой вытирал лоб большим крапчатым платком. Правда, увидев меня, платок он убрал.

– Флетчер, – сухо представился он. – Представитель заказчика – железнодорожной компании.

– Инспектор Росс, – ответил я. – Представитель Скотленд-Ярда.

Флетчер бросил на меня подозрительный взгляд, словно желая удостовериться, что я над ним не издеваюсь. Солнце сверкнуло на овальных линзах его очков. Но на моем лице он прочел лишь то, что я собирался до него донести: его полномочия не имеют большего веса, чем мои.

– Ясно, – сказал он. – Надеюсь, инспектор, теперь, после того как вы осмотрели место, где нашли несчастную женщину, нам позволят возобновить работы? Сами понимаете, время – деньги.

– А смерть всегда наступает не вовремя, – возразил я.

На сей раз он не удостоил меня взглядом. Перед тем как возразить, он поджал губы.

– Вы сами видите, сколь непрочны здешние строения. Мы должны как можно скорее снести их, иначе они рухнут сами, и люди могут покалечиться, а то и убиться.

Хотя Флетчер рассуждал здраво, я сделал вид, что не расслышал его слов, и повернулся к десятнику:

– Как ваша фамилия?

– Адамс, сэр, – ответил десятник, мерно двигая челюстями. Скорее всего, он жевал табак. Передвинув свою жвачку языком за щеку, он по-бычьи уставился на меня.

– Кто и когда последним входил в этот дом до утра, когда двое рабочих обнаружили в задней комнате мертвую женщину?

– Откуда мне знать? – ответил десятник. – До того, как мы начали сносить этот ряд домов, внутрь никто не входил. Да и зачем? Оттуда еще несколько недель назад все вывезли.

– А когда вы начали сносить этот ряд домов?

– Два дня назад. Все шло как по маслу… Никаких хлопот, пока мы не добрались до этого дома и не нашли ее.

– Рабочие суеверны, – раздраженно вставил Флетчер. – Как только распространился слух, что в одном из домов нашли труп, все тут же побросали инструменты!

Неожиданно Адамс возразил начальнику:

– Смерть требует к себе уважения, сэр. Никто не хотел работать как ни в чем не бывало, пока она там.

Про себя я заметил: рабочие наверняка испугались, что кого-нибудь из них обвинят в убийстве, и сомкнули ряды.

– Значит, ее нашли рабочие. Они послали за вами, а вы – за полицией, так? – уточнил я, не желая показывать Адамсу, что на меня тоже неприятно подействовала здешняя обстановка.

– Вот именно, – согласился Адамс. – И с тех пор ваш парень никого не подпускает к дому… Вон тот, с миской для пудинга на башке. – Он кивнул в сторону бедного Биддла. Несмотря на внешнее презрение, его как будто невозмутимое лицо выдавало настороженность. Мы с десятником словно вели дуэль или шахматную партию.

– Вскоре о случившемся доложили мне, – снова вмешался Флетчер, решивший во что бы то ни стало изложить мне свою версию событий, и не догадываясь о моем поединке с десятником. – Я сразу же поспешил на место происшествия. Уверяю вас, никто не сдвинул с места даже кирпича! Отсюда не уехала ни одна подвода! Я сразу понял, что покойницу необходимо как можно скорее убрать, и доложил по начальству. Помимо всего прочего, – продолжал он, видимо сообразив, что мне безразличны срывы графика, – тело необходимо было убрать еще и для того, чтобы сохранить его до вашего осмотра. Оно было в таком состоянии…

– Все это я уже слышал! – перебил его я, устав от повторения одного и того же рассказа.

Моррис, Адамс, Флетчер и все остальные, у кого найдется что сказать, будут петь одну и ту же песню. Главное же – труп увезли. Я ничего не мог с этим поделать, и они это знали.

– Что ж, можете возобновлять работу, – нехотя разрешил я.

Флетчер вздохнул с облегчением и достал из кармана часы, чтобы проверить, сколько времени они потеряли. Адамс развернулся и побежал прочь – как я понял, созывать рабочих. Мне показалось, он рад, что избавился от меня.

– А как же Биддл и Дженкинс, сэр? – спросил Моррис.

– Пусть допросят всех, кто здесь работает, начиная с мистера Флетчера и Адамса. Я хочу выяснить, в какой последовательности проходит снос домов.

– Сэр, но их здесь несколько сотен! – не выдержал Биддл, указывая на рабочих вокруг нас.

– Постараюсь прислать вам в помощь всех свободных констеблей.

Лица у Биддла и Дженкинса вытянулись и помрачнели.

– Ну а мы с вами, сержант, отправляемся в покойницкую. Коронер приказал, чтобы вскрытие производил полицейский врач.

Биддл и Дженкинс тут же воспрянули духом и радостно переглянулись. Уж лучше допрашивать рабочих на стройке, чем присутствовать при вскрытии!

Я не в первый раз видел покойника, но редко когда смерть так задевала меня за живое. Один раз, очень давно, еще в детстве, я испытывал нечто подобное. Теперь я страж закона; считается, что сотрудники полиции успели закалиться и повидать все, на что способны наши собратья. И все же Морриса, несмотря на его многолетний опыт, открывшееся нам зрелище тоже опечалило; он мрачно покачал лохматой головой.

Доктор Кармайкл стоял сбоку от стола и терпеливо дожидался, пока мы закончим осмотр и ему можно будет приступить к своей работе, внушавшей мне суеверный страх. И я вдруг порадовался, что хотя бы один из нас демонстрировал надлежащее хладнокровие. Доктор Кармайкл, высокий, угловатый, смотрел на мир проницательными синими глазами. Как и любой практикующий врач, приступая к работе, он переодевался в старый сюртук, весь в пятнах запекшейся крови и внутренностей. То был его анатомический костюм; он облачался в него, когда выполнял свой профессиональный долг. Я подумал, что перед уходом он каждый день переодевается во все чистое и ни один прохожий на улице не догадывается, чем только что занимался прилично одетый джентльмен.

Я читал про какого-то медика из Глазго, который объявил, что добивается поразительных успехов в своей операционной, потому что поливает все и вся, включая и несчастных, лежащих на операционном столе, раствором карболовой кислоты. Названный медик считает, что инфекцию распространяют некие организмы, не видные невооруженным глазом. Насколько я понимаю, впервые о существовании этих организмов написал какой-то француз. Но бесстрашный Кармайкл принадлежал к старому поколению; трудно себе представить, чтобы он перед работой проделывал подобные манипуляции. Кроме того, его пациентам никакое заражение не грозило.

Труп привезли в ближайшую к месту преступления прозекторскую, устроенную в обшарпанной пристройке на задах похоронной конторы. Бренные останки почтенных клиентов похоронщика лежали в более приличной обстановке за стеной.

Наша неизвестная покоилась на выщербленном фарфоровом лотке, как можно дальше от входа, чтобы ее ни в коем случае не заметили родственники, пришедшие навестить своих усопших. Ее раздели донага, и оказалось, что она совсем крошечная, хотя и вполне взрослая женщина. Росту в ней не было и пяти футов, хрупкого телосложения. Кожа у нее была словно мраморная – бывает такой разноцветный мрамор с багровыми, розовыми и красными прожилками; издали кажется, будто ее накрыли странным, безумным лоскутным одеялом. и лишь на животе кожа приобрела серо-зеленый цвет. На левом виске покойницы зияла глубокая рана, а лицо было настолько обезображено, что уже никто не мог сказать, какой она была при жизни – хорошенькой или дурнушкой. Длинные льняные волосы, не тронутые тлением, окружали лицо, вернее, то, что от него осталось, своеобразным ореолом. Из-за приоткрытых губ влажно поблескивали мелкие, но ровные и с виду здоровые зубы. Я сразу обратил внимание на ее руки. Обручального кольца она не носила, но его могли украсть или снять, чтобы помешать опознанию. На обручальных кольцах иногда гравируют инициалы. Хотя сами пальцы уже начали разлагаться, но было видно, что на них нет мозолей и они чистые, так же как и ногти, следовательно, она не занималась тяжелым физическим трудом.

– Сколько ей лет? – спросил я у Кармайкла.

– По моим подсчетам, двадцать четыре – двадцать шесть, – ответил он.

Мы отчего-то переговаривались тихо, как в церкви.

– Давно ли она умерла?

Доктор пожал плечами:

– Учитывая обстоятельства, трудно сказать. Больше недели, но меньше двух… Скажем, недели две назад, не больше.

– Как по-вашему, это послужило причиной смерти? – Я показал на рану на голове, откуда торчали осколки черепа.

– Для такого вывода вам даже врач не требуется, – отозвался Кармайкл, как всегда, сухо и скупо. – Сомневаюсь, что внутренние органы сохранны и способны о чем-то свидетельствовать. Я, конечно, произведу тщательное вскрытие, как полагается. Но ранение головы, по-моему, само по себе достаточно веское основание для смерти. Ее сильно ударили каким-то тяжелым предметом.

– Сэр, мы не нашли на месте преступления никакого оружия, – вмешался сержант Моррис, – хотя я распорядился все тщательно обыскать!

Сержант умудрился затиснуться в самый дальний угол прозекторской и все же считал, что находится слишком близко к покойнице. Иногда Моррис выказывал удивительную щепетильность, которую не ждешь от такого старого служаки. Я и раньше замечал за ним некоторые странности. Так, Моррис был неподдельно огорчен, и не только из-за плачевного вида неизвестной, его терзали мысли о том, что скоро над юным женским телом надругаются грубые мужские руки. Уныние выражали не только его поза и лицо, но даже складки мундира.

– На стройке полным-полно подходящих предметов, – возразил я. – У каждого рабочего имеется лопата или кирка.

Кармайкл откашлялся и сказал:

– По-моему, ее убили не лопатой и не киркой… Я осмотрел края раны при помощи увеличительного стекла и считаю, что убийца ударил ее чем-то длинным и довольно узким. – Он достал из кармана увеличительное стекло и протянул мне: – Вот, судите сами.

Моррис собрался с силами и, заставив себя забыть о природных инстинктах, шагнул вперед, чтобы вместе со мной получше взглянуть на тело. Получив конкретное задание, он сразу переставал видеть в жертве человека. Теперь перед ним была головоломка, которую необходимо разгадать.

– Может, кочергой? – громко предположил он после того, как мы оба осмотрели рану через лупу.

– Нет, кочерга слишком узкая… Скорее, прогулочная трость или палка с металлическим наконечником, – высказался я.

Кармайкл, стоящий у меня за спиной, заметил:

– Удар был нанесен со значительной силой. Злоумышленник хотел именно убить ее. Я нашел на теле отчетливые следы по меньшей мере пяти ударов.

– Он злился, – вполголоса предположил я. – Может быть, ревновал.

– Что касается его мотивов – ничем вам помочь не могу, – отозвался Кармайкл. – Я имею дело только с результатами.

– Согласен, доктор. А вы что скажете, Моррис? Он стоял перед ней, вот так… – Я поднял руку. – И ударил ее вот так… – Я опустил руку, но остановился, не дойдя до тела. – Он правша, как и подавляющее большинство населения… Где ее одежда?

Кармайкл, бесстрастно наблюдавший за моими действиями, кивком указал в дальний угол комнаты.

– Вон она.

Снятую с убитой одежду аккуратно сложили на столе. Первое предположение Морриса оказалось верным. Я увидел бледно-лиловое поплиновое платье в полоску – жительницы Агартауна в таких не ходят. Помимо платья, на жертве были нижняя юбка, корсет, ситцевая сорочка, панталоны, чулки, лайковые ботинки. Все вещи добротные – и все представляли для меня загадку. Все в грязи, но грязь поверхностная. Одежда выглядит не так, словно ее редко стирали или не стирали вообще; тогда грязь и копоть въелись бы в нее. Верхняя одежда, то есть поплиновое платье, оказалась самой грязной, запачканной землей и чем-то зеленоватым. Вглядевшись, я понял, что на платье пятна плесени. Видимо, плесень испачкала платье, когда женщина прижалась к сырой стене… Материя была прочной и почти новой… Нижнее белье в основном оказалось довольно чистым, разве что сорочка пропотела. Панталоны запачканы – но, скорее всего, это произошло уже после смерти несчастной.

Я повертел в руках лайковые ботиночки – какие крошечные! Подметки оказались целыми. Зато верхняя часть хорошо обмялась по ноге – значит, обувь не новая. Ботинки тоже добротные, не дешевые, но служили своей хозяйке довольно долго. Они, да еще скромный фасон платья, наводили на мысль, что покойница не принадлежала к числу девушек легкого поведения, которые шляются по улицам в поисках клиента. Судя по всему, ей нечасто приходилось бродить по булыжной мостовой; лишь иногда она выбиралась в лавку, в церковь или в гости к соседям.

– Ни чепца, ни шляпки, – заметил я, обращаясь к Моррису. – И шали тоже нет. А все же, судя по ее платью, она не из бедных. Правда, и не из богатых тоже… Скорее всего, она была девушкой порядочной, но не знатной.

– Кто нашел ее? – спросил Кармайкл. Узнав, что ее нашли рабочие, он высказал свое мнение: – Наверное, они вначале сняли с нее шляпку, шаль и взяли кошелек – все, что потом можно будет перепродать. И только потом подняли тревогу.

Неожиданно Моррис вступился за рабочих:

– Сэр, они оба показались мне слишком расстроенными, чтобы думать о таком!

– Что бы ни случилось, – сказал я, – нам приходится иметь дело только с тем, что мы видим своими глазами. Факты говорят, что перед нами молодая женщина, которая обычно следила за своим внешним видом. Чулки аккуратно заштопаны, хотя есть дырочка на пальце. По-моему, сержант, она умерла не в той комнате, где ее нашли. Она нашла свою смерть в другом месте, возможно, неподалеку, а потом труп перетащили в дом. Она хрупкого телосложения. На стройке повсюду есть тачки и тележки. Наверное, нетрудно было погрузить тело в тачку и перевезти…

– Сэр, кто-нибудь наверняка что-то видел.

– Ночью? Вряд ли место будущей стройки хорошо охраняется. Там нечего красть, кроме старых, гнилых дверных или оконных рам, а из-за таких пустяков компания беспокоиться не станет. Более того, если бы даже мы с вами оказались в том месте после того, как стемнеет, и увидели, что кто-то украдкой перевозит что-то в тачке, что бы мы подумали? Скорее всего, бедолага стащил несколько старых дверных замков или кусок трубы, чтобы потом перепродать.

– Верно, сэр, но тогда кто она такая? Будь она порядочной молодой женщиной, ее наверняка хватились бы!

– Вот именно, и кто-то ее наверняка хватился. Придется проверить все заявления о пропавших без вести женщинах, полученные за последние полгода. Начнем с участков в центре Лондона, а потом, если понадобится, расширим поиски.

– Но ведь она умерла не полгода назад! – заметил Кармайкл со своего места.

– Вот именно, доктор! Но, возможно, ее убили не сразу. Меня беспокоит одежда. Нижнее белье пропиталось потом; судя по всему, она очень долго не меняла его… Да и подошвы чулок совсем задубели. И почему она не заштопала дырку на пальце? Не сомневаюсь, обычно она была опрятной и следила за собой, это заметно по тому, как аккуратно и тщательно она штопала чулки. И она наверняка сменила бы грязное белье. Возможно, ее держали где-то в заточении.

– Несчастная барышня! – Моррис с ошеломленным видом покачал головой.

– Давайте начнем с главного! – отрывисто заметил я, понимая, что сейчас не время предаваться печали. – Возможно, на ее юбке есть карманы. Посмотрите с той стороны, а я с этой.

Я прощупал шов и, естественно, обнаружил карман. Сначала мне показалось, что он пуст, но, опустив в него руку, сразу нащупал кое-что, это оказался чистенький белый носовой платочек, аккуратно сложенный и отглаженный. Судя по всему, хозяйка не успела им воспользоваться.

– Есть, сержант! Давайте-ка посмотрим… Знаете, по-моему, нам повезло!

Я развернул крошечный кусочек батиста. На нем синими нитками были вышиты инициалы «М. X.».

– Итак, мисс М. X., – произнес я, – вы говорите с нами с того света!

Кармайкл неодобрительно кашлянул. Он был пресвитерианцем и не терпел легкомыслия в религиозных вопросах.

Моррис мрачно посмотрел на платочек и вдруг сказал:

– Послушайте, инспектор… Почему он не притащил ее к реке и не утопил? Тогда мы бы, скорее всего, решили, что она покончила с собой… Неужели убийца не понимал, что в доме, назначенном под снос, ее обязательно найдут?

– Да, сержант, это интересный вопрос! По-моему, все дело в том, что ему почему-то было удобно притащить ее в Агартаун. Возможно, он не подумал, что перед сносом в дом войдут рабочие. В конце концов, всю мебель и прочую утварь давно вывезли. Может быть, он надеялся, что дом сразу начнут рушить снаружи и он рухнет на нее, подобно тому как рухнул храм на мучителей Самсона… – Последнее я добавил, чтобы подразнить Кармайкла. Знаю, я поступил недостойно, но так уж получилось. – Он думал, что труп будет обезображен до неузнаваемости… Когда станут вывозить строительный мусор, ее тело, конечно, найдут, но в таком состоянии, что невозможно будет установить, когда и как она умерла.

Я отошел от стола, и Моррис, не скрывая облегчения, бочком двинулся к двери.

– Оставляем ее вам, доктор, – сказал я Кармайклу.

Сзади послышался шорох; к нам подошел молодой человек с прямыми льняными волосами и одутловатым лицом. На нем был фартук, напоминающий фартук мясника. Мне уже доводилось встречаться с ассистентом Кармайкла, и он не понравился мне с самой первой встречи. Еще меньше понравился он мне сейчас. Он взглянул на покойницу, и глаза у него заблестели. Когда я увидел его лицо, по спине у меня пробежал холодок. Правда, подумал я, на такую работу немного найдется охотников.

Вернувшись спустя полтора часа в свой кабинет, я снял пальто, закатал рукава и окунул голову в таз с водой, смывая пыль и утренние запахи. Тут мне принесли предварительный отчет Кармайкла. Я вытер мокрое лицо полотенцем, а потом взял у констебля лист бумаги.

Мнение Кармайкла относительно причины смерти не изменилось. Он обнаружил кое-что любопытное. Хотя, судя по сложению и общему состоянию, покойница в целом неплохо питалась, последние сорок восемь часов до смерти она ничего не ела: ни в желудке, ни в кишечнике не нашлось остатков пищи. Впрочем, самое важное свое открытие он сообщал лишь под конец. Я понял: скорее всего, это и было мотивом убийства.

Глава 4

Элизабет Мартин

Ничего удивительного, что после долгого, трудного дня я спала крепко и не слышала, как вернулся Фрэнк. Однако вставать я привыкла рано и проснулась, как обычно, в шесть.

Мне захотелось выскочить из кровати, но странно было сознавать, что мне не придется приступать к домашним хлопотам, потому что ими займется кто-то другой. Я перевернулась на другой бок и попыталась снова уснуть, однако у меня ничего не вышло.

Меня побуждала встать не только сила привычки. Из окна, которое я оставила приоткрытым, доносился шум просыпающегося большого города. По булыжникам грохотали повозки, и рабочие, спешащие на утреннюю смену, обменивались друг с другом приветствиями. Мне показалось, что лондонцы просто не умеют разговаривать тихо.

Потом я услышала:

– Мо-ло-ко-о! Прямо от коро-овы!

К моему изумлению, зов сопровождался жалобным мычанием. Корова – здесь, в центре модного Лондона? Я выбралась из-под одеяла, подбежала к окну и, подняв раму как можно выше, высунулась наружу.

Ну да, внизу стояла корова; ее вел за веревку мальчишка. Корова была унылой, грязной и тощей. Из кухни нашего дома выбежала девчонка в большом, не по размеру, чепце и фартуке, с кувшином в руках; поднявшись на крыльцо, она заговорила с молочницей, державшей маленький трехногий табурет. Видимо, они договорились, потому что молочница поставила табурет на землю, села на него и начала доить корову в металлический бидон-мерку. Когда бидон наполнился, она встала и вылила содержимое в кувшин, который подставила ей девчонка в чепце. Та протянула молочнице несколько монет. И девчонка осторожно понесла молоко вниз, на кухню, а корова и ее сопровождающие отправились дальше. Через несколько минут крик «Мо-ло-ко-о!» послышался с соседней улицы; крик сопровождался скорбным мычанием несчастного животного, которое таскали по булыжникам на веревке.

Я отвернулась от окна и оглядела свою комнату.

В одном углу стоял умывальник; я надеялась, что мне принесут горячую воду для умывания, но когда – понятия не имела. О том, чтобы снова лечь, теперь не могло быть и речи. Я решила спуститься и, пока все спят, осмотреть дом. Наскоро одевшись, я вышла в коридор.

Ни на втором, ни на первом этажах никого не было. Должно быть, прислуга сейчас внизу – ведь девчонка с кувшином поднималась оттуда за молоком. Скорее всего, сейчас слуги завтракают. Гостиная и столовая оказались пустыми. Я заглянула еще в одну комнату в тыльной части дома. Судя по всему, здесь размещалась малая столовая, и обитатели верхних этажей здесь завтракали. На длинном дубовом столе я увидела подносы для мяса, блюда для горячего и подставку для пароварки. На первом этаже оставалась лишь одна комната, в которой я еще не бывала, – она находилась с правой стороны от парадного входа. Я повернула ручку и вошла.

В нос мне ударили сразу два знакомых запаха: книжных переплетов и застарелого табачного дыма. Я поняла, что очутилась в библиотеке. Должно быть, именно сюда вчера после ужина удалились доктор Тиббет и Фрэнк. В библиотеке было темно; подойдя к окну, я раздернула тяжелые гардины и впустила в комнату утренний свет. Комната оказалась небольшой; вдоль стен тянулись книжные стеллажи, а посередине стояли большой письменный стол с кожаной столешницей и стул. По обе стороны от камина расположились два удобных с виду кожаных кресла. Мне не терпелось поближе познакомиться с книгами; я представила, как сижу в мягком кресле и читаю… если, конечно, миссис Парри отпустит меня надолго.

Над камином висел портрет красивого мужчины с густыми темными волосами, вполне цветущего вида. Его лицо показалось мне знакомым. Я задумалась – и вдруг вспомнила гостя, который приезжал к нам, когда я была еще совсем маленькой – лет шести или около того.

Я знала, что к нам едет гость, задолго до того, как он прибыл, из-за того, что Мэри Ньюлинг наготовила целую кучу угощений. Она ежедневно кипятила кастрюлю с бульоном, чтобы тот «не прокис». Она испекла замечательный торт огромных размеров, начиненный сухофруктами и украшенный жареными орешками, которые мне попробовать не позволили, пригрозив: если я сейчас съем хоть один, мне не позволят взять ни кусочка позднее, когда торт подадут на стол и разрежут. На леднике лежала свиная нога в ожидании великого дня приезда гостя. Мэри Ньюлинг объяснила, что отнесет ее пекарю, который сунет ее в печь после того, как испечет хлеб. Как на Рождество, хотя до Рождества оставалась еще не одна неделя.

После приезда гостя меня услали в детскую, и я увидела лишь верхушку его цилиндра, когда он спрыгнул из двуколки, посланной встречать его. Молли Дарби, моя няня, высунувшись из окна рядом со мной, увидела не больше меня – к ее большому разочарованию. Но потом меня позвали вниз в нашу тесную гостиную. Отец хотел познакомить меня с гостем.

Молли расправила мою юбку, пригладила мне волосы и велела:

– Мисс, ведите себя хорошо, как настоящая леди!

Совет хороший, но следовать ему оказалось невозможно, ведь я понятия не имела, как вести себя в обществе: этому меня никто не учил.

Я бросилась вниз по деревянной лестнице, подняв много шума, и ворвалась в гостиную, снедаемая любопытством. При виде высокого мужчины с грустным лицом, одетым во все черное, я остановилась. В первый миг я пришла в замешательство. Но глаза его по-доброму заблестели при виде меня, и я забыла о своей недолгой и внезапной застенчивости.

– Так вот вы какая, мисс Мартин! – произнес наш гость. – Для меня большая честь познакомиться с вами.

– Да, я мисс Мартин, – сообщила я, беря протянутую им руку и уверенно пожимая ее. – Правда, сейчас меня чаще называют Лиззи. Зато когда я вырасту, то буду мисс Мартин и надену в церковь шляпку с вишенками.

Отец, сидевший у камина, только покачал головой, но гость широко улыбнулся.

– Джош, ты должен простить ее и меня, – сказал отец. – Она настоящая маленькая дикарка и полная невежда, но в этом виноват я.

На маленьком столике стояли хрустальный графин и бокалы. Я знала, что в графине содержится какое-то дорогое вино, которое достают только по большим праздникам. Я заметила также, что отец разрумянился больше обычного – но, возможно, потому, что сидел у огня.

– За что же тебя надо прощать? По-моему, она – очень жизнерадостный ребенок, она очень похожа на Шарлотту.

– Да, – отрывисто ответил отец.

Мне показалось: хотя он и согласился с замечанием гостя, предпочел бы, чтобы тот его не высказывал. Я заметила, как лицо его помрачнело от боли, и поняла, что он по-прежнему горюет по моей умершей матушке. Я подошла к отцу, взяла его за руку, а он поцеловал меня в макушку. Слова гостя озадачили меня; ведь я вовсе не считала, что похожа на матушку. Правда, я ее не знала, а наш гость, видимо, знал.

Должно быть, передо мной портрет Джосаи Парри, моего крестного отца. Наверное, тогда гость представился, но я не запомнила его имени… Зато запомнила, как, уходя, он подарил мне шиллинг, шепнув:

– Спрячь его хорошенько, Лиззи, и копи на шляпку с вишенками!

Шиллинг тогда показался мне целым состоянием. К сожалению, я не сберегла его, а потратила, и шляпку с вишенками так и не купила.

Глядя на портрет крестного, я нахмурилась. Миссис Парри обмолвилась, что ее муж не навещал нас в Дербишире. А на самом деле он приезжал к нам – по меньшей мере однажды. Забыла ли она о том визите или не знала о нем?

На каминной полке стояли небольшие часы из позолоченного черного дерева; рядом лежал коробок безопасных спичек. Наша экономка, Мэри Ньюлинг, всегда покупала старомодные серные спички, и я следовала ее примеру, когда обязанность покупки спичек перешла ко мне. К тому же серные спички стоили немного дешевле.

Вдруг у меня за спиной щелкнула дверь и кто-то ахнул. Я обернулась и увидела изумленную служанку с совком и метелкой.

– Извините, мисс, – сказала она, – не думала застать кого-то здесь так рано.

– Я уже ухожу, – смущенно ответила я. – Спустилась только потому, что хотела попросить кого-нибудь принести в мою комнату горячей воды.

– Хорошо, мисс. Я распоряжусь, чтобы вам сейчас же принесли воду. – Девушка по-прежнему ошеломленно смотрела на меня.

– Я мисс Мартин, новая компаньонка миссис Парри, – объяснила я.

– Да, мисс, я так и подумала.

Словно по наитию, я вдруг спросила:

– Вы уже работали здесь, когда компаньонкой миссис Парри была мисс Хексем?

– Да, мисс.

– Должно быть, все вы очень удивились, когда она так неожиданно пропала?

– Да, мисс. Но миссис Парри отдала нам одежду, которую она оставила.

Я поняла, что под «нами» девушка имеет в виду всех слуг, и живо представила, как они делят пожитки моей предшественницы. Картина меня не порадовала.

– Можно мне тогда приступить к уборке? – Служанка подняла повыше совок и метелку.

Мне не следовало задавать ей вопросы. Она наверняка доложит в людской о проявленном мной интересе. И потом, я ее задерживаю… Поэтому я просто спросила, как ее зовут.

Она ответила, что ее фамилия Уилкинс. Я поблагодарила ее и вышла. Мне ничего не оставалось делать, кроме как вернуться к себе в комнату. Слуги не любят тех, кто путается у них под ногами с утра пораньше. Придется мне научиться позже вставать!

Уилкинс не забыла моей просьбы, минут через десять после того, как я поднялась к себе, в дверь постучали, и вошла девчонка в огромном чепце, которая чуть раньше покупала молоко. Теперь она несла кувшин не с молоком, а с горячей водой – большой и очень тяжелый. Вблизи оказалось, что девочке лет двенадцать, а может, и тринадцать. Она была тощенькая, с узким, голодным личиком. Судя по всему, она с самого рождения недоедала, да и мать ее, наверное, плохо питалась. Возраст таких детей трудно бывает определить.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Бесси, мисс, – ответила девчонка, поправляя чепец, который сполз ей на глаза.

– Вот как! – воскликнула я, поспешно беря у нее кувшин, я боялась, что она разольет кипяток. Кувшин оказался очень тяжелым; мне трудно было представить, как ей удалось дотащить его из кухни. Ведь подниматься оттуда пришлось на три этажа! – Значит, мы с тобой тезки. Меня тоже зовут Элизабет.

В ответ девочка наградила меня таким же ошеломленным взглядом, как раньше Уилкинс. Потом Бесси нахмурилась и объявила: она не помнит, чтобы кто-нибудь когда-нибудь называл ее Элизабет. Все всегда звали ее только Бесси. Такое имя ей дали в приюте.

Значит, она сирота… А все-таки ей повезло, что она выросла не на улице и чему-то научилась.

– Я сегодня уже видела тебя в окно, – продолжала я. – Ты покупала молоко.

Бесси шмыгнула носом.

– Не больно-то мне по нраву такое молоко из-под коровы. Миссис Симмс покупает его, потому что говорит: если его выдаивают на твоих глазах, значит, его точно не разбавили водой. Молоком торгует еще парень с тележкой и бидоном, но миссис Симмс ему не доверяет.

– Бесси, а почему тебе… не по нраву молоко из-под коровы?

– Вонючее оно, – серьезно ответила Бесси. – Воняет тем, чем кормят бедолаг – капустными кочерыжками да отбросами с базара. Сама я молока сроду не пью.

Я с трудом удержалась от улыбки – очень не хотелось обидеть мою новую знакомую. Несмотря на неказистую внешность, характер у нее был вполне цельный и независимый.

– Бесси, где ты жила до того, как попала в приют? Ты помнишь своих родителей?

– Нет, – сухо ответила Бесси.

– Извини, – сказала я.

Бесси оживилась:

– Меня оставили в церкви, в ящике, на котором было написано «Пироги со свининой Ньюмена». Потому мне и фамилию дали Ньюмен, ведь другой у меня не было. А вот почему меня назвали Бесси – не знаю. Могло быть и имечко похуже, верно?

Отпустив последнее философское замечание, Бесси скрылась за дверью.

Когда я, наконец, во второй раз спустилась вниз, шел уже девятый час. В малой столовой, как я и предполагала, был накрыт завтрак. За столом сидел Фрэнк Картертон. Судя по всему, ночные похождения не отразились на его аппетите. Более того, настроение у него явно улучшилось по сравнению с предыдущим вечером, когда мы разошлись по своим комнатам. Во всяком случае, дуться он перестал. Меня он приветствовал очень радостно.

– Доброе утро! А вы, оказывается, ранняя пташка! Поверьте мне, тетю Джулию вы не увидите внизу до полудня. – Он указал на подносы для мяса, где лежали холодные закуски. – К сожалению, лучшие куски говядины съел я; остались одни ошметки. Вот, рекомендую окорок на кости. Кроме того, миссис Симмс жарит превосходные омлеты…

– С меня и окорока хватит, – ответила я.

– Я вам отрежу. – Фрэнк вскочил и принялся срезать с кости огромные ломти мяса.

Я попросила его не слишком усердствовать.

– Начинаю разбираться в том, как у вас здесь все устроено, – сообщила я, когда мы оба уселись и он возобновил еду. – Значит, Симмсы, муж и жена, занимают посты дворецкого и кухарки…

– Миссис Симмс и кухарка, и экономка, – с набитым ртом пробормотал Фрэнк. – Требует, чтобы ее называли именно так. Она ведет хозяйство и вертит стариной Симмсом как хочет. Наша миссис Симмс – настоящая дракониха.

Меня позабавила мысль о том, что бесстрастный и в высшей степени величественный дворецкий находится под каблуком у жены-мегеры. Мне даже захотелось познакомиться с миссис Симмс. Интересно, покидает ли она когда-нибудь свое логово – кухню?

– Есть еще парочка служанок, – продолжал Фрэнк, – хотя, как их зовут, не скажу.

– Я уже видела одну из них; ее фамилия Уилкинс.

– В таком случае вам известно больше, чем мне. Значит, Уилкинс? Ставлю фунт против пенни, что вторую служанку зовут Ложкине. А что? Вполне подходящие фамилии.

– И еще я познакомилась с маленькой посудомойкой по имени Бесси, с сироткой из приюта.

– А, с грибом! – воскликнул Фрэнк, откладывая нож и вилку. – Должно быть, вы имеете в виду тощенькую девчонку, которая все время носится на улицу и с улицы. У нее громадный чепец и белый фартук… Она ужасно напоминает мне гриб с ногами – до такого даже сам мистер Дарвин не додумался бы. Значит, эту малявку зовут Бесси?

– Да, эту девочку зовут Бесси, – ответила я. – Других слуг у вас нет?

– Если не считать Ньюджент, еще одного дракона в юбке… Хотя она по-своему не слишком вредная старушка.

Меня слегка раздосадовала развязность Фрэнка. Уж слишком небрежно он отзывался о слугах, которые заботились о нем и его тетке. Но я сделала скидку на то, что никто не научил его хорошим манерам и он, скорее всего, не имел в виду ничего плохого.

Дверь открылась, и чарующий аромат кофе предварил появление Симмса. Поставив на стол серебряный поднос, дворецкий осведомился, принести ли мне горячее с кухни.

– Спасибо, – ответила я. – Но сегодня утром с меня вполне хватит и окорока.

Окорока в самом деле было более чем достаточно. Я с трудом справлялась с тем громадным куском, который мне щедро положил Фрэнк. Кроме того, я еще не совсем оправилась после вчерашнего ужина. Глядя на то, как ест сам Фрэнк, можно было подумать, что он голодал целую неделю.

– Симмс, почек, наверное, нет? – задумчиво поинтересовался он у дворецкого.

– Я спрошу у миссис Симмс, сэр.

Когда дворецкий нас оставил, я покосилась на напольные часы в углу.

– Мистер Картертон, в какое время вам положено являться на службу в министерство иностранных дел?

Мой собеседник поморщился:

– Прошу вас, называйте меня Фрэнком. Вы ведь крестница моего дяди Джосаи, так что мы почти кузены.

– Хорошо, – согласилась я.

– Ну а служба… Сегодня с утра я отпросился к портному.

– Отпросились к портному?! – Я не скрывала изумления.

– Ну да. Мне ведь надо заказать себе одежду для России. А потом еще надо зайти к сапожнику. Мне посоветовали подождать приезда на место и купить зимнюю обувь уже в России. Для зимней охоты требуются специальные валяные сапоги – валенки. Смешно, правда? Как мне сказали, кожаные подметки прилипают ко льду.

– Жаль, мистер Картертон… то есть Фрэнк, что мне не удастся полюбоваться на вас в России в ваших валяных сапогах, – сухо заметила я.

– Говорят, там хорошая медвежья охота, – сообщил Фрэнк. – Жду не дождусь!

– Медвежья охота? Что вы станете делать с медведем, если подстрелите его?

– Ну как что… Съем. Говорят, стейки из медвежатины – настоящий деликатес. Как и медвежий суп, впрочем, я не любитель супов. Но мясо – просто чудо.

Я отложила нож и вилку, отчасти из-за того, что наелась, а отчасти из-за того, что не в состоянии была больше слушать вздор, который он нес.

– Фрэнк, – сказала я, – надеюсь, вы позволите попросить вас кое о чем?

– Конечно, я к вашим услугам.

Мне показалось, что он посмотрел на меня чуточку настороженно, хотя говорил по-прежнему учтиво.

– Спасибо. Вот в чем дело. Я понимаю, вам иногда нравится подразнить доктора Тиббета – и даже тетю Джулию. Но пожалуйста, меня избавьте от ваших сомнительных шуток. Мне кажется, что вы – человек вполне разумный.

Он откинулся на спинку стула и смерил меня пристальным взглядом.

– А вы очень проницательны, Элизабет Мартин!

– Я говорю то, что думаю, только и всего. – Начав откровенный разговор, я решила продолжать в том же духе. – Вот, например, что мне недавно пришло в голову. Давно ли вам стало известно, что вы поедете в Санкт-Петербург? Мне показалось немножко странным, что вы решили сообщить об этом своей тетке в присутствии еще двух людей, причем одна из них только что приехала в ваш дом. На вашем месте я бы рассказала ей о таком важном событии наедине. Может быть, вы рассчитывали избежать ее первой… скажем так, довольно эмоциональной реакции?

Я испугалась собственной дерзости. Фрэнк будет прав, если обидится на меня за бестактность! Но он только улыбнулся.

– Как я вижу, у вас на плечах не только хорошенькая, но и очень умная головка!

– Прекратите! – возмутилась я. – Меня трудно назвать хорошенькой. Сама это вижу всякий раз, когда смотрюсь в зеркало.

– Пожалуй, вы правы. Такое слово умаляет ваши достоинства. Вы настоящая красавица – да-да, и не спорьте! У вас умное и очень выразительное лицо. Кстати… Можно в связи с последним предупредить вас кое о чем? В тетином доме старайтесь держать свои чувства при себе. Как вы верно подметили, я иногда изображаю дурачка, но, должен признаться, это очень хорошая маска.

Я не успела ответить, потому что вернулся Симмс с блюдом рубленых почек в острой подливке. Фрэнк накинулся на них, как будто целую неделю ничего не ел.

Когда мы снова остались одни, я спросила:

– Почему в доме вашей тетушки мне следует быть осторожной и не демонстрировать свои истинные чувства? Может быть, излишняя откровенность сразу выдаст во мне провинциалку? – Не дав ему ответить, я по наитию продолжала: – Или это как-то связано с Маделин Хексем?

Фрэнк перестал есть и снова откинулся на спинку стула. Лицо у него сделалось задумчивым.

– Между нами, о чем думала Мэдди Хексем, понять было довольно трудно. Она никогда ни о чем не высказывала своего мнения. А в карты она играла довольно посредственно. Я никогда не видел, чтобы она читала серьезную книгу; зато упивалась дешевыми романами, которые брала в публичной библиотеке. Подозреваю, что тетя Джулия считала ее довольно скучной.

– Вы удивились, когда она пропала?

– Скорее не удивился, а испытал раздражение. Тетя Джулия послала меня в местный полицейский участок, где я сообщил о необъяснимом исчезновении Мэдди какому-то доблестному слуге закона. Я совсем не был поражен, когда тетя Джулия получила письмо, в котором Мэдди сообщала, что сбежала с мужчиной. Вот к чему приводит любовь к дешевым романам! Все книжки, которые она читала, были примерно на один сюжет. Сама Мэдди была довольно хорошенькой, точнее, была бы, если бы лицо ее оживлялось хоть иногда… Как я уже говорил, если у нее и были мозги, она, похоже, не стремилась ими злоупотреблять. Вот и письмо ее оказалось довольно скупым. Она не написала ни куда она бежала, ни с кем. Может быть, боялась, что мы разыщем ее и заставим вернуться? Если так, то ее страхи были напрасными! Тетя Джулия почувствовала себя преданной, а доктор Тиббет со свойственным ему пылом посулил беглянке вечное проклятие.

Фрэнк стал задумчиво гонять вилкой по тарелке недоеденный кусочек почки. Я поняла, что даже он иногда насыщался.

– Послушайте, – продолжал он, – старика Тиббета просто нельзя время от времени не поддевать – мягко, конечно. Он не дурак, и недооценивать его опасно. Тетю Джулию я и не думаю дразнить; она всегда была очень добра ко мне.

– Вы в самом деле считаете, будто доктор Тиббет – поклонник вашей тетушки, как вы намекали? Или вы снова шутили? По-моему, подобная перспектива вас очень веселит.

Фрэнк громко расхохотался.

– Позвольте мне налить вам кофе, – сказал он. – А там молочник.

Я вспомнила мнение Бесси о молоке из-под коровы и с улыбкой взяла молочник. Цвет у его содержимого был любопытный – синевато-серый; впрочем, никакого неприятного запаха я не почувствовала. Наверное, чтобы что-то учуять, надо было сунуть нос в самый кувшин, чего я не собиралась делать при Фрэнке. Я решила выпить черного кофе.

Фрэнк поставил локти на стол, подпер руками подбородок и серьезно уставился на меня:

– Вы, наверное, знаете, что тетя Джулия была второй женой дяди Джосаи?

– Я не знала этого наверняка, но догадывалась, – ответила я. – Конечно, между ними большая разница в возрасте. И потом, она говорила, что Джосая Парри никогда не приезжал в гости к моему отцу. А я помню, что по крайней мере один раз он к нам приезжал, – я тогда была еще маленькая. Вот почему я решила, что тетя Джулия не знает о его визите, а может быть, забыла. Во всяком случае, мой крестный приезжал к нам один. Помню, он был печален и ни разу не улыбнулся, хотя со мной разговаривал очень приветливо. Возможно, он был в трауре – по первой жене?

– Какая вы проницательная! – с восхищением воскликнул Фрэнк. – Я оказался прав. А с вами придется очень тщательно выбирать выражения! У вас отменная память, и вы, по-моему, умеете разгадывать загадки.

– Я здесь чужая. Естественно, я наблюдаю, все внимательно слушаю и стараюсь, если могу, во всем разобраться, – возразила я.

– Что ж, тогда позвольте рассказать вам о моей тете Джулии. Вы поймете, что у нас все выглядит не совсем так, как кажется на первый взгляд. Моя мать и ее сестра – дочери сельского священника. Мне кажется, именно поэтому тете Джулии так нравится общаться с Тиббетом; он воскрешает в ее памяти детские воспоминания. Приход моему деду достался бедный, содержать семью было не на что. Они были бедны, простите за каламбур, как церковные мыши. Мать бежала с моим отцом; вынужден признаться, отец также не очень-то умел обеспечить близких. Тетя Джулия не собиралась следовать по стопам своей сестры. Не знаю, где и как она познакомилась с дядей Джосаей, который был богатым вдовцом. Во всяком случае, упускать его она не собиралась. Не поймите меня неправильно. Она стала ему прекрасной женой. И живо интересовалась его делами – возможно, потому, что понимала, что переживет его. Элизабет, тетя Джулия – еще один человек, который часто носит маску. Тетя делает вид, будто не интересуется ничем, кроме виста и собственного удобства. Но больше всего на свете ей важно, чтобы эти удобства сохранялись у нее навсегда. Вот почему мне смешно думать, что Тиббет питает в ее отношении какие-то надежды. Он думает, что тетя примет его предложение. Я же почти уверен в том, что она ему откажет. Видите ли, она ни за что не отдаст свои капиталы кому-то другому. Скоро Тиббет поймет, что ему придется довольствоваться здешними ужинами, партиями в вист и тем, что к нему относятся как к носителю высшей мудрости. По-моему, когда он это поймет, он смирится со своей ролью. Как я и говорил, Тиббет не дурак.

– Неужели компания моего крестного по-прежнему ввозит ткани с Дальнего Востока?

Фрэнк покачал головой:

– С его смертью импорт тканей прекратился. Но он вкладывал свои деньги в разные отрасли. Так, незадолго до смерти он скупил немало недвижимости. Арендная плата обеспечивала ему устойчивый доход. Тетя его только приумножила. Более того, она и сейчас владеет объектами недвижимости – в основном жилыми домами. Некоторые из них она недавно очень выгодно перепродала, потому что на их месте собираются строить новый железнодорожный вокзал.

– Да, знаю, – кивнула я. – Я… мы, то есть я в кебе вчера проезжала мимо будущей стройки.

– Да, там ее дома и стояли. К ней приезжал представитель железнодорожной компании и предложил очень выгодную цену. А дома пошли под снос, – доверительно сообщил мне Фрэнк. – По-моему, тетя Джулия осталась весьма довольна сделкой.

Я изумилась, услышав его рассказ, и вспомнила скрипучую подводу с ее печальным грузом. Стоит ли упоминать о вчерашнем происшествии? Наверное, Фрэнк сочтет меня ненормальной – как кебмен. Поэтому я решила промолчать.

Фрэнк встал и бросил на стол смятую салфетку.

– Мне пора. Много дел, знаете ли.

Он оставил меня одну, изрядно озадачив.

Глава 5

Как и предупредил меня Фрэнк, миссис Парри, точнее, тетя Парри, как она требовала к ней обращаться, не появлялась почти до полудня и спустилась как раз ко времени легкого обеда, которому я почти не отдала должного.

Ее привычка поздно вставать очень обнадежила меня: ведь по утрам я оставалась предоставленной самой себе! И все же в первый день после завтрака я не вышла на улицу, боясь, что тетя Парри спустится раньше.

Почти все время я просидела в библиотеке. Там я нашла писчую бумагу и чернила и потратила время на то, чтобы написать миссис Нил, моей доброй соседке, у которой я некоторое время жила после того, как продала наш дербиширский дом. Миссис Нил очень беспокоилась из-за моего отъезда в Лондон, чужой город, где я буду среди незнакомых людей. Миссис Нил, ни разу в жизни не покидавшая пределов родного городка, имела все основания называть Лондон «чужим». Я написала ей, что добралась без приключений и виды на будущее у меня весьма неплохие. Не приходилось сомневаться в том, что вести вскоре узнают все соседи. Какое-то время в округе только и будет разговоров, что обо мне. Я запечатала письмо воском, который нашла на подносе, и вынесла его в холл, где заметила деревянный ящичек для писем, которые следовало отправить. Я положила в него свое письмо, но решила: как только выясню, где здесь почта, буду отправлять свои письма сама… Если, конечно, я напишу еще кому-нибудь.

Позже нас навестила некая миссис Беллинг. Накануне в разговоре всплывала ее фамилия: она – та самая приятельница, которая «нашла» Маделин Хексем и ввела ее в дом тети Парри. Мне любопытно было взглянуть на нее. Должна сознаться, первое впечатление о миссис Беллинг оказалось неблагоприятным. Она была одета очень нарядно – в новомодный кринолин, не такой пышный, как те, что носили прежде; юбка у нее была конической формы. На голове, над шиньоном, сделанным явно не из ее волос (они были темнее, чем ее собственные), сидела модная шляпка-каскетка. Остролицая, длинноносая, она напомнила мне любопытную и хитрую галку. Она забросала меня вопросами обо мне, моем отце, месте моего рождения и прочем, что взбрело ей в голову. Все вопросы она задавала абсолютно прямолинейно. Я решила, что она дурно воспитана. В конце концов, я приехала в Лондон не к ней на работу! Даже тетя Парри как будто решила, что любознательность ее подруги зашла слишком далеко, и через несколько минут перебила гостью вопросом о ее сыне Джеймсе.

Его имя я тоже слышала накануне. Фрэнк обмолвился, что Джеймс Беллинг собирает окаменелости. Миссис Беллинг тут же забыла обо мне и начала распространяться о добродетелях и изумительном уме Джеймса и другого своего отпрыска. Насколько я поняла из ее слов, кроме Джеймса, у миссис Беллинг еще имелась замужняя дочь, которая сейчас находится в интересном положении. Была у нее и еще одна дочь, помоложе, которая тоже вскоре выйдет замуж, и младший сын, он еще учится в школе. Ему тоже мать сулила блестящее будущее. Я не поняла, который по возрасту коллекционер Джеймс, но мне показалось, что он – ровесник Фрэнка Картертона и потому либо самый старший из детей миссис Беллинг, либо второй по старшинству (после замужней дочери). Я вздохнула с облегчением, когда гостья наконец откланялась. Мне показалось, что миссис Парри также не жалела об уходе приятельницы – по крайней мере, в тот день.

Впрочем, долго мы без гостей не пробыли. Через несколько минут на пороге показался Симмс; его всегда бесстрастное лицо показалось мне непривычно оживленным.

– Прошу прощения, мадам, – провозгласил он, – пришел полицейский, который желает с вами переговорить.

– О чем? – удивилась тетя Парри. – Симмс, передайте, что я занята!

– Извините, мадам, но он желает переговорить с вами лично. Он прислал свою карточку…

Жаль, что мне не удастся передать выражение, с каким Симмс произнес эти слова, и изобразить его походку. Он протянул тете Парри серебряный поднос с единственным скромным картонным прямоугольником, на котором было напечатано: «Инспектор Бенджамин Росс. Столичная полиция, Скотленд-Ярд». Очевидно, дворецкий полагал, что полицейскому не полагается иметь визитные карточки, как и появляться в приличном доме. Наверное, именно поэтому сам Симмс взял за труд отнести карточку наверх.

– Как странно! – воскликнула тетя Парри, осторожно беря карточку и вертя ее в руке. – Где он, Симмс? Чего он хочет?

– Мадам, я проводил его в библиотеку. Он пришел перед самым уходом миссис Беллинг, я решил, что вам, наверное, будет неприятно, если она его увидит. А чего он хочет… Мадам, мне не удалось у него выяснить. Он не говорит. – Несмотря на величественный вид, дворецкий явно разволновался.

– Да, конечно, Симмс, вы поступили мудро. Ах, как странно! Ну а сапоги на нем какие?

– Довольно чистые, мадам. Он не в форме.

– Что ж, в таком случае, по-моему, он может сюда подняться. Нет, погодите. Элизабет, спуститесь вниз и спросите, чего он хочет. Может быть, ему хватит разговора с вами. Если нет, наверное, вам придется проводить его сюда. Но обязательно вначале проверьте, не грязные ли у него сапоги.

Следом за Симмсом я спустилась вниз. Дворецкий распахнул дверь библиотеки и отступил, пропуская меня. Затем он закрыл дверь, оставив меня наедине с гостем.

Инспектор Бенджамин Росс стоял напротив входа, у камина, и смотрел на портрет Джосаи Парри. Я успела заметить, что у него густые черные волосы, что он одет строго, в уличный костюм, а цилиндр держит в руке. Но вот он обернулся и оказался на удивление молодым для своего звания человеком. Он был гладко выбрит, и лицо его дышало умом. На лице особенно выделялись живые темные глаза.

Однако, как бы я ни удивилась при виде его, мое удивление не шло ни в какое сравнение с тем, какое действие оказала на него я. Не знаю, чего он ожидал: либо подумал, что сама миссис Парри спустится вниз, либо ожидал увидеть мужчину. Увидев же меня, он застыл, точно громом пораженный. Он открыл рот, закрыл его, а потом издал слабое:

– А-а-а…

– Инспектор Росс? – спросила я, держа в руке визитную карточку, которую захватила с собой.

– Да, – ответил он, не сводя с меня взгляда.

– Я Элизабет Мартин, компаньонка миссис Парри, – строго продолжала я, чтобы он сразу понял: меня не одурачишь.

– Да, – повторил он с самым странным видом. – Ну, конечно!

Потом он снова замолчал и наградил меня еще одним ошеломленным взглядом.

Я начала терять терпение – впрочем, терпения мне недоставало и в лучшие времена. Неужели я так плохо выгляжу? Может, у меня растрепалась прическа или грязное пятно на кончике носа?

– Прошу прощения, – довольно резко продолжала я. Странное поведение инспектора начинало меня раздражать. Я подумала: может быть, следовало захватить оружие посущественнее кусочка картона или, по крайней мере, попросить Симмса сопровождать меня.

Заказать себе визитные карточки может кто угодно; и ведь, кроме его слов, у нас нет других доказательств, что он действительно полицейский!

Странный гость как будто взял себя в руки и быстро заговорил:

– Простите меня. Я надеялся поговорить с миссис Парри, насколько я понимаю, владелицей этого особняка. Она дома?

– Да, дома, – кивнула я. – Но, откровенно говоря, ее весьма озадачила причина, по которой вы здесь появились. Может быть, вы что-нибудь объясните мне?

Я по-прежнему старалась говорить сурово, хотя невольно смягчилась, услышав в речи гостя знакомый северный выговор. Может быть, мы с ним земляки?

Он, словно извиняясь, взмахнул шляпой:

– Извините, мисс Мартин. Подробности я могу обсуждать только с миссис Парри.

Я нахмурилась:

– Неужели не можете хотя бы намекнуть на… причину вашего визита?

Он замялся.

– Понимаете… у меня для нее не слишком хорошая новость.

– Фрэнк! – воскликнула я. – Вы хотите сказать, что с ним произошел несчастный случай?!

– Фрэнк? – резко переспросил гость и нахмурился. – Вы имеете в виду мистера Фрэнсиса Картертона?

– Да, племянника миссис Парри, который живет в доме тетушки. С ним что-нибудь случилось?

Инспектор снова бросил на меня странный взгляд:

– Нет, насколько мне известно, мистер Картертон жив и здоров. Судя по вашим словам, сейчас его нет дома.

– Он служит в министерстве иностранных дел, – объяснила я. – Хотя сегодня утром он был… – Я не понимала, почему должна защищать Фрэнка Картертона, и все же решила, что не стоит рассказывать гостю, что Фрэнк провел утро у своего портного. – Кажется, утром у него были другие дела. Но сейчас он уже должен быть на службе.

– К нему я наведаюсь позже, – отрывисто заметил инспектор Росс.

Его слова лишь разожгли мое любопытство. В чем все-таки дело? Похоже, все выяснить можно единственным способом. Я покосилась – надеюсь, не слишком явно – на его сапоги и решила, что угрозы для ковров они не представляют.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – пригласила я. – Миссис Парри примет вас наверху, в малой гостиной. Шляпу, если хотите, оставьте на столе в холле.

Я повернулась и зашагала вперед. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала на себе пристальный взгляд инспектора. Может быть, полицейские на всех так смотрят? Я искренне надеялась, что скоро он удовлетворит свое любопытство и утратит ко мне интерес!

Я представила его тете Парри, которая, как мне показалось, приятно удивилась его молодости и даже снизошла до того, что предложила ему сесть, хотя, по-моему, вначале не собиралась этого делать.

– Извините, что побеспокоил вас, мадам, – начал гость.

– С моим племянником ничего не случилось? – встревоженно перебила она.

– Нет, мадам, я пришел не из-за мистера Картертона. Речь пойдет о молодой женщине по имени Маделин Хексем. Насколько я понимаю, она служила у вас компаньонкой.

Тревога тети Парри усилилась.

– Ах… – воскликнула она, воздевая пухлые ручки. – Только не говорите мне, что она вернулась! Я не хочу ее видеть!

– Вы не увидите ее, мадам; боюсь, она уже не вернется.

Последние слова он произнес так мрачно, что волосы у меня на затылке встали дыбом.

– С ней что-то случилось! – выпалила я, не сумев вовремя остановиться.

– К сожалению, да, – кивнул инспектор. – Нашли тело. Мы считаем, что оно принадлежит ей.

– Тело? – вскричала тетя Парри, привстала и тут же упала назад в кресло.

Я подскочила к ней, готовая оказать помощь, и инспектор Росс тоже поднялся. Но когда мы склонились над ней, тетя Парри отмахнулась от нас обоих, как от назойливых мух.

– Вы имеете в виду – труп? Как… Милый мой, вы очень бестактно объявили такую ужасную новость! – Лицо ее тревожно побагровело, а пухлые пальцы так крепко вцепились в подлокотники кресла, что побелели костяшки.

– Извините, мадам, – сказал наш гость. – К сожалению, мне в силу моей профессии часто приходится сообщать людям печальные вести, а объявить о них по-другому никак невозможно.

Тетя Парри достала носовой платок и начала обмахивать им лицо на манер веера. Я заметила, что она не огорчена, а скорее раздосадована и что за порхающим туда-сюда платочком очень удобно прятать лицо до тех пор, пока его обладательница не возьмет себя в руки.

Вот тетя Парри уронила руку на колени, и я увидела, что она вполне овладела собой.

– Когда… где… как? – осведомилась она и жеманно добавила: – Жаль, что здесь нет Фрэнка или доктора Тиббета! Повторяю, инспектор, вы могли бы подождать со своей новостью до вечера, когда в доме будет мужчина.

– Вначале я должен расспросить вас об обстоятельствах ее исчезновения, – решительно возразил Росс.

Очевидно, он решил больше не тратить времени на ее возражения и решил, что она вполне пришла в себя и ее можно допросить. По-моему, тетя Парри все поняла, потому что моргнула и устремила на гостя очень твердый взгляд.

– Восьмого марта в полицейский участок Марилебон поступило сообщение о том, что она накануне ушла из дому и ночью не вернулась. По приметам она девушка хрупкого телосложения, невысокая, светловолосая. На ней было светло-сиреневое поплиновое платье в полоску. Кроме того, сообщалось, что, возможно, на ней шаль с узором «турецкие огурцы» и небольшая шляпка, но последние предметы одежды пропали. То есть мы их до сих пор не нашли.

Тетя Парри замахала на гостя руками, чтобы тот замолчал, и упрямо выдвинула вперед пухлый подбородок. Мне показалось, что она снова злится.

– Не может быть! Да, она покинула мой дом весьма странным способом. Как-то утром взяла и ушла, ничего с собой не взяв и не сказав никому ни слова. Но потом, примерно через неделю после ее ухода, мы… то есть я получила от нее письмо. Инспектор, я уверена, здесь какая-то ошибка, и несчастная, о которой вы говорите, – не Маделин.

– Письмо? – оживился Росс. – Оно у вас сохранилось? Можно на него взглянуть?

Тетя Парри покачала головой:

– Нет, я его не сохранила. Я так рассердилась на Мэдди! Она написала, что бежала с мужчиной! А мы и понятия ни о чем не имели! Даже не подозревали! Я разорвала письмо.

Росс явно был раздосадован, но быстро взял себя в руки:

– Мадам, вы не усомнились в том, что письмо написано ее рукой?

– А как же иначе? – Тетя Парри смерила его ошеломленным взглядом. – Почерк очень походил на ее. Я показала письмо миссис Беллинг, моей доброй подруге, которая и порекомендовала мне Маделин. Впрочем, сама миссис Беллинг ее раньше не видела, только переписывалась с ней… Маделин приехала с севера. Она не была лично знакома с миссис Беллинг; она служила у ее подруги в Дареме. Вы меня понимаете? Так вот, миссис Беллинг также не усомнилась в том, что письмо написано рукой Маделин! – Тетя Парри покачала головой. – Не понимаю, решительно не понимаю!

– Мне очень жаль, – сказал Росс. – В таком случае прошу вас как можно подробнее вспомнить, что именно она написала? Если можно, дословно.

С ловкостью фокусника он извлек из кармана записную книжку и карандаш и приготовился записывать. Меня его быстрота поразила – как, наверное, и тетю Парри. Я открыла было рот, чтобы похвалить его проворство, но успела прикусить язык, прежде чем с моих губ слетело хоть слово.

Тетя Парри в упор посмотрела на гостя, затем перевела взгляд на его записную книжку и в отчаянии заломила руки:

– Но я почти ничего не помню! Кажется, она выражала сожаления, что причинила мне неудобство. Да! Вот ее истинные слова. Помню, я еще подумала, что она сильно преуменьшает. Мы были сами не свои от тревоги за нее, а оказалось, что она бежала с мужчиной! «С джентльменом, с которым я помолвлена и за которого собираюсь замуж» – вот ее истинные слова. А ведь никто ни о чем не догадывался! Доктор Тиббет сказал, что не верит ни в какую помолвку… Помилуйте, инспектор, неужели вы все записываете?

Карандаш Росса стремительно бегал по бумаге, но, услышав последнюю фамилию, он остановился и переспросил:

– Доктор Тиббет?

– Мой друг, доктор богословия, с которым я имею обыкновение советоваться по всем вопросам, – объяснила тетя Парри. – Так вот, доктор Тиббет отзывался о Маделин весьма жестко. По его мнению, она ступила на стезю порока… Но вы говорите, что она умерла? Как она умерла?

Росс отложил записную книжку. Мне показалось, что тетя Парри вздохнула с облегчением. Но ее облегчению не суждено было длиться долго. Покосившись на хозяйку дома, гость сообщил:

– К сожалению, она умерла насильственной смертью.

Миссис Парри воздела руки вверх и безвольно уронила их на колени. Она ничего не ответила.

– Инспектор, – вмешалась я, – скажите, пожалуйста, где нашли тело мисс Хексем? Далеко ли отсюда?

Он устремил на меня свой суровый, пристальный взгляд.

– В Агартауне, – ответил он наконец. – В доме, предназначенном к сносу. Как вам, должно быть, известно, на том месте собираются построить новый железнодорожный вокзал. Все дома в округе сносят. Дом, где нашли ее тело, был в числе последних.

– В Агартауне?! Не может быть! – ахнула тетя Парри. – Не может быть!

– Да, не такое там место, где вы ожидали бы найти свою бывшую компаньонку, – кивнул Росс. – Понимаю.

Мы с моей хозяйкой погрузились в молчание – каждая по своим причинам. Мне показалось, что миссис Парри оцепенела потому, что совсем недавно продала принадлежащие ей дома в Агартауне под снос. Меня охватил ужас. Значит, по пути сюда я встретилась с трупом Маделин Хексем! Что же с ней приключилось? Кто мог убить ее? По какой прихоти капризной судьбы я именно в то время проезжала мимо? Хотя я не суеверна, такая встреча не могла не показаться мне зловещим предзнаменованием.

Очевидно, Росс воспринял наше продолжительное молчание как сигнал к тому, что ему пора уходить. Он встал.

– Простите меня, пожалуйста, что я так вас огорчил. Сейчас я вас покину. Вам нужно будет время для того, чтобы прийти в себя. Возможно, я еще вернусь и еще раз побеседую с вами, миссис Парри. Если вы что-нибудь вспомните… или если кто-то из ваших домочадцев догадывается, с кем бежала Маделин Хексем, пожалуйста, немедленно дайте мне знать.

– Конечно… – прошептала тетя Парри.

– С вашего позволения я пришлю сюда своих подчиненных с тем, чтобы они допросили слуг.

Первые его слова, разумеется, были простой формальностью. Полицейские допросят прислугу независимо от того, даст им тетя Парри свое согласие или нет. Она все поняла, и я снова заметила на ее лице мимолетное раздражение. Она слабо махнула мне рукой; я поняла, что мне следует проводить инспектора.

Когда мы спустились в холл, Росс остановился у стола, но цилиндр свой не взял. Вместо этого он жестом показал на библиотеку:

– Мисс Мартин, позвольте еще несколько слов? Я понимаю, вы глубоко потрясены.

– Я ее не знала, – ответила я, – поскольку приехала ей на смену только вчера.

Тем не менее я повела его в библиотеку и закрыла за нами дверь. Мне не хотелось, чтобы слуги нас подслушивали. Росс предупреждал, что их, скорее всего, допросят, а перед этим они наверняка узнают печальную весть. Но подслушанные обрывки разговора – неподходящий способ узнавать о смерти.

– Извините, что докучаю вам, – продолжал Росс, – но… Нельзя ли осмотреть пожитки мисс Хексем? По словам миссис Парри, ваша предшественница, уходя, ничего не взяла с собой. Значит, ее вещи до сих пор здесь. Их, наверное, куда-нибудь убрали? Возможно, дворецкий знает, где они.

– Мне очень жаль, – ответила я, – но, насколько мне известно, после нее осталась только одежда, которую миссис Парри раздала слугам. Кажется, в письме что-то говорилось о том, что миссис Парри вправе распорядиться ее вещами, как считает нужным.

На лице инспектора Росса мелькнула досада, но потом он смирился:

– М-да, напрасно я надеялся. Прошло столько времени… неудивительно, что от ее вещей избавились. Неужели после нее не осталось больше ничего – ни писем, ни дневника?

– Насколько мне известно, нет. Хотя, как я вам уже говорила, в то время меня здесь не было.

– Ничего не оставила, написала, чтобы ее одежду выбросили… Мисс Мартин, такое поведение вам не кажется странным? – вдруг спросил инспектор.

– По-моему, она не собиралась возвращаться.

– А может быть, кто-то подделал ее почерк, – тихо ответил он, пристально наблюдая за мной – как я восприму его предположение.

Как можно хладнокровнее я ответила:

– Когда вы беседовали с миссис Парри, такая мысль пришла мне в голову. Если ее убили – а говоря, что она умерла насильственной смертью, вы наверняка имели в виду убийство, – значит, убийца не хотел, чтобы ее искали и нашли.

– А поиски не прекращались, – возразил Росс. – Никто не пришел еще раз в полицейский участок Марилебон и не сообщил, что пропавшая прислала письмо. Для нас, полицейских, мисс Хексем по-прежнему считалась пропавшей без вести.

Наверное, это Фрэнк виноват, сердито подумала я, но вслух ничего не сказала. Возможно, он просто забыл о письме или не счел нужным известить о нем стражей порядка. Вслух я сказала:

– Жаль, что я ничем не могу вам помочь. Я ее не знала, но ее постигла ужасная участь!

– Сильный удар для миссис Парри, – заметил Росс и внимательно посмотрел на меня своими умными темными глазами. – И хотя вы говорите, что не знали ее, я вижу, что известие вас сильно расстроило.

– Наверное, мне следует объясниться, – смущенно ответила я. – Вчера, когда я ехала сюда в кебе, нас задержали в пути, навстречу двигалась подвода, на которой лежал труп. Как раз в том месте, где сносят дома. Труп был ее, да?

Росс что-то пробурчал. Лицо у него сделалось сердитым.

– Весьма вероятно! – сухо ответил он. – Жаль, что вы это видели. Мне также жаль, что вы оказались там, и жаль, что сейчас вы здесь!

– Что вы имеете в виду? – Его последние слова показались мне странными, как, впрочем, и все его поведение. Наверное, поэтому я заговорила довольно резко.

Он вздохнул.

– Вы меня, конечно, не помните, – сказал он. – Да и с чего вам меня помнить? И все же мы с вами уже встречались, хотя и давно – лет двадцать назад.

– Нет-нет, – ответила я, качая головой. – Невозможно! Я только что приехала в Лондон из Дербишира, как я вам уже сказала. Джосая Парри, – я указала на портрет над камином, – был моим крестным. Его вдова, миссис Парри, предложила мне место компаньонки после того, как я после смерти отца написала ей и попросила о помощи.

– Значит, доктор Мартин умер? – воскликнул Росс. – Примите мои соболезнования! Он был хорошим человеком, и я всем ему обязан.

– Вы знали моего отца! – воскликнула я.

– И вас тоже. Ведь вы – Лиззи Мартин. Вы приезжали вместе с отцом в наш поселок. Его тогда вызвали на шахту – там произошел несчастный случай. Умер ребенок…

Я невольно вытаращила глаза:

– Да, помню! В то утро я спряталась в двуколке. Мне было всего восемь лет. Но откуда вам это известно?

– Я тоже там был, хотя вы меня не помните. Я подарил вам мой счастливый сланец с отпечатком папоротника. Вы его, наверное, выбросили.

Внезапная вспышка осветила прошлое, как молния на ночном небе. Я увидела темноволосого мальчишку с запачканными сажей лицом и одеждой.

– Я вас помню! – медленно произнесла я. – А ваш счастливый сланец до сих пор у меня. Но как… – Я велела себе замолчать, потому что следующие мои слова были верхом бестактности.

Он меня опередил:

– Как я попал оттуда сюда? Когда погиб тот малыш, правительство уже издало закон, запрещавший брать на работу в шахту детей до десяти лет. Мальчику, который погиб, – звали его Дейви Прайс, и я хорошо его помню – десяти еще не было. Ваш отец из-за того случая поднял большой шум. В результате компания уволила всех детей, кому еще не исполнилось десять. Нам с Джо Ли в то время было по девять лет. Ни один из нас не сожалел, что больше не придется спускаться под землю, зато нашим семьям пришлось туго без нашего жалованья. Ваш отец все прекрасно понимал…

Взгляд инспектора скользнул по стеллажу напротив, плотно уставленному книгами.

– Большинство шахтеров не умеют ни читать, ни писать, а вместо подписи ставят крестик. Вы это, наверное, знаете.

– Ну да… – Мне стало не по себе. – Но они не виноваты в том, что для них не строят школ!

Инспектор Росс снова посмотрел на меня в упор с обескураживающей прямотой.

– Да зачем образование детям шахтеров? Так скажет большинство. Образование только внушит им мысли, которые не соответствуют их положению.

– По-моему, глупейшего довода я еще не слышала, – парировала я. – Мой отец, во всяком случае, его нисколько не поддерживал! Я знаю, что он изо всех сил старался убедить богатых горожан собрать деньги и открыть благотворительную школу, как в других местах. И он огорчался, что его затея не удалась.

Я удивилась, потому что мне показалось, что Росс хихикнул, хотя на его лице не было улыбки.

– Мой отец умел лишь ставить крестик вместо подписи, хотя мама пыталась научить его писать. Да, моя мать была грамотной!

Я покраснела. Наверное, на моем лице явственно отразилось изумление.

– Когда она была девочкой, – продолжал инспектор Росс, – приходской священник открыл в нашем поселке воскресную школу для детей бедняков. Научившись читать и писать, мама, в свою очередь, стала обучать грамоте детишек помладше. Потом она научила грамоте и меня, а после смерти отца стала немного зарабатывать, обучая детишек в нашем шахтерском поселке, чьи родители могли заплатить за обучение и считали, что дело стоит лишних расходов. Узнав, что мы остались без работы, доктор Мартин вначале стал приискивать нам другие рабочие места. Но когда он узнал, что мы с Джо бегло читаем и у нас хороший почерк, он объявил, что наше образование не должно пропасть даром. – Росс поморщился. – Отлично помню, как он пришел к нам домой и устроил нам форменный экзамен. Сначала мы оба читали ему вслух, потом писали под его диктовку. Он долго беседовал с нами и, наконец, отпустил. Мы убежали на улицу, не понимая, что же происходит. Потом мы узнали, что он собрался оплатить наше обучение. Родители Джо вначале колебались, но, когда моя мать сказала им, что собирается принять предложение доктора, они тоже согласились. Вот так мы с Джо в новых ботинках, за которые заплатил ваш отец, – на его лице мелькнула улыбка, – пошли в начальную школу нашего городка и вскоре узнали, насколько мы невежественны! Нам надо было учиться втрое усерднее остальных, чтобы не остаться на второй год. У нас был мощный стимул… Знаете, первые недели в школе мы уставали больше, чем в шахте. Но благодаря своему усердию я, окончив школу, сумел несколько лет прослужить клерком. Потом, в восемнадцать лет, я приехал в Лондон искать счастья.

Он широко улыбнулся и вдруг как будто успокоился и стал совсем другим. Видимо, ему приятно было хоть ненадолго забыть о своем профессиональном долге. Но во второй раз я вспомнила, что уже видела у него на лице такую улыбку.

– Как Дик Уиттингтон[4], – продолжал он, – я был убежден, что лондонские улицы вымощены золотом. Но вместо золота увидел грязь, а житье здесь оказалось дорогим. Я поступил на службу в полицию. В то время им не хватало людей. Благодаря вашему отцу я не только получил достаточное образование, но был образован гораздо шире, чем большинство рекрутов. По вечерам я усердно штудировал книги, чтобы расширить свой кругозор. Я быстро достиг чина сержанта, а в прошлом году – инспектора, став одним из самых молодых инспекторов полиции.

Я уловила в его голосе нотки скромной гордости, вне всяких сомнений заслуженной.

Поступок отца, который так помог Бену Россу, был для него типичен. Из-за его благотворительности, проявленной к чужим людям, я осталась без гроша, за что я его, впрочем, не осуждала.

– Отец бы гордился и радовался, узнав о ваших успехах, – сказала я.

– Я твердо решил преуспеть, – серьезно ответил мой собеседник, – потому что доброта доктора Мартина открыла для меня двери в другой мир.

Я не сомневалась ни в его искренности, ни в его решимости. Только задумалась, не выпустил ли отец, не подумав, на волю тщеславие в сыне рудокопа, которого он взял под свою опеку. Но мне не следовало осуждать инспектора Росса. Я своими глазами видела, в каких ужасных условиях вынужден был жить и работать будущий инспектор. Кто бы на его месте не захотел навсегда расстаться с таким существованием?

Вслух я сказала:

– Рада, что мы с вами снова встретились, хотя жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах.

Он в досаде заметил:

– Чертовски ужасное дело… прошу прощения, мисс Мартин… Жаль, что вы оказались к нему причастны!

– Вы ведь еще вернетесь сюда, чтобы поговорить с миссис Парри, и расскажете нам, как идет следствие? – спросила я. – Она наверняка захочет что-нибудь узнать. Пожалуй, я вернусь к ней и успокою ее.

– Да, да, конечно. Она злилась на мисс Хексем за то, что та внезапно ушла, но ведь сейчас она умерла, а это совсем другое дело… к тому же умерла она не своей смертью.

– Дело не только в этом, – не подумав, выпалила я. – Миссис Парри владела недвижимостью в Агартауне и продала ее железнодорожной компании под снос. Мой покойный крестный скупил в том квартале немало домов. По-моему, тете Парри принадлежат дома по всему Лондону.

Только закончив фразу, я в полной мере поняла, что сказала. То, что Маделин Хексем нашли в Агартауне, – вряд ли совпадение! Ее гибель была каким-то образом связана с тем местом. Я поняла, что мои чувства написаны у меня на лице, потому что Росс медленно спросил:

– В самом деле? – Я поняла, что его мысли движутся тем же курсом, что и мои. Он отрывисто продолжал: – Знаете, что за дома стояли в Агартауне?

Я посмотрела на него в упор и покачала головой.

– Там находились худшие лондонские трущобы, а это о многом говорит.

– Джосая был… а миссис Парри и сейчас является… владелицей трущоб?! – изумилась я.

Этот уютный дом с роскошной обстановкой, «добротной английской кухней» и мои сорок фунтов в год – все за счет бедняков, живущих в жутких трущобах?! Пища, которую я съела в тот день, тоже отняла у них. Вокруг все посерело. Мне показалось, что меня сейчас стошнит.

– Прошу вас, сядьте! – воскликнул Росс, подводя меня к креслу. Я с радостью села. – Мне так жаль! – Он сокрушенно покачал головой. – Не следовало говорить вам это… как и многое другое.

– Нет, все правильно, я должна была знать, – прошептала я, с трудом поднимаясь на ноги. Голова по-прежнему кружилась. – Инспектор, вам пора.

– Да, да, – ответил он, направляясь к двери.

В коридоре за дверью стоял Симмс с цилиндром гостя в руках. Я не удивилась. Интересно, слышал ли он что-нибудь? Впрочем, дверь была толстой и плотно закрывалась, я сомневалась, что он нас подслушал.

Увидев нас, он объявил:

– Мисс Мартин, я провожу полицейского.

Я подумала, что Росса рассердят слова дворецкого, призванные поставить нас обоих на место. Но он, как мне показалось, лишь радостно удивился.

– До свидания, мисс Мартин, – произнес он, кланяясь.

– До свидания, инспектор Росс!

Мне удалось попрощаться достаточно спокойно; удалившись к лестнице, я ждала до тех пор, пока не вернулся Симмс, успешно выпроводивший незваного гостя. Настал его черед удивляться.

– Ах, Симмс! – сказала я ему. – Инспектор принес печальную и поразительную весть. Похоже, что бедную мисс Хексем убили.

Я испытала удовлетворение, увидев, как Симмс мигом лишился всегдашнего хладнокровия и, разинув рот, переспросил:

– Убили, мисс?!

– Да. Скоро сюда явятся полицейские и начнут допрашивать прислугу. Уж вы подготовьте всех, хорошо? Особенно полицию интересует, куда пошла мисс Хексем после того, как покинула этот дом, так что, если кто-нибудь что-нибудь знает, следует рассказать об этом полицейским.

Симмс кивнул, сглотнул слюну и издал гортанный звук; для себя я перевела его как знак согласия: да, он известит прислугу.

Я поблагодарила его и присовокупила просьбу принести мадеру в гостиную, потому что миссис Парри, скорее всего, понадобится укрепляющее средство. Получив такое распоряжение, Симмс как будто взял себя в руки.

– Сейчас принесу, мисс Мартин.

Я вернулась наверх к хозяйке исполнять свои обязанности. Голова у меня шла кругом – и не только из-за Маделин Хексем.

Глава 6

Вскоре после ухода инспектора Росса тетя Парри, выпив два бокала мадеры, объявила, что ей необходимо лечь в постель, и удалилась в свою спальню. Она вызвала к себе Ньюджент и распорядилась приготовить ей компресс с кельнской водой. Перед уходом тетя Парри долго и пылко распространялась о Маделин Хексем. Она, разумеется, огорчилась, узнав о постигшей ее компаньонку ужасной смерти, но чего же еще было ожидать? Доктор Тиббет оказался прав. Девушка попала в дурное общество, что и послужило причиной ее страшной кончины. Что теперь скажет миссис Беллинг? В какое неловкое положение она попала! Впрочем, во всем виновата даремская знакомая миссис Беллинг, порекомендовавшая Маделин миссис Парри. Даремская знакомая миссис Беллинг показала себя плохим знатоком человеческой натуры, посоветовав нанять Маделин компаньонкой… Подумать только, она, тетя Парри, приняла ее под свой кров. Маделин не видела от нее ничего, кроме добра! Ну а теперь, дабы избавиться от возможных обвинений, даремская приятельница миссис Беллинг наверняка скажет, что она, миссис Парри, тоже не без греха. Надо было строже следить за Маделин.

Я слушала тетю Парри и думала, что ее речь очень похожа на детскую игру в «музыкальные стулья». В нее часто играют на детских утренниках… Расставляют стулья на один меньше, чем участников, пианист играет, а дети бегают вокруг. Потом музыка прекращается, и все спешат поскорее сесть. Тот, кому стула не хватило, выходит из игры. Никому не хочется остаться без стула… Музыка перестала играть для бедняжки Маделин, а все, кто ее знал, несутся во всю прыть, чтобы поскорее занять место.

Наговорившись, тетя Парри встала и заметила:

– Надеюсь, Элизабет, вы никогда не причините мне такого горя!

Неожиданно для себя я покраснела и сказала:

– Что вы, тетя Парри, конечно нет!

Я не люблю, когда меня подозревают в поступках, мысли о которых даже не приходили мне в голову… Неужели я кажусь тете Парри настолько глупой, что она думает, будто я способна сбежать с каким-то таинственным поклонником, которого никто не знал в лицо! Немного поразмыслив, я поняла, что угодила в ту же ловушку, что и остальные, и обвиняю саму Маделин в постигших ее несчастьях. Кем бы ни был ее поклонник, он обладал даром убеждения. Ведь Маделин ему поверила. Хотя… Может быть, оказавшись на ее месте, и я бы поверила ему? Впрочем, хотелось думать, что мне хватило бы ума распознать обман.

Тетя Парри смягчилась и похлопала меня по плечу.

– Вы ведь крестница Джосаи, и ваш папа был человеком почтенным, профессиональным медиком. Вас с Маделин нельзя сравнивать; вы с ней выросли в совершенно разных условиях. Что ж, ее судьба – урок для всех нас.

Как только тетя Парри поднялась к себе, я тоже поспешила удалиться в свою комнату и, усевшись на кровати, попробовала распутать клубок мыслей, не дававший мне покоя. Смерть Маделин послужила причиной странной встречи… Конечно, я его не узнала! Да и как было узнать? Ведь мы с ним виделись больше двадцати лет назад, когда оба были детьми. Однако все события и обстоятельства нашей тогдашней встречи я помнила отчетливо, как будто все происходило неделю назад.

В тот год начало весны выдалось сырым и холодным. Всю ночь безостановочно шел дождь… Именно дождь, барабанивший по стеклу, не давал мне уснуть. Я лежала в постели, натянув одеяло до самых ушей. Наконец, я погрузилась в неглубокий сон, но вскоре проснулась от стука нашего дверного молотка, за которым последовали сильные удары кулаком в парадную дверь.

Я села; вначале мне показалось, что гремит гром. Но потом я услышала издалека голос:

– Доктор! Доктор Мартин! Проснитесь, сэр!

Я вскарабкалась на подоконник и выглянула на улицу. Детская в нашем доме находилась на самом верхнем этаже; дом был старый и узкий, и комнаты помещались одна над другой, как в детской башне из кубиков. Еще не рассвело; далеко внизу тускло светил фонарь. Вокруг него разливался неверный круг желтого света. Фонарь держала в руке смутно различимая фигура. Я не испугалась, потому что привыкла к ночным визитам.

В нашем городке к моему отцу за медицинской помощью обращались чаще всего. Вторым врачом был старый доктор Фрей, но все знали, что доктор Фрей никогда не выходит из дому до завтрака, даже если дело срочное. Исключения он делал лишь для представителей знати. Вдобавок мой отец получил лицензию полицейского врача, и его вызывали на все происшествия. Нередко в предрассветные часы его вызывали, чтобы осмотреть безжизненный труп какого-нибудь бедняги, павшего жертвой пьяной драки в пивной, или мертвого бродягу, найденного у дороги. Такой ранний вызов мог означать что угодно: от полицейского дела до родов. Хотя в ту пору мне исполнилось всего восемь лет, в подобных вещах я уже прекрасно разбиралась.

Возможно, читателям я кажусь ребенком не по годам развитым, но именно так и обстояло дело. Когда мне было три года, умерла моя мама, и я осталась на попечении отца, экономки Мэри Ньюлинг и няни Молли Дарби, девицы рыхлой и вялой. Я обожала исследовать наш дом; бегала вверх-вниз по узкой лестнице и знала все укромные уголки. Впрочем, за мной не особенно следили. Вот почему мне часто удавалось подслушивать разговоры, не предназначенные для моих ушей, и узнавать много того, о чем большинство моих сверстниц даже не подозревало.

Одним словом, в тот день я тоже не боялась, что кто-то придет и прикажет мне снова ложиться в постель. Я слышала, как Молли мирно похрапывает в своей кровати в комнатке напротив. Ночной гость мог разнести нашу парадную дверь, а она бы даже не пошевелилась.

Я попробовала поднять раму, но моим слабым рукам удалось сдвинуть ее всего на дюйм. Над горами на горизонте уже занимался холодный серый рассвет. Сквозь щель я услышала голоса, которые отчетливо разносились на морозном воздухе. Отец спустился, открыл дверь и сейчас с кем-то разговаривал. Я услышала, как он сказал:

– Я сейчас же отправляюсь. Пожалуйста, сходите на конюшню и попросите мальчика запрячь пони в двуколку!

В тот миг в меня словно вселился какой-то бесенок. Не большой и серьезный бес, а именно маленький бесенок, маявшийся от безделья. Мне вдруг ужасно захотелось поехать с отцом. Я решила, что это будет забавно… Конечно, если я попрошу отца взять меня с собой, он ответит, что об этом и речи быть не может. Зато конюху наверняка понадобится немало времени, чтобы запрячь в двуколку новую кобылку, купленную взамен прежней. Наша прежняя кобылка отличалась нравом кротким и безмятежным; она никогда не возражала против того, чтобы маленькие девочки садились на нее верхом. Бывало, после того, как я забиралась на нее, она спокойно позволяла себя запрячь. Но потом она состарилась, и ее отправили на одну славную ферму, где вдоволь кормили и держали в теплом стойле – во всяком случае, так сказал мне отец. Я знала, что это неправда и наша старая кобылка отправилась на бойню. Но мне не хотелось огорчать отца своими догадками, поэтому я притворилась, будто верю в его ложь во спасение.

В детстве я иногда задумывалась: а правда ли мы после смерти отправляемся на небо, или нас тоже отправляют куда-нибудь вроде бойни? Потом я, конечно, корила себя за такие мысли, потому что в Библии говорилось о небесах, о рае и аде. Я бывала на похоронах и проникалась печалью и смирением, слушая слова о вечной жизни… К сожалению, о пони в Священном Писании ничего не говорилось.

Итак, в ответ на слова отца я лишь кивнула и выразила надежду, что фермер будет иногда угощать нашу старушку морковкой, потому что она ее очень любит. Отец, явно испытав облегчение оттого, что я не разрыдалась, ответил: да, насчет морковки он совершенно уверен. Так я рано поняла, что иногда проще принять заведомую ложь, потому что правда слишком тяжела. Подрастая, я неоднократно сталкивалась с примерами подобного поведения. Хотя даже в истории с морковкой стало ясно: ложь нуждается в том, чтобы ее постоянно приукрашивали. Оглянуться не успеваешь, как необходимость лгать и приукрашивать ложь становится невыносимой.

Впрочем, в тот день меня заботило совсем другое: как влезть в одежду. Одевание было сложным делом, и я обычно прибегала к помощи Молли. Разумеется, о том, чтобы разбудить Молли, не могло быть и речи. Мне удалось самостоятельно надеть панталоны, нижнюю юбку и платье, но ботинки Молли унесла, чтобы их почистить, поэтому я сунула босые ноги в совершенно не подходящие к случаю легкие атласные туфельки, на плечи накинула вязаный шерстяной платок и сбежала вниз по черной лестнице.

Затем передо мной встала поистине неразрешимая задача: как выбраться из дому? Парадную дверь отперли, но бежать из дому через нее было рискованно. Там меня могли увидеть. Дверь черного хода была заперта, а я знала, что едва ли сумею отодвинуть тяжелый засов.

Спустившись на первый этаж, я вдруг услышала из кухни лязг и поняла, что кто-то мне помог. Высунув голову из-за угла, я успела заметить, что дверь распахивает Мэри Ньюлинг. Видимо, ее разбудил шум. Наша экономка в мешковатой ночной сорочке и клетчатом платке являла собой внушительное зрелище. К тому же вся голова у нее была в тряпичных узелках. Когда я в первый раз увидела ее ухищрения, очень удивилась. Зачем Мэри Ньюлинг завивает волосы, если они у нее всегда спрятаны под большим чепцом?

Высунувшись во двор, Мэри Ньюлинг громко осведомилась:

– Что случилось?

– Доктора вызывают на шахту! – отозвался незнакомый мужской голос.

– Господи помилуй! – воскликнула Мэри. – Что там – взрыв или свод обрушился?

– Ни то ни другое, хозяйка, только один труп нашли.

Только один труп? Даже я понимала: неизвестный имеет в виду, что смертельный исход всего один. Когда в забое падают стойки, поддерживающие свод, или взрывается рудничный газ, счет трупам ведется на дюжины, если и удается кого-то поднять. Большинство шахтеров в то время по-прежнему работали при свете обычных ламп с открытым пламенем. Молли Дарби будоражила мое детское воображение рассказами о людях, похороненных заживо среди угольных пластов, – под землей трудились и мужчины, и женщины, и дети. В шахте работали и отец Молли, и три ее брата. Даже ее мать в молодости ползала под землей по узким проходам с тяжелыми корзинками угля на спине – до тех пор, пока с ней не произошел несчастный случай, после которого она стала хромой. Именно Молли поведала мне о превратности судьбы: стоило сэру Гемфри Дэви изобрести взрывобезопасную шахтную лампу, в которой пламя закрывалось сеткой со специально подобранными отверстиями, как шахтеров стали загонять еще глубже под землю.

В наших местах угольное месторождение было сравнительно небольшим, самих рудокопов в центре городка мы почти не видели. Шахтеры и их семьи жили в особых поселках. Рядом с рудниками для них строились жалкие лачуги. Жизнь рудокопов тоже описала мне Молли. Если ночью кто-то переворачивается на другой бок, радостно объявляла она, соседи за стенкой падают с кровати! За каждым домиком помещался свинарник, обитателя которого тщательно откармливали, чтобы зарезать в начале зимы. Потом семьи рудокопов всю зиму питались солониной. Остальную провизию шахтеры, по договору с шахтовладельцами, обязаны были покупать в лавке при шахте; они расплачивались там специальными жетонами, которые не принимали в других лавках города. Молли пояснила, что жетоны называются «меной», и добавила:

– Благодаря им шахтеры не оставляют весь свой заработок в пивных.

Короче говоря, шахтеры жили довольно обособленно; а жителям городка тоже не слишком хотелось посещать шахтерские поселки.

В результате по отношению к ним у людей развилось нечто вроде суеверного ужаса. Шахтеры считались представителями какой-то особой расы, крепкими, выносливыми и самодостаточными. Они отваживались спускаться в темные недра земли, внушавшие большинству людей суеверный ужас.

Время от времени, если разговор заходил о шахтах, Мэри Ньюлинг вздыхала и замечала: жизнь рудокопов полна опасностей. Они зарабатывают себе на пропитание, ползая во мраке, как кроты. Вслед за этим Мэри Ньюлинг обычно принималась ворчать насчет того, как дорог хороший уголь и что один из местных управляющих только что построил себе роскошный особняк.

Мэри не понравилось, когда Молли Дарби взяли ко мне няней. Отец нанял Молли, чтобы как-то помочь семье Дарби.

– Доктор по доброте душевной забывает о здравом смысле! – ворчала Мэри. – Не в первый раз и не в последний, помяните мои слова!

Надеюсь, теперь вы поняли, почему я в детстве так мечтала попасть на шахту. Как известно, запретный плод сладок. Нет, конечно, под землю меня нисколько не тянуло, но ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на шахтерский поселок. Темноту я не очень любила и всегда радовалась, слыша из соседней комнатки храп Молли Дарби. И все же я решила во что бы то ни стало пробраться в двуколку. Мэри стояла боком к двери и не видела меня. Дверь она прикрыла, но засов не задвинула. Я юркнула в чулан под лестницей. Мэри, тяжело вздыхая и что-то бормоча себе под нос, прошла мимо и начала подниматься по лестнице. Она встретила моего отца, который спускался вниз, и они стали переговариваться. Я поняла, что другой возможности у меня не будет.

Метнувшись в кухню, я приоткрыла дверь и протиснулась на улицу. Сада за домом у нас не было, только мощеный дворик. На противоположной его стороне располагалась примитивная конюшня с сеновалом наверху, где спал конюх. Сейчас во дворе царила суета. Уже почти рассвело. Я видела, как конюх и еще один человек, наверное, тот, который привез весть о несчастье, с трудом пытались запрячь в двуколку новую лошадку. Пони была красивая и норовистая. Ей явно не понравилось, что ее вывели из теплого стойла в такую рань, и она не скрывала плохого настроения. У меня на глазах она лягнула нашего гостя в ногу. С уст гостя потоком полилась ругань; некоторых выражений я еще не слышала и на всякий случай запомнила их, хотя и понимала, что они не предназначены для детских и женских ушей.

Улучив минутку, я обежала двор с другой стороны, пробралась вдоль стены конюшни и забралась в двуколку. Никто меня не заметил. Завернувшись в дорожный плед, всегда лежавший в двуколке, я забилась под деревянное сиденье.

Двуколка раскачивалась из стороны в сторону, пока конюх с помощником запрягали кобылку, пользуясь методом кнута и пряника. Потом из дому вышел отец. Когда он забрался наверх и взял в руки поводья, двуколка снова качнулась. Я лежала под сиденьем и надеялась, что посыльный с нами не поедет. Если он сядет в двуколку, то почти наверняка сразу заметит меня… Но посыльный не сел. Отец прикрикнул на пони, тряхнул поводьями, и мы отправились в путь.

Было очень холодно. Почти сразу я окоченела до костей. Стремясь поскорее попасть в двуколку, я пробежала по лужам, оставшимся после ночного ливня, и мои легкие атласные туфельки совсем промокли. Вскоре я пожалела, что не надела чулок. От вязаного шерстяного платка толку было мало: в нем оказалось слишком много дыр. Я дрожала от холода и боялась, что скоро замерзну до смерти.

Я попыталась хоть немного согреться, плотнее закутавшись в плед. Отец изумленно воскликнул:

– Какого дьявола?

Мы по-прежнему быстро мчались по неровной дороге; двуколку трясло и подбрасывало на ухабах. Отец не стал останавливать пони, а просто рявкнул:

– Лиззи, что ты здесь делаешь?

– Я хотела поехать с тобой, – ответила я.

– Ах ты!.. – Я догадалась, что отец хотел употребить одно из слов, которые я слышала во дворе, но сдержался. – Что ж, теперь тебе деваться некуда, придется оставаться здесь, – продолжал он. – Повернуть назад я не могу.

– Я замерзла, – пожаловалась я.

– Значит, придется тебе мерзнуть и дальше. Завернись в плед и постарайся согреться.

Я понимала, что отец очень рассердился. Его вид не столько испугал, сколько огорчил меня, и я пискнула, что мне очень жаль.

– Жаль? – переспросил отец. – При чем здесь жалость?

Ответить на его вопрос я не могла. Но сильно забеспокоилась при мысли, что я, наверное, совершила нечто настолько ужасное, что одними извинениями дело не ограничится. Бывают ли на свете такие тяжкие грехи, что они никогда не будут прощены, как бы ты ни раскаивался и как бы ни стремился их загладить?

После того как мне удалось получше закутаться в плед, все стало не так плохо. Ветер ерошил мне волосы и леденил мочки ушей, но телу было уже не так холодно, как раньше.

Мы выехали из городка и покатили по проселочной дороге. Вокруг все было незнакомым. Вдали высились странные холмы в форме пирамид. Я потерла кончик носа тыльной стороной ладони, чтобы хоть что-то почувствовать, и, убрав ладонь, заметила, что она почернела. Значит, что-то носится в воздухе. Мне хотелось о многом расспросить отца: куда именно мы едем, что случилось на шахте, из-за чего нам непременно нужно туда попасть, кто там умер и почему?

Впрочем, я благоразумно решила промолчать, сообразив, что, приехав на место, я все увижу собственными глазами.

Спустя какое-то время мы остановились у большого каменного здания, окруженного деревянными навесами. За зданием высилась кирпичная труба. Я жадно озиралась по сторонам. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Шахтерский поселок оказался гораздо больше, чем мне представлялось. Он был почти целым городом – шумным, нечистым, с множеством построек непонятного назначения. И все постройки были припорошены угольной пылью. Вдали высилась еще одна пирамида – огромная рукотворная гора шлака. На эту гору взбирались женщины и дети, похожие на муравьев; они старательно рылись в шлаке, выискивали кусочки угля и складывали их в прихваченные с собой ведерки и мешки.

Вокруг нас творилось настоящее столпотворение. Одни спешили, другие шли, еле волоча ноги. С грохотом ехали повозки, которые тащили костлявые грязные пони, которых никто никогда не чистил. У стены здания стояла группа мужчин. Они о чем-то переговаривались. Их лица почернели от угольной пыли; грязной была и одежда. По их виду и голосам я догадалась, что они чем-то расстроены и рассержены, но, несмотря на злость, вид у всех был беспомощный. Что бы там ни произошло, они ничего не могли поделать.

Отец спрыгнул на землю и сухо приказал:

– Лиззи, жди меня здесь! Не двигайся, ты меня поняла?

У меня не было времени пообещать, что я останусь на месте; отец скрылся в каменном здании.

Вдруг я почувствовала, что сама стала объектом чьего-то внимания. Оглянувшись, я увидела тощего, жилистого мальчишку в лохмотьях. Он держал пони за узду – наверное, ему поручил отец. На вид мальчишка казался чуть старше меня. Он пристально и неспешно разглядывал меня с головы до ног своими черными глазами, и его как будто ничуть не беспокоило то, что я его заметила. Его голову украшала густая копна черных – а может, просто грязных – волос, но лицо у него было относительно чистым. В его чертах было что-то цыганское. Если бы он просто смотрел на меня, «глазел», как сказала бы Мэри Ньюлинг, я бы еще сохранила самообладание. Но его неспешность выводила меня из себя.

Наверное, я не скрывала своих чувств, потому что он как бы ненароком спросил:

– Ты кто такая?

Его небрежный тон еще больше раздосадовал меня. Я понимала, что, должно быть, являю собой странное зрелище: сижу в двуколке, завернувшись в плед, с нечесаными волосами. И все же я набралась храбрости и высокомерно провозгласила:

– Я – мисс Мартин. Доктор Мартин – мой папа.

– Ух ты, – неторопливо, врастяжку ответил мальчишка. – Что же здесь понадобилось мисс Мартин и ее папе?

– Не твое дело! – отрезала я. – Ты очень нахальный мальчишка. Убирайся отсюда!

В ответ на мои слова он откровенно ухмыльнулся. Улыбка у него была широкая, от уха до уха, а зубы оказались очень белыми и ровными, что было довольно необычно. Мне и раньше доводилось видеть уличных мальчишек, похожих на него, но у них, как правило, один или два зуба бывали выбиты в драках.

Так как мой новый знакомый не двигался с места, я решила с его помощью пополнить свой запас знаний. И потом, мне хотелось утвердить свою власть.

– Что тут? – спросила я, показывая на огромное каменное сооружение, в котором скрылся отец.

Мальчика удивило мое невежество.

– Здесь управление.

– Кто там работает?

Раз он считает меня невежественной, быть посему! Я понятия не имела, что происходит на шахте и вокруг нее.

– Типы с холеными, чистыми руками, – сухо ответил мальчишка. – Сами они под землю не спускаются, зато посылают туда других.

Он ненадолго задумался, а потом, порывшись в кармане, достал оттуда что-то маленькое и серое и протянул мне.

– Вот, возьми, если хочешь. Может быть, он принесет тебе счастье.

– Это же просто сланец! – воскликнула я, разглядывая подарок, и тут же поняла, что передо мной не просто сланец. В поверхность его впечаталось изображение листочка папоротника, такое четкое и такое совершенное, что я восхищенно вскрикнула, и мальчик снова ухмыльнулся.

– Значит, это не простой сланец? – удивленно и немного смущенно спросила я. Мне было так приятно, что я сумела опознать его!

Мальчишка пожал костлявыми плечами:

– Ну да, сланец. Здесь таких можно найти целую кучу. Кусок раскалываешь, и если повезет, внутри увидишь что-то вроде этого.

Тут из каменного здания вышел отец в сопровождении какого-то толстого коротышки – мне показалось, что в ширину он больше, чем в высоту. Одет коротышка был в мятый сюртук; возможно, чтобы зрительно увеличить рост, он нахлобучил на голову очень высокий цилиндр, который совершенно ему не шел. Кроме того, во рту у толстяка была нераскуренная глиняная трубка, которую он яростно грыз, словно трубки служат именно для такой цели. Выражение лица у него было очень мрачное и задиристое. Я понятия не имела, кто он, но он мне сразу не понравился. Вместе с тем я догадалась, что он – представитель власти, с которой отцу приходится считаться. Стоявшие у здания чумазые шахтеры тут же перестали перешептываться, все как один уставились на толстяка, а потом отвернулись от него и стали молча расходиться.

– Я пошел! – крикнул мне новый знакомый и тоже исчез, бросив пони и меня.

Я надеялась, что инспектор Росс окажется настойчивее и найдет убийцу Маделин Хексем, а не убежит прятаться, как тогда тот запачканный углем мальчишка!

Хотя тогда я была еще мала, понимала, что все шахтеры боятся толстяка в цилиндре. Должно быть, он – важная шишка. Наверное, у него большая власть… Почему-то после этой догадки толстяк мне еще больше не понравился.

Приятно было заметить, что мой отец не боится толстяка в цилиндре. Они вдвоем быстро зашли под навес и через какое-то время вышли. Отец был вне себя от ярости. В прозрачном, морозном воздухе его голос было слышно издалека:

– Мальчику явно еще нет десяти. Вам так же, как и мне, прекрасно известно, что уже почти два года законом запрещено нанимать на работу под землей детей, не достигших десятилетнего возраста!

В голосе отца слышалось столько ярости, что я подумала: Цилиндр испугается, но тот лишь смерил его наглым взглядом и пожал широкими плечами. Потом достал изо рта трубку и враждебно ответил:

– Родители мальчика уверяли, что ему уже исполнилось десять, просто он мал для своего возраста. Я им поверил. Вы сами знаете, какие мелкие эти шахтерские выродки.

Я удивилась его нахальству. Все обычно обращались к отцу с большим уважением. Как он посмел? Я все больше сердилась. Как он смеет так разговаривать с папой?

Я не сомневалась, что сейчас отец поставит нахала на место. Но заговорил он очень веско и холодно. Мороз пробежал у меня по коже. Уж лучше бы он кричал!

– Да, – сказал отец, – я знаю, что этих детей рождают матери, которые плохо питаются, что сами они тоже плохо питаются и привыкли с ранних лет заниматься непосильным трудом. Нет ничего удивительного в том, что дети шахтеров страдают рахитом и другими заболеваниями и редко вырастают здоровыми и сильными. Но тому малышу… – отец жестом показал на навес, – тому малышу никак не больше шести или семи лет!

Цилиндр не успел ответить; из-под навеса, пятясь, вышли двое рабочих с носилками. На них лежала маленькая кучка, прикрытая одеялом. Когда один из носильщиков споткнулся на выбоине, носилки накренились, и одеяло сползло. Из-под него высунулась маленькая ручка. Отец снял шляпу, а Цилиндр только фыркнул и даже не притронулся к своему нелепому головному убору.

К двери подкатила повозка, и носильщики начали перекладывать на нее то, что лежало на носилках.

Вдруг послышался ужасный крик. Я никогда не слышала ничего подобного и вздрогнула от ужаса. Наша кобылка тоже встревожилась и, поскольку никто не держал ей голову и не шептал ласковые слова, затрусила вперед.

Двуколка накренилась, и мне показалось, что я сейчас выпаду. Я ухватила поводья, что было сил потянула за них. К моему великому облегчению, лошадка скоро остановилась.

К моему отцу, Цилиндру и повозке с носилками бежала женщина, одетая в жалкие лохмотья. На бегу она размахивала руками и что-то неразборчиво кричала, как сумасшедшая. Рот ее уродливо искривился и стал похож на пасть горгульи. Платок, который она носила, по обычаю всех рабочих женщин, сполз с головы, развязался и упал в грязь, но она ничего не замечала. Лицо у нее было морщинистое, как у старухи, но, судя по тому, как быстро женщина бежала, она, видимо, была довольно молода. Добежав до повозки, она вскочила на нее и обняла маленькое тельце, лежащее на носилках. Громко рыдая, она попыталась откинуть одеяло с лица трупа. Я поняла, что это мать мальчика, и похолодела от ужаса.

– Дейви, Дейви! – рыдала женщина. – Это мама! Проснись, поговори со мной!

Цилиндр презрительно хмыкнул и отвернулся. Мужчины, которые вынесли тело мальчика из-под навеса, смущенно потупились. Отец подошел к повозке и попытался утешить несчастную, но та лишь громче зарыдала. Наконец появились еще три женщины в платках, похожие на мать погибшего мальчика. Им удалось стащить ее с повозки. Мужчины подняли оглобли повозки и потащили ее прочь. Следом побрели женщины, которые поддерживали убитую горем мать.

Когда они скрылись из вида, но не из пределов слышимости, отец повернулся к Цилиндру.

– Будет дознание, – сухо сообщил он. – Это я вам обещаю. Уж я позабочусь о том, чтобы дело не замяли!

Мне показалось, что слова и тон отца совершенно не испугали Цилиндра.

– Поступайте как знаете, – сказал он. – Родная мать мальчика, та самая, которая только что кричала и вопила, уверяла меня, что ее сыну уже десять лет. Я ей поверил. Пусть-ка коронер попробует доказать обратное!

С этими словами толстяк отвернулся и зашагал к двери шахтоуправления. Отец направился к двуколке. Влез на скамью, взял поводья и свистнул пони. Я понимала, что он еще злится, но знала, что его гнев направлен не на меня. Он больше не злился на меня за то, что я тайком пробралась в двуколку. Гнев отца был направлен на нечто куда более серьезное… Обо мне он, наверное, тогда вовсе забыл. Он забыл, что я сижу позади него на деревянном сиденье. Когда мы выезжали из поселка, мне показалось, что я мельком увидела мальчика, который подарил мне счастливый талисман, но я не была в этом уверена, хотя повернулась на сиденье и оглянулась. Если он и стоял в воротах, то быстро ушел.

Я отважилась заговорить лишь на полпути к дому.

– Там умер маленький мальчик, – сказала я. – Он был очень маленький, да, папа?

Отец покосился на меня; мне показалось, он лишь тогда вспомнил обо мне.

– Лиззи… – сказал он и задумчиво тряхнул головой. – Да, он в самом деле был очень маленький. Наверное, даже младше тебя.

– Что же он делал в шахте? – спросила я. – Неужели копал уголь?

Отец натянул поводья, и двуколка остановилась.

Солнце уже взошло и мягко согревало мне плечи. Шахтерский поселок остался позади, но до окраины городка мы еще не доехали. Вокруг раскинулись красивые зеленые холмы; пирамиды шлака казались крохотными точками на горизонте. Все выглядело таким чистым и мирным; грязь того места, которое мы только что покинули, и ужасная сцена, которой я стала свидетельницей, казались нереальными, как будто все приснилось мне в страшном сне.

– Он работал дверовым, – сказал отец. – Лиззи, ты знаешь, что такое дверовой?

Я покачала головой.

– Как же мне объяснить? Ну, слушай. Воздух под землей очень грязный. Для того чтобы в забой поступал свежий воздух, роют две большие вентиляционные шахты. – Отец руками изобразил две длинные узкие трубы. – Через одну вниз, в забой, поступает чистый воздух, а через другую наверх откачивается дурной воздух. Вентиляцией управляют с помощью деревянных дверей. Их открывают и закрывают дети, маленькие мальчики; они сидят под землей целый день.

– В темноте? – испуганно спросила я.

– Да, Лиззи, в темноте.

– И совсем одни?

– Да, одни.

Я подумала о маленьком мальчике, младше меня, которого заставляли много часов подряд сидеть одного в темноте под землей. Я пыталась представить, как ему, должно быть, было страшно и одиноко. Интересно, водятся ли там крысы?

– Отчего он умер? – шепотом спросила я.

Отец вздохнул.

– В свидетельстве о смерти я написал «изнеможение». Это не понравилось Харрисону.

– Харрисон – тот толстяк в цилиндре и с трубкой?

– Да. Он здешний управляющий. Харрисон очень старался убедить меня, что работа, которую выполнял мальчик, была совсем нетрудной и он никак не мог умереть от изнеможения. Я напомнил ему, что изнеможение наступает по многим причинам и среди них – голод и страх. Кроме того, хотя доказать это значительно труднее, изнеможение может наступить от потери всякой надежды. По-моему, тот мальчик умер, потому что больше не мог жить. Но это мое личное мнение, к тому же оно не имеет отношения к медицине. Коронеру я объясню, что мальчик умер от недоедания и общей слабости.

Неожиданно отец стукнул кулаком по коленям и воскликнул:

– А ведь такого не должно быть! Вот уже два года на подземные работы запрещено нанимать мальчиков моложе десяти лет… а также женщин и девочек! Харрисону об этом прекрасно известно.

– Значит, мистера Харрисона теперь накажут? – спросила я.

– Что? – Мне показалось, что отец улыбнулся, но как-то невесело. – Нет, моя милая, никого не накажут. Харрисон повторит: он не знал, что мальчик такой маленький. Родителей запугают или подкупят, и они подтвердят, что солгали насчет возраста своего сына. Сомневаюсь, что кого-то хотя бы оштрафуют. И если даже владельцев шахты оштрафуют, то на мизерную сумму. Но я позабочусь о том, чтобы такого больше не случилось. Я подниму такой шум, что Харрисон, несмотря на все свое упрямство и отсутствие совести, не посмеет нанимать на работу в забое таких маленьких детей!

Отец распутал поводья, тряхнул ими, и мы поехали дальше. Я сунула руку в карман и нащупала там кусочек сланца – мой талисман. Я решила, что покажу его отцу в подходящую минуту. Пока же доставать его не стоит. Наша кобылка, почуяв, что мы возвращаемся в теплое стойло, быстро трусила по дороге, прижав уши к голове. Вскоре мы вернулись домой.

Едва войдя, я снова услышала женский плач. Молли Дарби сидела на ступеньках лестницы, накрыв лицо фартуком, и горько рыдала, потому что меня нигде не было и она считала себя виноватой. Няню энергично распекала Мэри Ньюлинг. Экономка называла мою няню лентяйкой и соней и сулила, что доктор непременно вышвырнет ее из дома, когда вернется, и не даст ей рекомендаций. Где сейчас мисс Элизабет? Скорее всего, зловеще предрекала Мэри Ньюлинг, больше ее никто никогда не увидит! А если бедняжку украли цыгане? А если она упала в придорожную канаву? А может, ее увез почтальон? Они ведь, как всем известно, почти всегда пьяные!

– Да вот же она, – сказал отец, выталкивая меня вперед, чтобы доказать, что ни одна из бед меня не постигла.

Молли взвизгнула и вскочила на ноги, а затем прижала меня к своей пышной груди.

– Ах, сэр! Ах, мисс Элизабет! Где же вы были? Клянусь вам, сэр, я заглянула к ней в комнату ровно в семь, и ее там не оказалось! Как она вышла? Я ни звука не слышала!

– Отведите ее наверх и вымойте хорошенько, – устало велел отец. – Мэри, будьте добры, заварите мне чаю.

Я посмотрела на себя и увидела, что мои руки и одежда покрыты тонким слоем угольной пыли. Она как будто висела в воздухе над шахтой. Видимо, и лицо у меня стало таким же грязным.

Когда Молли потащила меня наверх, отец снова окликнул нас.

– Погодите!

Мы остановились.

– Да, сэр? – испуганно ответила Молли.

– Лиззи, – обратился ко мне отец.

– Да, папа? – так же испуганно, как Молли, ответила я, боясь, что теперь меня ждет наказание за мою выходку.

– На всю жизнь запомни то, что ты видела сегодня, – сказал отец. – Теперь ты знаешь истинную цену угля!

Оставшись одна, я положила талисман с папоротником в старую лакированную шкатулку, в которой хранились другие мои детские «сокровища». Я знала, что никогда не забуду того, что увидела в шахтерском поселке, хотя смысл отцовских слов дошел до меня не сразу. Впрочем, после того дня я ни разу не слышала, чтобы Мэри Ньюлинг жаловалась на дороговизну угля.

Мой отец был хорошим человеком и любил меня. Но на его плечи свалилось слишком много забот. Обо мне он не слишком пекся – лишь бы я была весела и здорова.

И все же моя выходка, должно быть, дала ему пищу для размышлений. Отец понял, что его дочь растет настоящей маленькой дикаркой. Вскоре после поездки на шахту Молли Дарби покинула наш дом, так как вышла замуж за фермера, и ее сменила гувернантка, мадам Леблан. Все совершилось как всегда: отец нанял ее главным образом потому, что она отчаянно нуждалась в работе и могла приступить тотчас же. Его добросердечие в очередной раз перевесило здравый смысл.

Вскоре я поняла, что никакого месье Леблана не существует в природе и «мадам» мою гувернантку называют лишь из вежливости. Зато она была настоящей француженкой и утверждала, будто приехала в Англию много лет назад и до нас служила в одной очень почтенной семье. К сожалению, ее прежние хозяева переехали в Индию и потому не могли дать ей рекомендательного письма.

Я подслушала, как Мэри Ньюлинг говорила кому-то на кухне:

– Гувернантка, как же! Помяните мое слово, она зарабатывала себе на пропитание вовсе не в классной комнате, а в спальне! И хотя сейчас она пообтрепалась, язык у нее подвешен неплохо. Ну а доктор по доброте душевной всему верит!

Я запомнила ее слова, хотя и не поняла их.

Бедная мадам Леблан определенно переживала трудные времена и была очень благодарна отцу за то, что он ее спас. К тому времени, как она к нам попала, ей было лет сорок пять или сорок шесть; миниатюрная, настоящий воробышек, с очень темными рыжеватыми волосами (я подслушала, как Мэри Ньюлинг уверяла, будто гувернантка красит волосы хной). У нее были глубоко посаженные темные глаза, маленькие ручки и ножки. Двигалась она быстро и ловко. К сожалению, ее образование оказалось весьма обрывочным. Она научила меня читать и писать по-французски и по-английски, бегло говорить по-французски и решать простейшие арифметические примеры. Тем все и ограничилось. Представления мадам Леблан о географии оказались весьма смутными, а историю она знала только французскую. В основном на уроках она рассказывала мне романтические истории о рыцарях и королях, которые я с удовольствием слушала. Мадам Леблан была роялисткой, она пренебрежительно отзывалась о «выскочке», бывшем императоре Бонапарте, и еще с большим презрением – о жалких герцогах Орлеанских. Когда после восстания 1848 года Луи-Филипп был свергнут с престола, который узурпировал восемнадцать лет, она испытала огромное удовлетворение.

– Лучше республика, чем этот предатель Орлеан, мадемуазель Элизабет!

К сожалению, позже до нас дошла весть, что после следующего восстания императором Франции провозгласил себя Луи-Наполеон, племянник чудовища Бонапарта. Этого мадам Леблан уже не могла вынести. Она стала утешаться бренди и в конце концов однажды упала без чувств на диван в гостиной. Там ее и нашла на следующее утро Мэри Ньюлинг, когда вошла растопить камин; рядом с несчастной гувернанткой валялась пустая бутылка. После такого серьезного проступка мадам Леблан нас покинула. Мне жаль было расставаться с гувернанткой; я к ней очень привязалась. Мне не хватало друзей-ровесников, а мадам была для меня не просто наставницей, но спутницей, у которой всегда находилось время на то, чтобы выслушать меня.

Мне исполнилось четырнадцать, и отец решил, что сам займется моим образованием. Правда, из-за многочисленных обязанностей у него вечно не доходили до меня руки. Я занималась самообразованием: жадно читала любую книгу, которая попадала мне в руки.

Бедная мадам! Интересно, что с ней сталось после того, как она покинула наш дом? Мне невольно подумалось, что сейчас я нахожусь в том же положении, в каком тогда была она. Теперь я тоже вынуждена искать крышу над головой и пропитание! Вряд ли после нас мадам Леблан служила где-то гувернанткой… Скорее всего, дело кончилось тем, что она ходила из дома в дом, торгуя безделушками и писчебумажными товарами…

Однако жизнь продолжалась. Мэри Ньюлинг оставалась с нами до тех пор, пока преклонный возраст не вынудил ее проститься с работой и поселиться у овдовевшей сестры. После ее ухода хозяйством стала заниматься я – с помощью приходящей служанки. Отец умер внезапно, но мирно. Как-то вечером он сказал, что устал, рано лег спать, да так и не проснулся. На его похороны пришел почти весь город. Мне же предстояло улаживать его дела.

Они оказались в ужасном состоянии. Я вскоре поняла, что мне грозит полная нищета. Бедняки часто не могли платить отцу за визиты, да он и не требовал от них никакой платы. Кроме того, он многим помогал, давая им небольшие суммы денег, чтобы они продержались, пока были без работы. Одним словом, выплатить его долги оказалось нечем. В книге, где он записывал расходы, я наткнулась на странную запись. Отец каждую неделю выдавал деньги двум женщинам, неким миссис Росс и миссис Ли. Однако в списке пациентов женщин с такими фамилиями не оказалось. Я еще долго потом гадала, кто они такие и почему отец так долго выплачивал им содержание. Если бы в то время Мэри Ньюлинг была еще жива, я бы спросила ее, но она умерла за два года до отца. Сегодня я узнала правду от инспектора Росса.

После смерти отца я недолго ломала голову над тем, кто такие миссис Росс и миссис Ли. Вскоре стало очевидно: для того, чтобы выплатить долги, мне придется продать дом, а самой поселиться еще где-нибудь. Распродав имущество и рассчитавшись с кредиторами, я дала небольшую сумму служанке, прибавив к деньгам блестящую рекомендацию. Мне было очень жаль, но больше ничего я для нее сделать не могла.

– Что вы, мисс, все правильно! – ответила служанка.

Но я понимала, что выходное пособие показалось ей очень скудным. Наверное, служанка решила, что я жадничаю. Она даже не догадывалась, как мне приходилось туго до тех пор, пока я не нашла работу.

В первое время я сняла комнату в доме овдовевшей соседки, миссис Нил, за небольшую еженедельную плату, которая включала мое питание. Миссис Нил знала меня почти с рождения. Она взяла меня к себе потому, что, по-моему, ее очень смущало, что дочери доктора Мартина некуда пойти.

Представляю, как тогда сплетничал о моей жизни весь городок; сколько упреков сыпалось на голову бедного отца! Я не сомневалась, что отец не предполагал, что оставит меня в такой нужде. Он просто был еще относительно молод – ему исполнилось всего пятьдесят семь лет – и считал себя вполне здоровым. Он не ожидал, что смерть так рано постучится к нему в дверь и призовет его к себе. Наверное, отец полагал, что успеет оставить мне какое-то обеспечение, а может, я выйду замуж. Но этого не случилось.

Вскоре я стала замечать, что соседи смотрят на меня с нескрываемой жалостью. Я поняла, что добрая миссис Нил не собирается вечно терпеть меня под своей крышей. Она уже начала туманно намекать на это… Словом, мне надо было уезжать, но куда? Мадам Леблан сумела дать мне лишь обрывочные сведения, и я не знала всего того, что положено знать молодым леди. Таким образом, место гувернантки, последнее прибежище для девушек из хороших, но обедневших семей, оказалось для меня закрыто.

Я могла бы, конечно, давать уроки французского, если бы в нашем городке у меня нашлись ученики. Но, наведя справки, я вскоре убедилась, что желающих заниматься со мной французским нет.

Дойдя до отчаяния, я заставила себя забыть о гордости и разослала письма всем знакомым отца, которые, в силу положения, могли бы помочь мне найти место. К моему удивлению и радости, я получила положительный ответ от вдовы моего крестного, Джосаи Парри. Миссис Парри написала, что с прискорбием узнала о кончине моего батюшки и полагает, что сейчас я нахожусь в стесненных обстоятельствах, ведь у моего отца, как она выразилась, никогда не было таланта финансиста. Поэтому я могу, если захочу, приехать в Лондон и поселиться у нее. Ей нужна компаньонка. Миссис Парри предложила мне крышу над головой, постель и стол. Мое жалованье она предлагала обсудить при встрече. Она просила меня приступить к работе немедленно.

Миссис Парри как будто не сомневалась, что я приму ее предложение, хотя я никогда не видела ее и лишь недавно смутно вспомнила встречу с грустным джентльменом, подарившим мне шиллинг.

Она предложила мне прыжок в неведомое, но у меня не было выбора!

Вот так и получилось, что всего через день-другой после моего двадцать девятого дня рождения я отправилась в Лондон, купив на последние деньги железнодорожный билет. И вот в столице я неожиданно встретила земляка, к тому же человека из моего прошлого.

Я достала из лакированной шкатулки сланец с папоротником. Не его ли магический дар способствовал нашей неожиданной встрече? И что из всего этого выйдет?

Глава 7

Бен Росс

Я узнал ее сразу, как только увидел. Она, конечно, меня не вспомнила до тех пор, пока я не сказал, кто такой. Как ни странно, она тоже вспомнила мальчишку из шахтерского поселка. Живя в столице, я повидал много тяжелого и страшного. Я видел, в каких ужасных условиях живут здесь многие, и сердце у меня сжималось от жалости к ним. Вот и теперь мне предстояло расследовать зверское убийство молодой женщины. Хотя я понимал, что передо мной трудная задача, встреча с Лиззи Мартин показалась мне добрым предзнаменованием. Когда же я узнал, что она помнит событие двадцатилетней давности, обрадовался так, как редко радовался в жизни.

Не понравилось мне другое – что она очутилась в том доме, из которого, на свою погибель, вышла Маделин Хексем. Она тоже была компаньонкой миссис Парри. Теперь на место мисс Хексем приехала Лиззи… Мне невольно вспомнились лайковые ботиночки с обмятым верхом и почти новыми подметками, и я понадеялся, что мне никогда не придется вот так же держать в руках ботинки Лиззи Мартин и горестно размышлять о судьбе их владелицы.

Да, то, что нам почти сразу удалось опознать покойницу, мы сочли большой удачей. Правда, сержант Моррис с самого начала предположил, что такую девушку наверняка кто-то станет разыскивать. Мы навели справки в полицейских участках центрального Лондона и вскоре обнаружили заявление о пропавшей молодой женщине, чьи приметы совпадали с нашей покойницей. Она жила в доме, относящемся к участку Марилебон. В полицию обратился некий мистер Фрэнсис Картертон (которого, как я теперь узнал, его близкие называют Фрэнком!).

Именно мистера Картертона я поджидал в своем кабинете вечером в среду. Я надеялся, что он согласится опознать нашу покойницу.

Дневная смена ушла, начали прибывать люди, работающие в ночную смену. В здании было тихо. Я сидел за столом и, пытаясь сосредоточиться, точил карандаши. Вскоре передо мной на столешнице выстроился целый батальон карандашей, но вперед я так и не продвинулся. Хотя Картертон мог подтвердить личность покойницы, загадка ее неожиданного исчезновения лишь усугублялась. О ее пропаже сообщили около двух месяцев назад. Вскрытие показало, что она скончалась не более двух недель назад. Правда, полицейские из участка Марилебон не слишком ревностно искали пропавшую. Они расспросили соседей, но Маделин Хексем почти никто не помнил. Начальник участка философски заметил, что рано или поздно девица объявится – живая или мертвая.

Хотя такое небрежение представителей закона вызывало у меня досаду, я не был уверен, что сам на их месте преуспел бы больше. В большом городе то и дело пропадают без вести мужчины, женщины и дети. Правда, женщине в некотором смысле труднее исчезнуть без следа, особенно женщине вроде мисс Хексем. И все же время от времени пропадают и такие молодые особы, как она. Единственной важной подробностью в полицейском рапорте я счел то, что она, уходя из дому, не взяла с собой никаких личных вещей и одежды. Кроме того, показательной была последняя фраза в рапорте. Констебль из Марилебон написал: «Известить речную полицию».

Самоубийство – вот что он заподозрил. Но, в отсутствие трупа, он ни в чем не мог быть уверен.

Теперь у нас появился труп. Однако стало ясно, что Маделин Хексем не покончила с собой. Она никак не могла сама разбить себе голову, а потом накрыть свои останки сгнившим ковром в трущобах, предназначенных к сносу. И все же… может быть, мы идем по ложному следу? Кто такая наша покойница – Маделин Хексем или другая несчастная, похожая на нее внешне? Одежда, бывшая на трупе, очень напоминала ту, какая, по описанию, была на Маделин Хексем в день ее исчезновения. После визита на Дорсет-сквер я навел кое-какие справки, но туман, окруживший судьбу мисс Хексем, не рассеялся, а, наоборот, сгустился. Появилось письмо, о котором говорила миссис Парри. Написала ли его Маделин Хексем по собственной воле, или ее заставили? Жаль, что миссис Парри не сохранила письмо! Оно бы многое нам поведало. Я все больше склонялся к мысли, что моя догадка правильна и жертву несколько недель где-то удерживали против ее воли. Непонятно было, сколько света способен пролить Картертон на загадочное происшествие – и способен ли вообще.

Решив, что лучше действовать как можно тактичнее, я послал Картертону записку в министерство иностранных дел, в которой просил его явиться в Скотленд-Ярд. Если я сам явлюсь к нему на работу, поползут ненужные слухи. И даже если я приду не в форме, все сразу догадаются, что я полицейский, как в Агартауне, на месте сноса, куда я ходил с сержантом Моррисом. Богатые и бедные, почтенные граждане и преступники, клерки министерства иностранных дел, дворецкие и землекопы – все с первого взгляда признавали во мне представителя закона. И никто из них не испытывал особой радости при моем появлении.

Мне любопытно было взглянуть на Фрэнка Картертона. Когда он наконец появился и решительно вошел ко мне в кабинет, я понял, что мои предположения оказались верными. Картертон оказался примерно таким, как я и ожидал: щеголеватым молодым джентльменом, весьма типичным жителем Лондона. Женщины наверняка считают его красивым – не в последнюю очередь благодаря его обаянию. Видимо, Картертон намеренно подчеркивал свое мальчишество, благодаря чему нравился слабому полу. Во мне же он немедленно пробудил враждебность.

Его одежда была сшита лучшими портными и, похоже, стоила целое состояние. Едва ли в министерстве иностранных дел так щедро платят мелким клеркам; впрочем, у него мог быть независимый доход. Тетка, в чьем доме жил Картертон, очевидно, не испытывала денежных затруднений. Племянник наверняка привык считать себя ее наследником – в последнем я почти не сомневался. Подобные надежды лежали в основе не одного убийства.

– Инспектор, какой ужас! – начал мой гость, бросая трость и шляпу и садясь на стул без приглашения. – Полагаю, нет ни малейшего сомнения в том, что мертвая женщина – Мэдди Хексем?

Нас с Картертоном терзали одни и те же сомнения, только причины для сомнений были разными. Я боялся, что тело принадлежит не пропавшей компаньонке его тетушки. Картертон, наоборот, опасался, что труп окажется ее.

Надежда от рождения присуща любому человеку; столь же естественно стремление избегать всего неприятного. Мне неоднократно случалось сообщать людям дурные вести; многих при этом раздирали отчаяние и мрачные предчувствия. Родные и близкие горюют при мысли, что больше не увидят умершего – во всяком случае, по эту сторону Иордани. С другой стороны, они боятся огласки, которая неизбежно последует за мрачным открытием.

– Да, дело действительно ужасное, – согласился я. – Мы почти уверены в том, что покойница – мисс Хексем.

– Почти уверены? Вы рассуждаете прямо как юрист. Юристы не любят подписывать ни одно заявление, не придумав для себя вначале какой-нибудь уловки…

Обмолвка Картертона о юристах меня заинтересовала. Может быть, у него большой опыт в общении с ними? Нельзя сказать, что я не был с ним согласен, просто стало любопытно, отчего у него такая точка зрения на представителей сей почтенной профессии.

– Должен вам заметить, – продолжал Картертон, – что мое начальство в министерстве отнеслось к произошедшему без всякой радости. – Он отбросил со лба прядь темных волос и мрачно оглядел мой письменный стол. – Пришлось обо всем им рассказать. Теперь о ней напишут во всех газетах и бульварных листках.

Сильно ли он огорчился, узнав, что мисс Хексем убили? Мне показалось, что куда больше его заботит предстоящая огласка. Он также боится, что шумиха, связанная с делом, повлияет на его карьеру. Поэтому я решил, не теряя времени, изложить ему свою просьбу. За его нежные чувства опасаться уже не приходилось. Я даже испытал своего рода извращенное удовольствие, заранее предвидя ответ на свой вопрос.

– Одежда покойницы определенно похожа на ту, что была на ней, по вашему описанию; кроме того, в кармане мы нашли носовой платок с ее инициалами. Общие приметы совпадают. Однако мы были бы очень вам признательны, если бы вы согласились взглянуть на нее и подтвердить, что это действительно она.

Как я и ожидал, Картертон пришел в ужас. Он уставился на меня в полном замешательстве и даже разинул рот.

– Взглянуть на нее? – ахнул он. – То есть… осмотреть останки?!

«Да, щеголь ты расфранченный», – подумал я. Вслух же выразил сожаление из-за того, что поневоле причиняю ему такие неприятности.

– Сэр, я не могу заставить вас смотреть на нее. Но в таких вопросах… хм, нам нужно убедиться наверняка. Вы ведь понимаете, не она одна ходила в таком платье; в Лондоне множество молодых женщин примерно такого же телосложения, как мисс Хексем. Как вы понимаете, обращаться с такой просьбой к вашей тетушке, миссис Парри, я не могу. Из разговора с миссис Парри у меня сложилось впечатление, что у ее бывшей компаньонки не было родственников, а если они даже и есть, то живут далеко отсюда. Насколько я понимаю, она родом из Дарема, то есть с севера. Вначале придется искать там ее родных, затем везти их сюда…

– Да, да! – буркнул Картертон. – Понимаю ваши затруднения. Естественно, вы не можете просить о таких вещах мою тетку. Я, так сказать, единственный мужчина в доме, значит, мне и смотреть на нее. Скажите, а она… ее… – Он запнулся и продолжал: – Она сильно изуродована?

– К сожалению, да, сэр. Она скончалась примерно две недели назад, а может быть, чуть меньше.

– Две недели? Но ведь пропала она гораздо раньше! Послушайте, вы уверены, что ваша несчастная – именно Мэдди Хексем? Как-то не похоже…

Лицо его побагровело от гнева. Мне стало жаль его. Уж если мне не по себе, то каково же сейчас ему? Естественно, при малейшем сомнении он склонен предположить, что мы ошиблись и его вызвали в Скотленд-Ярд без нужды. Значит, и на работе его так же, без нужды, поставили в неловкое положение. Даже если покойница не имеет к нему никакого отношения, в министерстве иностранных дел, этом оплоте благопристойности, происшествие не будет забыто. И еще много лет там будут повторять: «А, молодой Картертон! Кажется, он как-то связан со скандалом, когда полиция нашла труп неизвестной женщины?»

Наверное, вовсе не случайно люди не любят, когда мы, полицейские, вмешиваемся в их жизнь. Мы взбаламучиваем воду, которая больше никогда не станет прозрачной.

– Врач, производивший вскрытие, считает, что смерть наступила максимум две недели назад, – сказал я, прячась за чужим мнением. С наукой не поспоришь! – Пока мы ничем не можем объяснить такое странное обстоятельство, но наша цель – рано или поздно найти ответ. И первым делом нам все же необходимо убедиться в том, что жертва – именно та, за кого мы ее принимаем.

Картертон вздохнул и вытер губы ладонью.

– Ясно… Конечно, если бы она умерла восемь недель назад или больше, смотреть на нее было бы бесполезно… я уже не говорю – отвратительно. Даже через две недели… Чего мы добьемся, если я посмотрю на нее? Если она неузнаваема…

Я сделал вид, что не расслышал в его словах просьбу.

– Надеюсь, она вполне узнаваема. Извините, сэр, но больше я ничего не скажу. Я не имею права каким бы то ни было образом влиять на вас.

– Ее… то есть врач уже…

– Да, но следов его работы вы не увидите. Вам покажут только ее лицо. Остальное будет закрыто.

Картертон отвернулся, сглотнул слюну и снова вытер рот рукой.

– Что ж, ладно, – буркнул он. – Когда и где?

– В покойницкой, сэр. Мы с вами можем пройти туда сейчас же. Надеясь, что вы не откажете нам в помощи, я попросил тамошних служащих подождать нас.

– Разумеется, я хочу помочь! – рявкнул Картертон. – Черт побери… давайте скорее покончим с этим!

Он встал и с решительным видом схватил шляпу и трость.

– Славная у вас трость, – заметил я.

Вещица в самом деле была приметная, с серебряным набалдашником, украшенным, как мне показалось, каким-то гербом.

Картертон недоуменно покосился на меня, потом перевел взгляд на свою трость.

– А-а-а… Она принадлежала моему покойному отцу. Единственная вещь, которую он мне оставил. А это… – он указал на герб, – герб его полка.

Сам того не понимая, Картертон сообщил мне ценные сведения о себе. Я узнал, что у него, кроме скудного жалованья, нет ни гроша. Следовательно, он всецело зависит от тетушкиной милости. Значит, за его модный костюм, дорогие сапоги и белье заплатила она. В подобном положении он уязвим не только во мнении своего министерского начальства, но и во мнении доброй родственницы, которая платит по его счетам.

Чем ближе мы подходили к месту назначения, тем больше нервничал и замыкался в себе Картертон. Когда мы вошли, он разрывался между угрюмостью, за которой, по моей догадке, таился страх, и довольно неубедительной развязностью, скрывавшей то же самое.

– Ну, где же она? – Он огляделся по сторонам и скривился от омерзения. – Здесь чертовски неприятно пахнет!

– Наверное, сэр, все дело в газе, – негромко ответил я.

Естественно, мой ответ еще больше смутил и встревожил его; но я указал на газовую горелку на противоположной стене, от которой и шел ядовитый запах.

– Ах да, – сказал мой спутник. – Конечно, газ – довольно…

Дневной свет быстро угасал; по пути в покойницкую мы обогнали фонарщика, который совершал вечерний обход городских улиц и зажигал фонари. Газовый свет на улице – благо. Газовое освещение в доме, по-моему, удовольствие весьма сомнительное.

Я успел заметить, что жилище миссис Парри оборудовано газовыми горелками. Видимо, она и ее покойный муж привыкли жить на широкую ногу. В моем обиталище никакого газа нет и в помине; моя хозяйка расставила в доме масляные лампы и свечи, что вполне меня устраивало. По-моему, газовые горелки в доме опасны и вредны для здоровья. Все, кто когда-либо работал на шахте, помнят, как опасно открытое пламя.

Кармайкла на месте не оказалось, зато нас ждал его жуткий ассистент, так и не снявший своего мясницкого фартука. Он словно нависал над накрытым простыней телом, время от времени бросая на Картертона злобные взгляды. На меня он смотреть избегал, зная, что не нравится мне. Я покосился на своего спутника. Картертон побелел, как фарфоровый стол, и то и дело вытирал пот со лба и верхней губы. Мне стало его жаль.

– Итак, сэр, дайте нам знать, когда будете готовы. Взгляните на нее хорошенько и, если вам покажется, что перед вами не мисс Хексем или что вы не уверены, так и скажите. Лучше усомниться, чем высказать мнение, которого вы на самом деле не придерживаетесь.

Картертон кивнул и жестом велел ассистенту Кармайкла откинуть простыню. Когда тот кивнул и снял простыню ловким движением длинных тонких пальцев, в ноздри нам сразу ударил сладковатый, гнилостный запах смерти. Даже промышленный газ оказался не в состоянии перебить его. Как я и обещал Картертону, ему показали только лицо покойницы. Простыня закрывала ее тело до шеи. Кроме того, макушка, куда пришлись самые сильные повреждения, была замотана белой тканью. Из-под повязки выбилось несколько светлых локонов. Поэтому лицо умершей, все в кровоподтеках и трупных пятнах, с запавшими щеками, полузакрытыми глазами и ввалившимися губами, лилово-серое от начавшегося разложения, казалось не вполне настоящим. Перед нами как будто открыли какую-то жуткую маску, в которой больше не было жизни. Это был всего лишь быстро разрушающийся каркас, из которого давно улетела душа. И все же останки внушали жалость. Я спросил себя, правильно ли поступил, приведя сюда Картертона на опознание, и осторожно покосился на него, испытывая дурное предчувствие.

Картертон пошатнулся; я готов был подхватить его, но он взял себя в руки и, надо отдать ему должное, не стал уклоняться от своего жуткого долга. Он взглянул на лицо, искаженное предсмертной мукой, ненадолго отвернулся, потом снова склонился к трупу и бросил на него еще один внимательный взгляд.

– Это Маделин Хексем, – сказал он наконец. – Вначале я не был уверен. Она не… то есть она не такая, как была. Но теперь я уверен, что это она… совершенно уверен! – Он полез в карман за платком.

Я кивнул ассистенту Кармайкла, и тот снова накрыл тело простыней. Картертон отвернулся, чтобы вытереть губы, и тут его накрыла тошнота. Привыкший к подобным казусам ассистент ловко подставил ему под подбородок металлический лоток, стоявший неподалеку – видимо, как раз для таких целей. Картертона обильно вырвало.

Ассистент Кармайкла подал голос, и я вздрогнул от неожиданности, обычно он молчал. Возможно, как представитель доктора Кармайкла, он считал своим долгом высказаться.

– Очень грустно, господа, – произнес он. Голос у него оказался мягким, как и руки, и масленым, как его прилизанные волосы. – Юность и красота повержены в прах… Да, очень грустно!

Он явно наслаждался происходящим. Радовался смущению Картертона, моему бессильному презрению и власти, которая временно, в отсутствие Кармайкла, перешла в этом страшном месте к нему.

– Вы приведете еще кого-нибудь взглянуть на покойницу? – спросил далее ассистент, указывая на мертвую женщину почти собственническим жестом, как будто он был хозяином цирка, а Маделин – его ценным экспонатом.

– Нет! – сухо ответил я. – Скорее всего, коронер даст разрешение на то, чтобы ее похоронили.

– Хорошо, сэр, – тихо ответил ассистент.

Мы направились к выходу, а он стоял у трупа и смотрел нам вслед.

Картертон молчал, пока мы не вернулись в Скотленд-Ярд. Он подписал протокол, в котором подтверждал, что опознал Маделин Хексем. Когда он взял перо и бумагу, у него как будто поднялось настроение. Возможно, знакомые действия несколько подбодрили его.

Отложив перо, он брезгливо понюхал лацкан сюртука и капризным тоном пожаловался:

– Тамошний запах как будто въелся в меня!

– Да, сэр. У нас так часто бывает. Но к тому времени, как вы вернетесь домой, неприятный запах выветрится. Если нет, велите лакею завтра проветрить вашу верхнюю одежду на свежем воздухе.

Картертон поднялся на ноги.

– Извините, я там оплошал, – неуклюже объяснился он. – Меня вывернуло наизнанку…

– Не волнуйтесь, ваша реакция вполне естественна. Спасибо за помощь! Вы нам очень помогли, – успокоил его я.

– Больше от меня ничего не потребуется? – испуганно спросил Картертон.

– Ответьте, пожалуйста, на пару вопросов, и все. Имеются ли у вас какие-либо предположения, почему в тот день мисс Хексем покинула дом вашей тетушки, никому ничего не сказав и не взяв с собой ничего из вещей?

– Да нет. – Он как будто удивился. – Тогда я знал не больше, чем все остальные. Но потом она, как вам известно, прислала моей тетке письмо, в котором все объяснила.

– Вы видели письмо?

– Видел, но, если вы собираетесь спросить, написано ли оно ее почерком… Могу утверждать лишь одно: почерк был похож. Впрочем, я не слишком хорошо знал руку Мэдди, чтобы утверждать с уверенностью.

– Удивились ли вы, узнав, что она сбежала с мужчиной?

– Черт побери, конечно! – отрезал он.

– Перед своим уходом она не казалась вам рассеянной или более задумчивой, чем обычно? Не сложилось ли у вас впечатление, будто она что-то замышляет?

– Нет, – ответил Картертон. – Кстати, предвидя ваш следующий вопрос… она не выглядела и пылко влюбленной. Мне она казалась существом, почти лишенным каких-либо эмоций, кроме опосредованных.

Его последние слова озадачили меня.

– Опосредованных?

– Она читала романы. Брала их в публичной библиотеке. Сентиментальный вздор!

Вот оно что… Маделин Хексем, наивная и неискушенная, черпала свои представления о жизни со страниц бульварных романов. Потом ей пришлось столкнуться с суровой действительностью – ее постигла страшная, жестокая смерть.

Глава 8

Элизабет Мартин

Мои воспоминания о прошлом прервал стук в дверь. Открыв, я увидела Ньюджент, которая сообщила, что миссис Парри требует меня к себе. Тетя Парри полусидела в постели, полностью одетая и обложенная многочисленными подушками. В ее комнате резко пахло кельнской водой и нюхательной солью; я поняла, что тетя Парри снова подкреплялась мадерой, – на прикроватном столике стояли почти пустая бутылка и использованный бокал.

Видимо, сочетание различных целебных средств подействовало на тетю Парри, и она пришла в себя. Говорила она живо и как будто вполне оправилась. Не поднимаясь с подушек, она подала мне знак подойти.

– Элизабет, пожалуйста, напишите от моего имени записку милому доктору Тиббету. Буду очень признательна, если он сегодня зайдет… нет, лучше напишите, что сегодня мы ждем его к ужину. Не рассказывайте ему, что случилось с Маделин; едва ли такие вести можно сообщать в письме. Главное, передайте, что мне нужно срочно поговорить с ним по важному делу. Пошлите с письмом кого-нибудь из слуг. Симмс знает, где квартирует доктор Тиббет.

Немного помолчав, тетя Парри продолжала:

– Я спрошу его мнения, стоит ли нам носить траур. Учитывая обстоятельства, думаю, не стоит. Траур привлечет к делу ненужное внимание и вызовет вопросы. Полагаю, и без того будет много сплетен. Кроме того, Элизабет, вы и так одеты строго. Что вы думаете по этому поводу?

– Может быть, нам все же как-то обозначить серьезность происходящего? – предложила я.

– Да… но не траур! Очень разумно с вашей стороны, дорогая. О черном не может быть и речи. Ньюджент! Приготовьте темно-серое шелковое платье. По-моему, оно – то, что нужно.

Я спустилась в библиотеку, написала записку доктору Тиббету, как мне было велено, запечатала ее и передала Симмсу. Немного позже я увидела Уилкинс в чепце и платке; она выбежала из дому и явно спешила доставить письмо по адресу. Я не сомневалась, что Уилкинс выполняет поручение с радостью. У нее не только появилась возможность выбраться из дому и из-под зоркого пригляда миссис Симмс. Письмо придавало ей важности. Вся ее спешащая фигура дышала волнением. Симмс наверняка сообщил всем слугам о судьбе мисс Хексем. Уилкинс перескажет новость всем встречным знакомым, а на обратном пути непременно заглянет во все соседние дома и сообщит слугам о том, что произошло у нас. Через час каждая служанка в округе Марилебон будет знать, что компаньонку миссис Парри постигла страшная участь. Вскоре обо всем станет известно и всем хозяевам… Ужасное событие станет достоянием гласности. Подумать только, один из самых почтенных домов в округе запятнан преступлением! И в людских, и в гостиных долго еще не будут говорить ни о чем другом.

В тот день доктор Тиббет не пришел к нам ужинать. Вернувшись, Уилкинс сообщила, что письмо взял слуга и сказал ей, что его хозяин уехал. Слуга не знал, куда уехал доктор Тиббет и когда он вернется. Во всяком случае, дома его к ужину не ждали.

Фрэнк тоже не успел к ужину. Он прислал вместо себя записку, в которой сообщал, что его вызывают в Скотленд-Ярд и потому он поужинает в городе. К тому времени, как принесли записку, даже уличный мальчишка, доставивший ее, уже слышал новости. Получив шестипенсовик, который Фрэнк посулил ему в награду, он с надеждой спросил:

– Это у вас тут кого-то убили?

Нам с тетей Парри пришлось ужинать вдвоем. Моя работодательница пребывала в дурном настроении и то и дело сокрушалась из-за отсутствия Тиббета и Фрэнка. Я же втайне радовалась тому, что не имею удовольствия лицезреть ни того ни другого. Особенно я была довольна, что избавлена от нравоучений доктора Тиббета. Впрочем, я не сомневалась в том, что очень скоро нам придется выслушать его точку зрения на произошедшее. Он наверняка не упустит случая высказать свои взгляды и домыслы. С другой стороны, обстоятельства гибели Маделин пока никому не известны. Как бы ни разглагольствовал доктор Тиббет, наверняка все сведется к тому, что несчастная сама во всем виновата. Едва ли тетя Парри нуждалась в чьих-либо советах. Доктор Тиббет и Фрэнк требовались ей в качестве благодарных слушателей. В их отсутствие ей пришлось ограничиться мной. Она начинала почти каждую фразу вопросом:

– Что вы думаете, Элизабет?

Впрочем, моего ответа она так ни разу и не дождалась. Я поняла, в чем заключается моя роль компаньонки. Требование быть «хорошей собеседницей» оказалось не более чем формальностью.

К тому времени, как мы разошлись по спальням, Фрэнка еще не было дома. Спала я плохо. По тому, как он вошел в дом, а потом с грохотом поднялся по лестнице, я догадалась, что он пьян. Симмс не ложился, дожидаясь его; я слышала, как он ведет его по коридору.

Наконец я заснула и проснулась от лязга металла. Встрепенувшись, я села и увидела, что в комнату бочком входит Бесси с кувшином горячей воды. Ее огромный чепец сполз почти на самый ее курносый нос.

– Спасибо! – сказала я.

Бесси поставила кувшин, обеими руками поправила чепец и повернулась ко мне. Личико у нее было бледным и испуганным.

– Это правда, мисс? Правда, что сказал мистер Симмс? Мисс Хексем убили?

Я вылезла из кровати, накинула на ночную рубашку платок и, подойдя к девочке, положила руку на ее худенькие плечики.

– Да, Бесси, к сожалению, правда. Но ты не должна бояться.

– Он… убийца… ее зарезал? – Девочка посмотрела на меня в упор.

– Зарезал? – ошеломленно переспросила я.

– Ну да… перерезал ей горло. Или задушил, или разбил ей голову… или что?

– Не знаю, – негромко ответила я, убирая руку.

– Значит, ее убили после того, как она от нас ушла? Она ушла отсюда и встретила его? – спрашивала Бесси, все больше волнуясь.

– Рано или поздно все непременно выяснится. Кажется, сегодня к нам придут полицейские. Они станут расспрашивать слуг, видели ли они что-нибудь в тот день, когда ушла мисс Хексем, и не знает ли кто-нибудь что-нибудь о ней.

– Я ничего не знаю! – тут же воскликнула Бесси. – Я ничего не сделала!

Она подхватила кувшин и выбежала прочь, оставив меня в задумчивости.

К моему удивлению, Фрэнк в то утро встал рано – хотя, может быть, он вовсе не ложился спать. Выглядел он слегка помятым, порезался при бритье, но, когда я спустилась к завтраку, он уже сидел за столом. Ел он не так жадно, как накануне, рассеянно вертя в руках чашку с остывшим кофе, и мрачно смотрел на подставку для гренков.

Когда я заняла свое место, он кивнул мне в знак приветствия. Вошел Симмс и молча поставил на блюдце рядом с локтем Фрэнка стакан со странной жидкостью желтовато-коричневого цвета.

Дворецкий, как всегда, был невозмутим; невозможно было понять, что он чувствует. Он осведомился, хочу ли я горячее; услышав, что не хочу, он молча удалился.

– Вы заметили? – хрипловатым голосом спросил Фрэнк, когда дворецкий вышел. – Старина Симмс, кажется, умеет плавать по суше. Его ноги ступают по ковру совершенно бесшумно! – Он взял желтовато-коричневый напиток, бросил на него опасливый взгляд, выпил его одним глотком и крякнул: – О господи…

– Что там такое? – поинтересовалась я.

– Взбитое сырое яйцо и херес. Так Симмс лечит… головную боль.

– Вы вчера много выпили, – заметила я. – Я слышала, как вы вернулись.

– Всякий бы напился после того, что мне пришлось сделать! – запальчиво ответил Фрэнк.

Я тоже не испытывала голода. Намазала маслом тост, но на вкус он показался мне куском картона.

– Что вам пришлось сделать? – тихо спросила я, хотя, как мне показалось, я догадалась. Если я права, бедняге Фрэнку пришлось несладко.

– Этот проклятый инспектор Росс потащил меня в… короче говоря, он потребовал, чтобы я пошел с ним и взглянул на нее. Понадобилось подтвердить ее личность.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Представляю, как вам пришлось тяжело.

– Да уж! – ответил Фрэнк, немного успокаиваясь. – Что ж, с этим покончено. Теперь мы знаем, что с ней случилось. Хотя… все-таки не знаем. Нам известно только, что какой-то злодей до смерти избил ее чем-то тяжелым.

– Значит, вот как она умерла? – с трудом спросила я.

– Видимо, да. Рану они прикрыли. Спасибо, что хоть от такого зрелища меня избавили…

– Ее нашли в Агартауне, – сказала я. – Не в бывшем ли владении тети Парри?

– Понятия не имею, – надулся Фрэнк.

– Когда вы рассказывали, что у вашей тетушки были там дома, вы умолчали о том, что это трущобы.

Фрэнк впервые посмотрел на меня в упор налитыми кровью глазами.

– Да уж, там были не дворцы. Но беднякам тоже надо где-то жить, и у их жилья должен быть владелец. Плату за проживание с них спрашивали грошовую, так что многого им ждать не приходилось… И все-таки у них была крыша над головой. По-моему, в других условиях эти люди жить просто не смогли бы.

Я открыла было рот, собираясь возразить, но передумала. Фрэнк был не в том состоянии, чтобы с ним спорить. Пришлось сделать вид, будто я не заметила, с каким презрением Фрэнк отзывается о несчастных обитателях Агартауна. Ему пришлось пройти через ужасное испытание; бесполезно ожидать от него сочувствия к жильцам бывших домов тети Парри.

– Вчера Тиббет ужинал здесь? – спросил Фрэнк. – Наверное, был. Воображаю, как он тут разглагольствовал! Оказался в своей стихии…

– Нет, вчера он не приходил, – ответила я. – Ему послали письмо с приглашением, но оказалось, что его нет дома.

– Значит, явится сегодня после обеда – вот увидите, – буркнул Фрэнк. – Кстати, сегодня четверг; по четвергам он всегда ужинает у тети. Ну, я пошел на работу. Надеюсь, начальство не подумает обо мне плохо… хотя, наверное, подумает. Правительство ее величества не любит, когда с мелкими сошками случаются такие происшествия!

В столовую снова вплыл Симмс и остановился у стула Фрэнка.

– Должен сообщить, сэр, что пришли двое полицейских, сержант и констебль. Они спустились на кухню и хотят допросить прислугу. Боюсь, их расспросы помешают нам работать, вести хозяйство…

– Ну и ладно. Меня здесь не будет, и я ничего не почувствую, – отрывисто ответил Фрэнк. – А миссис Парри, скорее всего, не спустится до полудня, как обычно. Они ведь не хотят повидаться с ней?

– Нет, сэр. Насколько я понял, их интересуют только слуги.

– Скажите, пожалуйста, как к произошедшему отнеслась миссис Симмс? – спросила я у дворецкого. – И Уилкинс, и… другая девушка? – Я чуть не назвала ее «Ложкине», но вовремя сообразила, что каламбуры Фрэнка сейчас неуместны, и осведомилась у Симмса, как фамилия второй служанки.

– Эллис, мисс. Миссис Симмс справляется неплохо, спасибо. И Эстер Ньюджент тоже. Ну а Уилкинс и Эллис… – Дворецкий неодобрительно поджал губы, и мне показалось, что сквозь ледяную оболочку вот-вот пробьется что-то человеческое. – К сожалению, мисс, две молодые особы, о которых вы спрашиваете, очень рады всему происходящему.

– Вот видите? – обратился ко мне Фрэнк. – Как говорится, не бывает худа без добра… – Внезапно он с горечью рассмеялся, а потом резко встал, отодвинув стул. – Ну, я пойду. Мне еще предстоит убедить свое министерское начальство, что я не пользуюсь дурной репутацией и представительницы слабого пола, живущие со мной под одной крышей, не умрут при сомнительных обстоятельствах. Если среди слуг начнется паника и они поднимут бунт, придется вам, Лиззи, разбираться с ними самой. До вечера!

Я не могла припомнить, чтобы разрешала Фрэнку столь фамильярно обращаться ко мне. Мне было приятно, когда так меня называл инспектор Росс, ведь он помнил меня девочкой. Но в устах Фрэнка такое обращение звучало проявлением его всегдашнего высокомерия. Бесси он называл просто «грибом», уверял, что Уилкинс и Ложкине – самые подходящие фамилии для служанок. Да и компаньонки, хотя и не относились к числу слуг, неизменно звались уменьшительными именами. Что с того, что я жила в доме почти на положении родственницы? Мэдди Хексем. Лиззи Мартин… В общем, я выразительно посмотрела на него, но при Симмсе воздержалась от замечаний.

Однако оказалось, что Симмса его слова тоже задели.

– Сэр, если на кухне возникнут какие-либо беспорядки, я со всем разберусь, – заверил он.

Как и предсказал Фрэнк, доктор Тиббет явился ближе к вечеру. Он уже все знал. Eto-моему, мало кто из жителей Лондона не слышал, что у нас случилось. Мимо наших окон проходили незнакомые люди, украдкой посматривая на дом и перешептываясь. Наконец тетя Парри приказала задернуть шторы.

– В конце концов, – заявила она, когда мы устроились в полумраке, – у нас почти траур. Несмотря на все ее недостатки, к памяти Маделин следует отнестись с должным почтением.

Как только пришел доктор Тиббет, стало очевидно, что почтение к памяти покойницы не распространяется на необходимость хорошо отзываться о ней.

– Мой дорогой друг! – воскликнул доктор Тиббет, широким шагом подходя к миссис Парри и пожимая ей руку. – Представляю, как вы потрясены! Но держитесь стойко, дорогая моя, держитесь стойко! Добрый день, мисс Мартин, – небрежно бросил он, словно только что заметил меня.

– Добрый день, доктор Тиббет, – ответила я. – Надеюсь, вы обрадуетесь, узнав, как стойко мы держимся. Миссис Парри служит нам всем превосходным примером.

Он быстро покосился на меня; когда до тети Парри дошел смысл моих слов, она пришла в замешательство. С одной стороны, она оценила мой комплимент. С другой стороны, мои слова означали, что ей можно не опускаться до недостойных горестных стенаний – ведь она так стойко держится!

– Меньшего я и не ожидал, – рассудительным тоном заметил Тиббет. – У вас, мой дорогой друг, львиное сердце. Знаете ли, чего-то в таком роде я и боялся. Та девица всегда казалась мне лицемеркой. При моем многолетнем опыте школьного учителя я, можно сказать, приучился сразу различать слабости характера, малодушие, безответственность и лживость. Эта молодая особа никогда не смотрела мне в глаза. «Ага! – подумал я, увидев ее впервые. – За ней нужен глаз да глаз!»

Произнеся последние слова, доктор Тиббет в упор уставился на меня.

– Ну а мне, – робко произнесла тетя Парри, – Маделин всегда казалась милой молодой девушкой, вот почему я испытала такое потрясение, когда мы получили от нее письмо. Кстати… Мне показалось, что инспектор из Скотленд-Ярда очень расстроился, узнав, что я не сохранила письмо от нее.

– Да зачем вам его хранить? – возмутился доктор Тиббет. – Отвратительный документ, в котором она без тени раскаяния объявляла, что впала в грех! Когда молодая особа отвергает опеку тех, кто старше и лучше ее, и предпочитает, как сказано в Писании, широкую и просторную дорогу, ведущую к гибели, нет таких глубин, до которых она не падет, и нет такой ужасной судьбы, которую ей не следует ожидать.

Мне подумалось: не только служанки Уилкинс и Эллис испытывают радость при виде чужих страданий.

– Мы так переволновались, когда к нам неожиданно пришел инспектор полиции! Вчера вечером бедному Фрэнку пришлось идти в Скотленд-Ярд, а оттуда… я даже не могу повторить куда. Это слишком ужасно! – Тетя Парри поднесла к носу надушенный платочек.

– Его заставили пойти в покойницкую, где он опознал мисс Хексем, – пояснила я.

Доктор Тиббет поцокал языком и заявил, что это в самом деле ужасно и что Фрэнк тоже должен держаться стойко. Затем у него на лице проступило легкое смущение.

– Простите, дорогой друг, за то, что вчера, когда вы надеялись на мою поддержку, меня не оказалось дома. Я был у… меня вызвали к постели бывшего ученого коллеги. Он болен, очень болен. По просьбе его жены я немного посидел с ним. Думаю, это его утешило.

Тетя Парри заявила, что в последнем она не сомневается и доктору Тиббету не стоит беспокоиться из-за того, что вчера он не смог прийти к ней. Она все понимает. И все же отвечала она несколько раздраженно. Я подумала: может быть, она, как и я, заподозрила, что никакого ученого коллеги не существует в природе? Возможно, он сыграл ту же роль, какую играют тяжелобольные бабушки в жизни мелких клерков, – молодым людям, по их словам, вечно приходится навещать их вместо работы.

– Ну а эти… как их… полицейские, – продолжал доктор Тиббет, которому вдруг изменило его всегдашнее красноречие, – они что же, приходили снова?

– Они заполонили весь дом! – пылко вскричала тетя Парри, взмахивая платочком и распространяя по гостиной запах одеколона. – Правда, мне они не докучали… и Элизабет тоже, хотя Элизабет все равно ничего не могла бы им рассказать. И мне ничего не известно… как, видимо, и слугам. Маделин ни с кем не делилась своими намерениями.

– Сегодня утром приходили сержант и констебль и допрашивали слуг, – объяснила я.

– А, слуг! – задумчиво протянул Тиббет. – Бывает, слуги в подобных обстоятельствах уступают искушению и дают волю фантазии. Их слова часто приходится, так сказать, процеживать.

– Мне кажется, к такому полицейским не привыкать, – сухо заметила я. – И они во всем разберутся.

Неодобрение, какое и раньше выказывал мне Тиббет, перешло в откровенную неприязнь.

– Несомненно, – ответил он. – Похоже, мисс Мартин, вы хорошо знакомы с ситуациями подобного рода.

– Не совсем так, – ответила я. – Просто мой отец, помимо того что принимал обычных пациентов, служил в нашем городке полицейским врачом.

Доктор Тиббет скорчил кислую мину и ответил:

– Вот как?

Тут объявили о приходе миссис Беллинг.

Быстро войдя в комнату, она обняла тетю Парри, не дав той встать.

– Дорогая моя! Какой ужас! Просто ужас! Здравствуйте, доктор Тиббет! Рада видеть вас здесь. Джулия, что мне вам сказать? Я чувствую себя в ответе за все случившееся!

Тетя Парри и доктор Тиббет принялись хором уверять гостью, что она тут совершенно ни при чем. Поскольку миссис Беллинг подчеркнуто не замечала меня, я не считала себя обязанной говорить что-либо.

– Я написала своей даремской приятельнице, – продолжала миссис Беллинг после того, как получила заверения в полной невиновности. – И откровенно указала ей на то, что она должна была тщательнее навести справки о девушке, прежде чем отправлять ее в Лондон, к нам, то есть к вам. Я очень разочарована!

Не удержавшись, я заметила, стараясь не терять присутствия духа:

– Ужасно думать о том, каково пришлось бедной мисс Хексем в самом конце, когда она поняла, что находится в руках убийцы!

Наступила тишина. Ко мне повернулись три пары глаз.

– Я тоже думала об этом. – Тетя Парри взмахнула платочком.

– Ну… да, – раздраженно вторила ей миссис Беллинг. – Вот именно! Но ведь она сама поставила себя в такое положение!

– Можно надеяться, – заметил Тиббет, – что перед смертью она нашла время для того, чтобы попросить Создателя о прощении!

– Элизабет, – довольно сурово обратилась ко мне тетя Парри, – позвоните, чтобы принесли чай!

Я позвонила в колокольчик с такой силой, будто на другом конце болтался в петле доктор Тиббет.

После того как оба гостя ушли, мы с миссис Парри несколько минут провели в неловком молчании.

– Элизабет, дорогая, – произнесла наконец тетя Парри. – У вас доброе сердце, но, боюсь, острый язычок!

– Я не хотела обидеть доктора Тиббета, – ответила я. – Простите, если мои слова поставили вас в неловкое положение.

– Я имела в виду не совсем это, – неожиданно ответила тетя Парри. – В Лондоне, моя дорогая, дела делаются не так, как в вашем родном городке. Там все знали вас и вашего батюшку. Здесь же о человеке больше судят по внешности. Одно слово, один взгляд, улыбка или гримаса не вовремя – и репутация человека безнадежно испорчена! Мне бы не хотелось, чтобы вас сочли… скажем, непокорной.

– Я не непокорная, тетя Парри! – вскричала я. – Ну да, я часто говорю то, что думаю. И хотя я не была знакома с мисс Хексем, мне ее очень жаль. – Немного успокоившись, я продолжила: – В конце концов, я ведь сплю в ее кровати. Мне невольно приходится часто вспоминать о ней!

– Боже мой! – ошеломленно воскликнула тетя Парри. – Так и есть! Значит, вам там не по себе? Может быть, вы хотите переехать в другую комнату?

Я покачала головой:

– Нет, мадам. Мне хорошо там, куда меня поселили. Пожалуйста, не волнуйтесь за меня. Я приму к сведению все, что вы мне сказали.

Она похлопала меня по руке:

– Полно, полно! Вы славная девушка. Мы с вами отлично поладим! – Она вздохнула. – Просто два последних дня выдались тяжелыми… Пожалуй, я поднимусь к себе и попрошу, чтобы ужин мне принесли в спальню. Пожалуйста, напишите от моего имени доктору Тиббету. Я сожалею, что не смогу сегодня составить ему компанию за ужином. Сегодня четверг; по четвергам он обычно возвращается вечером.

А я и забыла, что сегодня четверг! Составляя письмо, я гадала, что меня ждет. Неужели придется ужинать с глазу на глаз с Фрэнком? Трудно будет весь вечер выносить его разговоры…

Оказалось, что боялась я напрасно. Вместе с ответной запиской от Тиббета, в которой он выражал надежду на то, что «его дорогой друг» вскоре придет в себя, и умолял ее «держаться стойко», принесли записку от Фрэнка, в которой тот сообщал, что снова будет ужинать в городе. Симмс бесстрастно заметил: учитывая обстоятельства, может быть, мисс Мартин также захочет, чтобы ужин ей доставили в комнату?

Я согласилась, так как не испытывала большого желания сидеть в столовой в одиночестве, чтобы Симмс и его жена внизу сплетничали обо мне: мол, я задираю нос и требую, чтобы меня обслуживали. Ужин мне принесла несколько обиженная Уилкинс. В тот день мой ужин состоял из пирога с рыбой и рисового пудинга. Скорее всего, для меня разогрели остатки ужина для прислуги. Едва ли хозяйке дома подали бы пирог с рыбой. Как бы ни обращалась со мной тетя Парри, слуги понимали, каково мое истинное положение!

Поев, я выставила поднос за дверь, чтобы Уилкинс могла забрать его, когда сочтет нужным. В доме царила неестественная тишина. Из комнаты тети Парри не доносилось ни звука. Я спустилась вниз; не обнаружив никого в гостиной, решила выбрать себе что-нибудь почитать и вошла в библиотеку.

Там по-прежнему пахло сигарами. Я стала осматривать стеллажи, тесно уставленные книгами. Большинство из них не соответствовали моему вкусу. Наконец я нашла томик стихов, вынула его и устроилась в кресле. Солнце село, а Симмс еще не зажег в этой комнате газовые горелки, как делал всегда, обходя вечером дом. Он прекрасно знал, что гостей к ужину не будет и никто не воспользуется библиотекой как курительной. Мне свет не был нужен. Найдя на каминной полке огарок свечи в медном подсвечнике, я зажгла его и вернулась в кресло.

Открыв книгу, я увидела, что передо мной поэма Кольриджа «Кубла Хан», и вслух прошептала первые строки:

 
В стране Ксанад благословенной
Дворец построил Кубла Хан,
Где Альф бежит, поток священный,
Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,
Впадает в сонный океан [5].
 

Мне подумалось: возможно, в своей поэме Кольридж описал Лондон. Огромный город напоминает чудесный дворец, полный удовольствий, но за его роскошными фасадами таятся такие ужасы, которые трудно себе представить.

Я закрыла книгу и положила ее на колени. Прогретый за день дом в ночной прохладе потрескивал и шуршал. Время от времени кто-то быстро проходил мимо окон. Однажды я услышала, как прохожий вдали насвистывает печальную песенку; потом звуки эти также затихли и исчезли. В голове у меня вертелись слова поэмы Кольриджа, только вызывали ассоциации уже не с Лондоном, а с угольными разработками в моих родных краях. Они представились мне бесконечными пещерами в мире без солнца, где во мраке копошатся мужчины и мальчики, подчас совсем дети, а высоко у них над головой, не ведая ни о чем, бродят те, кому в жизни повезло больше. Спустя какое-то время мысли у меня в голове начали путаться, и я забылась тревожным сном. Мне снилось, что я одна иду по длинной темной улице. Вот я дошла до развилки и остановилась, не зная, куда свернуть. Пока я стояла и гадала, что делать, ко мне подошел кто-то – человек или зверь, – и его теплое дыхание согрело мне щеку.

Я ахнула и проснулась; болезненно екнуло сердце. Оказалось, что голова моя лежит на подлокотнике кресла. Я заснула в неудобной позе, и у меня затекла шея. Я подняла руку, чтобы растереть мышцы, и поняла, что дыхание, которое я слышала во сне, мне вовсе не мерещится. Свеча моя догорела, но кто-то зажег новую. Я наклонилась вперед и в неверном пламени свечи увидела, что уже не одна.

Фрэнк Картертон сидел напротив меня в таком же кресле и мрачно наблюдал за мной, вытянув ноги и поглаживая правой рукой подбородок. Тень от его фигуры падала на стену за ним, и казалось, что за мной следят не один человек, а двое. Я еще не до конца проснулась и не поняла, кто из двух настоящий.

– Который час? – воскликнула я, хватаясь за подлокотники кресла. Томик стихов упал с моих колен на ковер.

– Недавно пробило полночь, – ответил Фрэнк, опуская руку.

– Вы давно здесь?

– Хм… – Он и его тень пожали плечами. – С полчаса, наверное.

– Вы меня напугали, – призналась я. – Я не слышала, как вы вернулись.

Уголок его рта дернулся, как будто он хотел улыбнуться, но решил, что улыбка сейчас неуместна.

– Простите. Я сказал Симмсу, что у меня есть ключ и если он не запрет дверь на засов, то может не дожидаться моего возвращения. Я не собирался возвращаться поздно и не собирался… словом, я не намерен был приходить домой в худшем состоянии, чем вчера. Вот видите, я не пьян.

– Что вы здесь делаете? – Я по-прежнему никак не могла успокоиться.

– Решил выкурить сигару перед сном. Однако, когда я вошел, увидел вас. Мне не хотелось вас будить. Но не хотелось и уходить от вас.

– Тогда я вас оставлю – курите свою сигару, – сказала я, вставая.

Он наклонился вперед и жестом велел мне снова сесть.

– Лиззи, не уходите. Я хочу поговорить с вами.

– Лучше завтра утром! – ответила я. Окончательно проснувшись, я разозлилась на него.

– В столовую то и дело вплывает Симмс. Не поймите меня превратно, но у него слух как у летучей мыши!

– Неужели вы хотите поговорить со мной о чем-то тайном, личном? – спросила я.

– Да. Я хочу поговорить с вами о Маделин. Не сомневаюсь, в людской сейчас только и разговоров, что о ней, но у слуг перед нами важное преимущество: мы их не слышим.

– Сегодня приходили полицейские и допрашивали всех слуг, – сказала я.

Фрэнк хмыкнул:

– Скорее всего, им ничего не удалось узнать… Уж Симмс об этом позаботился! Если, конечно, кто-то мог что-то рассказать нашим доблестным стражам порядка. Но Симмс принимает честь нашего дома близко к сердцу. Как и свою репутацию.

– Свою репутацию? – переспросила я.

– Ну да. Пост дворецкого в доме, где произошел какой-то скандал, – не лучшая рекомендация, если он когда-нибудь вздумает сменить хозяев. Хотя, насколько мне известно, он не собирается нас покидать. Им с миссис Симмс здесь очень удобно. – Фрэнк замолчал и поднял с пола томик стихов. Прочел название на корешке и заметил: – Я не очень люблю поэзию.

Он осторожно положил книгу на столик у своего кресла.

– Инспектор Росс спросил меня, заметил ли я что-нибудь необычное в поведении мисс Хексем перед тем, как она нас покинула; например, ее задумчивость или влюбленность – вы меня понимаете? Я сказал ему, что ничего такого не заметил. И я не солгал. Я обращал на нее очень мало внимания. Она была бледной провинциалочкой, ничтожеством.

– Как и я! – не удержалась я.

– О нет, нет, Лиззи! Вы – птица совсем другого полета. Как я уже говорил, вы умны, независимы, наблюдательны и красивы.

– Вы мне льстите, – сухо ответила я.

– Ничего подобного, – торжественно возразил Фрэнк. – Все, что я сказал, – сущая правда. По крайней мере, за первые три утверждения я готов поручиться пятью гинеями. Ну а четвертое я вижу собственными глазами.

– Всего пять гиней? – съязвила я.

Фрэнк, ликуя, ткнул в меня пальцем:

– Вот видите? Вы сообразительны, и у вас есть чувство юмора! Уверяю вас, Маделин сообразительностью не отличалась, а чувство юмора у нее отсутствовало напрочь. Маделин невозможно было дразнить; она никогда не понимала шуток и даже не подозревала, что я шучу. Смеяться над ней было совсем неинтересно; едва поняв это, я сдался и утратил к ней интерес. Зато кто-то другой ею заинтересовался, верно? По крайней мере, теперь мы должны это предположить.

Я понимала, куда он клонит, но решила не отвечать. Ведь он первый завел разговор на волнующую его тему.

– Отсюда вытекают две возможности, верно, Лиззи? Либо она познакомилась со своим убийцей в нашем кругу, то есть познакомилась с ним, потому что жила в этом доме, либо она познакомилась с ним в другом месте. Но если речь идет о другом месте, то где? Вы – молодая одинокая женщина, которая недавно приехала в Лондон, как и она. По утрам вы свободны, так как тетя Джулия не спускается вниз до полудня. Как вы предпочтете распорядиться своим временем и куда можете пойти?

Я ответила:

– Пока я еще нигде не была. Но разве не вы говорили, что Маделин читала романы, которые брала в публичной библиотеке? Значит, на ее месте я отправилась бы в библиотеку. Очень может быть, что она познакомилась с кем-то именно там.

– Видите? Я же говорил, что вы очень умная! – кивнул Фрэнк. – Но и инспектор Росс не дурак. Наверное, он тоже подумал о такой вероятности. Я рассказал ему, как Мэдди обожала бульварные романы. Наверное, он уже разослал сыщиков в штатском во все публичные библиотеки в столице, чтобы наблюдали и примечали всех, кто берет почитать «Любовь на границе», «Невесту пирата» и прочую дребедень.

Я по-прежнему молчала, но меня вдруг осенило. Надо было сразу вспомнить об этом, но по глупости я не сообразила вовремя… Я должна как можно скорее признаться тете Парри, что мы с инспектором Россом уже встречались раньше и что мой отец оплатил его обучение. Скрывать от нее такие важные вещи и нечестно, и неразумно, ведь позже тайное все равно станет явным! Но это не значит, что я и Фрэнку обязана во всем признаться – по крайней мере, до того, как поговорю с его теткой.

– Надеюсь, вы понимаете, – продолжал Фрэнк, неверно истолковав мое молчание, – что я первый в списке подозреваемых у нашего инспектора? Более того, я заметил, что не нравлюсь ему.

– Может, вы не были с ним откровенны? – предположила я.

– Ну что вы, Лиззи! Я сразу замечаю, когда кто-то испытывает ко мне неприязнь, пусть даже он всего лишь полицейский, будь проклята его наглость! – Помолчав немного, он продолжал: – Лиззи, надеюсь, вы не испытываете ко мне неприязни? Я знаю, вы меня не одобряете, но это не одно и то же.

Я не знала, что ответить, но Фрэнк, не дожидаясь ответа, отрывисто произнес:

– Я не даю вам спать. Простите меня. Спокойной ночи, Лиззи! – Он встал и вежливо поклонился.

Я тоже встала и так же вежливо ответила:

– Спокойной ночи!

Закрыв за собой дверь библиотеки, я сквозь щель увидела, что Фрэнк Картертон раскрыл оставленный мной томик стихов и принялся листать его. Я подумала: он всем рассказывает о том, что не проявлял интереса к Маделин, однако обратил внимание на то, что читает теткина компаньонка. Теперь ему интересно посмотреть, что читаю я. Мне стало не по себе. И пусть Фрэнк прав, и я действительно способна разгадывать головоломки; мне хорошо известно, что подобный дар приносит одни несчастья. Насколько проще довольствоваться дворцом и без труда забыть о существовании «мглы пещер гигантских»! Но я так поступить не могла.

Глава 9

Бен Росс

По привычке, ведя следствие, я в конце каждого дня составляю подробный отчет о наблюдениях, сделанных мной во время работы. Если хотите, назовите мои записи дневником. Коллеги, узнавшие о моей привычке, высмеивают меня и называют педантом.

– Как, Бен? Неужели тебе кажется, что ты еще работаешь клерком?

А по-моему, полезно бывает оглянуться назад и не только вспомнить, где и когда я беседовал с тем или иным человеком, но и прочесть записанные мной подробности, которые я заметил в то время и которые ускользнули у меня из головы в вихре дальнейших событий. Моя предусмотрительность уже не раз сослужила мне хорошую службу.

Допускаю, что моя привычка не приносит пользы никому, кроме меня. Представляю, какое веселье поднимется в зале суда, если я, давая свидетельские показания, извлеку из кармана свою записную книжку. И все же я искренне верю, что не за горами то время, когда моему примеру последуют все сыщики, расследующие преступления. Если мы, детективы, не станем прислушиваться к новым веяниям и к достижениям науки, область сыска не продвинется вперед, а нас еще долго будут считать неуклюжими увальнями, не способными связать двух слов. Более того, любой ловкий адвокат на перекрестном допросе сумеет смешать нас с грязью и выставить дураками.

Летом в конце дня я обычно веду свои записи у себя на квартире. Там спокойно. Осенними и зимними темными вечерами мне приходится задерживаться на службе и пользоваться преимуществами газового света. Я стараюсь не обращать внимания на вонь от газа и насмешки сослуживцев.

Просмотрев записи за четверг, день, следующий после того, как я побывал в доме миссис Парри и побеседовал с владелицей относительно ее бывшей компаньонки Маделин Хексем, я понял, что задал множество вопросов, на которые получал уклончивые ответы. После того дня я много думал о Лиззи Мартин. Особенно часто я вспоминал, как рассказывал ей, сколь многим я обязан ее отцу. Мне хотелось передать Лиззи свою признательность, ведь я в самом деле очень благодарен доктору Мартину, и сказать, как я рад видеть ее. Но боюсь, что я вел себя при встрече как напыщенный болван. Должно быть, она сочла меня унылым занудой, особенно по сравнению с таким блестящим молодым человеком, как Картертон.

Картертон все больше не нравился мне по причинам, не связанным со следствием. Я мысленно (не в записках!) велел себе не поддаваться искушению. Вероятнее всего, он – славный малый, любящий племянник и восходящая звезда министерства иностранных дел. Скорее бы его послали соблюдать интересы Британии куда-нибудь в Южную Америку, Японию или необитаемый остров посреди Тихого океана, где он будет вдали от Лиззи, а она – от него.

Но вернусь к своим запискам. Я приказал нескольким констеблям вернуться в Агартаун и допросить тамошних рабочих, которые завершали снос трущоб. Задание оказалось трудным и неблагодарным. Многие рабочие уже бросили работу. Они не хотели отвечать на вопросы, чтобы их фамилии появились в официальном отчете. Некоторые из них, скорее всего, уже имели с нами дело, совершив какие-то мелкие преступления. Наверняка среди землекопов были и такие, кто принадлежал к лондонскому преступному миру; возможно, они еще недавно были законопослушными гражданами, но теперь вращались на границе обычного общества и теневого мира. Такие начинающие преступники иногда тоже подрабатывают на крышу над головой и пропитание. Лондон активно застраивается. Кроме того, не все представители криминального мира – прирожденные мошенники, бродяги и воры, которые не умеют заниматься честным трудом. Наоборот, многие из них когда-то вели добропорядочную жизнь, только судьба им не благоволила. Есть среди них беглые мужья, бросившие жен и детей. Возможно, есть бывшие банковские клерки, погибшие для общества из-за пристрастия к азартным играм и выпивке. Наверняка найдутся разорившиеся торговцы, не умевшие продать свой товар и задушенные кредиторами. В Лондоне без труда может затеряться всякий, кто не хочет, чтобы его нашли. Видимо, на это и рассчитывал наш убийца. Но сам он пока гуляет на свободе…

Итак, я дал своим подчиненным задание и рассчитывал, что оно будет выполнено, хотя я отлично представлял трудности, которые их ожидали. Даже если кто-то из землекопов, сносивших трущобы, что-то видел, он ни за что не признается в том добровольно. Я с самого начала предвидел, что ко мне в гости явится мистер Флетчер, представитель железнодорожной компании. Мистер Флетчер наверняка обвинит полицию в том, что она препятствует возобновлению работ.

Он пришел ко мне в кабинет утром в пятницу, в половине десятого. По утрам мы обычно раздаем задания на день. Я не был готов к встрече с ним. И все же я его принял, пусть и не слишком благосклонно. Он обильно потел. На смену весенней прохладе неожиданно пришла почти летняя жара. Вначале я решил, что Флетчер вспотел от того, что очень спешил в Скотленд-Ярд из Агартауна. Позже выяснилось, что он вне себя от ярости.

– Это неслыханно! – пронзительно завопил он, снимая овальные очки и мигая глазами. Затем он извлек из кармана довольно грязный носовой платок и принялся промокать мокрый лоб. – Мы отстаем от графика! Если мы вовремя не подготовим площадку, ни о каком строительстве не может быть и речи! Инвесторы с нетерпением ждут, когда закончится снос. Все зависит от этого! Вы хоть понимаете, что это значит? Вижу, что не понимаете. Попробуйте поставить себя на место наших акционеров. Они все больше волнуются за свои будущие прибыли! Акционеры донимают управляющих железной дорогой, а те в свою очередь донимают меня!

Срывающимся от волнения голосом он продолжал:

– Вы имеете представление, в какую сумму обойдется строительство? Вам известно, сколько приходится платить рабочим?

– Мистер Флетчер! – перебил его я как можно вежливее. – Я ведь разрешил продолжать снос агартаунских трущоб!

– Вы-то разрешили, – возразил он, – но работа почти не движется! И все из-за ваших подчиненных… Только рабочие начинают сносить очередной дом, как появляется парень в форме и пристает к ним с вопросами. Что ни день несколько землекопов объявляют, что больше не станут работать под присмотром констебля, который ко всему, что делается вокруг, относится с подозрением и не дает никому проходу. Даже до того, как вы прислали к нам своих людей, работы то и дело стопорились. Многие землекопы очень суеверны и не хотят работать там, где нашли труп. Кому же захочется проводить весь день на месте преступления? Поэтому каждое утро мы недосчитываемся нескольких рабочих, которым приходится искать замену.

– В Лондоне землекопов хватает, – сухо заметил я.

– И работы для них тоже хватает! – возразил Флетчер. – Возможно, инспектор, вы не обратили внимания, но Лондон в последнее время превратился в одну большую строительную площадку… Работы ведутся и на земле, и под землей! Под нашими ногами прокладывают новую канализацию по проекту Базалгетта; кроме того, строят подземную железную дорогу. Железнодорожные компании прокладывают рельсы на земле. Строятся новые дома, причем некоторые – по распоряжению правительства! Если землекопа что-то не устраивает на одном месте, ему достаточно лишь собрать вещи и перейти на соседнюю стройку, где его с радостью примут на работу. Всегда ходят без работы лишь лентяи, пьяницы или инвалиды. Теперь вы понимаете, как трудно набрать трудолюбивых и трезвых рабочих на строительство нового вокзала? Надеюсь, вы понимаете, что нормальные рабочие ненадолго задержатся на стройке, если на ней кишат полицейские?

Вместо ответа, я поднял брови; Флетчер, видимо, понял, что его последние слова были, мягко говоря, бестактными, и поспешил их перефразировать.

– Я хотел сказать – если ваше следствие тормозит работу. Послушайте, инспектор Росс, прошу вас, отзовите своих подчиненных. Они только напрасно тратят время. В расследовании такого рода утраченное время ничем не восстановишь. Как и в нашем деле, в строительстве.

Я не стал объяснять Флетчеру то, что за свою жизнь повидал много таких, как он, – и на шахте, и в других местах. Флетчера и его подобных интересует лишь одно: прибыль. Их цель – выжать побольше из каждого рабочего, а на несчастные случаи, пусть даже со смертельным исходом, им наплевать. Вспомнив рабочих, которые у меня на глазах сносили наружные стены кувалдами, стоя на остатках кирпичной кладки, я невольно задумался: сколько несчастных случаев уже было на этой стройке с тех пор, как начались работы?

Однако полицейские – государственные служащие, и наша задача – не оскорблять законопослушных граждан. Иначе они поднимают страшный шум.

– Прискорбно слышать, что наше следствие нарушает ваши планы, – сказал я. – Но чем быстрее мои констебли опросят всех рабочих, тем скорее они уберутся со стройки и вы сможете дальше сносить трущобы и вывозить мусор.

Видимо, Флетчер по моему виду решил, что я злюсь на него, потому что немного испугался. Я же думал о другом. Сколько всего успели вывезти с места будущей стройки! Если там и было что-то представляющее для нас интерес, улики давным-давно уничтожены.

– Мне бы хотелось, чтобы ваши подчиненные покинули стройку к полудню, – заключил Флетчер, засовывая платок в карман.

– До полудня мы никак не управимся, – возразил я.

– Но ведь они торчат на стройке с тех самых пор, как нашли труп! – не выдержал он. – А один ваш констебль даже свалился в погреб, и его пришлось вытаскивать на веревке! Он мог сломать ногу!

Я стал гадать, кто из моих подчиненных ухитрился свалиться в погреб, и испытал досаду оттого, что мне ничего не доложили. Кроме того, мне стало интересно, кипел бы так Флетчер, если бы ногу сломал один из его рабочих.

– Так что, понимаете, – продолжал Флетчер, – стройка – место опасное.

– Для покойницы, Маделин Хексем, стройка точно стала опасным местом, – заметил я.

– Но, дорогой мой, вы же не думаете, что ее убил кто-то из работавших там людей! – вскричал мой гость.

Я ответил, что пока ничего не исключаю. У меня нет версий. Мне показалось, что Флетчер едва не задохнулся от ярости.

– Я доложу обо всем вашему начальству, – пообещал он, нахлобучивая на голову цилиндр.

– Как хотите, сэр, – вежливо ответил я.

Незваный гость отнял у меня время; я обрадовался, когда он ушел. Мне было все равно, куда он пойдет.

Проводив его, я вышел в приемную, где нашел сержанта Морриса.

– Кто там еще свалился в погреб? – сухо спросил я.

– Биддл, сэр, – ответил Моррис. – Увидел дыру в земле, ну и захотелось посмотреть, что там такое. Биддл ведь еще совсем мальчишка, и очень любопытный к тому же. Оказалось, что там небезопасно, и он упал. Констебль Дженкинс и десятник Адамс вытащили его на веревке. Я не стал вас беспокоить, так как Биддл не слишком пострадал. Правда, он вывихнул лодыжку, и еще у него растяжение запястья. Но он молодой, в его возрасте быстро восстанавливаются. Мы перевязали ему руку и ногу; он прекрасно управляется. Он парень здоровый!

– Возможно, он отличный полицейский и так далее, но, ковыляя по стройке с перевязанной лодыжкой, он неизбежно становится посмешищем. И потом, как он будет записывать показания, если у него растяжение запястья? Надеюсь, хоть что-то он все же записывает!

– Запястье-то левое, а он правша, – поспешил ответить Моррис. – Тут ему повезло. Конечно, сэр, я приказал и ему и остальным все записывать, как вы велели.

– Отзовите его сюда, – распорядился я. – Пусть, пока нога и рука не заживут, занимается бумажной работой. В конце концов, он представляет столичную полицию, а не челсийских пенсионеров![6]

Я вышел из кабинета, не дожидаясь, пока еще какой-нибудь представитель железнодорожной компании напустится на меня и отнимет у меня драгоценное время своими причитаниями. Конечно, железнодорожники мне не поверят, но в некотором смысле я даже сочувствую им. Я отлично понимаю всю сложность стоящей перед ними задачи. Им предстоит построить не только новый вокзал, но и всевозможные служебные постройки, а также роскошный отель. В газетах написали, что объявлен конкурс на лучший проект этого отеля.

В голову лезли и другие мысли. Неужели наш убийца все это принял в расчет? Пошло ли все в соответствии с его замыслом? Он ведь наверняка считал, что дом обрушится на тело Маделин. Раздавленные останки, которые извлекут из-под обломков, невозможно будет опознать. Разумеется, в таком случае нельзя установить и причину смерти. Скорее всего, следствие пришло бы к выводу, что труп принадлежит какой-нибудь пьяной бродяжке, которая уснула на стройке. Снос трущоб не останавливается ни на минуту; значит, наши расспросы будут торопливыми и поверхностными. Мертвые бродяги, мужчины, женщины, а иногда и дети в Лондоне обнаруживаются регулярно… Ход мыслей убийцы представлялся мне довольно ясно.

И вдруг в дело вмешалась сама судьба. Два землекопа-ирландца вошли в пустой дом до его сноса – наверное, искали какие-нибудь безделушки, оставленные жильцами. Решили немного поживиться… А может, хотели тихонько выпить вдали от бдительного взора десятника Адамса. Маделин нашли, опознали и установили не только причину, но и время ее смерти. Погибла она всего две недели назад, не больше, а без вести пропавшей числится два месяца. Где ее держали раньше? Через десять дней после того, как она покинула дом миссис Парри, она написала бывшей хозяйке письмо – а может, за нее написал кто-то другой? Нет, скорее всего, она все же написала сама. Или ее убийца – очень ловкий мошенник, умеющий подделать любой почерк. Кое-кто прекрасно помнил руку Маделин, и я собрался навестить эту особу – миссис Синклер Беллинг, живущую на Дорсет-сквер.

Я заранее предупредил ее о своем визите, понимая, что она не примет меня в присутствии своих друзей из высшего общества. Меня проводили в малую гостиную, и хозяйка дома представила мне своего сына:

– Это мой сын, Джеймс. Моего супруга, Синклера Беллинга, сейчас нет дома. Он уехал в Южную Америку и до следующего месяца не вернется. В основном он занимается банковским делом, но является и пайщиком Мидлендской железнодорожной компании, которая строит новый вокзал… В его отсутствие роль главы семьи исполняет Джеймс.

Возможно, ее сынок и исполнял роль главы семьи, но внешне показался мне капризным юнцом. На вид ему можно было дать лет двадцать с небольшим. Долговязый, нескладный, он носил очки и то и дело приглаживал жидкие прямые волосы. Джеймс мрачно воззрился на меня, кусая нижнюю губу.

– Что вы хотите узнать? – сухо осведомилась его мамаша. – Наверное, желаете расспросить меня о той несчастной девице Хексем. Но я не знала ее лично. Мне о ней написала приятельница, а я, положившись на ее слова, порекомендовала ее моей подруге миссис Парри. Жалею, что сделала это! Но кто мог знать, что все так обернется?

– Да, мадам, совершенно с вами согласен. После того как ваша приятельница из Дарема рассказала вам о мисс Хексем, вы, насколько я понимаю, вступили с ней в переписку?

– С Хексем? Да, я действительно получила от нее одно-два письма. Я попросила ее написать, где она раньше работала, и переслать мне рекомендательные письма, если они у нее есть. Она прислала письмо от вдовы епископа, чьей компаньонкой она была раньше. Прежняя хозяйка ее очень хвалила. Я понадеялась, что у вдовы епископа хватает здравого смысла и жизненного опыта, и приняла письмо за чистую монету. Сама Маделин, впрочем, тоже производила неплохое впечатление. Сообщила все требуемые подробности о себе. Инспектор, у меня не было оснований, абсолютно никаких оснований, полагать, что она – не та достойная доверия и надежная особа, за какую себя выдает!

– Мадам, вы сохранили ее письма?

– Конечно нет! – обиженно ответила миссис Беллинг. – Не помню, что я с ними сделала… Может быть, я их все передала моей милой подруге миссис Парри, а может, сожгла.

Миссис Парри тоже упоминала о переписке между миссис Беллинг и некоей ее приятельницей из Дарема, но не заикнулась о том, что те письма оказались у нее.

– Вы видели письмо, которое Маделин Хексем прислала миссис Парри? Письмо, которое пришло уже после ее загадочного бегства из дома? – спросил я.

Миссис Беллинг побагровела от ярости:

– Да, видела! Мне показала его Джулия Парри. Она была очень расстроена, и не без оснований! Девица написала, что сбежала с мужчиной! Правда, имени своего соблазнителя она нам не сообщила… Представьте, как жестоко она обманула и свою добрую хозяйку, и меня. Сбежать с мужчиной! Подумать только… Какая девица способна на такое? Будь он порядочным, почему не пришел в дом к миссис Парри, чтобы та могла составить мнение о нем? Почему он не объяснился и не попросил у миссис Парри разрешения навещать ее компаньонку? Совершенно неслыханное дело! Доктор Тиббет, насколько я помню, считает, что намерения того мужчины не могли быть честными. Я склонна с ним согласиться. Ну а Хексем, дуреха, видимо, поверила, что он женится на ней. Но даже ее наивность не извиняет ее за то, что она сделала. Не такого поведения ждешь от девицы, которая служила компаньонкой у вдовы епископа!

Закончив свою обличительную тираду, миссис Беллинг погрузилась в мрачное молчание. Я отважился вывести ее из этого состояния:

– Почерк в письме, которое показывала вам миссис Парри, в том, где мисс Хексем сообщила о своем бегстве, показался вам тем же самым, что был в письмах, которые получали от мисс Хексем вы?

– Да! – сухо ответила миссис Беллинг. – Если бы он был другим, я бы сразу заметила.

Я поверил ей и продолжал:

– Не вспомните ли, что именно Маделин Хексем писала вам о себе? В каких условиях она жила раньше?

Миссис Беллинг взмахнула тонкой белой рукой, на которой я заметил кольцо с изумрудом поразительной красоты и, несомненно, поразительной же цены. Может быть, камень куплен в Южной Америке? В голове у меня мелькнула недобрая мысль: у нее он пропадает зря. Миссис Беллинг трудно назвать красивой или обаятельной женщиной… Зато она была одета по последней моде и затянута в корсет.

– Она была дочерью младшего приходского священника. Наверное, поэтому ее и взяла к себе вдова епископа. Знаете, – брюзгливо продолжала миссис Беллинг, – не такого поведения ждешь от дочери священника! Уж если духовное лицо не сумело воспитать свою дочь так, чтобы та служила образцом для других, чего же ждать от представителей низших классов, которым духовенство должно служить нравственным примером…

– Что с ее родителями? – осведомился я.

– Ах, оба умерли, как и все ее братья и сестры. Она была одной из пятерых детей, но только она дожила до совершеннолетия. Как ни печально, подобное встречается нередко. У них не было денег. Маделин была предоставлена сама себе, и мы теперь знаем, чем все закончилось!

– Знаем ли, мадам? – спросил я.

– Она искала себе мужа, – сухо парировала миссис Беллинг. – Хотя не смогла себя зарекомендовать должным образом!

– Мне она показалась славной девушкой, – неожиданно заметил Джеймс. До сих пор он молчал, и я почти забыл о его присутствии, как, подозреваю, и его матушка.

Она резко повернула к нему голову и осведомилась:

– Джеймс, что тебе может быть о ней известно? Ты ведь ее не знал!

Он покраснел и ответил:

– Ну да, мама, но я ее видел.

– Когда и где?

Я собирался сам задать ему те же вопросы, но мрачная родительница меня опередила, чему я даже обрадовался. Лучше, если вопросы будут исходить от нее.

– Меня брали четвертым в вист, когда вы играли с миссис Парри. Если вспомнишь, несколько раз в игре участвовала и Маделин. Иногда она приходила к нам в гости вместе с миссис Парри. А один раз я сопровождал тебя в дом миссис Парри, и там была Маделин.

– Фу! – с отвращением воскликнула его мать. – Ну что можно понять из такого шапочного знакомства? – Она повернулась ко мне: – Мнение моего сына в данном деле значения не имеет.

– И тем не менее мне хочется его выслушать, – возразил я.

– Спасибо, – отрывисто и, как мне показалось, несколько иронически произнес Джеймс.

Видимо, его матушка также уловила в голосе сына язвительные нотки, потому что ровным тоном произнесла:

– Джеймс, ты ведь ни в чем не разбираешься, кроме своих несчастных окаменелостей. По другим поводам лучше своего мнения не высказывай.

– Каких окаменелостей, сэр? – Я повернулся к нему.

Бледное лицо Джеймса слегка порозовело, и он быстро наклонился вперед.

– Видите ли, я коллекционирую окаменелости и сейчас тружусь над книгой, которая, как мне кажется, станет ценным вкладом в дискуссии последних лет. Я побывал в нескольких весьма успешных экспедициях, и моя коллекция, по-моему, находится в числе самых обширных и лучших частных коллекций в стране! А вы, инспектор, интересуетесь окаменелостями?

– Я видел несколько интересных экземпляров в кусках сланца, которые находил на угольном месторождении, – ответил я.

– Тогда, может быть, вы…

Но договорить Джеймсу не дали.

– Джеймс, инспектор пришел сюда не для того, чтобы созерцать твои окаменелости! – рявкнула миссис Беллинг и повернулась ко мне: – У вас все, инспектор? Больше я ничего не могу вам сообщить, а Джеймс и вовсе не может ничего сказать!

– Да, мадам. Благодарю вас за то, что уделили мне время.

Хотя хозяйка не звонила, откуда-то материализовался дворецкий. Должно быть, подслушивал за дверью. Он напомнил мне дворецкого Парри, Симмса. Во всяком случае, выпроводил он меня так же быстро и ловко.

Вернувшись на работу, я нисколько не удивился, когда мне передали, что суперинтендент Данн с нетерпением ждет меня у себя в кабинете.

Как я и догадывался, мистер Флетчер успел побывать у моего начальника до меня.

– Долго ли вы собираетесь держать людей на стройке? – спросил Данн, как только я вошел к нему. – Флетчер мне все уши прожужжал. Кажется, он думает, что наше следствие – часть заговора, который призван сорвать ему график работ и нарушить планы Мидлендской железнодорожной компании.

– К концу дня надеюсь управиться… Но придется направить туда подкрепление. Нам не хватает людей. А если управляющие строительством не пойдут нам навстречу, следствие застопорится… Вот только внушить это Флетчеру мне не удалось.

Данн вздохнул и почесал гриву седых волос со стальным отливом. Утром, когда наш начальник приходит на службу, его шевелюра, даже если намокла под дождем, бывает уложена довольно аккуратно. Но к вечеру она превращается в настоящий стог сена.

– Так-так… Кто-то кусает за пятки мистера Флетчера, и он кусает за пятки нас! Как там говорится в пословице? На спине у больших блох сидят блохи помельче и кусают их?

– А у маленьких блох на спине сидят блохи еще мельче и так далее! – продолжил я.

– Верно подмечено – и как будто про нас, полицейских! – проворчал Данн. – Что ж, приступим. Кто у вас главный подозреваемый?

– Сэр, пока у меня нет подозреваемых. Есть один или два джентльмена, которых неплохо было бы допросить – если погибшая девушка в самом деле сбежала с любовником. Один из них, Фрэнк Картертон, жил с покойницей под одной крышей. Мистер Картертон служит в министерстве иностранных дел и, по-моему, почти наверняка станет наследником своей богатой тетушки, миссис Джулии Парри, которая взяла Маделин на службу. Едва ли миссис Парри одобрила бы женитьбу племянника на нищей компаньонке. Вряд ли такой брак считался бы выгодным и способствовал продвижению мистера Картертона по службе. Если он по глупости внушил девушке иные мысли, он наверняка попал в переплет.

– Картертон, хм… – пробормотал Данн. – А кто второй?

– Есть еще мистер Джеймс Беллинг, чья матушка отрекомендовала Маделин Хексем миссис Парри. Миссис Беллинг не знала девушку лично, но ей ее порекомендовала третья сторона, некая знакомая из Дарема. Мистер Беллинг несколько раз видел мисс Хексем. Похоже, молодой человек находится под сильным влиянием матери. Больше всего на свете он интересуется окаменелостями, пишет о них книгу и любит путешествовать, собирая новые экспонаты для своей коллекции. Я хочу разузнать, не бывал ли он во время своих странствий на севере. Судя по всему, других занятий у него нет. Не сомневаюсь, что он живет на попечении матери. Миссис Беллинг – настоящее чудовище. Она точно не одобрила бы связи сыночка с мисс Хексем и превратила бы его жизнь в ад, если бы заподозрила, что он проявляет интерес к этой девушке.

– Ха! – мрачно воскликнул Данн, проводя короткими пальцами по своим волосам, которые встали дыбом, как малярная кисть.

– Кроме того, меня беспокоят письма, написанные мисс Хексем из Дарема еще до того, как она приехала в Лондон. Интересно выяснить, где они находятся. Возможно, их уничтожили. Миссис Беллинг считает, что могла отдать их миссис Парри, но миссис Парри ни словом не заикнулась о них при мне, хотя и знала об их существовании. По-моему, миссис Беллинг нарочно высказала такое предположение, чтобы покончить с моими расспросами. Возможно, они пылятся в ящике стола где-нибудь в доме Беллингов. Или, если миссис Беллинг в самом деле отдала их миссис Парри, они, забытые, быть может, валяются где-то в доме миссис Парри.

Данн откинулся на спинку стула и устремил на меня пронзительный взгляд:

– Значит, если злоумышленник захотел подделать почерк мисс Хексем, он мог без труда отыскать ее письма в любом из двух домов и взять их за образец?

– Совершенно верно, сэр. Очень жаль, что миссис Парри не сохранила письмо, присланное мисс Хексем после ее предполагаемого бегства. Оставленную ею одежду миссис Парри отдала прислуге. О мисс Хексем больше не упоминалось, и очень жаль – с нашей точки зрения.

– У вас есть что-нибудь еще?

Я замялся:

– Да, сэр, но это в некотором роде личное дело, о котором я считаю своим долгом вам рассказать. Сейчас в компаньонках у миссис Парри служит мисс Элизабет Мартин. Ее отец, покойный доктор Мартин, был моим великодушным покровителем. Он оплатил мое обучение и регулярно давал моей матери небольшие суммы денег, пока я не работал.

Данн сдвинул кустистые брови.

– Мисс Мартин имеет какое-то отношение к случившемуся?

– Едва ли, сэр… Нет, по-моему, нет. В Лондон она приехала только во вторник, то есть в тот день, когда нашли тело. Ни миссис Парри, ни ее племянника она ранее лично не знала. Миссис Парри предложила ей место компаньонки, потому что покойный мистер Парри был ее крестным отцом.

– Она как-то мешает вам вести следствие? – осведомился Данн.

– Нет, сэр, хотя, признаюсь, мне не нравится, что мисс Мартин живет в том доме.

– Не позволяйте чувствам влиять на вас, хотя вы достаточно благоразумны и не допустите ничего подобного. Что ж, продолжайте в том же духе. Главное сейчас – найти преступника, а от железнодорожной компании я вас избавлю. Пусть кусают меня! – Он в последний раз провел короткими пальцами по своим волосам, и без того стоящим торчком. – Но учтите, если от меня они ничего не добьются, они обратятся к моему начальству. У нас с вами не так много времени на то, чтобы раскрыть это преступление.

– И еще кое-что, сэр, – вспомнил я, – как раз в связи с железнодорожной компанией. Похоже, мистер Синклер Беллинг, отец Джеймса Беллинга, – банкир, который финансирует железные дороги. В настоящее время он находится в Южной Америке, где разведывает возможность построить сеть железных дорог. Интересно было бы узнать, не является ли мистер Синклер Беллинг случайно акционером Мидлендской железнодорожной компании. Возможно, между двумя событиями нет никакой связи, и все же неплохо будет выяснить, чьи интересы замешаны в деле.

Данн некоторое время пристально смотрел на меня, а потом записал имя Синклера Беллинга на листе бумаги.

– Я наведу о нем справки. – Он постучал карандашом по столешнице и продолжал: – Дело все больше осложняется. Как в детской игре в «веревочку». У многих появляются мотивы… – Неожиданно он посмотрел мне в глаза. – Конечно, если предположить, что убийца – мужчина. Говорите, жертва была хрупкого сложения?

– Да, сэр. Кроме того, Кармайкл заметил, что накануне смерти жертва голодала, хотя в обычное время питалась нормально. Судя по всему, она не получала достаточно пищи лишь в последние два месяца жизни.

– Значит, с ней легко могла бы справиться и женщина?

– Без всякого труда, сэр. Но для того чтобы перетащить тело в сносимый дом, женщине понадобился бы сообщник.

– Будь все проклято! – негромко произнес Данн. – Кажется, мисс Хексем помешала очень многим! Ее мог убить кто угодно!