Дмитрий Шерих
Агонизирующая столица. Как Петербург противостоял семи страшнейшим эпидемиям холеры

© Шерих Д., 2014

© ООО «Рт-СПб», 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

* * *

От автора

Болеть мы все не любим; а уж когда в город приходит серьезная эпидемия, стараемся принять все возможные меры, чтобы избежать недуга. Гриппа, например. Но счастье современного петербуржца: в отличие от горожан былых времен, он даже и не знаком с такими страшными напастями, как эпидемия тифа, чумы или холеры.

Поистине страшными. В летописях петербургской старины эти эпидемии оставили неизгладимый след. Та же холера: по самым приблизительным прикидкам, жертв ее за годы петербургской истории насчитывается не менее семидесяти тысяч. По сути, вся численность населения современного Петергофа!

И сколько самых звучных, знаменитых имен было отобрано у Петербурга, у России холерными эпидемиями! Про страшную кончину Петра Ильича Чайковского помнит, наверное, всякий образованный горожанин, но многие ли знают, что в перечне жертв петербургской холеры – живописец и создатель «Явления Христа народу» Александр Иванов, балерина Авдотья Истомина, художник-декоратор Пьетро Гонзаго, архитекторы Карл Росси и Адам Менелас, пианистка Мария Шимановская, славянофил Иван Киреевский, герои Отечественной войны 1812 года генералы Александр Ланжерон и Василий Костенецкий, мореплаватели вице-адмирал Василий Головнин и адмирал Гаврила Сарычев?

Семь холерных эпидемий пережил Петербург, 32 холерных года – и каждый приход «азиатской гостьи» накладывал ощутимый отпечаток на повседневную жизнь города. Александр Васильевич Никитенко, известный деятель российской культуры, во время первой холеры, в 1831 году, горько отмечал: «Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности».

И он же немногим позже записывал: «Из нескольких сот тысяч живущих теперь в Петербурге всякий стоит на краю гроба – сотни летят стремглав в бездну, которая зияет, так сказать, под ногами каждого». Не очень-то и преувеличивал Александр Васильевич.

А на краю этой бездны – волнения и тревоги горожан, знаменитый бунт на Сенной площади, заставивший императора Николая I обратиться с речью к народу, активная деятельность столичных врачей, нередко рисковавших жизнью, чтобы спасти своих занемогших пациентов, строительство новых лечебниц, создание специальных холерных кладбищ, да и много еще других событий.

Холера – это целый пласт петербургской истории, очень значительный, и даже странно, что до сих пор ей еще не посвящали книг. Публикации о петербургских холерах, конечно, случались – но по большей части фрагментарные. О бунте 1831 года, например, о санитарных и врачебных мерах, предпринимавшихся в северной столице.

Вот, наконец, книга завершена. Не сугубо медицинская, хотя и врачебным аспектам борьбы с холерой автор тоже постарался уделить должное внимание. Главное здесь – это повседневная жизнь города, атакованного холерой. Быт горожан, захваченных вначале врасплох новой страшной угрозой, а затем уже – по истечении месяцев и лет – к ней вполне привыкших, и даже оборачивающих эту угрозу в шутку, как газета «Петербургский листок» в 1909 году, напечатавшая под рубрикой «Обыкновенная история» короткий скетч:

«– Сестра моя заболела тифом, а попав в больницу, заразилась холерой.

– А моя сестра заболела холерой, а попав в больницу, заразилась тифом».

Летопись петербургской холеры – это имена (тех, кто погиб, кто выжил, и тех, кто с эпидемиями сражался), это адреса (в том числе холерных лазаретов и кладбищ), это многочисленные свидетельства мемуаристов, это истории горя и радости.

Человеческие истории, которые и сегодня, спустя десятилетия, не оставляют равнодушными.

1777–1830 годы. Пролог

Шевалье Мари Даниель Буррэ де Корберон, французский дипломат при дворе императрицы Екатерины II, многие свои мысли и наблюдения поверял бумаге. Практически ежедневно. Благодаря этому мы знаем, что среди событий, озаботивших его в феврале 1777 года, была неожиданная и весьма сильная болезнь лакея Гарри. Слег тот в среду, на другой день недуг усилился, а к воскресенью развилась сильная слабость – и некоторые служащие французской миссии начали уже ожидать худшего.

Можно предполагать – да простит читатель за натуралистическую подробность, в этой книге не последнюю, – что болезнь его сопровождалась многократным поносом, рвотой, сильным обезвоживанием и общим упадком сил.

К счастью, все обошлось: «На другое утро Гарри стало лучше и у нас родилась надежда спасти его от страшной болезни, потому что у него была холера (cholera morbus)». Видимо, и в самом деле спасли, поскольку других записей о болезни лакея в дневнике шевалье Корберона нет.

А для нас в этой записи особо примечательны слова, которые тогда были мало знакомы петербуржцам, но полвека спустя стали звучать для них похоронным маршем. Cholera morbus, она же (в дословном переводе) «болезнь холера»: кажется, это первое упоминание о ней в петербургских анналах. Сегодня и не скажешь, был ли лакей в самом деле болен этим грозным недугом, или подхватил лишь что-то похожее на холеру: сам шевалье медицинского образования не имел, а петербургские эскулапы вряд ли сталкивались на практике с этой болезнью. Однако название прозвучало, и считать диагноз французского дипломата совсем уж невероятным не стоит: холера к тому времени не одно столетие собирала обильную жатву в Индии и сопредельных странах, забираясь иногда и в Европу – известно, что еще в XVII столетии англичане фиксировали ее вспышки. Да и в Отечестве нашем эпизоды случались: зафиксировали холерные случаи в 1745 году в Казани, в 1766-м в Саратове. Отдельные случаи, не эпидемии.

Вот и в петербургском случае, кажется, обошлось единичным эпизодом. Больше полувека оставалось до того момента, как столице Российской империи пришлось столкнуться с этой болезнью. Во весь ее рост.

Но в 1777 году, да и после него, о масштабных холерных эпидемиях в Петербурге не думали вовсе. И даже когда в 1817 году по миру покатилась первая холерная пандемия – страшная, охватившая не только страны азиатские, но проникшая в другие части света, унесшая сотни тысяч жизней, – о ней тогда писали по большей части в специализированных изданиях. Писали как о чем-то весьма экзотическом и отдаленном. В 1823 году, например, столичный «Военно-медицинский журнал» опубликовал «краткое наставление о способе пользования эпидемической болезни холеры с указанием ее припадков», извлеченное из трудов некоего Давида Карбинского, служившего врачом в Индии при британских войсках. В этом тексте среди прочего высказывалось убеждение, что холера – болезнь не прилипчивая, от больного к больному не передается.

Шевалье де Корберон, наверное, тоже с этим мнением согласился бы: не случилось же в его доме новых заболеваний! Согласились с ней и многие российские врачи, а потому когда в том же 1823 году холерой массово заболели служащие Астраханского порта – первый визит пандемии на территорию России! – особых мер предосторожности в обращении с больными не предпринималось.

Впрочем, и в первую пандемию нашлись те, кто верно оценил происходящее. Французский путешественник и ученый Александр Моро де Жонес, изыскания которого представил русской публике Journal de Saint-Pétersbourg, суммировал свои наблюдения так: cholera morbus «пристает к людям всякого возраста и пола, всякого поколения и темперамента», «не зависит от свойства температуры атмосферной», «не есть следствие сырости», «не происходит от зараженной атмосферы» и «не приносится ветрами» («сие доказывается различными доводами, и именно наблюдением, что оная весьма нередко распространяется в направлении противном течению ветра»).

Француз также заметил, что «оная, протекая по степям и хребтам гор, распространялась людьми, находившимися в армиях или в обществах пилигримов и пребывавшими на зачумленных военных или купеческих кораблях, также караванами и отдельными путешественниками».

Отсюда вывод: болезнь эта «есть заразительная и сообщается от одного человека другому, но по особенным, нам еще неизвестным законам».

Всерьез тревожить петербуржцев холера начала в 1830 году, когда вовсю шел ее губительный марш по территории России. То была уже вторая пандемия: снова холера началась в Азии, снова начала оттуда перебираться в сопредельные страны. Южными губерниями России шествие не ограничилось: холера двинулась в центральные – Саратов, Тамбов, Пензу, Вологду, Москву. Везде создавались чрезвычайные комиссии, назначенные бороться с «азиатской гостьей»; в августе 1830 года император Николай I распорядился создать и центральную комиссию для пресечения холеры под управлением министра внутренних дел Арсения Андреевича Закревского. Карантинные меры, применявшиеся на местах, ожидаемого результата не принесли, да оно и понятно: в тогдашнем исполнении они были попросту неэффективны.

Случался, однако, эффект обратный: в июне 1830 года, например, в Севастополе при попытке выселить жителей в карантинный лагерь вспыхнул бунт. В ноябре того же 1830 года в Тамбове разгневанная толпа сняла все караулы на въезде в город, разгромила холерную больницу и подвергла личным оскорблениям местного губернатора Ивана Семеновича Миронова. Жесткость санитарных мер только подстегивала гнев и панические настроения людей, дотоле холеры не видевших и винивших во всем злонамеренных отравителей, врачей и местное начальство. «Нет холеры! Какая там холера! Морят да разоряют только!.. Прочь ее!.. Не надо нам холеры!..»

Вскоре, впрочем, Комитет министров счел карантины лишенными смысла, «ибо оные, быв сами по себе весьма стеснительны, не могут способствовать к прекращению холеры, тем паче, что болезнь сия сообщается более посредством воздуха, нежели чрез прикосновение», – и это несколько сгладило остроту ситуации.

Власть, как видим, не только закручивала гайки, но и делала ставку на изучение новой напасти. При комиссии Закревского был образован особый Медицинский совет, первейшей задачей которого было составить рекомендации. К работе совета привлекли, в числе прочих, выдающихся терапевтов Иустина Евдокимовича Дядьковского и Матвея Яковлевича Мудрова.

Первым делом члены совета высказали мнение о латинском названии болезни: «Сие название Cholera morbus гораздо лучше уничтожить совсем; потому, что оно невольно заставляет предполагать существование какого-то противного состояния Cholera sanitatis».

Латынь из моды вышла ныне, поэтому проясним мысль: коли есть «Холера болезнь», то должна бы быть и «Холера здоровье» – а поскольку таковой нет, то и…

Впрочем, ход мыслей выдающихся терапевтов современники не оценили: словосочетание Cholera morbus продолжило свое восхождения к вершинам известности.

В своем «Трактате о повально-заразительной болезни холере» Медицинский совет собрал воедино все существовавшие тогда точки зрения на эту болезнь. Таковых оказалось ровным счетом семь:

«Мнение, полагающее причину сию в миазматическом качестве воздуха»;

«Мнение, принимающее за причину сию особенную холерную заразу, сообщаемую больными холерою здоровым людям»;

«Мнение, допускающее только местно-условную заразительность сей болезни, как причину, способствующую распространению холеры»;

«Мнение, признающее причину сию во вредоносной порче плодов, овощей и зернового хлеба, происходящей от острых рос и туманов»;

«Мнение сложное, полагающее причину сию в ощутительном порочном качестве воздуха и вместе в сказанной порче плодов и овощей»;

«Мнение, предполагающее за причину сию, с одной стороны, непосредственное переползание, а с другой – перенос ветром от больных людей к здоровым людям особенного рода микроскопических животных»;

«Мнение, допускающее падение таких же микроскопических животных на людей из воздуха».

Острые росы и туманы, вредоносная порча зернового хлеба, порочное качество воздуха: эти пункты напоминают нам, на каком уровне находились тогда знания о холере. Нетрудно заметить также, что версии номер два, шесть и семь, несмотря на некоторые забавно звучащие формулировки, близки друг к другу. Сам Медицинский совет, как было твердо заявлено в «Трактате», считал бесспорным мнение номер два. С многозначительной, однако, и многословной оговоркой: «Зараза холерная, подобно как и все прочие заразы, есть ни что иное, как произведение самого больного организма. Истина сия так со всех сторон явна, что в настоящее время не подлежит уже ни малейшему сомнению. Но в чем состоит ее сущность? – Сего объяснить мы доселе не можем. Хотя некоторые, как мы уже видели, сущность заразы сей совершенно определительно принимают за собрание каких-то микроскопических животных; но считать такой ответ удовлетворительным, значило бы дать обязательство на безоговорочный прием и всякого другого также произвольного предположения. Поищем другого, более основательного, сообразного с настоящими нашими сведениями о натуре вещей и человека».

Искать пришлось еще долго: через все XIX столетие тянутся дискуссии о холере, в которых горячее участие принимали ученые большинства европейских стран, включая и Россию.

Только нащупывался тогда и путь лечения холеры, и на сей счет единого мнения у членов Медицинского совета не было: «Медицинский совет долгом считает объявить, что противувоспалительный способ врачевания холеры (Methodus antiphiogifica), принятый большинством членов Совета при Центральной комиссии, безусловно одобряем быть не может. Способ сей, без сомнения, требует значительных ограничений».

И еще одна яркая иллюстрация к тому, какая же сумятица царила тогда в головах самых лучших врачей. Справедливо отметив тот факт, что многие люди, кажущиеся не зараженными, на самом деле были заражены, только перенесли недуг легко (такую легкую форму холеры стали именовать «холериной») – члены Медицинского совета так и не сделали из него должных выводов. Не поняли, что именно такие «почти здоровые» зачастую и переносят холеру с места на место, успешно минуя карантинные посты и ускользая от присмотра врачей. А вот версию, согласно которой холера распространяется через фекалии, авторы трактата отмели: «Доселе мы не видим еще ни одного наблюдения, могущего подтвердить сие предположение».

Заблуждение, стоившее жизни многим россиянам. Петербуржцам в том числе.

Осознавая, впрочем, неполноту своих знаний, Медицинский совет инициировал конкурс врачебных сочинений о холере, пообещав за лучшее премию в размере 25 тысяч рублей государственными ассигнациями. К участию приглашались авторы не только из России, но и из Германии, Венгрии, Англии, Швеции, Дании и Италии; сочинения могли быть написаны на русском, латинском, немецком, английском или итальянском языках.

Впрочем, конкурс – это еще будущее, а надо было распространять знания о холере срочно, здесь и сейчас. Одного «Трактата» для этого было мало, да и писался он в форме, мало понятной среднестатистическому читателю. Поэтому в самые первые дни осени 1830 года Матвей Яковлевич Мудров составил еще один текст: «Краткое наставление о холере и способ, как предохранять себя от оной, как излечивать ее и как останавливать распространение оной». Без специальных медицинских терминов, разумеется, не обошелся – но постарался сделать свой текст по возможности доступным.

Из этого сочинения современники могли узнать, что «холера есть весьма быстротечное, острое воспаление или флегмазия слизистой оболочки желудка и кишок, а потом и наружной оболочки оных; оттого сильный внутренний жар, нестерпимая боль, непрестанная рвота и понос; от сочувствия мозга и сердца пульс слабеет, силы упадают, происходят судороги в руках и ногах, поверхность тела холодеет и делается запор мочи».

Матвей Яковлевич предупреждал своих читателей, что Cholera morbus «весьма легко сообщается от прикосновения к трудно больным, и в особенности к умершим от оной; так же от вдыхания в себя воздуха, испорченного вредоносными испарениями и миазмами, отделяющимися из тел больных и умерших сею болезнью: и потому нельзя отвергать мер предосторожности, для карантинов назначенных».

(Про легко больных, как видим, ни слова.)

Чтобы не вгонять читателей в безнадежную тоску, Мудров заверял – вполне оптимистично, – что «холера при поданной во время надлежащей врачебной помощи весьма часто бывает излечима».

Поделился доктор и полезными советами для тех, кто мог стать потенциальными пациентами. Прежде всего общего гигиенического свойства: босиком не ходить, сырого и чрезмерно холодного не есть, держать тело в тепле и избегать простуды, а также «носить на животе по голому телу или по рубашке, кусок сукна, фланели или байки, дабы живот был тепел, и испарина, охладевшись, не падала на желудок и кишки и не произвела расположения к получению холеры, ибо в желудке и кишках собственно холера имеет свое пребывание». Состоятельным людям доктор Мудров советовал носить «из сих же материй на животе широкие пояса или набрюшники».

Первое упоминание слова «набрюшник» в этой книге; позже оно станет неотъемлемой приметой холерных эпидемий.

Если в дом уже пришла холера, Матвей Яковлевич настоятельно рекомендовал занемогших «отделять немедленно от здоровых в особую больницу или отдельную теплую комнату», ограничить их общение с окружающими, а при уходе за больными «намазывать руки каким-нибудь маслом, деревянным, постным, коровьим или хотя простым салом».

Особое внимание Мудров уделял санитарной обработке «комнат и вещей, бывших в соприкосновении с больными холерою»: пол и стены он советовал опрыскивать «сделанным в холодной воде отстоенным раствором охлоренной извести, которую можно получать, самым лучшим образом приготовленную в Москве, из химической фабрики г. Карцова на Пресне» или другими аналогичными составами, больничные палаты окуривать специальными смесями несколько раз в день, «сим же составом окуривать в продолжение нескольких часов сомнительные платья и вещи, так же товары, привозимые из зараженных мест».

В общем, все уже знакомые жителям многих российских регионов карантинные меры.

Был и еще один совет: «Над покойниками псалтыри не читать; покойников выносить из дому на кладбище сколь можно скорее, и по выносе трупа окуривать сею смесью все комнаты и сени дома, в коем умер больной холерой».

Совет этот еще аукнется петербуржцам. Сколько будет в городе таких скорых похорон, когда родные не смогут толком попрощаться с ушедшими из жизни, и даже непременный обряд отпевания будет попросту отменен – из страха перед холерой!

Впрочем, в начале сентября 1830 года петербуржцы лишь следили за приближением страшной гостьи и даже не подозревали, какими несчастьями для столицы обернется ее визит. Александр Васильевич Никитенко, будущий цензор и академик Петербургской Академии наук, записывал в своем невероятно обстоятельном дневнике, что «ужасная болезнь холера-морбус» приближается и в столице растет тревога: «Болезнь сия, в самом деле, всего опаснее в большом городе: здесь настоящая ее жатва, а может быть, и колыбель. Притом климат петербургский и без того, особенно осенью, порождает много болезней».

В середине сентября 1830 года холера нагрянула в Москву, и этот месяц стал временем осознания: Cholera morbus в самом деле может явиться на берега Невы. Никитенко, 25 сентября: «Итак, мы не на шутку готовимся принять сию ужасную гостью. В церквах молятся о спасении земли русской; простой народ, однако, охотнее посещает кабаки, чем храмы Господни; он один не унывает, тогда как в высших слоях общества царствует скорбь. По московской дороге, в Ижоре, учрежден род карантина, ибо вчера приехавший туда курьер умер, говорят, от холеры. Все спрыскиваются хлором, запасаются дегтем и уксусом. Везде движение. Жизнь, почуяв врага, напрягается и готовится на борьбу с ним. Но что действительно можем мы противопоставить холере? Бодрость духа, покорность необходимости».

Карантины отделили тогда Северную столицу от Первопрестольной; перекрыты были не только сухопутные пути, но и водные. В холерном карантине оказался и Александр Сергеевич Пушкин: то была знаменитая Болдинская осень. Письмо Петру Александровичу Плетневу из Болдино, сентябрь 1830 года: «Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? Того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает – того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию».

Наталии Николаевне Гончаровой, октябрь 1830 года, оттуда же: «Добровольно подвергать себя опасности среди холеры было бы непростительно. Я хорошо знаю, что всегда преувеличивают картину ее опустошений и число жертв; молодая женщина из Константинополя говорила мне когда-то, что только чернь (la canaille) умирает от холеры, – все это прекрасно и превосходно; но все же нужно, чтобы порядочные люди принимали меры предосторожности, так как именно это спасет их, а вовсе не их элегантность и не хороший тон».

О том, какие меры предосторожности Пушкин считал необходимыми и достаточными, сообщает нам другое его письмо, более позднее: «Не забывайте, что холеру лечат, как обычное отравление: молоком и постным маслом – и еще: остерегайтесь холодного».

Наивное, конечно, представление о страшной болезни, но вполне простительное: и врачи ведали тогда немногим больше.

К счастью, в конце осени 1830 года эпидемия в Москве пошла на убыль. Император Николай I навестил выздоравливающую Первопрестольную – и это немедленно воспел в своих стихах петербуржец граф Дмитрий Иванович Хвостов («поэт, любимый небесами»). Вначале он описывал страшное течение болезни:

 
Недуг – враг тайный человеков
Распространяет гибель вмиг,
Сугубя жар, ослабя нервы,
Течение сгущает крови.
Больной, почувствуя внутри
Страдание неизъяснимо,
Испустит яд и дух последний
На перси кровных и друзей.
 

Но затем торжественный, ликующий финал:

 
Невы от берегов гранитных
Оставя Царь любезных чад,
Петрополь, нежную Царицу
Спешит в стенащую Москву.
Он там… и вновь восторги внемлет.
И купно радости, рыданье,
Он змия зрит лицом к лицу,
Стремяся бодро вырвать жало.
Россия дух Царя великий
Вписала сердца на скрижаль.
 

Стихотворение это увидело свет в 1831 году в «Невском Альманахе» чиновника, издателя и писателя Егора Васильевича Аладьина.

Случаи заболеваний в Москве были и позже, даже в январе 1831 года – так называемый «холерный хвост», – но официально Первопрестольную признали освободившейся от болезни. Все карантины сняли в начале декабря; свободное сообщение между столицами восстановилось.

И уже пошел обратный отсчет – полгода с небольшим, до начала первой в истории Петербурга холерной эпидемии.

1831 год

Начало

Из официального сообщения, увидевшего свет 17 июня 1831 года и напечатанного в качестве приложения к газетам «Санкт-Петербургские ведомости» и «Северная пчела»: «При первом известии о появлении холеры в Риге и в некоторых городах Приволжских приняты были все меры к ограждению здешней столицы от внесения сей болезни: по всем дорогам, ведущим из мест зараженных и сомнительных (равномерно и в Кронштадт), учреждены были карантинные заставы, все вещи, посылки письма, оттуда получаемые, подвергнуты рачительной окурке и т. д. – словом, сделано все возможное к предотвращению сего бедствия. Несмотря на все сии предосторожности, холера, по некоторым признакам, проникла в Санкт-Петербург».

Ригу холера атаковала весной 1831 года, унеся множество жертв. В столицу, впрочем, эпидемия явилась из Поволжья транзитом по водным путям; карантинные меры, теперь признанные вполне разумными, не помогли; о признаках пришествия холеры в официальном сообщении говорилось: «На прибывшем сюда из Вытегры 28-го минувшего Мая судне, называемом соймою, заболел 14-го сего Июня Вытегорский мещанин. Признаки его болезни были сходны с холерою, но при медицинском пособии он получил облегчение.

Того же числа, в 4 часу утра, в Рожественской части, в доме купца Богатова, работник живописного мастера подвергся всем признакам холеры и в 7 часов по полудни умер.

16-го числа заболели сими же припадками в частях: Рожественской будочник, Литейной ремесленник, 2-й Адмиралтейской маркер и в Артиллерийской госпитали школьник, из коих первые двое сегодня померли; вновь же заболели в Московской части 1, и в Литейной 1, – так что на сей день больных с признаками холеры осталось 4: из них 3 надежных к выздоровлению.

При сем случае Начальство столицы долгом поставляет свидетельствовать, что употребленные при подании помощи сим больным, полицейские и медицинские чиновники, поступали с примерным усердием и можно сказать, с самоотвержением.

Вот все, что доныне известно в сем отношении. Благомыслящие жители сей столицы могут быть уверены, что Правительство принимает все меры и средства к устранению и прекращению сего бедствия. От их усердного и ревностного содействия видам Высшей Власти, от верного и точного с их стороны исполнения благих распоряжений Начальства будет зависеть и достижение желаемой цели».

Невиданная откровенность официального заявления имела как минимум две причины. Одна была заявлена прямо в тексте: государь император, «поставив Себе всегдашним правилом во всех действиях Правительства наблюдать гласность, без малейшего сокрытия бедствий», высочайше велел обнародовать все данные. Но была и причина другая, не менее веская: опыт подсказывал, что если Cholera morbus уж пришла, причем проявилась сразу в нескольких частях столицы, то последствия будут серьезнейшие. И таиться поздно. Да и глупо.

Графиня Дарья Федоровна Фикельмон, супруга австрийского посланника в России, 17 июня записала в дневнике: «В Петербурге появилась холера. Один человек уже умер и трое больных. От этого известия так сжалось сердце! Как тут не тревожиться за всех тех, кого любишь! Сколько удручающего в этом понятии – эпидемическое и заразное заболевание, и какая безмерная печаль охватывает душу!».

Шеф жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф вспоминал: «В Петербурге вдруг впервые появилась холера. Государь из Петергофа, где имела пребывание Императорская фамилия, тотчас поспешил в столицу для принятия первых мер против этого грозного бича. Он велел устроить больницы во всех главнейших пунктах города; назначил окружных начальников для надзора за ними и для подаяния пособия неимущим и в особенности осиротелым от болезни; наконец, приказал немедленно вывести кадетские корпуса в Петергоф».

Меры в самом деле были приняты экстренные. 14 июня умер помощник «живописного мастера» в Адмиралтейской части столицы – а уже 16 июня впервые собрался комитет «для принятия мер противу распространения холеры в здешней столице», учрежденный под руководством военного генерал-губернатора столицы Петра Кирилловича Эссена. В состав его вошли генерал-адъютанты граф Александр Иванович Чернышев, граф Арсений Андреевич Закревский и князь Александр Сергеевич Меншиков; чуть позже комитет пополнили генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков, управляющий Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии Максим Яковлевич фон Фок и врачи – лейб-медики Яков Васильевич Виллие и Осип Осипович Реман.

Представительный состав – и пускай профессиональные медики оказались там в меньшинстве, зато исполнительная власть была представлена ровно настолько, чтобы обеспечить решениям комитета быструю реализацию. Да и врачи были привлечены в комитет не случайные, плоть от плоти исполнительной власти: Осип Реман исполнял должность гражданского генерал-штаб-доктора, а Яков Виллие руководил Медико-хирургической академией. О холере, надо заметить, Яков Васильевич знал больше всех других своих товарищей по комитету, хотя воззрения на болезнь имел специфические: еще в 1830 году он издал «Описание индийской холеры для врачей армии», где утверждал, что холеру провоцирует отделение желчи, а поскольку жаркие месяцы «есть время больших жаров и умноженного действия печеночной системы», то именно летом и вспыхивают эпидемии. И в 1831 году, забежим вперед, лейб-медик был активен: лично исследовал больных и составил затем «Отчеты о средствах, употребленных против холеры в военных госпиталях в С.-Петербурге с практическими замечаниями о свойствах сей болезни»…

На первом же заседании комитета был принят целый комплект решений – прежде всего во исполнение августейших указаний, перечисленных выше Бенкендорфом. Постарались учесть и общее, и частное, используя при этом «все те меры, которые оказались успешными и благодетельными в Москве». Постановили, «чтобы в каютах пришедших сюда по Неве барок, вся солома была сожжена, полы в них вымыты щелоком, окурены, и чтобы вещи подвергнуты были такой же окурке и проветриванию». В каждую из 13 частей столицы назначили по одному попечителю, главному доктору и медицинскому инспектору, также распорядились «при временных больничных домах и приемных лазаретах иметь Коммисаров, Смотрителей и вахтеров, прислугу, как мужскую, так и женскую», во все больницы «теперь же доставить необходимые медикаменты», при обнаружении «сомнительных больных» в частных домах принять меры «к ограждению самого дома» и обеспечить заболевших экстренной помощью.

Сразу определили и персональный состав борцов с холерой; среди попечителей оказались академик Петербургской Академии наук, будущий граф и автор знаменитой триады «Самодержавие, Православие, Народность» Сергей Семенович Уваров, сенатор и бывший столичный обер-полицеймейстер Иван Саввич Горголи, генерал и знаменитый в будущем военный историк Александр Иванович Михайловский-Данилевский.

В число медицинских инспекторов вошли видный анатом и хирург лейб-медик Илья Васильевич Буяльский, выдающиеся хирурги Иван Федорович Буш и Христиан Христианович Саломон, основатель первой в Санкт-Петербурге глазной клиники Теодор Генрих Лерхе.

Поскольку опыт шествия холеры по России подсказывал, что обычных городских больниц во время эпидемии может не хватить для всех недужных, сразу распорядились и об устройстве десяти временных холерных стационаров. Это решение тоже было предельно четким, с конкретными адресами лазаретов:

– в зданиях Обуховской больницы (находилась на наб. р. Фонтанки, 106);

– в доме купца Таирова на Сенной площади (ныне – пер. Бринько, 4);

– в доме наследников купца Соколова по Фонтанке (примерно в створе нынешней Бородинской улицы);

– в доме имеретинского царевича Иоанна на Фурштатской улице (ныне участок дома № 42);

– в Военно-сухопутном госпитале (на Выборгской стороне);

– в новых казармах в Екатерингофе;

– в доме тайной советницы Бек на Каменноостровском проспекте;

– в доме Греко-униатской церкви на 12-й линии В.О. (ныне 12-я линия, 29–31, угол Среднего пр., 53);

– за городом, на бывшей даче князя Куракина (за Невской заставой);

– от Купеческого общества в доме наследников купца Соколова.

К каждому из этих стационаров приписали врачей. В дом Таирова, например, назначены были трое: старший врач, коллежский советник Земан, ординатор, иностранный врач Тарони и доктор надворный советник Молитор. Об этих троих и их судьбах мы еще вспомним…

На этом действия и решения комитета не закончились: поскольку даже десяти временных стационаров ему казалось мало для борьбы с эпидемией, распорядились и о создании еще десяти приемных лазаретов «для подания первоначального пособия» – своего рода станций скорой помощи:

– в доме поручика Черноглазова в Большой Подьяческой улице;

– в доме князя Салтыкова «близ старых триумфальных ворот» (Нарвские ворота, «дача находилась на левой стороне Петергофской дороги, у Обводного канала, близ Триумфальных ворот», принадлежала потомкам фельдмаршала Н.И. Салтыкова);

– в доме вице-адмирала Макара Ивановича Ратманова в Литейной части (того самого вице-адмирала, чьим именем назван остров Ратманова);

– в доме мещанки Одинцовой, в 5-й роте Семеновского полка;

– в доме купца Васильева (Каретная часть);

– в доме чиновницы Ирины Ивановны Славищевой (4-я Рождественская ул., 24, ныне участок домов № 5 и № 7 по 4-й Советской ул.);

– в доме серебряных дел мастера Янца на Васильевском острове;

– в доме чиновника Филиппова на Петербургской стороне;

– в доме купчихи Гардер (Выборгская сторона, ныне дома №№ 15 и 17 по Пироговской набережной);

– в доме поселянки Мышениной (Охта).

В общем, целая сеть временных медицинских учреждений, равномерно наброшенная на столицу, на ее участки, включая и пригородные. Большие масштабы – большие расходы; 130 000 рублей ассигнациями были направлены на устройство больниц из Государственного казначейства, а к этим деньгам прибавились и пожертвования – как это обычно случается в России, добровольно-принудительные. Столичное купечество, например, «с верноподданническим усердием ревнуя исполнить Высочайшую Его Императорского Величества волю», постановило внести на устройство временных холерных больниц 160 000 рублей – «по одному проценту объявляемого по каждой гильдии капитала». И это не считая того, что купечество своим коштом открыло в столице еще тринадцать холерных больниц на 693 места.

Устроили купцы и дополнительную подписку среди тех, «кому заблагорассудится пожертвовать сверх помянутого процента с капитала».

Жертвовали, надо сказать, активно: газеты того времени пестрят фамилиями не только купцов, но и аристократов, изъявивших готовность ударить по холере рублем. Придворный банкир барон Людвиг фон Штиглиц – 20 000 рублей, камер-юнкер двора Анатолий Николаевич Демидов – 10 000, его брат Павел Николаевич – 2000, британский посол лорд Хейтсбери (Heytesbury) – 2000, купцы братья Котомины – 1000. И это только скромнейшая часть длинного перечня! От неизвестной особы тогда же поступило «полотна 100 и льняного холста 103 аршина». Не деньги, конечно, но в больницах вещь вполне потребная.

Пора теперь сказать еще об одном решении комитета, самом скорбном: «Отвести особые кладбища, огородить их и назначить к ним Смотрителей, сторожей и рабочих». Дело здесь было не только в том, что власти ожидали большого числа смертей и полагали, что обычные кладбища не справятся с таким наплывом. Предыдущие эпидемии послужили к выработке особых правил погребения жертв холеры – и говорилось в них, как о том, что гробы следует смачивать раствором селитры с серной кислотой и засыпать древесным углем, а только уже потом землей «с значительною насыпью сверху» – так и о том, что «могилы должны быть огорожены на 20 саженей вокруг и доступ к ним воспрещен».

А как воспретишь доступ к могилам на обычном городском кладбище? Вот и решено было устроить специальные холерные некрополи в отдаленных, глухих углах столицы:

– «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни» (позже оно стало известно как Митрофаниевское);

– на Выборгской стороне на Куликовом поле;

– близ Смоленского кладбища;

– на Волковом поле, близ Волковского кладбища.

Создано было чуть позже и свое холерное кладбище на Охте.

Все эти холерные некрополи были загружены работой без особого промедления. На холерном участке у Смоленского кладбища первой уже 19 июля 1831 года похоронили Екатерину Тимофееву. На кладбище «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни» одним из первых предали земле тело действительного статского советника и камергера двора князя Сергея Ивановича Голицына, умершего 20 июня. На Волковом поле в числе первых похоронены – видный историк, профессор Петербургского университета Трофим Осипович Рогов и Назлухана Григорьевна Долуханова, рожденная княгиня Мадатова, сестра героя Отечественной войны 1812 года князя Валериана Мадатова.

На Выборгской стороне в те же июньские дни – купец Михаил Иванович Пивоваров и его супруга Анна Матвеевна. Историю этого семейства со слов кладбищенских служителей рассказывал полвека спустя сын знаменитого актера и достаточно популярный в XIX столетии литератор Петр Петрович Каратыгин – с некоторыми живописными преувеличениями: «В исходе 1830 года, пользуясь понижением цены на деревянное масло, бывшее в привозе, он начал скупать его на бирже большими партиями. Знакомые смеялись ему, он же им в ответ сам усмехался, прибавляя, что они в коммерческих делах ничего не смыслят. Покойному И.В. Буяльскому, с которым он был очень дружен, Пивоваров сказал в откровенную минуту, что от оборота с деревянным маслом ожидает в будущем году громадных барышей. „Расчет верный и безошибочный, – сказал он. – Холера непременно пожалует к нам: в приходе кораблей будет немного, а запрос на масло усилится; оно и на лекарство понадобится, да – гром не грянет, мужик не перекрестится – и люди богомольнее сделаются: чаще лампады теплить станут“…

Расчет Пивоварова был верен: масло было распродано с большими барышами, до последней бочки… но холера за выгодную игру на бирже сыграла с купцом злую шутку, взяв с Пивоварова страшный куртаж… она сразила его самого, его жену, старшего сына, невестку и кухарку, бывшую у них в услужении».

Не на шутку разыгралась эпидемия!

В те июньские дни горожане постепенно переходили от тревоги к напряженному ожиданию, от оптимизма к страху. Петербургский почт-директор Константин Яковлевич Булгаков, человек весьма осведомленный и имевший к перлюстрации переписки самое прямое отношение, сообщал брату 18 июня свежие городские новости: «Холерных еще несколько припадков было. В Большой Морской возле генерал-губернатора умерла Француженка Маркет и у каменного моста в трактире, по крайней мере с признаками».

Княгиня Надежда Ивановна Голицына позже вспоминала с куда большей экспрессией: «Холера надвигалась быстро, словно бурный поток, сначала она ворвалась в предместья, а после охватила все кварталы столицы. Доктора, полиция были подняты на ноги, карантины были предписаны в каждом доме, где случится больной».

«Северная пчела» успокаивала: «При неусыпных попечениях Государя Императора, получающего дважды в сутки подробные донесения о ходе сей болезни и о состоянии столицы… должно ожидать неминуемого в преодолении сей болезни успеха» – однако горожанам покой только снился. Вот и Александр Васильевич Никитенко в своей записи от 19 июня эмоций не скрывал: «Холера со всеми своими ужасами явилась и в Петербурге. Повсюду берутся строгие меры предосторожности. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности».

О том же и в тот же день писала в дневнике графиня Дарья Федоровна Фикельмон: «Сегодня я вновь чувствую себя отважной, но вчера была охвачена паникой, мне казалось, что все мои близкие обречены заразиться холерой! Сейчас более чем когда-либо, следует уповать на Божий промысел и Его милосердие!»

Cholera morbus явилась: впервые за годы своей истории Санкт-Петербург оказался под властью холеры. Привычный уклад жизни был отодвинут в сторону; теперь уже каждый сколько-нибудь сознательный и образованный горожанин, выходя из дома, совершал целый ритуал сложных действий. Одевался с особой тщательностью, выбирая лишь ту одежду, что строго соответствовала погоде и не заставляла бы зябнуть или потеть. Подойдя уже к двери, тщательно протирал руки, виски и за ушами раствором хлорной извести, а ежели ему не хватало духу на использование этого довольно-таки остро пахнущего химиката – пускал в дело уксус, смешанный с низкосортным оливковым маслом, которое тогда еще именовали деревянным.

Все это – строго по «Наставлению к распознанию признаков холеры, предохранению от оной и к первоначальному ее лечению», изданному Министерством внутренних дел в первые дни петербургской эпидемии. Там многое говорилось о признаках холеры и особенно о ее причинах: «некоторые обстоятельства располагают человека к удобнейшему принятию болезненного начала, или заразы» – сырой и холодный воздух, «а особливо холодные, туманные ночи после теплых дней», пища жирная, сырая, неудобоваримая, скоро приходящая в брожение, питье, в коем не кончилось брожение, неумеренность в пище, «жилища тесные, нечистые», «места низкие, болотные», легкая одежда, неопрятность тела, неумеренно употребление спиртного «и вообще невоздержная жизнь», «излишнее утомление и изнурение тела», ночи без сна на открытом воздухе, «уныние и беспокойство духа, гнев, страх и вообще сильное движение страстей».

В общем, примерно как в наставлениях доктора Мудрова – с добавлением, однако, про необходимость сохранять бодрость духа.

Многое сообщало министерство и о способах предохранения от холеры, и этот раздел наставления, можно не сомневаться, горожане читали с особенным вниманием: не спать на открытом воздухе, не выходить на улицу без обуви и вскоре после сна, не употреблять сырых плодов и кореньев, не пить пива, молодого кваса и кислого молока, «вообще избегать всякого обременения желудка», одеваться по погоде и избегать простуды, срочно менять промокшую одежду на сухую, «стараться поддерживать легкую нечувствительную испарину, употребляя вместо чаю ромашку, мяту, шалфей, мелиссу и другие подобные ароматные травы», «для поддержания действия в кровеносных жилах, на поверхности тела разделяющихся, полезно тереть ежедневно все тело, а особливо ноги, теплыми суконками или обтирать все тело уксусом», в домах соблюдать чистоту, чаще проветривать, «буде погода позволяет», «и расставлять в нескольких местах порошок или раствор хлориновой извести, которые можно получить из каждой Аптеки, а для бедных оные отпускаются без платы из каждой части города», «при сем заметить должно, что хлориновою известью не следует курить беспрестанно, но только до того, пока в комнатном воздухе будет ощутителен запах хлора. Кроме сего, полезно курить уксусом с мятою», «по утрам не выходить на воздух с тощим желудком», не изнурять себя «чрезмерно продолжительным трудом».

В общем, все те же инструкции Матвея Яковлевича Мудрова с некоторыми актуальными дополнениями. Одно из указаний, надо отметить, было заметно ценнее прочих: «по утрам не выходить на воздух с тощим желудком». Холерный вибрион, как сегодня уже хорошо известно, погибает под действием желудочного сока, содержащего в себе соляную кислоту – а вырабатывается сок именно в процессе приема пищи. Стало быть, плотный завтрак с небольшим количеством жидкости (чтобы желудочный сок не разбавлять уж слишком, не ослаблять его действие) – в самом деле хорошая мера профилактики холеры.

Но вот уже наш петербуржец на прогулке, и фразы министерского наставления упорно стучат ему в виски: «Иметь с собою скляночку с раствором хлориновой извести, или с крепким уксусом, которым чаще потирать себе руки, около носа, виски и проч.; кроме сего, носить в кармане сухую хлориновую известь в полотняной сумочке».

Имели, носили. Отчего и стали подвергаться – об этом чуть позже – нападениям разгоряченных простолюдинов.

По возвращении же домой горожанин спешил не только переменить одежду, но и по возможности «прокурить хлориновым гасом или селитрою с солью». Окуривание это предписывалось проводить в нежилой комнате, «наливая на хлориновую известь по нескольку капель серной кислоты».

Если же все принятые меры предосторожности не помогали, если вдруг организм начинал демонстрировать пугающие симптомы заболевания, каждый горожанин мог сличить течение своего недуга с описанием, распространенным МВД: «Кружение головы, давление и жжение под ложечкою и около желудка, тоска, неутолимая жажда, рвота, урчание в животе, внезапный упадок сил, понос. Жидкость, верхом и низом извергаемая, похожа на огуречный рассол, или на пасоку, обыкновенно отделяющуюся из выпущенной крови. Ноги, руки и вся поверхность тела хладеют. Черты лица явственно изменяются: оно делается бледным, выражает крайнее изнеможение. Глаза впадают. Голос слабеет и делается сиповатым. В ногах и руках оказываются судороги. Пульс слабеет и делается почти нечувствительным».

Начнешь волноваться, читая такое!

И добро бы только тревога за свою жизнь – да только к ней стали прибавляться и обычные неурядицы российской жизни. Современник свидетельствовал: «Лазареты устроены так, что они составляют только переходное место из дома в могилу <…> присмотр за больными нерадивый», а попечители, призванные вроде бы наводить порядок, избраны «из людей слабых, нерешительных и равнодушных к общественной пользе». Вот и министр внутренних дел граф Арсений Андреевич Закревский докладывал 21 июня императору Николаю I, что «временные больницы, не получили еще должного устройства, не снабжены некоторыми необходимо нужными вещами, и обсервационных домов вовсе нет».

Как всегда: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

А неудобства от карантинов, установленных в те же дни? Близ Царского Села кордоны, например, установили 19 июня – и находившийся там с семейством Александр Сергеевич Пушкин с семейством оказался отрезан от столицы. В письме Елизавете Михайловне Хитрово он успокаивал: «Итак, у вас холера, но, впрочем, не беспокойтесь. Это все та же история, что и с чумой: порядочные люди никогда от нее не умирают, как говорила маленькая гречанка. Надо надеяться, что эпидемия не будет слишком сильна даже и среди простого народа. В Петербурге много воздуха и к тому же море…».

Оптимистично был настроен Александр Сергеевич, что уж тут скажешь.

Письма его, кстати – как и все остальные письма и посылки, преодолевшие карантин – приходили к адресатам, истыканные дырками: боясь, что зараза проникнет через почту, их протыкали насквозь и окуривали в специальных помещениях. «Северная пчела» по этому случаю особо напоминала жителям столицы: «По распоряжению Почтового Начальства, вся следующая из С.-Петербурга корреспонденция с почтами и эстафетами в другие города, окуривается и остается здесь, в устроенном при Почтамте карантине, четыре часа, почему и назначено прием писем и пакетов казенных производить накануне того дня, в который они должны были быть отправлены…».

О том же царскосельском кордоне, за которым оказался Пушкин, Николай Васильевич Гоголь писал Василию Андреевичу Жуковскому, образно сообщая, что 24 версты превратились теперь в дорогу от Петербурга до Камчатки. «Знаете ли, что я узнал на днях только, что э… но вы не поверите мне, назовете меня суевером, – что всему этому виною не кто другой, как враг Честного Креста церквей Господних и всего огражденного святым знамением. Это черт надел на себя зеленый мундир с гербовыми пуговицами, привесил к боку остроконечную шпагу и стал карантинным надзирателем».

Эмоции Гоголя понятны – и они вполне совпадают с настроением множества горожан, попавших тогда под карантин. Расставленные кордоны изрядно накаляли общую обстановку – и если некоторым удавалось быстро проскользнуть через них (как правило, за взятку), то многие застревали в пути на несколько дней. Особенно это ударило по торговцам: поставка в столицу и из нее нужных товаров, в том числе провианта, была затруднена, часть продуктов просто погибла в пути, цены на то, что удалось доставить, выросли тут же – и это опять же подстегнуло недовольство. Чиновник и писатель Осип Пржецлавский свидетельствовал позже: «Предупредительные средства до крайности стесняли торговлю, сообщения и все сношения и причиняли громадные убытки. Тысячи людей и лошадей, с товарными обозами, были задерживаемы у застав и томились, высиживая карантин».

Не только обитатели Царского Села были отрезаны тогда от занедужившей столицы, но и жители Петергофа, куда перебралась на летние месяцы царская семья. Великая княжна Ольга Николаевна, которой тогда исполнилось восемь лет, вспоминала: «Никто не имел права въезда в Петергоф. Лучшие фрукты этого особенно теплого лета выбрасывали, также салат и огурцы. Кадетские корпуса одели своих воспитанников во фланелевые блузы. Им посылался чай и вино. Мы, дети, не понимали опасности и радовались удлиненным каникулам ввиду того, что наши учителя не могли покинуть город».

Василий Андреевич Жуковский, оказавшийся тогда вместе с царской фамилией в Петергофе, сообщал оттуда принцессе Луизе Прусской, с которой состоял в переписке: «Мы в Петергофе, в достаточной безопасности от заразы. Все тихо вокруг нас. Погода великолепная; природа обычно-прекрасная, блистающая и спокойная, как будто с людьми и не совершается никакой беды. И посреди этой всеобщей тишины беспрестанно узнаем мы о кончине кого-либо из знакомых людей. Здесь, на морском берегу, есть пленительный уголок, называемый Монплезиром; это небольшой дворец в нормандском стиле, построенный Петром Великим. Возле него терраса, осененная ветвистыми липам, которые теперь цветут. Море расстилается перед этою уединенною террасою; тут любуются прекрасною картиною заходящего солнца. Но, право, совестно наслаждаться даже красотами природы. С этой террасы видны на небосклоне с одной стороны Петербург, с другой Кронштадт: оба заражены холерою, и воображение невольно переносится к многочисленным сценам страданий и горя; и прекрасная картина тишины, находящаяся перед взорами, тотчас утрачивает свою прелесть: тоска точит сердце как червь».

«Прекрасная картина тишины», впрочем, нарушалась и в Петергофе: отдельные случаи холеры случались и здесь. Одним из заболевших стал Александр Христофорович Бенкендорф. Он сам вспоминал, как император вызвал его к себе, чтобы отправить со срочным поручением в Витебск – однако: «Я пошел в свои комнаты, чтобы распорядиться приготовлениями к предстоящей поездке; но едва успел, кончив их, прилечь, как во мне открылись все признаки холеры. Прибывший в эту минуту из Петербурга врач государев Арендт, прибежав ко мне, испугался при виде перемены в моем лице. После данных им лекарств и горячей ванны, откуда меня вынули без чувств, мне сделалось несколько легче. Тотчас взяты были всевозможные предосторожности для охранения царского жилища от привезенной мною заразы, а в Витебск послали, разумеется, другого. Но Государь в ту же еще ночь навестил меня и потом, в течение с лишком трех недель, каждый день удостаивал меня своим посещением и продолжительной беседой».

В наставлении МВД рекомендовалось «приступая к больному, стараться, по возможности, избегать выдыхаемого им воздуха»; интересно, следовал ли этому совету Николай Павлович?

В завершение этой главы пора сказать о проблеме, которая оказалась в те дни серьезней всех прочих, даже карантинной. Холерный комитет под председательством Петра Кирилловича Эссена постановил, среди прочего, что заболевших горожан следует «помещать в ближайшие холерные больницы без различия званий, если не могут быть пользуемы в домах» – основное значение, по всей видимости, придавая прилагательному «ближайший». Однако решение комитета было понятно не всеми. Отнесенное в конец фразы «если» сделало свое черное дело: нижние полицейские чины восприняли эту директиву как прямое указание непременно отвозить всех занемогших в больницы. Действовали они при этом, как замечал позже Петр Петрович Каратыгин, «с мягкосердием фурманщиков» (ловцов бродячих собак); больничные кареты, разъезжавшие по городу, забирали даже тех, чьей единственной проблемой было избыточное количество алкоголя в крови.

Александр Васильевич Никитенко 20 июня 1831 года с горечью записал в дневнике: «Бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, а иногда и просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху только усугубила свои пороки».

Воспоминания Александра Башуцкого, в ту пору адъютанта столичного военного генерал-губернатора, позволяют еще объемнее представить себе масштаб бедствия: «Пьяных появилось значительно более обыкновенного: одни непременно выпивали добрую чашу уже с утра, выходя из дома, чему способствовали медицинские рекомендации, возведенные в куб народною молвой и вкусом к рюмочке; другие пили для куража, от трусости; известно: „Пьяному и море по колено“. Этих-то, где они появятся, рачители справа и слева хватали, цап-царап! – и через миг они находились в одной из больниц. Тут дело принимало вид еще более способствовавший всеобщему устрашению. Серьезно больной, схваченный в больницу, обыкновенно не медлил переселяться на кладбище, таинственно, ночью, и на кладбище опальное, страшное народу, вынесенное далеко от общего; можно, кажется, безошибочно положить, что спасавшихся этого разряда было не более 14–20 на сто. Мнимо же больные, отдохнув с перепуга, вымаливали всеми святыми освобождение; бежали подкупом, хитростью, наконец, открытою силой, с боя со сторожами и докторами, и появлялись на улицах и в домах своих нередко в больничном халате и колпаке, торжественно прославляя свою удачу и распространяя в народе ненависть к докторам и больницам и нерушимое убеждение, что „туда хватают людей нарочно, чтобы морить“…».

Боком вышло и распоряжение холерного комитета об ограждении частных домов, где обнаруживались больные холерой. Иван Романович фон дер Ховен, в ту пору гвардейский офицер и еще один свидетель первой петербургской холерной эпидемии, вспоминал красноречивый эпизод: «Раз, проходя по Моховой улице, я увидел, что трехэтажный дом, находящийся наискось церкви Симеона, был заперт и оцеплен полицией; у ворот стояли два будочника, а третий ходил под окнами по тротуару.

Жители, в страхе и отчаянии, высунувшись из отворенных окон всех этажей, что-то кричали, – я разобрать не мог. Лица, проходящие мимо этого дома, бежали, затыкая платками носы, или нюхали уксус. Я из любопытства остановился наблюдать, что будет; думал, что вот явится попечитель или частный, или квартальный и распорядится, чтобы больной был удален в больницу, а здоровые были выпущены. Но напрасны были мои ожидания: прошло верных полчаса, никто не явился и никакого распоряжения не последовало.

Слышу в воротах крик, шум, стук молотков; ворота шатаются и видно, что на них изнутри напирают.

К счастью жителей, на дворе жил слесарь, который, собрав своих рабочих, сбил калитку с петель; калитка упала, и вся эта толпа с радостью и криком бросилась на улицу; жители вздохнули свободно; в одну минуту у окон никого не было; все ринулись вон из дома и разбежались по всем направлениям; полиция в миг исчезла; что было далее, сказать не могу, потому что я, дивясь тому, что видел, продолжал путь свой».

Завершает свой рассказ фон дер Ховен следующим пассажем: «Вероятно и эта мера была вскоре отменена, потому что мне, бывшему ежедневно на улицах, не приходилось более натыкаться на подобные сцены».

Впрочем, до этой отмены еще многое должно было произойти.

Холерный бунт. Государь на Сенной

Общее настроение горожан в первые дни холерной эпидемии читателю уже известно; к началу двадцатых чисел напряжение достигло предела. И не только из-за неудобств и неустройств, не только из-за страха заболеть. Петр Андреевич Вяземский отмечал позже: «На низших общественных ступенях холера не столько страха внушала, сколько недоверчивости. Простолюдин, верующий в благость Божию, не примиряется с действительностью естественных бедствий: он приписывает их злобе людской или каким-нибудь тайным видам начальства. Думали же в народе, что холера есть докторское или польское напущение».

Польское – потому что как раз шло подавление польского бунта, русские войска подступали к Варшаве, о поляках в столице говорили безо всякой теплоты, с неизменным недоверием. Столичные поляки, как вспоминает другой мемуарист, «перестали бывать в русских домах, заметив, что иные хозяйки, заваривая за общим столом чай, наблюдают за ними и ставят подальше от них сахарницу, сливки и печенья».

Предметом особо пристального внимания настороженной публики стал тогда дом Мижуева на Фонтанке, у Симеоновского моста, где обитал статс-секретарь Царства Польского Степан Фомич Грабовский вместе с подчиненными. Своим сотрудникам Грабовский велел не появляться на улицах поодиночке, только в экипажах. «Это продолжалось до тех пор, пока публике не стал известен результат дознаний, производимых следственной комиссией о лицах, заарестованных по подозрению в отравлении народа. Наконец во всех газетах появилось официальное извещение, что из 700 и более задержанных лиц ни у одного не найдено никакого ядовитого или вредного вещества и что между ними не было ни одного поляка».

Столичный цензор Осип Антонович Пржецлавский, сам поляк и университетский товарищ Адама Мицкевича, вспоминал о тех же днях: «Внезапность действия болезни, ее ужасные симптомы и то обстоятельство, что она непосредственно развивалась после дурной пищи или холодного питья, породили мысль, что эпидемии нет и что люди заболевают и умирают вследствие отравления, в чем участвуют доктора и полиция. А как появление холеры в Петербурге пришлось как раз во время первого польского мятежа, то огромное большинство жителей столицы не колебалось эти мнимые отравления приписать и непосредственному действию, а также подкупам поляков. По всему городу разошлись и повторялись нелепые рассказы о том, как поляки ходят ночью по огородам и посыпают овощи ядом; как, незаметно проходя в ворота домов, всыпают яд в стоящие на дворах бочки с водой; как зафрахтованные мятежниками корабли привезли целые грузы мышьяку и всыпали их в Неву, и т. п. Взволнованная чернь, в которой коноводами были мальчики – ученики разных мастерских и фабричные рабочие, расхаживала толпами по улицам и всякого, кто ей казался почему-нибудь „холерщиком“, била и истязала нередко до смерти».

Александр Павлович Башуцкий вторит в своих мемуарах: «…Скоро народ, будто по общему лозунгу, вдруг начал повсюду останавливать сперва пешеходов, а потом и ездивших в экипажах, обшаривал их карманы и строго допрашивал. Находя порошки, склянки (а до жестоких уроков этих из десяти человек, конечно, более половины были тогда непременно снабжены хлористою известью, спиртом, пилюлями, каплями и всякими средствами, будто бы предохранявшими от заразы и останавливавшими ее действие), чернь нередко заставляла схваченного тут же глотать всю свою аптеку. Видя несомненно вредное действие как испуга, так и подобной медикаментации, народ еще более убеждался в существовании отравлений. Бедные жертвы заботливости о самосохранении были избиваемы нещадно, и многие поплатились даже жизнью».

Красок в общую картину подбавляет и Авдотья Яковлевна Панаева, в будущем известная писательница и мемуаристка, одна из муз Николая Алексеевича Некрасова (в 1831-м ей было 11 лет): «Я видела с балкона, как на Офицерской улице, в мелочной лавке, поймали отравителя и расправлялись с ним на улице. Как только лавочник, выскочив на улицу, закричал: „Отравитель!“ – мигом образовалась толпа, и несчастного выволокли на улицу. Отец побежал спасать его. Лавочники и многие другие знали хорошо отца, и он едва уговорил толпу отвести лучше отравителя в полицию, и пошел сам с толпою в часть, которая находилась в маленьком переулочке против нашего дома. Фигура у несчастного „отравителя“ была самая жалкая, платье на нем изорвано, лицо в крови, волосы всклокочены, его подталкивали в спину и в бока; сам он уже не мог идти.

Это был бедный чиновник. Навлек на него подозрение кисель, которым он думал угостить своих детей. Идя со службы, он купил фунт картофельной муки и положил сверток в карман шинели; вспомнив, что забыл купить сахару, он зашел в мелочную лавку, купил полфунта сахару, сунул его в карман, бумага с картофельной мукой разорвалась и запачкала ему его руку. Лавочники, увидав это, и заорали: „Отравитель“…».

21 июня стало тем днем, когда брожение начало переходить в настоящий бунт. Воскресенье, день был свободный, народ в обилии ходил по улицам. Утром состоялись многолюдные крестные ходы из многих петербургских церквей с молитвой об избавлении от холеры; после двух часов дня горожане стали сбиваться в толпы. Градус напряжения нарастал. Именно в этот день было приказано оцепить Зимний дворец, закрыв для входа и выхода все подъезды и дворы – но основные события развернулись вдали от царской резиденции.

Первый инцидент случился на Сенной площади, неподалеку от дома Таирова, давно уже привлекавшего к себе внимание взволнованных горожан: взбудораженный народ остановил больничную карету, освободил находившихся в ней больных, а сам экипаж разломал. Александр Васильевич Никитенко записал в этот день в дневнике: «Народ явно угрожает бунтом, кричит, что здесь не Москва, что он даст себя знать лучше, чем там, немцам лекарям и полиции. Правительство и глухо, и слепо, и немо».

Нечто похожее случилось и в Рождественской части столицы, у дома чиновницы Ирины Ивановны Славищевой, где помещался временный холерный лазарет. Здесь, по оценке современников, собралось до двух тысяч человек – и вели они себя весьма беспокойно: «окружили больницу и начали выходить из послушания полиции». Когда квартальный надзиратель Сердаковский, состоявший при лазарете в качестве смотрителя, отправился за подмогой, в окна лазарета полетели камни, было разбито два стекла, а лазаретный цирюльник Абрам Шейкин получил ушиб.

На этом, впрочем, инцидент пошел на убыль. Полиция и пожарная команда оттеснили собравшихся на Конную площадь, куда подоспели и военные. Полтора десятка человек задержали по подозрению в том, что именно они выступали зачинщиками беспорядков (дальнейшее следствие показало, впрочем, что под арест попали большей частью случайные прохожие). К десяти часам вечера лазарет взяли под усиленную охрану, да и народ «почти весь уже разошелся».

Спокойствие, однако, было лишь затишьем перед бурей. Из разных частей города народ стал стекаться на Сенную площадь, где до утра продолжались тревожные толки, звучавшие вперемешку с угрозами, там, в конце концов, и грянуло. Что конкретно превратило народную тревогу в настоящий бунт, определить трудно, хотя некоторые версии имеются. Петр Петрович Каратыгин предполагал, например, что последней каплей стала история, случившаяся с кучером одного из столичных купцов. В тот день отбыл с хозяином по делам, оставив молодую жену совершенно здоровой, а по возвращении узнал, что она заболела холерой и взята во временную больницу у Сенной площади. Примчавшись в дом Таирова, несчастный муж узнал, что супруга скончалась и тело ее отнесено в мертвецкую.

«Немало слез и молений стоило бедняку, чтобы ему дозволили взглянуть на покойницу. Его ввели в „мертвушку“: трупы мужчин и женщин, совершенно нагие, лежали на полу, в ожидании гробов, осыпанные известью… Он отыскал труп жены, рыдая, упал на него и к крайнему ужасу и невыразимой радости заметил в нем признаки жизни. Как безумный, схватив жену на руки, он выбежал во двор, осыпая проклятиями больницу и докторов. Мнимоумершая, которую немножко поторопились снести в мертвушку, часа через два действительно скончалась».

По версии Каратыгина, именно молодой кучер и стал «одним из главных действующих лиц» в последовавших событиях. Александр Васильевич Никитенко записал 22 июня в дневнике, что «в час ночи меня разбудили с известием, что на Сенной площади настоящий бунт», а вскорости стало известно, «что войска и артиллерия держат в осаде Сенную площадь, но что народ уже успел разнести один лазарет и убить нескольких лекарей».

Красочно и эмоционально описал эти события Александр Христофорович Бенкендорф; свидетелем происходившего он не был, но после немало времени отдал следствию над виновниками совершенных преступлений: «Чернь столпилась на Сенной площади и, посреди многих других бесчинств, бросилась с яростью рассвирепевшего зверя на дом, в котором была устроена временная больница. Все этажи в одну минуту наполнились этими бешеными, которые разбили окна, выбросили мебель на улицу, изранили и выкинули больных, приколотили до полусмерти больничную прислугу и самым бесчеловечным образом умертвили нескольких врачей. Полицейские чины, со всех сторон теснимые, попрятались или ходили между толпами переодетыми, не смея употребить своей власти».

Страшные были часы, что и говорить. В ходе разгрома больницы убили ее главного врача Земана; были и другие жертвы. Достоверно известно, что спастись в тот день удалось лишь 72-летнему доктору медицины Георгу Магнусу фон Молитору – возможно, бунтовщики пощадили его в силу возраста…

Бунт с кровопролитием стал совершенной неожиданностью для городской власти. А еще неожиданней оказалось то, что по совершении этих бесчинств народ не только не разбежался с Сенной площади, но и продолжал на ней собираться, задерживая приближавшиеся больничные кареты. Беспорядки начались и в других частях города: разгромили временную холерную больницу в доме Греко-униатской церкви на 12-й линии В.О. (ныне 12-я линия, 29–31, угол Среднего пр., 53), народ «изломал, побросал в реки встречавшиеся ему экипажи, перевозившие больных, разбил полицейские будки, избил, где было можно, не только низших полицейских служителей, но многих офицеров, разогнал, запер других в погреба, лавки, подвалы; отыскивал везде квартиры докторов, уничтожил, выбросил на улицу все имущество старшего полицейского врача (носившего польскую фамилию)».

Последняя цитата – из доклада столичного обер-полицеймейстера Сергея Александровича Кокошкина холерному комитету. Александр Павлович Башуцкий позже вспоминал, как очередное заседание этого комитета, проходившее ранним утром 23 июня в доме военного генерал-губернатора столицы Петра Кирилловича Эссена, прервалось визитом Кокошкина. Обрисовав ситуацию в целом, тому пришлось признать, что «полиции не существует, войска нет (оно все было в лагере), в городе оставалось лишь несколько слабых батальонов для гарнизонной службы, но и те именно в это время были разбиты на мелкие команды, рассеянные по всему пространству столицы; одни шли вступать в караулы, другие, сменившись, возвращались домой».

По оценке Кокошкина, на улицы тогда вышло до трети всего населения столицы. Велики глаза у страха, что тут скажешь, но масштаб народных волнений и вправду оказался серьезен.

Холерный комитет и генерал-губернатора Эссена пугающие новости застали врасплох. Император отсутствовал в столице, ждать его указаний из Петергофа было долго, пришлось поневоле взяться за дело самим. Петербургскому коменданту отправили приказ направлять все имеющиеся караулы на Сенную площадь; «военный же генерал-губернатор сел в коляску с дежурным адъютантом своим, и мы поскакали с Большой Морской по Невскому проспекту на означенную площадь, главную сцену действия, в намерении уговорить народ».

Дежурным адъютантом в тот день являлся как раз Александр Павлович Башуцкий и воспоминания его, пусть и окрашенные некоторой излишней литературностью, ярко обрисовывают картину происходящего. Полностью читатель сможет прочесть мемуары А. П. Башуцкого в конце книги, здесь же – ключевые эпизоды.

«Дня этого я не забуду. Народ стоял с обеих сторон нашего пути шпалерами, все гуще и теснее, чем ближе к Сенной площади. Закрыв глаза, можно бы было подумать, что на улице нет живой души. Ни оружия, ни палки; безмолвно, спокойно, с видом холодной решимости и с выражением странного любопытства, народ стоял, как будто собравшись на какое-нибудь зрелище. По мере нашего движения вперед он молча оставлял свои места, сходился с обеих сторон на середину, окружал коляску тучею, которая все росла, запружала улицу и с трудом в ней двигалась, как поршень в цилиндре. Так втащились мы, будто похоронный поезд, в устье площади, залитой низшим населением столицы, и остановились по невозможности двинуться далее. То же безмолвие, неподвижность и сдержанность. И здесь, как там, ни одна шапка на голове не заломалась. На противоположном конце, в углу, виднелась, с выбитыми стеклами, взятая штурмом злосчастная больница, на лестнице и в палатах которой еще лежали кровавые жертвы безумной расправы».

Петр Кириллович Эссен, по единодушному свидетельству всех, кто его знал, не был бойцом – но отступать было некуда. Встав в коляске, он обратился к народу с вопросом: «Зачем вы тут? Что вам надобно?».

«Безмолвие нарушилось. Сперва гул, потом шум, потом тысячеголосый крик заменили мертвую до этой минуты тишину; не было возможности ни разобрать, ни унять бури звуков. Вскоре без буйства еще, но уже и без всякой уважительности, сначала будто бы из желания объясниться внятнее, стоявшие около самого экипажа и продиравшиеся к нему ораторы взяли коляску приступом; влезли на ступицы и ободья колес, на крылья, подножки, запятки, козлы, цеплялись за бока, поднимались на руках и высовывали вперед раскрасневшиеся от духоты и оживления лица. Мы очутились в небольшом пространстве, окруженные сотнями разнообразных физиономий, нос к носу. „Нет холеры! Какая там холера! Морят да разоряют только!.. Прочь ее!.. Не надо нам холеры!.. Выгнать за Московскую заставу!.. Не хотим ее знать!.. Ну ее! Чтоб не было!.. Выгнать!.. Говори, что нет холеры!.. Так-таки скажи народу прямо, что холеры нет!.. Скажи сам!.. Не хотим ее!.. Выгнать сейчас холеру из города!.. Скажи, что холеры нет!..“ Такие возгласы повторялись на тысячи ладов спершими нас говорунами, а от них перенимались морем народа».

Из возгласов собравшихся, вспоминает Александр Павлович Башуцкий, выяснилась и еще одна причина волнений. Как уже знает читатель, торговцев разорял карантин – но попутно разоряло и стремление горожан соблюдать рекомендации врачей и МВД, отказавшись от употребления в пищу всего сырого, жирного и тяжелого для желудка. Торговцы фруктами жаловались Эссену на то, что «ворохи ягод повыкидаем; персиков, слив, разного фрукта погноили на большие тысячи», а харчевники и трактирщики – что провизия пропадает, потому что соленого и копченого не едят…

«Была хитро приготовлена и сцена, народно-эффектная, вполне удавшаяся. Пока происходили эти пререкания в коляске и около нее, – „Смотрите-ка, – раздалось кругом, – глядите, вон они, больные-то, что травят в госпиталях! Вишь каковы!“. Из угла от больницы медленно тянулась оригинальная процессия: с дюжину кроватей высоко неслись на руках, за ножки, над головами толпы; люди, стоя на них, в больничных халатах и колпаках, со штофами, кривлялись, весело приплясывали, подпевали и выпивали за здравие православных да за вытолканье за заставу холеры… Народ расступался, очищая путь и приветствуя смехом и восторженными криками это триумфальное шествие. „Вот-те холера, больные-то пьют да пляшут! Знатно! Вон ее, чтоб не было у нас и духу холеры!“ – гудело по площади, как по морю буря».

Эссену с Башуцким удалось благополучно покинуть площадь, чего не скажешь о некоторых других представителях власти. Тот же Александр Павлович вспоминал, как «схватили на руки и в изодранном мундире отнесли куда-то» местного пристава, как «там, сям выказывались над толпой каска затертого в ней с лошадью жандарма».

По возвращении домой военный генерал-губернатор обратился за советом к другим членам холерного комитета. Генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков, командовавший тогда войсками гвардии в столице, помочь сумел не только словом, но и делом: он с барабанным боем вывел на Сенную батальон лейб-гвардии Семеновского полка. Александр Христофорович Бенкендорф, впрочем, вспоминал: «Это хотя и заставило народ разойтись с площади в боковые улицы, но нисколько его не усмирило и не заставило образумиться. На ночь волнение несколько стихло, но все еще город был далек от обыкновенного порядка».

В самом деле далек, вечером того же дня разгромили временный холерный лазарет в доме поручика Черноглазова в Большой Подьяческой улице. Публицист и мемуарист Илья Васильевич Селиванов писал позже со слов своего двоюродного брата, жившего поблизости: «Толпа повыкидала из больницы все, что там было, потом взобралась на крышу, раскидала железные листы ее и разобрала дом до основания. Потом, найдя на дворе холерную карету, запряглась в нее и с песнями возила по улицам, до тех пор, пока, утомившись, не сбросила ее в канаву».

Тот же мемуарист рассказывает и более локальный эпизод – то, как под подозрение толпы попал переводчик Соколов, сотрудничавший с газетой «Русский инвалид». Дальше изложение монолога самого Соколова: «Подходя к Пяти Углам, я вдруг был остановлен сидельцем мелочной лавки, закричавшим, что я в квас его, стоявший в ведре у двери, бросил отраву. Это было часов около 8 вечера. Разумеется, на этот крик сбежались прохожие и менее нежели через минуту я увидел себя окруженным толпой, прибывавшей ежеминутно. Все кричали; тщетно я уверял, что я никакой отравы не имел и не бросал: толпа требовала обыскать меня. Я снял с себя фрак с гербовыми пуговицами, чтоб показать, что у меня ничего нет; – душа была не на месте, чтоб толпа не увидала иностранных журналов и в особенности польских, бывших в числе их. Толпа не удовольствовалась фраком; я принужден был снять жилет, нижнее платье, сапоги даже нижнее белье и остался решительно в одной рубашке. Когда окружающие меня, наводнившие улицу до того, что сообщение по ней прекратилось, увидали, что при мне подозрительного ничего нет, тогда кто-то из толпы закричал, что я „оборотень“ и что он видел, как я проглотил склянку с отравой. Досаднее всех мне был какой-то господин с Анной на шее, – он больше всех кричал и всех больше приставал ко мне… После слова оборотень в толпе закричали, что меня надо убить, и некоторые отправились для этого на соседний двор за поленьями дров. Видя приближение смертного часа, я стоял почти нагой среди толпы и поручал душу мою Богу. Вдруг в толпу въехал кавалергардский офицер, мальчик лет 19, верхом, и подъехавши ко мне, стал меня спрашивать: кто я такой и в чем дело. Как мог, второпях и в испуге, я ему объяснил, кто я такой и просил меня спасти. Юноша, не думая долго, обнажил палаш и плашмя, разгоняя им народ, велел мне идти за собою. Подобравши в охапку платье свое и сапоги, я в од ной рубашке, насколько мне позволяли силы, побежал за ним, под охраной его палаша».

День 22 июня закончился, началось уже 23 июня – но волнения на улицах столицы продолжались. Архивные документы сохранили свидетельства многих новых инцидентов. Утром на Разъезжей улице, например, взбудораженная толпа заметила проезжавшего в дрожках штаб-лекаря Московской части коллежского асессора Кралицкого. Врача узнали, поднялся крик, народ попытался остановить экипаж и принялся бросать камни, но кучер сумел выбраться из толпы – и Кралицкий в итоге спасся в съезжем доме Московской части, находившемся на углу Гороховой улицы и Загородного проспекта. Позже полиция выяснила, что зачинщиком беспорядков стал мещанин Дмитрий Васильев, торговец писчей бумагой в Гостином дворе, у которого от холеры умерла дочь…

В первом часу дня событие практически там же: «для взятия заболевшей женщины» в дом купца Ванчакова на Разъезжей улице (близ Мясного рынка) была послана с полицейским унтер-офицером и фонарщиком больничная карета. Экипаж въехал во двор, оба отправились за холерной больной в верхний этаж. В тот же момент толпа хлынула во двор, вытащила на улицу карету и стала ее ломать.

Но тем временем уже приближалось главное событие этого холерного дня. Император Николай I, получив доклад о происходящем в столице, решил отправиться из Петергофа на Сенную площадь, приказав одновременно привести в боевую готовность все наличные войска. На пароходе «Ижора» он прибыл к Елагину острову, выслушал доклады Петра Кирилловича Эссена и других чиновников, был «поражен видом унылых лиц всех начальников» – и в сопровождении князя Александра Сергеевича Меншикова сел в подготовленную для него коляску. Александр Христофорович Бенкендорф позже так описывал прибытие монарха на Сенную площадь: «Государь остановил свою коляску в середине скопища, встал в ней, окинул взглядом теснившихся около него и громовым голосом закричал: „На колени!“ Вся эта многотысячная толпа, сняв шапки, тотчас приникла к земле. Тогда, обратясь к церкви Спаса, он сказал: „Я пришел просить милосердия Божия за ваши грехи; молитесь Ему о прощении; вы Его жестоко оскорбили. Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам; вы забыли ваш долг покорности мне; я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед Богом – Я. Отворить церковь: молитесь в ней за упокой душ невинно убитых вами“. Эти мощные слова, произнесенные так громко и внятно, что их можно было расслышать с одного конца площади до другого, произвели волшебное действие. Вся эта сплошная масса, за миг перед тем столь буйная, вдруг умолкла, опустила глаза перед грозным повелителем и в слезах стала креститься. Государь, также перекрестившись, прибавил: „Приказываю вам сейчас разойтись, идти по домам и слушаться всего, что я велел делать для собственного вашего блага“. Толпа благоговейно поклонилась своему царю и поспешила повиноваться его воле».

Канонический эпизод, вошедший во все летописи царствования императора Николая I и даже запечатленный на одном из барельефов его конного монумента на Исаакиевской площади. Знаменитая уваровская триада в ее живом воплощении.

Здесь, однако, немного притормозим: поскольку эпизод сразу разошелся по тысячам изустных и письменных пересказов, до нас дошла далеко не одна версия того, что же именно сказал Николай коленопреклоненным петербуржцам на Сенной площади. Уже 23 июня Александр Васильевич Никитенко отмечал в дневнике: «Нельзя добиться толку от вестовщиков: одни пересказывают слова государя так, другие иначе».

Среди свидетельств есть и вполне анекдотические: баронесса Мария Петровна Фредерикс, например, рассказывает в своих воспоминаниях, будто император перед всей толпой выпил «склянку меркурия, которым тогда лечили холеру и который простые люди принимали за отраву». А на предостережение подбежавшего медика, что-де император может потерять зубы, Николай ответил: «Тогда вы мне сделаете челюсть».

Некоторые современные авторы вполне всерьез цитируют свидетельство баронессы, однако им стоило бы знать: меркурием, то есть ртутью, холеру не лечили, а сама мемуаристка родилась на свет божий в 1832 году – и никак не могла видеть происходившее на Сенной.

Еще одно не менее анекдотическое свидетельство оставил писатель Николай Александрович Лейкин: со ссылкой на своего отца, гостинодворского купца, он рассказывал, «о государе Николае Павловиче, также во время холерного бунта в 1831 г. усмирявшем на Сенной площади народ одними площадными ругательствами». Свидетельство по большей части тем, что характеризует само гостинодворское купечество, а никак не монарха.

Куда более правдоподобную, близкую к словам Бенкендорфа, версию опубликовало в свое время Общество истории и древностей российских при Московском университете: «Государь Император прибыл в коляске с Князем Меншиковым на Сенную площадь, остановился у самой церкви Спаса, и говорил народу, окружающему Его, следующую Речь: „Не кланяйтесь Мне, а падите на колена, поклонитесь Господу Богу, просите помилования за тяжкое прегрешение, вами вчера учиненное. Вы умертвили Чиновника, пользовавшего ваших собратий, нарушили тишину и порядок, осрамили Меня перед светом. За вас, за вас всех, обязан я, по силу присяги Моей, дать ответ Царю Царей. Возможно ли мне сие исполнить после тяжкого вашего прегрешения? Не узнаю я в вас Русских: что, Французы ли вы, или Поляки? Сии последние уморили возлюбленного Моего: так и вы со мною хотите то же сделать! Но я уповаю на Всевышнего Творца, стою здесь безбоязненно среди вас, вот и грудь Моя…“

Тогда народ, рыдая, воскликнул: „Согрешили пред Богом, но ради умереть за Царя, за Отца нашего!“ Государь возразил: „Умрете тогда, когда Богу угодно то будет; лягу и Я с вами, но теперь повелеваю вам: Падите ниц пред Богом, и теплыми молитвами укротите праведный гнев его, возвратись в домы ваши и исполняйте приказания Военного Генерал-Губернатора, как собственные Мои повеления! Кто облечен Мною властью, того слушайтесь!“

Тут народ закричал: „Ура!“ – и разошелся».

По сути, с версией Бенкендорфа это свидетельство расходится лишь в деталях – и возможно, стоило бы считать его достоверным. Тем более, что от него также немногим отличается изложение царской речи Василием Андреевичем Жуковским в его письме принцессе Луизе Прусской: «Представьте себе эту прекрасную фигуру, этот громкий и звучный голос, этот внушающий и строгий вид, и эту толпу, накануне столь мятежную, столь сильную в своей смуте и теперь, столь спокойную, столь покоренную присутствием самодержавного величия и магическим обаянием геройской отваги. Вот слова, им произнесенные: „Венчаясь на царство, я поклялся поддерживать порядок и законы. Я исполню мою присягу. Я добр для добрых: они всегда найдут во мне друга и отца! Но горе злонамеренным: у меня есть против них оружие! Я не боюсь вас, вам меня бояться! Нам послано великое испытание: зараза! Надо было принять меры, дабы остановить ее распространение: все эти меры приняты по моим повелениям. Стало быть, вы жалуетесь на меня: ну, вот я здесь! И я приказываю вам повиноваться. Вы, отцы семейств, люди смирные, я вам верю и убежден, что вы всегда прежде других уговорите людей несведущих и образумите мятежников! Но горе тем, кто позволяет себе противиться моим повелениям! К ним не будет никакой жалости! Теперь расходитесь! В городе зараза! Вредно собираться толпами. Но наперед следует примириться с Богом! Если вы оскорбили меня вашим непослушанием, то еще больше оскорбили Бога преступлением: совершено было убийство! Невинная кровь пролита! Молитесь Богу, чтоб Он вас простил!“. При этих словах он обнажил голову, обернулся к церкви и перекрестился. Тогда вся толпа, по невольному движению, падает ниц с молитвенными возгласами. Император уезжает, и народ тихо расходится, наставленный и проникнутый сознанием своего проступка. Минута единственная!».

Расхождения с Бенкендорфом и здесь больше в длине речи, чем в ее содержании. При этом Жуковский заверял принцессу, что «речь, которую я привел вашему высочеству, была мне пересказана слово в слово князем Меншиковым, находившимся в коляске с императором в те минуты, когда он говорил народу, и потому имевшим возможность не проронить ни одного звука».

Содержание речи известно? Однако вот какое обстоятельство: некоторым другим мемуаристам, вполне ответственным и осведомленным, сцена на Сенной представлялась все-таки иначе. Александру Павловичу Башуцкому, например: «Государь встал, сбросил запыленную шинель, перекрестился перед церковью, поднял высоко руку и, медленно опуская ее, протяжно произнес только: „На колени!“. Едва раздался этот звук над залитою тридцатью и более тысячами народа безмолвною площадью, по мановению этой руки все, как один человек, опустились на колени с обнаженными и поникшими головами…

– Что вы сделали? – строго спросил тот же звонкий голос, доходивший до каждого слуха. – Бог дал мне власть карать и миловать вас, но этого преступления вашего даже и я простить не могу! Все виновные будут наказаны. Молитесь! Ни слова, ни с места! Выдайте зачинщиков сию же минуту!

Государь передал свое повеление графу Эссену, перекрестился пред тою же церковью и изволил отбыть».

Выдача зачинщиков – новый мотив, дотоле еще не звучавший.

Еще один тогдашний петербуржец, Иван Романович фон дер Ховен, особо недоволен был рассказом Жуковского, считая его художественной фантазией: «Кто знал пылкий, энергический характер императора Николая, проявлявшийся в каждом слове, в каждом жесте его, тому трудно предположить, чтобы он в эти тяжкие минуты стал распространяться с народом длинною, впрочем весьма красноречивою, речью, какую В.А. Жуковский влагает в уста его… Сколько раз мне случалось слышать его в лагерях, на маневрах при отдании приказаний, и всегда и во всем я не замечал ни вялости, ни растянутости, как это выразил В.А. Жуковский в сочиненной им речи».

В общем, расхождения и расхождения. Поневоле приходит на ум старый афоризм, столь любимый историками: «Врет, как очевидец».

А может, все расхождения объясняются простым обстоятельством: царских речей в тот день была не одна, а несколько. Вот что записал тогда в дневнике бывший секретарь Екатерины II Адриан Моисеевич Грибовский: «Встретил Государя, который на Сенной и у Гостиного двора три раза с народом говорил из коляски, приказал стать пред ним по старине на колени и, вспомнив со слезами о смерти брата от холеры, уверял народ, что холера есть, и что меры правительством приняты по его указу. „Что вы наделали? – говорил он. – Вы убили людей, приставленных от меня для вашего спасения. Это на моей совести остается; но всякий из виноватых будет строжайше наказан за малейшее впредь сопротивление распоряжениям правительства. Чего вы хотели?“ Но никто не смел ему ничего сказать, вероятно, оттого, что был он в большом гневе».

О том же и Жуковский: «Несколько раз он останавливается для разговора с теми, кто теснился вокруг самой его коляски».

Были еще и обращения к войскам, о которых вспоминает Бенкендорф: «В тот же день он объехал все части города и все войска… Везде он останавливался и обращал по нескольку слов начальникам и солдатам; везде его принимали с радостными кликами, и появление его водворяло повсюду тишину и спокойствие».

Как минимум три разговора с народом и еще несколько с войсками. Так что место могло найтись и для короткой речи, и для пространной. И для одних слов, и для других. Разве что мата не было наверняка: не в стиле монарха это было.

Но пора уже завершать этот сюжет. Каков оказался эффект монаршего визита в столицу? Василий Андреевич Жуковский заверял принцессу Луизу, что «с этой минуты все пришло в порядок». О том же и Бенкендорф: «Порядок был восстановлен, и все благословляли твердость и мужественную радетельность Государя. В тот же день он назначил своих генерал-адъютантов князя Трубецкого и графа Орлова в помощь графу Эссену, распределил между ними многолюднейшие части города».

Так в столице появились два временных военных генерал-губернатора: генерал от кавалерии князь Василий Сергеевич Трубецкой – он управлял Литейной, Каретной и Рождественской частями, и генерал-лейтенант граф Алексей Федорович Орлов – ему вверили 3-ю Адмиралтейскую часть, а днем позже еще и Московскую часть.

Впрочем, рано еще было радоваться общему спокойствию. Успокоительное действие царского визита проявилось не сразу; в тот же день 23 июня инциденты случались самые неприятные. Александр Васильевич Никитенко записывал в дневнике:

«Возле моей квартиры чернь остановила сегодня карету с больными и разнесла ее в щепы.

– Что вы там делаете? – спросил я у одного мужика, который с торжеством возвращался с поля битвы.

– Ничего, – отвечал он, – народ немного пошумел. Да не попался нам в руки лекарь, успел, проклятый, убежать.

– А что же бы вы с ним сделали?

– Узнал бы он нас! Не бери в лазарет здоровых вместо больных! Впрочем, ему таки досталось камнями по затылку, будет долго помнить нас».

Сохранились документы и об инциденте, произошедшем днем позже, 24 июня, на углу Усачева переулка, где пьяная толпа избила ехавшего на дрожках штабс-капитана Михайлова. После того, как за офицера вступился коллежский секретарь Павел Крупеников, побили и его, а затем поволокли через Никольский мост в полицейскую часть. Разумеется, этот инцидент не был единственным. Адриан Моисеевич Грибовский записывал 24 ноября, что народ «начал вопить, что их отравливают, стал ловить поляков, жидов и других иностранцев и находить у них мышьяк и другие ядовитые вещи и колотить их. Войска пешие и конные разъезжали по улицам и площадям, приказывая народу расходиться по домам».

В общем, совсем не случайно в тот же день 24 июня Петр Кириллович Эссен вынужден был подкрепить эффект от царских речей предостерегающим официальным заявлением: «От Санктпетербургского Военного Генерал-губернатора объявляется, что после распоряжений Правительства, всенародно опубликованных и имеющих целью сохранение тишины и спокойствия в Столице, остается ожидать, что никто не подаст повода к обращению на себя сомнения в составлении неблагонамеренных скопищ или в причастности к оным. Посему никто из людей благомыслящих не должен присоединяться к толпе, если бы где таковая дерзнула появиться, дабы, при исполнении принятых Правительством мер, невинные не пострадали вместе с виновными. Притом, на основании Устава Благочиния, предваряется всякий, что если после одиннадцати часов по полудни и до пяти часов по полуночи, патрули и разъезды откроют даже до пяти человек вместе собравшимися, то все таковые будут забираемы под стражу, как нарушители общего спокойствия».

Тогда же, 24 июня, роте дворцовых гренадеров было приказано на всякий случай «на всех постах сверх сюртуков иметь тесаки и патронные сумки с боевыми патронами и с ружьями» (этот приказ отменили 7 августа).

Приступила к работе и следственная комиссии для изыскания виновных в происходивших возмущениях, созданная под руководством Александра Христофоровича Бенкендорфа. В особом заявлении военного генерал-губернатора на этот счет говорилось: «При случившихся на сих днях в некоторых частях города беспорядках, люди, взятые в буйстве и неповиновении, и другие, приведенные к начальству частными жителями города, с обвинением их в покушениях к нарушению общественного благочиния и спокойствия, задержаны под арестом.

Для исследования поступков сих людей, изобличения и предания суду виновных из них, и освобождения тех, которые могли бы оказаться невинным, Государь Император повелел составить особенную Следственную Комиссию, которая уже начала свои действия».

В Петропавловскую крепость за четыре дня с 23 по 26 июня взято под стражу 172 подозреваемых; некоторые ожидали своей участи в других местах заключения. Как установил в свое время историк царской тюрьмы Михаил Гернет, участники холерного бунта сидели в Невской, Петровской и Никольской куртинах, в бастионах Анны Иоанновны, Екатерины I, Зотова и Трубецкого, на карауле у Петровских ворот и на гауптвахте у Невских ворот – одним словом, по всей крепости. (Известно, впрочем, что многих арестованных в конце концов отпустили на свободу без уголовного наказания. По бунту у дома чиновницы Славищевой освободили большую часть задержанных, лишь зачинщикам назначили розги и церковное покаяние. А тех, кто избивал штабс-капитана Михайлова приговорили к 15 ударам плетьми публично и высылке из столицы навечно…)

Постепенно город втягивался в жизнь при холере. Перед больницами стояли пикеты, разбитые крыши и палаты восстанавливались. Шли в ход и новые увещевания. В заявлении военного генерал-губернатора от 24 июня 1831 года говорилось: «Государь Император, узнав о сих неожиданных и крайне огорчительных для Его сердца происшествиях, Высочайше повелел мне поставить в пример обывателям здешней столицы похвальное и достойное подражания поведение жителей первопрестольного града Москвы, уверенностью в полезных действиях Правительства и усердным исполнением предписанных им правил, соответствовавших благим намерениям Государя Императора и тем избавивших себя от грозившей им гибели.

Здесь, в Санктпетербурге, принимаются те же самые меры, как и в Москве, то есть те, которые по опыту дознаны самыми необходимыми и полезными для прекращения губительной холеры. Никого силою не принуждают отправляться в больницы, предоставляя всякому, кто имеет на то способы, лечиться в своей квартире. В больницах же принимают только тех, которые не в состоянии с успехом пользовать себя дома, и без врачебного пособия, без надлежащей пищи могут сделаться жертвами жестокой болезни. Посему все жители города приглашаются Начальством успокоиться на сей счет, заняться своими обыкновенными упражнениями, и во всем положиться на попечение благонамеренного Правительства и на помощь Всевышнего».

Насчет «никого силою не принуждают», как мы знаем, Эссен приукрасил действительность – но после бунта тащить людей в лечебницы и в самом деле перестали. Было даже издано особое распоряжение генерал-губернатора, прибитое на углах улиц: «Занемогаемые холерою могут, по желанию своему, оставаться для лечения дома, на своих квартирах, полиция же отнюдь не будет вмешиваться ни в отправление больных, ни в принятие их в больницы, а будет только получать сведения от домовладельцев о заболевших».

Отдельно предупреждал генерал-губернатор о последствиях буйного поведения, если таковые случаи снова повторятся: «Если же, сверх всякого чаяния, увещания сии не подействуют, то к прекращению непозволительных скопищ будут приняты действительные меры, а виновники сих беспорядков и разглашатели нелепых и лживых слухов будут преданы суду, и наказаны по всей строгости законов».

И все-таки инциденты не прекращались. Константин Яковлевич Булгаков так описывал поведение простолюдинов: «Стали они сами забирать тех, кои, по слухам, кидали порошки в лавочках на разные припасы съестные и питейные, и представлять их на гауптвахты; но дорогою их так колотят, что приводят всех избитыми, и привязываются к тем у коих находят уксус, хлор и тому подобное; этим также доставалось порядочно».

Осип Антонович Пржецлавский, живший тогда неподалеку от Ордонансгауза (Комендантского управления на Садовой улице), вспоминал, что «видел множество несчастных, задержанных Бог весть за что»: «Я видел, как толпы народа отводили их туда избитых и окровавленных. Таким образом отведено и заарестовано было более 700 человек всякого звания, бо́льшею частью иностранцев и людей средних классов… Подобное возбужденное состояние в среде необразованных классов, подозрение в отравлении народа и последствия его, уличные беспорядки, повторились почти во всей Европе во время холеры. В Петербурге это состояние усложнилось и приняло определенную форму от случайного совпадения эпидемии с польским мятежом. Знаменитый медик, гражданский генерал штаб-доктор С.Ф. Гаевский говорил мне, что такое волнение умов и расположение к насилиям, по его мнению, есть одно из отличительных свойств господствующей в холеру ауры (aura), наводящей на массы род временного умопомешательства. Кроме климатических и гигиенических условий, лучшим противодействием этой ауре служит распространенная в народных массах образованность. В подтверждение такого взгляда Гаевский сослался на пример Англии и Швеции, где холера не вызвала беспорядков».

Писатель Николай Лейкин рассказывал про эпизод, который случился тогда же с его отцом: «Любил отец рассказывать, как он во время холеры в 1831 г. был схвачен на Чернышовом мосту стоявшими тогда на набережной Фонтанки и взбунтовавшимися ломовыми извозчиками, искавшими поляков, будто бы отравлявших воду. Его приняли почему-то за поляка, обыскали и нашли у него в кармане банку ваксы. Дабы доказать, что это не отрава, отец должен был отхлебнуть из банки малую толику ваксы и тем спасся».

Еще один случай несколько иного свойства произошел в девятом часу утра 25 июня. Служители фонарной команды, назначенной для поднимания с улице заболевающих и умерших от холеры, получили сообщение, что на левой стороне Лиговского канала лежит покойник. Человек, однако, оказался еще жив, хоть и при смерти. Его посадили на дрожки, толпа численностью человек двадцать окружила экипаж, а проезжавший мимо частный медик Каретной части штаб-лекарь Костылев бегло осмотрел человека и признал его мертвым.

Уже после этого в больном заметили признаки жизни. И хотя он уже скоро в самом деле умер, толпа пришла в возмущение. Когда через четверть часа Костылев ехал обратно, его стащили с коляски и начали бить. Подоспевший патруль по требованию толпы связал доктора и отправил на квартиру. Позже по итогам следствия арестовали четырех ямщиков Московской части; год спустя решением Сената троих из них освободили, а одного зачинщика Алексея Горохова приговорили к 25 ударам плетьми «при собрании ямщиков».

В общем, совсем не случайно военный генерал-губернатор Эссен вынужден был в тот же день 25 июня 1831 года издать новое грозное объявление: «Некоторые частные люди, большею частью из простого народа, вздумали останавливать, обыскивать и даже обижать разных прохожих по улицам, нюхавших уксус в сткляночках и хлориновые порошки в бумажках, под тем предлогом, будто они имели в сих сткляночках и бумажках яд, коим хотели отравить пищу и питье. По строгом исследовании оказалось, что все сии подозрения были напрасные, что никто из взятых по сему случаю не был намерен отравлять что-либо и не имел при себе никакого яду, и что все сии подверглись подозрению и обидам без малейшей вины с их стороны и без всякого повода. Ношение же при себе и нюхание уксуса и хлориновых порошков есть единственное предохранительное средство от заражения болезнью холерою.

Извещая о сем обывателей здешней столицы, Начальство оной запрещает частным людям останавливать, обыскивать и брать под страху кого бы то ни было, ибо наблюдение за порядком и благочинием города есть должность установленных на то властей. – Если же кто, после сего объявления, дерзнет на подобное самоуправство, тот будет наказан, как нарушитель общественного спокойствия».

26 июня Николай I снова посетил Петербург – и остался удовлетворен тем, что не заметил «непозволительных сборищ, которые были там в прежние дни». Впрочем, исследователи биографии В.И. Ленина утверждают, что именно в тот день 26 июня погиб двоюродный дед вождя пролетарской революции Дмитрий Дмитриевич Бланк. «Обезумевшая толпа вновь ворвалась в помещение Центральной холерной больницы и выбросила из окна третьего этажа дежурившего в этот день штаб-лекаря Д.Д. Бланка».

Ошибаются исследователи: никакой Центральной холерной больницы в Петербурге не было. А вот происшествие с Бланком в самом деле имело место: об этом мы знаем из переписки Сергея Семеновича Уварова, где так и сказано: «Выброшен из окна третьего этажа на улицу».

В письме Константина Яковлевича Булгакова брату от 26 июня содержится и другая информация: «Толпы эти все добираются до докторов, и говорят, человек трех избили, так что они умерли».

Нет, не прекратились еще в Петербурге беспорядки. И продолжали ползти по городу слухи, слухи, слухи… Адриан Моисеевич Грибовский, дневник от 26 июня: «Слухи, что Поляки подсыпают и разливают яд, все еще бродят не только в народе, но и в людях несколько образованных. А.М. Крыжановский рассказывал, что на полу разлитый Поляком и засохший яд через четыре дня собранный при нем на сахар, дан был собаке, у которой тотчас оказались признаки холеры и которая через два часа в конвульсиях и с воем издохла. Поляка этого прежде еще взяли жившие в этом доме люди и отдали военной команде; при обыске найдено у него много ассигнаций и скляночки с составом. Сегодня же отвезли к военному губернатору доску, на которой разлит был яд и умершую собаку».

Авдотья Яковлевна Панаева: «Каждый день наша прислуга сообщала нам ходившие в народе слухи, один нелепее другого: то будто вышел приказ, чтобы в каждом доме заготовить несколько гробов, и, как только кто захворает холерой, то сейчас же давать знать полиции, которая должна положить больного в гроб, заколотить крышку и прямо везти на кладбище, потому что холера тотчас же прекратится от этой меры. А то выдавали за достоверное, что каждое утро и вечер во все квартиры будет являться доктор, чтобы осматривать всех живущих; если кто и здоров, но доктору покажется больным, то его сейчас же посадят в закрытую фуру и увезут в больницу под конвоем».

И все-таки постепенно раздражение и злость стали уступать место страху: холера наступала, с каждым днем все больше гробов отправлялись на кладбища. Народные бунты отчасти подстегнули эпидемию; тот же Булгаков справедливо замечал, что после разгрома больниц «Бог знает, что сделалось с больными и сколько они распространили болезнь». Данные официальной статистики красноречивы: если 21 июня холерой заболели 152 человека, а умерли 67, то уже 22 июня – 223 и 106; 24 июня – 240 и 119. И хотя 25 июня болезнь, казалось, пошла немного на спад – 254 и 113, – следом за тем эпидемия снова перешла в наступление:

26 июня – 399 заболевших и 156 умерших;

27 июня – 525 заболевших и 177 умерших.

Александр Васильевич Никитенко записывал 27 июня: «Тяжел был вчерашний день. Жертвы падали вокруг меня, пораженные невидимым, но ужасным врагом… В сердце моем начинает поселяться какое-то равнодушие к жизни. Из нескольких сот тысяч живущих теперь в Петербурге всякий стоит на краю гроба – сотни летят стремглав в бездну, которая зияет, так сказать, под ногами каждого».

Адриан Грибовский отмечал в дневнике днем позже: «Смертность умножается, но движение в народе прекратилось. Сегодня умерла жена Егора Андреевича Каховского от поноса и рвоты, но, кажется, без страданий; остались три дочери… Похоронили без отпевания. На каждом кладбище по 200 покойников в сутки хоронят».

Двести в сутки на каждом кладбище – это, конечно, преувеличение, но эпидемия холеры и вправду подошла к пику. Среди умерших в те дни были профессор петербургского Университета Николай Прокофьевич Щеглов, автор популярнейших тогда пособий по физике (ушел из жизни 26 июня), протоиерей придворной Конюшенной церкви Петр Георгиевич Егоров (также 26 июня), комический актер придворной труппы и первый исполнитель роли Фамусова в «Горе от ума» Василий Иванович Рязанцев, живописец Никифор Степанович Крылов, признанный Алексеем Гавриловичем Венециановым многообещающий мастер, чья жизнь оборвалась на 29-м году, книгопродавец и издатель Алексей Иванович Заикин (все трое 28 июня).

Постепенно столица погрузилась в страх; многие постарались бежать из нее как можно дальше (распространяя при этом как саму заразу, так и панические настроения и слухи об злонамеренных отравителях простого народа).

Скоро уже грянули холерные волнения в Старой Руссе – но за пределы нашей темы они выходят, поэтому обойдемся лишь цитатами из манифеста от 6 августа 1831 года «О смятении, бывшем в некоторых Губерниях и Санктпетербурге, по случаю разнесшихся нелепых слухов о мнимых причинах смертности при появлении эпидемической болезни холеры», которая заодно подытожит тему повествования:

«Посвятив все действия и мысли Наши попечению о благе Богом врученного и любезного Нам народа, Мы видели с сокрушенным сердцем распространение эпидемической болезни холеры в пределах Империи Нашей»;

«Болезнь, быстро распространяясь по путям водяного сплава, около половины Июня достигла Столицы. Немедленно все нужные меры, еще в минувшем году приготовленные, были приняты. Но простой народ, сомневаясь в необходимости и пользе оных и подстрекаемый злонамеренными людьми, покусился насильственно сопротивляться распоряжениям Начальства: в безрассудной злобе устремился на блюстителей порядка и на Врачей, жертвовавших жизнью для облегчения страждущего человечества, и пришел в чувство только тогда, когда личным присутствием Нашим уверился в справедливом негодовании, с каким узнали Мы о его буйстве; когда уверился, что нарушители общего покоя и благоустройства не избегнут достойного наказания.

Вслед за сим разнеслись нелепые слухи о мнимых причинах видимой в народе смертности. Не взирая на объявления, изданные Правительством для всеобщего успокоения, легковерные усумнились в существовании заразительной болезни, доныне в России незнаемой, но известной во многих странах Востока и ужасными опустошениями бытие свое ознаменовавшей, и приписали бедствие свое отраве. Сии разглашения не имели в Столице важных последствий; но распространясь в некоторых Губерниях, и особливо на пути из Санктпетербурга в Москву, подали повод к смятениям и неустройствам»;

«В тех местах, где жители с верою и надеждою на Бога встретили ниспосланное от Него бедствие и с верноподданническою покорностью последовали всем велениям Правительства, семя заразы истреблено в непродолжительном времени: и в самой Столице, по восстановлении порядка, ныне болезнь видимо прекращается».

1831–1832 годы. «Теперь народ верит холере и ужасно ее боится»

Манифест, напомним, от 6 августа – а у нас на дворе пока конец июня. И страх, страх, страх. Особо ужасала современников стремительность и безжалостность холеры: еще утром человек мог быть совершенно здоров, а уже вечером отправиться в последний путь. При этом усилия медиков слишком часто оставались тщетными.

В монологах, письмах, дневниках современников тогдашние настроения петербуржцев видны со всей очевидностью. Александр Васильевич Никитенко, 28 июня 1831 года: «Болезнь свирепствует с адскою силой. Стоит выйти на улицу, чтобы встретить десятки гробов на пути к кладбищу. Народ от бунта перешел к безмолвному глубокому унынию. Кажется, настала минута всеобщего разрушения, и люди, как приговоренные к смерти, бродят среди гробов, не зная, не пробил ли уже и их последний час».

Княгиня Надежда Ивановна Голицына позже использовала почти те же слова: «Целыми днями мы наблюдали одну и ту же картину: один гроб следовал за другим. Грусть и какая-то тоска овладели мною, особенно со смертью некоторых знакомых мне лиц… Холера пожинала свою жатву повсюду и наводила такой ужас, что все теряли голову».

Об этом же Александр Христофорович Бенкендорф: «Холера не уменьшалась: весь город был в страхе; несмотря на значительное число вновь устроенных больниц, их становилось мало, священники едва успевали отпевать трупы, умирало до 600 человек в день. Эпидемия похитила у государства и у службы много людей отличных… Духота в воздухе стояла нестерпимая. Небо было накалено как бы на далеком юге, и ни одно облачко не застилало его синевы, трава поблекла от страшной засухи – везде горели леса и трескалась земля».

Константин Яковлевич Булгаков успокаивал жившего в Москве брата, письмо от 29 июня: «Бережем себя и принимаем все известные предосторожности, между прочим вечером сидим дома, едим умеренно и только дозволенное, носим на брюхе фланель, трем тело всякое утро пенною настойкою с перцем и, благодарение Господу, все у нас здоровы».

1 июля, он же: «Не очень верю я прилипчивости, но не бравирую. Всегда со мною табатерочка, в коей уксус с хлором; тру себе руки иногда… В городе все спокойно. Теперь народ верит холере и ужасно ее боится. Работники оставляют город тысячами, а по улицам все ходят с платками у рта, для чего, уже право не знаю. У кого уксус, у кого хрен в платке».

Оставляли город не только работники, но все, у кого были на то средства и возможности. «Северная пчела» позже отмечала устами некоего Ю.: «В числе жителей столицы, покинувших оную, и из моих знакомых некоторые искали убежища в Парголове, деревне, отстоящей от С.-Петербурга в осьми верстах, и теперь до того наполненной, что нет ни одной крестьянской избы, не занятой бегствующими жителями столицы, охотно отказавшимися от всех удобств и выгод столичной жизни, чтобы только, по возможности, удалиться от опасности».

Читатель наверняка обратил внимание на показатель уровня смертности, приведенный Бенкендорфом, однако Александр Христофорович преувеличил масштаб петербургской холеры более, чем вдвое: согласно официальным данным, в самый пик эпидемии – 28 июня – выявлено было 579 заболевших, а умерло в тот день 237 человек. Максимальные показатели, свыше 500 заболевших в день, сохранялись с 27 июня по 1 июня включительно, и число умерших в каждый из этих дней составляло свыше 230, но никак не 600.

Те, кого холера еще не настигла, принимали все возможные предосторожности. И не только уже врачебные наставления шли в дело, но и методы самые неожиданные. Авдотья Яковлевна Панаева: «У нас по всем комнатам стояли плошки с дегтем и по несколько раз в день курили можжевельником… Нелепейших предосторожностей от холеры было множество. Находились такие субъекты, которые намазывали себе все тело жиром кошки; у всех стояли настойки из красного перцу. Пили деготь. Один господин каждый день пил по рюмке бычачьей крови».

Александр Павлович Башуцкий: «В моем присутствии у графа Г. А. С-ва во время обеда, за которым, как и везде тогда, было рассказано о многих животрепещущих случаях и свежих событиях устрашительного свойства, метрдотель, белокурый молодой человек, вероятно, расстроенный слышанными страхами, подавая блюдо, упал с ним между графом и сидевшей возле дамой. Можно представить общее смущение гостей!.. Граф с природною живостью своей внезапно налил стакан бургундского, всыпал в него пол солонки соли и влил эту смесь в горло пациенту. Холера обнаружилась самая легкая; через день француз был на ногах. Подавали помощь перцем, маслом, одеколоном, уксусом, всем, что попадалось под руку. Жена дворника сильно занемогла с утра; почти до вечера не могли отыскать доктора, что было сплошь и рядом; в мучительных страданиях она умолила мужа „потешить ее пред смертью тарелкой тертой редьки с солью“. Порция эта была скушана ею с аппетитом; больная проспала несколько часов, проснулась с крупною сыпью по всему телу и на третий день встала здоровая».

Еще один примечательный эпизод рассказывает известный историк Петербурга Михаил Иванович Пыляев, герой его – князь Окропир Георгиевич Багратион, живший тогда в северной столице и обожавший кошек.

«В многочисленный штат этого князя входило несколько заклинателей от разных болезней. Он их считал единственными знатоками и практиками медицины. Но когда первая холера посетила столицу, заклинателей у князя заменили кошки. Как-то покушав не в меру жирного пилава, он почувствовал припадки страшной гостьи, сейчас же прибегнул к заклинателям, но последние не принесли пользы. В отчаянии он разослал всех своих людей за докторами. Оставшись один, он кидался из угла в угол, не зная, что делать, и нечаянно наткнувшись на своего любимого кота с грустью прижал его к своей груди. Каково же было его изумление, когда, согревшись прикосновением своего фаворита, он почувствовал облегчение и вскоре задремал. Когда же открыл глаза, толпа докторов стояла в безмолвии перед его креслом. Болезнь миновала. С тех пор князь Окропир кошек считал единственной панацеей не только от холеры, но и от всех болезней, и более сотни этих разношерстных четвероногих стали навсегда обитателями его апартаментов».

И все-таки шутки в сторону: холера неумолимо собирала свою страшную жатву. Снова статистика:

28 июня – 579 заболевших холерой и 237 умерших;

29 июня – 570 заболевших и 277 умерших;

30 июня – 515 заболевших и 272 умерших;

1 июля – 569 заболевших и 247 умерших.

Это был самый пик эпидемии. Чем сильнее становилась холера, тем меньше внимания обращали петербуржцы на соблюдение всех прощальных обрядов над ушедшими из жизни. Тех, кто умер в больницах, хоронили в общих могилах – десятки человек в каждой. Петр Петрович Каратыгин полвека спустя пересказывал монолог кладбищенского служителя с Выборгской стороны: «Это я как теперь помню. Под большим крестом была раскинута парусиновая палатка: в ней помещался „батюшка“ с дьячком… оба выпивши (да и нельзя иначе: бодрости ради!), и тут же полицейские. Ямы вырыты глубокие; на дно известь всыпана и тут же целыми бочками заготовлена… Ну, видим – едут из города возы: гробы наставлены, как в старину дрова складывали, друг на дружку нагромождены; в каждый воз пара лошадей впряжена, и то еле лошадям под силу. Подъедут возы к ямам: выйдет „батюшка“ из палатки, горсть песку на все гробы кинет, скажет: „Их же имена Ты, Господи, веси“ – и все отпеванье тут… Гробы сразу сваливают в яму, известью пересыплют, зароют – и дело с концом! Бывало иной гроб тут же и развалится; да не сколачивать-стать! И сказать к слову – смраду особенного не было! Раз, что покойникам залеживаться не давали, а два – вокруг города леса горели, так, может статься, дымом-то и воздух прочищало!»

В список унесенных холерой входили уже не только простолюдины и купцы: были здесь и люди именитые, со званиями и регалиями. Первого июля, например, холера стремительно унесла жизнь Василия Михайловича Головина, вице-адмирала и знаменитого путешественника. Журналист Николай Иванович Греч с горечью вспоминал: «Головнин был тогда в полной силе мужества, в той поре, в которой человек, искушенный и укрепленный опытом и рассудком, но еще не обессиленный недугами и дряхлостью, может быть истинно полезен Государю и Отечеству своею службою, семейству своему примером и подпорою. Еще долгие годы благородных подвигов обещала нам эта жизнь, и вдруг она превратилась от дуновения тлетворной язвы. В июне 1831 г. разразилась в С.-Петербурге губительная холера. Почувствовав первые приступы, Головнин счел их обыкновенным припадком расстройства в желудке и принял домашние средства, но болезнь вдруг усилилась. Послали за врачом. Медицинские пособия оказались тщетными. Болезнь действовала с ужасающею силою, и чрез несколько часов его не стало».

В тот же день не стало инженер-генерала графа Карла Ивановича Оппермана, героя Отечественной войны 1812 года. Обстоятельства его смерти снова напоминают нам о том, что заблуждения насчет холеры были тогда свойственны не только простонародью: по словам современника, умер Опперман «в твердой уверенности, что его стаканом воды».

В тот день, первого июля, в Рождественской больными, плачем с плачущими и предаем земле тела усопших от губительной холеры. Между тем мы ежедневно приносили жертвы Богу, приносили мольбы и моления с коленопреклонением и с дымом кадильным Отцу Небесному о помиловании. Да и постились перед Петровым днем две недели. А гнев Божий все еще продолжается в Петровом граде, холера ходит по бедному народу, да и нам угрожает»;

«Милости хощу, а не жертвы, глаголет Господь»;

«Устраивайте миром больницы от избытков ваших; снабжайте оные всем нужным для одежды, пищи, пития и лекарства больных; странных и бедных вводите в оные. Там от щедрот ваших накормят алчущих, напоят жаждущих, оденут нагих, согреют охладевших и честно погребут усопших. Все сии добрые дела вместо вас – сделают врачи, привыкшие обращаться с таковыми болезнями. Но все пособия, врачами оказанные страждущим, Господь вменит вам и вашему милосердию».

Возблагодарив иногородних купцов за устройство больницы и призвав всех собравшихся к милосердию, Матвей Яковлевич завершил свою речь на подъеме: «Пловцы! не бойтесь более болезни. Вам помощь здесь и пристанище готовы на самом берегу реки от своих и чужих, от дальних и ближних.

А вы, речные устремления Невы, веселящие Божий град! Напояйте своими целебными водами больных и здоровых, и на светлых волнах своих несите всякое обилие от земли благих державе Николаевой!»

Целебные воды: еще одно свидетельство тому, как мало знали тогдашние врачи о механизмах переноса холеры.

Но рано, слишком еще рано зазвучали в речи Мудрова оптимистические ноты, болезнь далеко еще не собиралась уходить из города, и в этом Матвей Яковлевич вскоре смог убедиться самолично. Однако врачи в самом деле делали многое. Медицинский совет, например, внимательно следил за всем происходящим и незамедлительно распространял любой позитивный опыт борьбы с холерой. 2 июля, например, в «Северной пчеле» он опубликовал новые рекомендации горожанам, советуя при первых признаках холеры «употреблять порошок пережженого ржаного хлеба с квасцами» и предлагая использовать это «простое и невинное средство» как минимум до прибытия врача к больному.

«Сверх сего не бесполезно напомнить, что при употреблении разных наружных средств, которые похваляются для лечения холеры, как то натираний, припарок, паров и тому подобного, должно поступать с неутомимою деятельностью, не взирая на то, что страдальцы, при подавании им таковой помощи, нередко просят, умоляют дать им отдохновение, покой. Страждущий должен быть содержим в состоянии большего или меньшего бодрствования, производимого каким бы то ни было образом, до тех пор, пока не начнет оказываться пульс, пока существенные явления холеры, рвота, понос, судороги не утихнут, багровый цвет согбенных рук и распростертых ног не возвратиться к своему телесному цвету, не оживет лицо и не переменится могильный голос, пока наконец не воспоследует повсеместный благодетельный теплый пот, а особливо отделение мочи».

В этом же номере «Северной пчелы» имеется и заметка, ярко характеризующая не только тогдашнюю борьбу с холерой, но и нравы булгаринской газеты. Несомненная скрытая реклама, за которую, надо полагать, было неплохо заплачено в карман Фаддея Венедиктовича: «Титулярный советник Гинтер, страдавший болезнью холерою в высшей ее степени, воссылая моления к Богу и благодарение Его Императорскому Величеству, Августейшему своему Государю, дерзает сим объявить, что спасением своим от неминуемой смерти обязан он известному Лейб-Медику Семену Федоровичу Вольскому. Гинтер был первоначально пользован Семеном Федоровичем в квартире своей, а потом, по усилении болезни, по назначению его, перевезен в учрежденную для сего в Екатерингофе больницу, где и получил совершенное исцеление. Больница сия представляет редкий образец по отличному ее устройству и искусному лечению; самые служители, солдаты Инженерного Корпуса, являют пример редкого усердия и радушия, с какими они прислуживают больным. Всем сим одолжено заведение сие благим попечением Господ Попечителя больницы Его Сиятельства Князя Голицына, Лейб-Медика Семена Федоровича Вольского и Доктора Ст. Сов. Родде.

Гинтер навсегда сохранит священную признательность к высоким особам, коим он обязан вместе с многими спасением жизни. Слава и благодарение Богу и Государю Императору!».

Семен Федорович Вольский, надо сказать, был врачом весьма известным и авторитетным – так что благодарил его титулярный советник, возможно, и не зря. Но сам чрезмерно паточный тон публикации заставляет усомниться в абсолютной чистоте его намерений.

И еще одна примечательная публикация в той же «Северной пчеле». 4 июля за подписью гражданского генерал-штаб-доктора Осипа Осиповича Ремана здесь было напечатано обращение, адресованное «Господам врачам в С.Петербурге»: «Большая часть Гг. Врачей здешней столицы без сомнения желает в продолжение нынешней эпидемии иметь между собою совещание, пользоваться взаимными советами и сообщать друг другу с возможною поспешностью сделанные каждым из них замечания, как о характере болезни, так и об употребленных с пользую врачебных средствах.

Для сей цели искали и нашли помещение, находящееся среди города, и имеющее все нужные к тому удобства. Оно находится на углу Большой Морской, на Невском проспекте, в доме Косиковского, над Аптекою г. Типпера, в 3-м этаже. Помещение сие уступлено, с человеколюбивою готовностью для вышеизъясненной благотворной цели, господами членами тамошнего Клуба.

Почему Гг. Врачи, желающие видеться с своими товарищами, для взаимных объяснений относительно нынешней эпидемии, благоволят посещать означенное помещение между 3 и 4-х часов по полудни, где они ежедневно будут находить некоторых Гг. Врачей, готовых всегда для взаимного сообщения друг другу идей о свирепствующей холере и для пользы сею тяжкою болезнью страждущего человечества. Врачебные совещания сии начнутся с 6-го Июля, и каждый Врач приглашается к принятию в оных участия, сколько ему то занятия его дозволят».

Современный адрес дома Косиковского – Невский пр., 15, хорошо известен и нынешним петербуржцам. Автор обращения, Осип Осипович Реман, читателю также встречался: он был одним из самых авторитетных врачей тогдашней столицы, лейб-медиком двора, удостоенным множества наград и почестей. Нет сомнения в том, что его призыв коллеги услышали.

В обращении также говорилось: «Помещение для совещаний будет впрочем Господам Врачам доступно во всякое время дня, и в оном будут находиться две книги, из коих в одной всякий Врач может означать вкратце или свой метод лечения, или средства, оказавшие ему пользу при лечении холерных; в другой же можно помещать вопросы по предметам врачебным относительно сей болезни, на кои в оной же будут в возможной скорости помещаемы и ответы. Результаты разных таковых замечаний и практических наблюдений будут время от времени представляемы Комитету, для принятия мер к прекращению в здешней столице холеры по Высочайшей воле учрежденному».

Интересно бы знать, записал ли в этот журнал свой метод лечения знаменитый лейб-медик Николай Федорович Арендт, да вряд ли когда-нибудь это можно будет узнать: журнал не сохранился. А ведь было Арендту, что записать. Осип Пржецлавский рассказывает чудную и в полной мере анекдотическую историю с лейб-медиком, которому ясновидящая в петербургском доме поклонника медиумизма барона Альфреда Шабо поведала следующее: «Триста или более тому лет в восточной Индии два враждующих с собою племени дали друг другу генеральное сражение; с обеих сторон было по 100 000 или более воинов. Сражение продолжалось несколько дней, и после того на поле битвы осталось огромное количество убитых. Трупов никто не хоронил; в тамошнем жарком климате они скоро разложились, и продукты гниения человеческих тел глубоко пропитали землю. Со временем на приготовленной таким образом почве вырос большой тропический лес и в нем появилась неизвестная до того порода грибов. Местные жители употребляли их в пищу и от них заболевали также неизвестной болезнью. Это была холера-морбус и таково ее начало. Она сперва имела эндемический характер, а затем климатические условия превратили ее в эпидемическую».

То, что холера в самом деле произошла из Индии, видимо, укрепило доверие Арендта к словам ясновидящей. Отчего он и спросил ее о средства против болезни. А та ответила: самое эффективное «есть употребление внутрь… продукта пищеварения, производимого обыкновенным зайцем».

Пржецлавский заключает: «Мне известно, что предписанное сомнамбулой эксцентрическое, в фармакопее пропущенное лекарство, он пробовал давать больным и, разумеется, без всякого успеха».

Свой оригинальный метод борьбы с холерой – на сей раз профилактической – был и у доктора медицины Ивана Тимофеевича Спасского, известного как семейный врач Александра Сергеевича Пушкина. По воспоминаниям писательницы Марии Федоровны Каменской, он «поставил себе фонтанели на обе руки и ноги и утверждает, что теперь он, без всякой опасности заразиться, может трогать голыми руками холерных больных». Фонтанель – это, напомним читателю, искусственно вызванная гноящаяся рана. Несмотря на всю диковинность метода, он доктора Спасского не подвел: тот эпидемию успешно пережил…

Впрочем, не все нестандартные советы и рецепты врачами воспринимались с таким же энтузиазмом. Гомеопатические препараты, например, были встречены куда прохладнее – хотя на первых порах, в разгар общей растерянности, им не особо и препятствовали Адмирал Николай Семенович Мордвинов, горячий сторонник гомеопатии, писал еще 19 июня о попытках предотвратить заражение холерой с помощью гомеопатических препаратов: «В Петербурге очень многие принимают как предохранительное Veratr. Порошки Veratr. продаются с доизволения начальства. Герман имеет квартал для лечения холеры и будет иметь госпиталь. Болезнь не прилипчива, как изведал сам, посещая больных и помогая врачам. В степени охлаждения до́лжно давать 3-е деление; высокие не действуют».

Доктор Герман, заметим в скобках, был тогда самым популярным в столице гомеопатом.

Российский дебют холеры стал настоящим дебютом гомеопатии в России. Этот метод лечения уже привлекал к себе внимание, но именно в холеру начал показывать – по заверению адмирала Мордвинова – свою эффективность. Однако прохладность врачей старой школы тогда же сменилась активным противодействием. Из его же письма от 1 июля 1831 года: «Холера свирепствует здесь, а интриги медиков старой школы – сильных, потому что число их преобладает – до сих пор не допускают распространения гомеопатических средств. Герман пишет мне, что принужден был бросить употребление гомеопатических средств в госпитале, потому что все больные, которых ему поручали, были уже умирающие, прошедшие уже весь курс лечения аллопатического».

Тем временем смерти продолжались, вид бесконечных погребальных дрожек производил самое угнетающее впечатление на жителей столицы – и Николай I решил запретить дневные похороны жертв эпидемии. «Северная пчела», 3 июля: «В следствие объявленной Полициею Высочайшей воли, умершие от холеры впредь имеют быть хоронимы не днем, а ночью».

Эпизод, описанный Александром Павловичем Башуцким, явно последовал вскоре за этим запрещением: «Супруга генерала от артиллерии Г.А. И-а, совершенно здоровая, веселая, красивая, беззаботная и вовсе уже не нервная и не боязливая женщина лет сорока, жила на Литейном в одном из домов, ближайших к Невскому проспекту; она любила открывать окно между полуночью и двумя часами, чтобы подышать прохладой и насладиться спокойствием ночей, составляющих прелесть Петербурга. Холера была тогда в самом разгаре; больницы жадно глотали людей днем и отдавали их земле ночью, чтобы не смущать еще более сильно смущенных жителей. И-а слышит отдаленный и какой-то странный звук, неприятно врезывающийся в эту тишину: что такое? Звук ближе, ближе, она выглядывает из окна, мимо нее тянутся роспуски, она считает гробы: 11 на одних! Зрелище не совсем успокоительное. За роспусками другие, третьи, четвертые, впечатление усиливается; пятые, десятые, что это?.. двенадцатые, тринадцатые!.. сто двадцать семь мертвецов в одном поезде и только из одной, как она полагает, Мариинской больницы, которая тут почти рядом!.. Это ужасно! Она звонит девушку: ей дурно. Через четверть часа является доктор ведомства ее мужа; даются лекарства самые действенные, предписывается ванна, из которой больную выносят на кровать, чтоб умереть в жесточайшей холере к утру…»

Башуцкий пишет о Елизавете Ивановне Игнатьевой, супруге директора Артиллерийского департамента Военного министерства Гавриила Александровича Игнатьева; ей было сорока два. Похоронили генеральшу на Смоленском холерном кладбище.

И еще один эпизод, с рассказом Башуцкого перекликающийся. На этот раз рассказчик – писательница Мария Федоровна Каменская, а героиня – супруга Алексея Гавриловича Марфа Афанасьевна, запечатленная своим мужем в известном портрете. Она тоже умерла от холеры в эту эпидемию, причем умерла, как пишет Каменская, «чисто от страха»: «Она так боялась холеры, что закупорила все свои окна и сидела впотьмах. Раз ночью ей понадобилось взять что-то с окна, она приподняла занавеску и, как нарочно, увидала, что со двора их выносили гроб; этого было довольно, чтобы ее в то же мгновение схватила скоропостижная холера, и она в страшных судорогах к утру окончила жизнь. Две дочки ее, которые не захотели жить без своей мамы, нарочно для того, чтобы заразиться от нее и умереть, сняли с покойницы чулки и надели себе каждая по одному чулку на ногу, но, к великому отчаянью их, обе остались живы, что, кажется, ясно доказывало, что холера от носильных вещей не приставала».

Удивительное дело: если заглянуть в официальную статистику болезней и смертности тех дней, кажется, что все уже начало идти на лад:

2 июля – 482 заболевших и 272 умерших;

3 июля – 383 заболевших и 251 умерший;

4 июля – 394 заболевших и 216 умерших;

5 июля – 317 заболевших и 193 умерших;

6 июля – 324 заболевших и 175 умерших;

7 июля – 314 заболевших и 179 умерших.

6 июля объявили и монаршее повеление о том, что «учрежденные в разных местах карантины и кордоны должны быть сняты». Однако петербуржцы радоваться не спешили. Хотя бы потому, что холера была еще очень сильна. И потому что каждая смерть становилась трагедией. Причем умирали во многом те, кому бы еще жить и жить. Горожане уже не стереглись больниц и врачей; Константин Яковлевич Булгаков писал брату 6 июля: «Наши все беспокойствия кончились. Теперь все охотно идут в больницы, как увидели, что болезнь точно существует и не шуточная».

В те дни открывались новые больницы: 5 июля, например, почти одновременно освятили сразу две – на 170 кроватей в Каретной части столицы, и на 25 кроватей на Петербургской стороне, – и это были далеко не последние открытые в холерной столице стационары.

И какая уж, в самом деле, шуточная? Граф Александр Федорович Ланжерон, выдающийся военачальник времен Отечественной войны 1812 года, чьим именем названа часть Одессы, холеры опасался чрезвычайно. Петр Андреевич Вяземский записывал позже: «Граф Ланжерон, столько раз видавший смерть перед собою во многих сражениях, не оставался равнодушным перед холерой. Он так был поражен мыслью, что умрет от нее, что, еще пользуясь полным здоровьем, написал он духовное завещание, так начинающееся: умирая от холеры и проч.».

Полное здоровье длилось недолго: опасение Ланжерона сбылось, он скончался от холеры 4 июля 1831 года. Со гласно завещанию, его тело перевезли из Петербурга в Одессу, где и похоронили. В один день с Ланжероном в столице скончались и еще два известных человека: старейший столичный книгопродавец Иван Петрович Глазу нов, незадолго до того пожертвовавший значительную сумму на борьбу с холерой (погребен на Волковском), и архитектор Василий Алексеевич Глинка. Последний, по воспоминаниям писательницы Марии Федоровны Каменской, «приехал из должности, покушал с аппетитом ботвиньи со льдом, и к ночи уж его не стало». После чего «за Василием Алексеевичем пришли с ног до головы засмоленные люди и в ту же ночь похоронили его на Смоленском холерном кладбище». Ботвинья – популярнейшее тогда первое блюдо, в холеру очень опасное, и состоявшее из «летнего» супа с зеленью, отварной рыбы и льда. Ботвинья еще встретится читателю в этой книге – в том неутешительном контексте. Можно предположить, что особо опасен в этом блюде был лед: замороженная невская вода вовсе не теряла своих губительных свойств…

Примерно в те же дни холера похитила еще одного военачальника, героя Отечественной войны 1812, чей портрет в Военной галерее Зимнего дворца висит недалеко от портрета Ланжерона. Генерал Василий Григорьевич Костенецкий снискал себе славу на полях сражений, но перед эпидемией тоже не устоял.

А 7 июля вечером занемог и доктор Матвей Яковлевич Мудров, к рекомендациями которого прислушивались все горожане. Многократно уже упомянутый Константин Яковлевич Булгаков замечал в одном из писем брату: «Мудров бедный все храбрился и особливо за обедом не берег себя; только и твердил: что Мудров ест, то все есть могут».

Однако холера оказалась сильней. Сохранилась легенда о том, при каких обстоятельствах обнаружился его смертельный недуг: «Побуждаемый любознательностью, он отважился на подвиг неслыханный: выразил желание вскрыть труп холерного. Молодой доктор В.И. Орлов вызвался помогать профессору, который безотлагательно приступил к делу… но едва взял нож, как почувствовал себя дурно: обнаружились признаки злейшей холеры, и на другой день Мудров скончался».

Холерное кладбище на Выборгской стороне стало последним земным пристанищем доктора Мудрова; на надгробной плите его поместили пространную надпись (приводим ее в изложении исследователя петербургских некрополей Владимира Ивановича Саитова): «Мудров Матвей Яковлевич, старший член Медицинского Совета, доктор холерной центральной комиссии, профессор и директор Клинического Института в Московском Университете, д.с.с. и разных орденов кавалер. Окончил земное поприще свое после долговременного служения человечеству на христианском подвиге подавания помощи зараженным холерою в Петербурге и пал от оной жертвою своего усердия, р. 23 Марта 1776, ум. 8 Июля 1831. Жил 55 л.».

8 июля стало датой смерти еще одного видного деятеля того времени, статс-секретаря императора Александра I сенатора Петра Степановича Молчанова. Вот уж кто стерегся от холеры, как мог – но все предосторожности оказались тщетны. Петр Андреевич Вяземский свидетельствовал: «В то время холера начинала разыгрываться. Молчанов очень боялся ее. По возвращении своем в Петербург он наглухо заперся в своем доме, как в крепости, осажденной неприятелем. Но крепость не спасла. Неприятель ворвался в нее и похитил свою жертву».

Еще двумя днями позже холера унесла жизнь академика Императорской Академии художеств по части миниатюрной живописи Петра Осиповича Росси. А 12 июля жертвой холеры стала знаменитая польская пианистка Мария Шимановская; княгиня Надежда Ивановна Голицына позже вспоминала: «Она была из тех, кто, как и я сама, совсем не опасались эпидемии, мы не обращали на нее внимания. Отменное здоровье и веселый нрав г-жи Шимановской обещали ей, казалось, долголетие. Я проводила, можно сказать, свою жизнь с нею и с ее милою сестрою Казимирой… В воскресенье 5 июля г-жа Шимановская с сестрою были в костеле, а после при ехали ко мне. Мы провели вместе время до полудня, делая планы на послезавтрашний день. Она была в прелестном расположении духа. Мы говорили и про холеру, но она была преисполнена отваги и потому говорила, что болезнь не постигнет ее. В следующий вторник она за болела, и в несколько часов безжалостная смерть похитила ее у детей, у старых родителей, у всего обожавшего ее семейства, у друзей! Нынче, когда пять лет миновало после этой потери и я взялась за перо, чтобы рассказать о ней, я все еще чувствую ту же боль, что чувствовала тогда».

Тело Марии Шимановской было погребено на кладбище «близ Тентелевой Удельного ведомства деревни».

В те дни, впрочем, холера уже явно шла на спад, пусть и неохотно, о чем говорит и статистика:

8 июля – 196 заболевших и 117 умерших;

9 июля – 190 заболевших и 119 умерших;

10 июля – 174 заболевших и 95 умерших;

11 июля – 140 заболевших и 94 умерших;

12 июля – 104 заболевших и 60 умерших;

13 июля – 108 заболевших и 60 умерших;

14 июля – 99 заболевших и 108 умерших;

15 июля – 88 заболевших и 54 умерших.

Постепенно оптимизм возвращался к горожанам. В том числе и к тем, кто оставался в городе все эти холерные дни и недели. Адриан Моисеевич Грибовский записывал 12 июля: «Холера начала уменьшаться, да и народу вышло из города очень много, по молве от 30 до 100 т. человек. Отдаленные улицы совсем опустели». Несколькими днями позже, правда, он снова оценивал происходящее в миноре: «Холера опять прибавилась. Никакие меры для обережения от сей болезни не принимаются, в то время когда по ведомостям в соседних и других государствах строгие карантинные меры против сообщения больных со здоровыми принимаются».

Между тем Александр Сергеевич Пушкин сообщал Прасковье Александровне Осиповой из Царского Села в Тригорское 29 июля: «Холеры бояться уж нечего. В Петербурге она скоро прекратится». Графиня Дарья Федоровна Фикельмон в тот же день записывала в своем дневнике: «Сейчас дышится легче, эпидемия быстро идет на спад и, надеюсь, скоро прекратится. Город почернел от траурных одежд, и по ним можно судить о количестве ее жертв… Что касается нас, мы очень счастливы, ибо из наших никто не заболел. Но Господи, какое это было время! Ежедневно узнавать о смерти кого-нибудь из тех, кого еще совсем недавно видел совершенно здоровым, постоянно трепетать за всех, кого любишь! Должна признаться, что мое сердце моментами впадало в агонию, когда я начинала думать о той ужасной опасности, в которой находятся здесь все сокровища моей жизни».

Днем позже и Александр Васильевич Никитенко записал в дневнике элегическое: «Давно уже не писал я ничего в моем дневнике. Между тем холера почти прошла. Меня судьба пощадила – для чего? Я об этом так же мало знаю, как мало размышляла она, выдергивая наудачу имена тех, которым надлежало погибнуть».

Но все еще продолжала выдергивать. Знаменитый живописец-декоратор, создатель Павловского парка и множества интерьеров Пьетро Гонзаго умер от холеры 25 июля (последний покой он нашел на холерном участке близ Волковского кладбища). 30 июля – дата смерти выдающегося океанографа, первого русского писателя-мариниста, адмирала Гаврилы Андреевича Сарычева. Он обошел невредимым множество морей, участвовал в Русско-турецкой войне, но от холеры не спасся. Погребен был на Куликовом поле, на Выборгской стороне.

В тот же день, 30 июля, общее число заболевших холерой составило в столице 21 человек, умерших – 15 человек. Сутками позже соотношение было существенно ниже: 19/9.

Тем временем «Северная пчела» также включилась в общее дело возвращения к нормальной жизни. Статистику заболеваний и смертей печатать не перестала, но 31 июля опубликовала обширное «Письмо в Кострому» за подписью Ю., где в фельетонном стиле поведала о том, «что ныне наиболее занимает жителей С.-Петербурга». Общая тональность текста: холера практически миновала, время страха прошло.

«Ты знаешь по газетам, что и мы не избежали холеры. Появление ее в С.-Петербурге распространило великий страх во всех классах жителей, и в низших, и в высших, что мне кажется весьма естественным: так жаль расставаться с жизнью, особенно имея средства наслаждаться ее удовольствиями и всеми благами земли! Все достаточные люди спешили запастись разными предохранительными средствами, брали все предписанные предосторожности, и некоторые доводили это до чрезмерности, и тем, я думаю, более вредили себе, ибо без защиты предавались страху, и совершенно упадали духом, между тем, как и Врачи предписывают осторожность, но вместе с тем и бодрость, спокойный дух, изгнание уныния. Простой народ, не имея достаточного понятия об угрожавшей ему опасности – мало заботился и о предохранительных средствах: из среды его холера похитила наибольшее число жертв своих. В среднем и высшем сословии умирали вообще от собственной неосторожности, или даже от небрежения к советам и предписаниям врачей. Благодаря Бога, мы отдыхаем: ведомости о холере составляют ныне в газетах самую занимательную статью – дело идет о жизни! – читаются с жадностью, и теперь уже удовлетворяют и человеколюбивых, и себялюбивых читателей. Число вновь заболевающих и умирающих весьма уменьшается, между тем, как число выздоравливающих увеличивается: это должно приписать как усердию врачей, которые в полтора месяца приобрели уже и навык, и опытность, и благодетельным мерам Правительства, равно и тому, что во всех сословиях уже распространились понятия о болезни и о средствах к предохранению себя от оной. Мы можем надеяться, что, по благости Божьей, вскоре будем избавлены от сего ужасного бича. И нравственное действие болезни ослабело. По пословице: у страха глаза велики, вначале весьма многие бежали от холеры, спасались на дачи, где запирались почти герметически, и город заметно опустел; встречались лица печальные, мрачные; ходя по улицам, почти все нюхали уксус, затыкали себе рот и нос платком. Прошел месяц со времени появления холеры, действие болезни и страх уменьшились, и город оживает; физиономии на улицах веселые; вместо платков, намоченных уксусом, владычица мода дала щеголям в руки красивые тросточки из черного дерева, в набалдашниках коих скрыты губки, напитанные спасительною влагою: utile dulci! Конечно, много встречаешь людей в траурной одежде, постигнутых жестокою судьбою, оплакивающих родных и друзей, которые пали жертвою примирения с Провидением, наславшим нам в гневе своем сию кару; но не в конец прогневался на нас Господь, и милует кающихся грешников. Будем нести крест с покорностью; за спасение принесем Всеблагому Творцу бескровную жертву благодарения, и в умилении сердец возшлем к престолу его усердные мольбы за падших братий наших».

Переменилась и погода, о чем та же газета не преминула поведать во всех красках: «Мы долго жили здесь в Лондонской атмосфере: в разных сторонах вкруг города горели леса, и дым стлался густыми слоями над Петербургом, так, что по вечерам солнце теряло блеск, и казалось раскаленным ядром. Вообще жаловались на засуху: давно уже не было дождей. Может быть, это сухое время благоприятствует прекращению эпидемии, которая более распространяется при сырости; может быть, и пожары лесов полезны, очищая воздух, как говорили некоторые Врачи. За неделю только дождь только несколько освежил воздух, напоил жаждущую землю и, вероятно, залил лесные пожары; атмосфера очистилась, к чему способствовала и небольшая гроза, а теперь холод совсем не Июльский».

В общем, почти уже попрощалась «Северная пчела» с опустошительной напастью, выразив при этом надежду в скором будущем окончательно избавиться «от сего ужасного бича». Надежда надеждой, а общее положение дел в августовском и сентябрьском Петербурге лучше всего характеризуют слова из дневника Адриана Моисеевича Грибовского от 15 сентября: «Холера понемногу продолжается».

«Холерный хвост»: так потом назовут медики это явление, когда после резкого всплеска болезни еще долгое время тянется заболеваемость – не особо высокая, но и самая не низкая. Так что спешил К.Я. Булгаков, когда 10 августа писал брату в Москву: «Говорят, что 15-го будет молебен благодарственный об окончании холеры, которой бы, может быть, и теперь более не было у нас, если бы не яблоки, на которые народ, как обыкновенно после Спаса, кинулся, отчего эти дни более было больных и умерших».

Яблоки тут были ни при чем.

И продолжались смерти. 31 августа холера унесла жизнь выдающегося архитектора Адама Адамовича Менеласа, много работавшего в парках Царского Села и не успевшего завершить отделку Арсенала. В тот же день не стало одного из ближайших сотрудников лейб-медика Виллие, военного врача Семена Матвеевича Сушинского. 25 сентября от холеры умер действительный статский советник Осип Осипович Реман – тот самый, что обращался еще не так давно к «господам врачам в С.-Петербурге», побуждая их обмениваться опытом борьбы с эпидемией (похоронен он был на холерном участке близ Волковского кладбища).

Ровно в промежутке – оптимистическое письмо Пушкина Прасковье Осиповой от 11 сентября из Царского Села: «Холера закончила свои опустошения в Петербурге». И ответ из Тригорского – весьма примечательный: «Холера обошла, как по плану, всю губернию, – города, как и деревни, – но произвела опустошения менее чем в других местах. Но поистине замечательно, что она не показывалась в Великих Луках и в Новоржеве, пока не привез ли тело Великого Кн. Конст., а затем разразилась там жестоко. Никто не был болен в свите Великого Князя, и, однако же, через 24 часа после того как они покинули дом Д.Н. Филозофова, заболело, по крайней мере, человек 70, и так всюду после их проезда. В подтверждение этого нашего наблюдения, я только что получила письмо от моей племянницы Бегичевой, которая нас уведомляет, что за последнее время болезнь опять усилилась в Петербурге, ежедневно заболевают 26 и более человек, и я предполагаю, что та же причина производит то же самое действие, и так как размеры Петерб. больше, чем все другие места, где проезжало тело В.К., – болезнь продолжится там дольше».

Вот и еще одну причину эпидемии сыскали современники: тело великого князя Константина Павловича, умершего также от холеры.

А 7 ноября 1831 года петербуржцы, наконец, прочитали в «Северной пчеле» объявление, датированное предыдущим днем: «С чувством искреннего удовольствия и благоговейной признательности к Всеблагому Провидению, извещаем читателей наших о совершенном прекращении холеры в здешней столице. От 4-го Ноября осталось больных двое; 5-го заболел один; из сих троих больных двое выздоровели и один умер, а к нынешнему 6-му числу не осталось ни одного больного и никто не заболел. Слава и благодарение Всевышнему! С 14-го Июня по 5-е Ноября в С.-Петербурге всего заболело 9245 чел., из оного числа умерло 4757».

Цифры официальной статистики названы; Петр Петрович Каратыгин считал, однако, что они уменьшены «по крайней мере, на целую треть» – хотя веских доказательств тому не приводил. Можно, впрочем, не сомневаться, что во все времена официальная статистика неполна – хотя бы за счет тех граждан, что в любую эпоху не доверяют врачам и власти, предпочитая преодолевать трудности и болезни в одиночку.

На этом можно было бы и поставить точку в этой главе, если бы пресловутый и непременный «холерный след» не обнаружился и год спустя, в 1832-м. В конце июля этого года холера появилась в Кронштадте, а в августе снова пробралась в столицу, чем изрядно всполошила горожан. Александр Васильевич Никитенко 27 июня 1832 года записывал: «Сегодня мы получили по секрету сообщение от министра о появлении снова холеры в Петербурге. Говорят, несколько человек умерло в продолжение трех часов».

Паника, впрочем, погасла так же быстро, как и вспыхнула. Тем более, что и газеты – в отличие от прошлого года – на холеру не обращали ни малейшего внимания. Исполняли, надо думать, полученное сверху распоряжение воздержаться от нагнетания страстей. А Николай Иванович Греч писал о той холере Фаддею Венедиктовичу Булгарину 31 августа 1832 года: «Любезнейший Булгарин! Скажи, сделай милость, что это за подлецы у тебя здешние корреспонденты! Возможно ли находить им удовольствие в том, чтоб тебя стращать и расстраивать со мною!

Во-первых, о холере. Ты пишешь, по словам этих скотов, что она здесь сильнее, нежели была в прошлом году. Это ложь глупейшая! Здесь с 27-го числа заболело всего человек 200, а умерла половина, т. е. человека по два круглым числом в день, между тем, как от других болезней умирает по 50-ти человек в день. Из известных людей умер только бывший харьк. профессор Стойкович, гнусный скряга. У моего д-ра было семеро больных, из коих умер один, и потому, что призвали врача, когда не было уже спасения. Вообще припадки несравненно слабее прошлогодних. – Осторожность не мешает, но нечего трусить и горевать. Здесь никто об этом и не говорит».

Прав был Греч. За четыре холерных месяца 1832 года – с начала августа по первые числа декабря – в Петербурге заболели этой болезнью 753 человека и умерли 441. Не так и мало, конечно, причем среди жертв болезни были и на этот раз люди известные – например, Екатерина Петровна Голенищева-Кутузова, супруга члена Государственного совета Павла Васильевича Голенищева-Кутузова, ушедшая из жизни 5 октября 1832. Но все-таки размах болезни был ничуть не сравним с 1831-м!

И постфактум: в память об избавлении города от холеры 1831 года возвели церковь во имя Воскресения Христова в Коломне, на нынешней площади Кулибина, а также две часовни на Грязной (ныне Марата) улице, возле Никольской единоверческой церкви. От коломенского храма ежегодно, 24 июля, отправлялся крестный ход в память избавления от холеры – вокруг Матисова острова; аналогичный крестный ход направлялся 28 июля от церкви Преображения Господня при Императорском Фарфоровом заводе к селу Смоленскому. Свой крестный ход в память о спасении от холеры ежегодно стал совершаться и в Царском Селе – 5 июля, с образом Знамения Божией Матери.

А граф Хвостов, некогда воспевший победу над холерой в Москве, и здесь не мог остаться в стороне от событий: сочинил стихотворение «Июль в Петрополе 1831 года» и отпечатал его за свой счет в пользу пострадавших от холеры. Незабываемое это было стихотворение, с такими, например, строками:

 
Огромны здания больницы,
Полмертвые пьют жизни сок,
Граждане знатные, вельможи,
От смерти входы сторожат;
Сугубя миг, врачи всечасно
Пространство облетают града,
Их ум крылатый, быстрый взор,
Под кровом хижин и в чертогах
Страдальцев бедных видят муки
И облегчение несут.
 

Журналист Владимир Петрович Бурнашев позже вспоминал о том, что последовало за публикацией – и да простит читатель автору длинную цитату, завершающую эту главу: «Тогдашние газеты, в особенности „Северная Пчела“ Греча и Булгарина, подтрунивали над этим великодушным даром его сиятельства и давали прозрачно чувствовать и понимать, что если граф сам не скупит всех экземпляров, продававшихся по рублю… то пострадавшие от холеры не увидят этих денег, как своих ушей.

На этот раз вышло иначе, чем обыкновенно случалось с изданиями графа, т. е. что из публики их никто не покупал и они оставались бы навсегда в книжных лавках, если бы их не скупали секретные агенты графа, секрет которых, впрочем, был шит белыми нитками, почему всех этих агентов графа книгопродавцы знали в лицо, как свои пять пальцев. Напротив, к великому удивлению автора, книгопродавцев и публики, посвященной в тайну чудака-графа, его стихотворение „Холера-Морбус“, отпечатанное в количестве 2400 экземпляров, дало в пользу благотворения более 2000 рублей, разумеется, как тогда считали, ассигнационных, что, при тогдашней ценности денег, составляло порядочную сумму. Эти деньги поступили в попечительный холерный комитет, находившийся под председательством тогдашнего генерал-губернатора (тогда еще не графа) Петра Кирилловича Эссена (о котором русские солдаты говорили: „Эссен умом тесен“). Граф Хвостов, восхищенный этим успехом, поспешил препроводить к графу Эссену еще тысячу рублей, при письме, в котором упоминалось, что „Бог любит троицу, эта третья тысяча препровождается к господину главноначальствующему в столице“. Но, на беду, старик граф Дмитрий Иванович не вытерпел и нафаршировал письмо своими стихами. Такой официально-поэтический документ поставил Петра Кирилловича Эссена в тупик, в каковой, впрочем, его превосходительство сплошь да рядом становился. Говорили, что генерал-губернатор, возмущаемый тем, что официальное отношение написано в стихах, хотел было отослать обратно и деньги с просьбою прислать его при отношении по форме. Но его правитель канцелярии, петербургская знаменитость того времени, действительный статский советник Оводов, которому Петр Кириллович, хоть и православный немец, плохо произносивший по-русски, всегда рекомендовал „зудить“ (вместо „судить“) по законам, – дал своему принципалу благой совет принять деньги, хотя они и присланы при стихотворном письме, которое, однако ж, несмотря на массу разных рифм, представляет чистейшую прозу. Письмо графа было тотчас занесено во входящий реестр и, как следует, занумеровано журналистом генерал-губернаторской канцелярии».

1848, 1849–1850 годы. «Не возмущаться страхом и не предаваться унынию»

Эпидемия 1831 года заняла совершенно особенное место в петербургской истории. Случались в столице эпидемии и крупнее, но ни одна не произвела на горожан такого ошеломляющего впечатления – и ни одна не обросла впоследствии таким числом воспоминаний, заметок и исследований. Возможно, все дело было именно в эффекте неожиданности, в том, что горожане впервые столкнулись с разрушительными действиями холеры…

Прежде чем перейти к следующей петербургской холере, несколько абзацев о гомеопатическом способе лечения. Адмирал Николай Семенович Мордвинов, подытожив общероссийскую статистику эпидемии 1830–1832 годов, пришел к выводу: из 1273 больных, которых лечили гомеопаты, умерло 108, то есть менее 8 %, при том, что в среднем умирали до 50 % пациентов.

На взгляд автора этих строк – разумеется, не профессиональный, – такой успех гомеопатии вполне возможен в силу известных всем обстоятельств: обычные врачи тогда мало что знали о холере и не всегда использовали годные методы лечения, а вот гомеопатия, благодаря ее принципу лечить подобное подобным, оказывала на пациентов реальное воздействие. Известный в начале XX столетия гомеопат Лев Евгеньевич Бразоль так характеризовал этот феномен: «Когда холера в первый раз пожаловала к нам из Азии (в 1831 г.) и навела панику на всю нашу часть света, то врачи старой школы, ввиду своего полного бессилия справиться с этой страшной болезнью, оправдывались тем, что болезнь для них еще новая, что патология ее еще не изучена и что опыт еще не решил, какое будет наиболее действительное против нее лечение. Ганеман же, не видавший еще ни одного случая холеры, на основании одних описаний симптомов и течения этой губительнейшей болезни, руководимый своим неизменным терапевтическим законом, уверенно и догматически предсказал, что такие-то средства, а именно: Camphora, Veratrum и Cuprum, будут иметь могущественное действие против холеры, и для каждого из этих средств указал соответствующие показания, которые потом блистательно оправдались. Холера двинулась на Европу и застала аллопатов врасплох, бессильными и неподготовленными к сознательной борьбе; гомеопаты же находились в полном вооружении и не замедлили дать мощный отпор страшному врагу».

И дальше он же: «Когда холера во второй раз появилась в Европе (1849 г.), то старая школа, несмотря на то, что болезнь была уже для нее не новая, и что патология ее уже была гораздо более известна и что прежние многочисленные опыты должны были бы доставить надежные заключения относительно ее лечения, если бы такое заключение вообще было возможно на основании патологии, – старая школа осталась так же бессильна, как и прежде».

Лев Евгеньевич не совсем точен в датировке, болезнь пришла в 1847-м году, когда началась третья пандемия холеры, но в остальном больших преувеличений он не допускает. Медицина и к середине XIX века продолжала блуждать в потемках относительно холеры. Кое-какие моменты врачи уже усвоили в точности – тот, например, что диагностированной вспышке холеры обязательно предшествует «холерина»: так именовали и легкую форму холеры, и некоторые сопутствующие и отчасти похожие на холеру заболевания, – но большинство вопросов оставалось открыто. Доктора, впрочем, и сами осознавали меру своей компетенции, а потому в специальном руководстве «О холере, ее припадках, предохранительных мерах и лечении», изданном в 1847 году, прямо говорилось, что однозначно верного способа лечения медицина пока не знает, и врач «действия свои против холеры должен соображать со существенными припадками ее, с особенным, более или менее отличительным свойством каждой эпидемии с общими условиями, соблюдаемыми при лечении всех болезней».

Впрочем, определенное движение врачебной мысли все-таки наблюдалось. Семь точек зрения на холеру, описанных некогда Медицинским комитетом при участии доктора Мудрова, стали постепенно сводиться к двум. Теория первая гласила, что холера заразна, а причиной заболевания является некий контагий – вещество, которое образуется в организме больного и переходит на здоровых; вариантом этой теории были размышления насчет «микроскопических животных». Вторая теория, миазматическая, видела причину холеры в особых вредоносных свойствах воздуха и почвы в отдельно взятых местностях. У каждой стороны были свои аргументы: сторонники миазматической теории, например, упирали на то, что врачи и медперсонал в первую эпидемию заболевали сравнительно редко – и стало быть, заразный характер болезни ставился ими под сомнение.

Вот и в столичном журнале «Библиотека для чтения» в начале лета 1848 года писалось со ссылкой на свежеопубликованный ученый труд лейб-медика Михаила Антоновича Маркуса: «Помещая холерный яд в воздухе, мы следуем общему народному убеждению всех стран, которые посещала холера… Доктор Маркус, в то самое время как против холеры жарко принимались карантинные меры, оцепления и очищения, первый утверждал… что повальная болезнь эта не заразительна и что она зависит от теллурических причин, то есть, от собственного состояния земного шара. Этот теллуризм, это особенное состояние Земли, располагающее людей к болезни, по мнению нашему, не может быть переведено определительно и понятно, как только особенным изменением в нормальном составе воздуху. Атмосфера должна быть отягчена каким-нибудь зловредным паром или веществом, которые, при известных обстоятельствах, становится зародышем страданий и причиною смерти. Предпочтение холеры к рекам и водам явственно указывает на воздух, которого так много в речной воде, и на присутствие в нем какого-то лишнего летучего начала, довольно тяжелого, когда оно преимущественно садится в углублениях, в низменных местах, около вод, и вместе с воздухом соединяясь с водами, отравляет их».

Это «летучее начало», сухой холерный яд, журнал «Библиотека для чтения» именовал холериной, выстраивая при этом на глазах у читателя готовую теорию распространения холеры: «кажется, как будто этот яд не опасен, пока он сух и носится в сухом воздухе и что он начинает действовать убийственно, как скоро становится влажным, мокрым, водородистым, через смешение с водою».

Уверенность в том, что именно так дела и обстоят, заставляла журнал вслед за доктором Маркусом отбросить в конце концов всякие «кажется» и «как будто»: «Отравление воды, не злоумышленниками, а отравленным воздухом, не подлежит сомнению, при хладнокровном разборе дела. Общенародное замечание всей Европы не может быть ложным в полной мере: повсюду, и при каждом появлении холеры, простой народ, видя, что вслед за употреблением воды обнаруживаются болезненные припадки, кричал об отраве рек, озер, колодцев и отыскивал мнимых отравителей. Ученые и полу-ученые, зная, наверное, что отравителей не было и нет, в презрении своем к глупости черни презирает и прямое наблюдение ее о ядовитом качестве большей части вод во время эпидемии. Это не справедливо, да и не согласно с философией наук. Повсеместное и единодушное наблюдение толпы, поражаемой всюду фактом одинаковой наружности, должно быть принято в уважение».

В одном можно согласиться с «Библиотекой для чтения»: «прямое наблюдение» народа о том, что именно вода является источником холерной заразы, игнорировать врачам не стоило. Но медицина еще не созрела для полного осознания этого факта.

К чему вообще были то руководство о холере и та публикация «Библиотеки для чтения», если болезнь уже полтора десятилетия не приходила в Петербург? В Петербург нет, а вот в другие регионы страны – да. В 1847 году третья пандемия холеры охватила Закавказье, Ставропольскую, Астраханскую, Саратовскую, Воронежскую, Пензенскую, Казанскую, Симбирскую, Московскую, Киевскую губернии. В том же 1847 году при Министерстве внутренних дел был создан Центральный комитет для принятия мер против распространения холеры в России; главой его стал граф Александр Григорьевич Строганов, а членами комитета – представители всех министерств, лейб-медик, директор Военно-медицинского департамента Военного министерства.

Именно тогда и было издано руководство «О холере, ее припадках, предохранительных мерах и лечении», где больным рекомендовалась давать слабительное или рвотное, затем чай из мяты, мелиссы, шалфея или иных трав; из других средств прописывались согревание живота теплыми салфетками или набрюшниками, теплая ванна, согревающие растирания и строгая диета. В случаях «развившейся» холеры рекомендовалось также назначать больному каломель и опий (впрочем, с осторожностью, поскольку последний «усиливает параличное состояние, ускоряет отражение болезни в общем чувствилище, производит столь опасную при холере спячку»).

В подраздел «Особенные, восхваляемые некоторыми способы лечения холеры» включена была смелая по тому времени рекомендация: «В отчаянном случае предлагает впрыскивание горячих соляных жидкостей в вены». Это сегодня солевые растворы внутривенно при обезвоживании – дело привычное, а тогда совет казался чем-то необычайным.

Начали задумываться о худшем и петербуржцы – пока, правда, без особого страха. Александр Васильевич Никитенко еще осенью 1847 года записывал в дневнике: «Холера, раскинувшая свои широкие объятия на всю Россию, медленным, но верным шагом приближается к Петербургу. Но в публике пока заметно больше любопытства, чем страха. Может быть, это оттого, что она грозит еще издалека, а может быть, оттого, что жизненность нашего общества вообще хило проявляется: мы нравственно ближе к смерти, чем следовало бы, и потому смерть физическая возбуждает в нас меньше естественного ужаса».

И снова «Библиотека для чтения», начало лета 1848-го: «Недавно еще никто из врачей наших не сомневался, что она непременно посетит Петербург весною. Эта уверенность, положительно высказанная во многих статьях и брошюрах, нынче значительно ослабела, хотя, собственно, возможность бедствия все еще существует: слишком ранняя весна предсказывает сильные жары и, следовательно, частые простуды; если русский воздух до того времени не очистится от холерного яду, эпидемия может вспыхнуть с новою свирепостью и распространиться далеко на север».

Готовились и думали – но холера, как всегда, пришла нежданно. И снова по водным путям. «Северная пчела» чуть позже писала о начальном этапе эпидемии: «Первый больной в С.-Петербурге был, 4-го Июня, прибывший на лодке из Новой Ладоги дьякон, он выздоровел. Июня 5-го и 6-го новых случаев холеры не было, но с 7-го числа снова стали появляться холерные случаи, и с того времени болезнь начала распространяться в виде эпидемии. В первые два или три дня заболевали почти исключительно жители Литейной и Рожественской Части или смежных с ними мест по левому берегу Невы, отчасти из числа рабочих на барках. Потом болезнь чрезвычайно быстро разлилась по всем частям города».

Дьякон Иванов, прибывший в столицу не то из Новой Ладоги, не то (по утверждению «Отечественных записок») из Тихвина, поправился весьма скоро – при должном «медицинском надзоре и лечении». Заболевшим 7 июня 1848 года судьба не улыбнулась: все трое, мещанин Иванов, крепостной человек князя Лопухина и рядовой лейб-гвардии Павловского полка Митрофанов, вскоре умерли.

Те же «Отечественные записки», находившиеся тогда в руках известного издателя Андрея Александровича Краевского, встретили, впрочем, холеру довольно спокойно: «Воротилась она чрез эти семнадцать лет совершенно такою же, как была, и если есть разница в теперешнем ее посещении с тогдашним, то причина этой перемены, конечно, не в ней, а в нас: мы перестали смотреть на нее с подобострастием и перестали думать, что вот, ни с того ни с чего придет да и захватит; мы убедились, что стоит быть осторожнее в пище, остерегаться простуды, да вести жизнь правильнее, так она не придет и не захватит; мы перестали бегать и прятаться от нее по углам и от страха видеть то, чего совсем нет.

Правда, от всего не убережешься, но из этого можно вывести только одно заключение: о необходимости тщательного изучения и строгого исследования холеры, как болезни и как физического явления. И то, и другое делается, но до положительных результатов мы еще не дошли: предположения о происхождении ее от недостатка электричества, от изобилия углерода в воздухе и т. п. – остаются предположениями».

Про предположения читатель уже знает, а вот насчет «не придет и не захватит» популярный журнал явно заблуждался. Барон Модест Корф, в ту пору член Государственного совета, позже вспоминал: «В первые дни газеты, извещая о числе заболевавших, находили еще возможность скрашивать дело фразой: „Больных, имеющих признаки, схожие с признаками холеры“; но вскоре страшная смертность и общий ужас не дозволили более употреблять никаких секретов и успокоительных выражений».

Холерная эпидемия резко пошла в рост 12 июня – и скоро превзошла даже страшные показатели 1831 года. В том числе по смертности. Статистика сомнений не оставляет:

12 июня – 233 заболевших холерой и 98 умерших;

13 июня – 364 заболевших и 179 умерших;

14 июня – 389 заболевших и 166 умерших;

15 июня – 570 заболевших и 242 умерших;

16 июня – 697 заболевших и 350 умерших.

В первую эпидемию, если помнит читатель, пик заболеваемости был достигнут 28 июня, когда в городе обнаружилось 579 вновь заболевших холерой и 237 петербуржцев умерли; по числу умерших печальный рекорд поставил день 29 июня – 277 человек. На сей раз оба роковых рубежа перейдены 16 июня. Среди жертв холеры оказались в эти дни и люди известные: 13 июня, например, болезнь унесла с собой купца и поэта-самородка Федора Никифоровича Слепушкина, обитавшего в Рыбацком.

Власть и на этот раз, как в 1831 году, без дела не сидела. Карантины, правда, тогда отнесли к пережиткам прошлого, да и доставлять больных в стационары принудительно никто не собирался, – но вот об организации работы самих стационаров позаботились. «Северная пчела» 14 июня 1848 года информировала читателей: «Больные, желающие найти скорую помощь, будут принимаемы в больницах: Обуховской, Калинкинской, Петропавловской, Марии Магдалины, Сыпной и Калгина. Об открытии других больниц и врачебных дежурств в многолюдных кварталах столицы будет объявлено».

Объявлено и в самом деле было. Всего в городе открыли одиннадцать временных холерных больниц:

– в Демидовском переулке, в здании Тюремной больницы, на 150 кроватей;

– в старом здании Съезжего дома 2-й Адмиралтейской части, по Офицерской улице, близ Большого театра, на 40 кроватей;

– в здании Съезжего дома 3-й Адмиралтейской части, по Садовой, близ Никольского рынка, на 200 кроватей (Садовая, угол Большой Подъяческой);

– в здании Съезжего дома 4-й Адмиралтейской части, по Фонтанке, возле Калинкина моста, на 45 кроватей;

– в доме Шрейбера, в коем помещается Каретная часть, на 36 кроватей;

– в Рождественской части, в доме Чулкова, против Съезжего дома, на 15 кроватей (угол 2-й Рождественской и Летней Конной площади);

– в Литейной части, в Кирочной улице, в городском доме, бывшем Штральберга, на 100 кроватей (очевидно, против лютеранской церкви св. Анны);

– на Васильевском острове, в 9-й линии, в доме Краснопольского, на 35 кроватей (между Большим и Средним проспектами, напротив Съезжего дома Васильевской части);

– в Галерной Гавани, в доме жены штаб-капитана Захарова, на 25 кроватей;

– на Малом проспекте, Петербургской стороне, в доме купчихи Мошниной, на 28 кроватей;

– на Выборгской стороне, у Воскресенского моста, в доме купчихи Васильевой, на 30 кроватей;

– на Охте, в Съезжем доме неподалеку от перевоза через Неву, на 15 кроватей.

Как видим, опыт эпидемии 1831 года впустую не прошел: власть стремилась открывать временные лечебницы поближе к съезжим домам, опорным пунктам тогдашней полицейской системы. Из соображений безопасности и контроля.

Информируя об открытии временных стационаров, газеты вместе с тем непременно прибавляли:

«Сверх сих больниц больные принимаются:

В Обуховской, Мариинской, Петропавловской, Калинкинской больницах, больнице св. Марии Магдалины, в больнице чернорабочих у Бердова моста, в отделении оной у Симеона, в женской больнице чернорабочих у Харламова моста, в женской больнице у Измайловского моста, в лечебном заведении для благородных лиц у Спаса Преображения, в Сыпной больнице на В.О., в больнице Калгина на Петербургской стороне, в Морских госпиталях, в 1-м и 2-м Военно-сухопутных госпиталях, в Придворном госпитале, в госпиталях лейб-гвардии Преображенского, Семеновского, Измайловского, Гренадерского, Финляндского, Литовского полков».

И еще одно важное примечание: «Во все сии Госпитали и Больницы принимаются больные всех состояний, полов и возрастов, во всякое время дня и ночи, без паспортов».

Свой холерный лазарет, кстати, появился тем летом и в императорском Зимнем дворце – в нижнем его этаже.

С первых дней эпидемии петербургские газеты и врачи буквально засыпали горожан советами, как предохраниться от наступающей холеры. Некоторые были повторением советов 1831 года, некоторые были вполне новыми. Общий свод рекомендаций дала читателям вездесущая «Северная пчела», и его стоит процитировать почти полностью:

«Предохранительные меры.

1) Стараться, сколько возможно, сохранять душевное спокойствие, – не возмущаться страхом и не предаваться унынию.

2) В пище и питье соблюдать умеренность и осторожность, не изменяя впрочем разительно в этом отношении образа жизни, но избегая всего того, что, по собственному опыту каждого, легко расстроивает пищеварение. Вообще же не должно употреблять:

а) мяса трудно-варимого, как-то: свинины, а также копченого, слишком жирного, получившего дурной вид, вкус и запах от долговременного и небрежного хранения;

б) рыбы и раков уснувших; коренной или соленой рыбы, как-то: осетрины, белужины и проч. Лучше бы совсем в это время не есть коренной рыбы, или, по крайней мере, выбирать такую, которая имеет свежий вид, плотные волокна, и не издает промзглого ворванного запаху, и притом непременно вареную, а не сырую;

в) жирного и давно лежалого сыру, творогу, кислого молока, несвежих яиц;

г) мучнистых и жирных соусов, жирных и сдобных пирожных, мороженого и вообще холодных и многосложных кушаньев или блюд;

д) незрелых плодов: яблок, груш, слив, дынь, гнилых апельсинов, а также огурцов, сырой капусты, сырой репы, всякого рода салату, грибов. Всякая сырость трудно переваривается в желудке, и может легко подать повод к развитию болезни;

е) хлеб должен быть хорошо выпечен, не затхлый и не слишком свежий;

ж) умеренное употребление за обедом водки и хорошего вина привыкшим не только не вредно, но и полезно. Излишнее же употребление спиртных напитков, а особенно пьянство, чрезвычайно располагают к болезни. Квас молодой или слишком кислый вреден; лучше приготовлять его с прибавлением мяты. Вода должна быть чистая, свежая, которую, в случае надобности, нужно очистить, пропуская сквозь камень, или процеживая сквозь фланель и толченый березовый уголь, почаще переменяемый. Вообще с тощим желудком не выходить из дому.

з) Избегать, сколько возможно, простуды…

4) Стараться, чтобы воздух, окружающий нас, был сухой и чистый.

5) Не изнурять себя продолжительными работами, но и не оставаться в бездействии: умеренная и благоразумная деятельность необходима для здоровья. Избегать излишества в телесных наслаждениях, и вообще вести жизнь, сколько возможно, правильную и умеренную.

6) Чувствуя себя здоровым, не употреблять лекарств, а особливо сильнодействующих… но в случае чувства нездоровья неотлагательно прибегать к совету врача… До прибытия врача лечь в постель и стараться поддерживать теплоту в теле горячим чаем из английской мяты, прикладыванием кувшинов с горячею водою или мешков с распаренным овсом, или нагретыми отрубями, или золою к ногам, животу и другим частям тела, горчицы на предсердие или на весь живот, растиранием всего тела…».

Петербуржцы, надо сказать, относились к этим рекомендациям вполне серьезно. Известно, что из рациона роты дворцовых гренадеров стерляди, трюфели, мороженое были на время холеры исключены напрочь. Запасались и непременными набрюшниками. А Осип Антонович Пржецлавский, эту холерную эпидемию тоже заставший в столице, был уверен, что именно несоблюдение предписаний стало причиной смерти некоторых его знакомых: «Не говоря о простом народе, которого обыкновенная пища и питье располагают к холере и даже причиняют ее, во всех известных мне смертных случаях с лицами других классов болезнь вызвана была ими самими как бы нарочно. Оба лица, умершие из моей прислуги, не внимая предостережениям домашнего доктора, наелись на ночь сырых огурцов.

Граф Г.К. в жаркий день давал у себя обед на открытом балконе. Вместо супа была ботвинья со льдом; выпито было много замороженного шампанского. Хозяин, не довольно еще этим прохлажденный, снял с себя верхнее платье и так немалое время пробыл на подувшем к вечеру ветре. Он умер в ту же ночь. Чиновник польского министерства З., атлет по телосложению, также после сытного обеда, раскрыв все окна, простоял около получаса без верхнего платья на сквозном ветру. Умер на другой день, и т. д., и т. д. Почти никто не умер из тех, которые не позволяли себе никаких излишеств и соблюдали нужные предосторожности».

Опять ботвинья со льдом!

Пржецлавский не был врачом, можно простить ему представление о том, что простуда может стать причиной холеры – но ведь и знаменитый лейб-медик Илья Васильевич Буяльский проявил не большее понимание механизмов холерной эпидемии, когда настойчиво советовал горожанам «прованское или деревянное масло, как предохранительное средство от холеры». Вот его рекомендация: «Каждый день поутру и на ночь вытирать все тело теплым прованским или деревянным маслом; потом слегка обтереть или обсушить тело взгретым полотенцем, а за недостатком деревянного масла можно употребить миндальное, ореховое, горчичное, маковое, подсолнечниковое или даже конопляное».

Понимая, видимо, что совет его может вызвать некоторые вопросы, Илья Васильевич разъяснял читателям «Северной пчелы»: «Всем врачам и каждому образованному известно, что деревянное масло уничтожает силу острых веществ и ядов животных, растительных и минеральных, разлагая оные (desoxydando), обволакивая (obvolvendo), или соединяясь с оными и составляя новые тела. – Врачи давно уже употребляют оное снаружи от укушения змей, пчел, ос и других ядовитых насекомых, втирая оное перед огнем… В прошедшую эпидемию холеры, бывшую в Петербурге в 1831 году, я вытирал себе все тело несколько дней сряду, по утрам, и приказывал вытирать всех моих детей и людей прованским и деревянным маслом; и то же советовал делать многим моим знакомым, и я ни одного не знал, кто бы из употребивших это средство заразился холерою. Правда, этих опытов весьма мало, чтобы доказать пользу сего предохранительного лекарства; однако советую всем, кто только боится холеры, употребить трение теплым прованским маслом, хотя несколько дней сряду, соблюдая притом все предосторожности, предписанные врачами».

Можно не сомневаться: авторитет доктора Буяльского стал залогом того, что тысячи петербуржцев обтирали себя утром и вечером деревянным маслом.

Другим популярнейшим средством от холеры стали тогда сигареты с камфорой, изобретенные известным французским врачом и революционером Франсуа Венсаном Распаем (Raspail). Осип Пржецлавский писал: «Это были трубочки из слоновой кости, начиненные мелкими кусками камфоры. Известно, что доктор Распайль считал камфору почти универсальной панацеей. Быть может, сигаретки эти и в самом деле охраняли от холеры, но положительно то, что от них выкрошилось множество передних зубов».

Не обошлось и без гомеопатии: помещик Зубцовского уезда Р. Т-лер рассказывал позже в «Журнале гомеопатического лечения»: «В холерный 1848 год в доме моем в С.-Петербурге жил хороший мой знакомый, покойный доктор медицины Ф.М. Адам. При появлении эпидемии он посоветовал мне иметь в доме 11 необходимых для лечения холеры гомеопатических средств и дал притом писанную инструкцию, как ими пользоваться. Внимание это не осталось без хороших последствий. Я тогда имел счастье подать помощь 300 и более лицам, а собственное семейство и живущих тогда в доме моем 260 чел. предохранить от страшной болезни, давая всем попеременно Cuprum и Veratrum. Таким образом, удостоверясь тогда фактически в действительности гомеопатических лекарств для лечения и предохранения от холеры, я старался с тех пор более ознакомиться с этой медициной и для этого составил, по указанию некоторых гомеопатов, небольшую библиотеку».

Были и совсем необычные способы борьбы с холерой, один из которых описывает тот же Пржецлавский: «В Новой деревне, в заведении Излера, был хор цыганских певцов. Один из объявленных концертов был отменен, потому что примадонна Таня заболела холерой. На третий день после этого я ехал в город и, встретив старого цыгана Ивана, импресарио хора, спросил его о Тане, которую считали уже умершею. „Слава Богу, Таня здорова и сегодня будет петь в концерте“, – отвечал Иван. „Кто был доктор?“ – „Нам он не нужен, мы сами доктора“. – „Чем же ее вылечили?“ – „Мы ее раздели, всю, с головы до пяток, крепко высекли крапивой, потом уложили в постель, укутали в две шубы и дали выпить два стакана горячего морского пончу“. – „Что такое морской понч?“ – „Это пополам ром с водой и с лимоном. Она заснула крепким сном, из нее во всю ночь лилась река испарины. Наутро вчера она встала здоровая, вчерашний день отдыхала, а сегодня будет петь“.

Не знаю, как описанное героическое лечение покажется специалистам, однако ж известно, что сами они в припадках холеры всячески стараются вызвать реакцию кожи и обильное выделение испарины, а в настоящем случае сухая крапивная ванна и морской понч как нельзя лучше достигали этой двойной цели».

Понч – понятное дело, пунш. Алкоголь вообще был популярным средством борьбы с холерой: перцовка в ту пору расходилась с лету.

Употребляли в ту пору и тильмановские капли – препарат, незадолго до того изобретенный столичным доктором Карлом Андреевичем Тильманом, почетным лейб-окулистом и старшим врачом Петропавловской больницы. Князь Николай Константинович Имеретинский, в 1848-м новоиспеченный офицер российской гвардии, вспоминал, как этот препарат при первых признаках холеры усердно принимала его мачеха. Впрочем, снадобье не помогло, болезнь развивалась неукротимо, и при очередном визите к мачехе князь увидел страшную картину: «Мачеха сидела в горячей ванне. Это был полутруп! Лицо почернело и хотя больная была в полном сознании, но говорить не могла. Вместо слов раздавалось бессильное хрипение. Я напустил на себя беспечный, шутливый тон, ободряя и отвлекая больную от страшной мысли о кончине. Мысленно же я молился за нее и был убежден, что все кончено».

Мачехе князя Имеретинского повезло: благодаря усилиям главного доктора Мариинской больницы Карла Ивановича фон Шперера – по словам князя, «одного из лучших петербургских врачей», – ее удалось спасти.

Столь же тревожные, но в конечном счете позитивные воспоминания остались о той холере у видного геолога, члена-корреспондента петербургской Академии наук Александра Александровича Иностранцева. Холерой тогда заболел его отец, а спасти его помогли два врача – Август Андреевич Зандер и Филипп Яковлевич Карелль, будущий лейб-медик императора Николая I: «Отец наш, отличавшийся своим крепким здоровьем, внезапно заболел и сразу так сильно, что наутро уже встать с постели не мог. Немедленно был привезен наш доктор Зандер, и он определил у отца холеру. Действительно, в 1848 г. в Петрограде холера сильно свирепствовала, и в доме, где мы жили, было несколько от нее смертных случаев. Беготня по квартире денщиков, сменяющих друг друга по растиранию рук и ног отца, сводимых судорогами; ношение в комнату больного различных припарок, лекарств и тому подобное; заплаканная мать, совершенно нас бросившая, – все это произвело на меня сильное впечатление. С другого дня болезни отца к нам ежедневно, а по некоторым дням и два раза в день, стал приезжать и приходить прямо в комнату больного какой-то важный господин. У нас была большая радость, когда этот господин вместе с доктором Зандером объявили матери, что всякая опасность миновала. Позднее я узнал от матери, что важный господин был доктор Карелль».

Но пора уже снова назвать данные холерной статистики: число заболевших и умерших росло с каждым днем, и пик пришелся на 22–23 июня:

17 июня – 719 заболевших и 356 умерших;

18 июня – 774 заболевших и 384 умерших;

19 июня – 880 заболевших и 513 умерших;

20 июня – 776 заболевших и 396 умерших;

21 июня – 1116 заболевших и 593 умерших;

22 июня – 1210 заболевших и 598 умерших;

23 июня – 1181 заболевший и 610 умерших.

В числе умерших в эти дни (20 июня) был генерал-майор Николай Александрович Саблуков, автор известных записок о временах императора Павла I; похоронили его на Фарфоровском кладбище (в советское время захоронение перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры). Примерно на те же июньские дни приходится случай, отчетливо запомнившийся Андрею Михайловичу Достоевскому.

Младший брат писателя, он учился в 1848 году в Училище гражданских инженеров, оно же попросту Строительное училище: «Как теперь помню: в классе на один год младше нашего, то есть во II классе, был очень хорошо идущий воспитанник Михаил Кулешов. Выдержав последний экзамен, он с сияющим лицом, переходя через наш выпускной класс, сказал: „Вот теперь и я близок к выпуску!.. Год пройдет скоро“. И действительно, его выпуск из Строительного училища произошел даже раньше нашего! Не успел он вымолвить приведенные слова, как сильно побледнел и его начало рвать. Я, тогда еще исполнявший должность фельдфебеля, сейчас же побежал к ротному командиру, и бедного Кулешова, хотя и утешая, отвели в запасной лазарет. Там скоро с ним сделалась настоящая холера с корчами и прочими онерами; а к рассвету следующего дня он был уже покойником! Помню, что это на нас произвело сильное впечатление! Похороны Кулешова происходили тихо, без всякого участия воспитанников, которых даже не допустили не только проводить гроб до кладбища, но даже и проститься с покойником».

Зная данные статистики, подсчитать несложно: несмотря на все принимавшиеся меры, размах болезни достиг невиданного прежде масштаба, причем смертность, как и в 1831 года, составляла около 50 %. И снова столицу охватил страх. Петр Андреевич Вяземский тогда писал Василию Андреевичу Жуковскому: «Ты бежишь от революций, а здесь мы встретим тебя холерою, которая губительною лавою разлилась по всей России и в Петербурге свирепствует с большим ожесточением. Более тысячи человек занемогает в день и наполовину умирает… Все бивакируют как могут и убежали из города как после пожара… У вас свирепствуют люди, а у нас свирепствует природа».

О бегстве из города вспоминал позже и барон Модест Андреевич Корф: «Кто только мог бежал из города, но и за городом, во всех окрестностях: в Павловске, в Петергофе, в Гатчине, даже в славящемся чистотой воздуха Царском Селе, бывали частые холерные случаи; в Кронштадте же и Ораниенбауме болезнь действовала очень сильно. Кроме высших классов, Петербург оставили и многие тысячи чернорабочих, пришедших туда на летние работы. Объятые естественным страхом, они, бросая все надежды прибытков, стремились обратно на родину».

Побег, впрочем, избавлял от холерных рисков не всегда. Осип Пржецлавский вспоминал, как обитал тогда с семейством в Новой Деревне: «Там почти каждый день кто-нибудь умирал холерой, а врачей надобно было выписывать из города. На весь дачный околоток Новой и Старой деревень, Черной речки и Каменного острова был только один доктор Мяновский, живший у графов Строгановых на их даче, да и его трудно было застать дома. У меня в доме повар и няня, обе молодые и здоровые, умерли почти скоропостижно, ранее чем посланный в город мог привезти оттуда врача».

Федор Михайлович Достоевский, в ту пору участник знаменитого кружка петрашевцев, значительную часть холерного лета 1848 года провел в Парголове, где свел знакомство со студентом Петербургского Университета Павлом Николаевичем Филипповым. Впоследствии он вспоминал: «Я боялся холеры в первые дни ее появления. Ничего не могло быть приятнее для Филиппова, как показывать мне каждый день и каждый час, что он нимало не боится холеры. Единственно для того, чтоб удивить меня, он не остерегался в пище, ел зелень, пил молоко и однажды, когда я, из любопытства, что будет, указал ему на ветку рябинных ягод, совершенно зеленых, только что вышедших из цветка, и сказал, что если б съесть эти ягоды, то, по-моему, холера придет через пять минут, Филиппов сорвал всю кисть и съел половину в глазах моих, прежде чем я успел остановить его».

Филиппов остался жив; под суд по делу петрашевцев и он, и Достоевский, пошли вместе – и оба были приговорены к смерти, которую затем одному заменили каторгой, а другому – арестантскими ротами…

Князь Николай Константинович Имеретинский, еще один мемуарист, так описывал облик столицы в разгар холерной эпидемии 1848 года: «Никогда не забуду пустынный, унылый вид Невского проспекта, где встречалось почти одно простонародье, особенно рабочие. Живо припоминаю разговор двух таких простолюдинов. Они вяло шли рядком, посматривая во все стороны и беспрестанно крестясь при виде нескончаемых похоронных процессий. Наконец, один вздохнул и ворчливо проговорил: „Ох, Господи Милостивый! Вот времечко настало!.. И город – пустырь-пустырем, только мертвых видать, а живые-то где?.. Бывало, проходу нет от господ… бары да барыни нарядные прохаживались, прокатывались, а нашего брата отсель, бывало, – по шеям!.. Мы туточки и остались, а господа-то куда все девались?.. Гляди и с собаками не отыщешь!.. А нашему брату деваться некуда, слоняйся тут по-прежнему, и хотел бы в рай, да грехи не пускают! А все работушка да заботушка, а смерть над головой!“…».

Все, кто по отсутствию средств или служебной необходимости вынужден был оставаться в городе, чувствовали себя бойцами на передовой. Впечатленный типическими картинами тогдашней жизни художник Павел Андреевич Федотов запечатлел одну из них в своей акварели «Все холера виновата»: застолье, побелевший гость свалился со стула, а кругом суета и споры о необходимых средствах лечения. На обороте сам Федотов набросал шуточные, местами не совсем складные стишки:

 
Как лукавого в грехах
Наш брат укоряет,
Так, когда холеры страх
В городе гуляет.
Все всему она виной,
Все холеры. Так, иной
Чуть до вкусного дорвется,
Не утерпит – так нажрется,
Что в здоровую-то пору
Переварить желудку впору.
Так подчас забывши страх,
На приятельских пирах
Выпьют одного вина
По полдюжины на брата.
Смотришь – худо. Кто ж вина?
Все холера виновата.
 

Федотов, как видим, иронически взглянул на страх перед холерой; совсем с другой стороны подверг критике этот страх выдающийся математик, академик петербургской Академии наук Виктор Яковлевич Буняковский. Он опубликовал в газете «Санкт-Петербургские ведомости» заметку «Несколько слов о холеробоязни», где постарался оценить риск заболеть холерой с точки зрения математической теории вероятности. Многие его выводы оказались довольно успокоительны, а по некоторым возрастным группам и вовсе однозначны: «боязнь холеры не должна быть сильнее обыкновенных опасений отца лишиться совершенного здорового ребенка», «риск умереть от холеры не превосходит риска умереть без холеры совершенно здоровому молодому человеку, которому от роду не менее 20 и не более 25 лет».

Однако теория теорией, а жизнь жизнью. И смерть смертью. Осип Сенковский, заболевший тогда холерой, в итоге выздоровел – хотя и оставил после этого свою «Библиотеку для чтения». Но холера унесла жизни выдающейся русской балерины Авдотьи Ильиничны Истоминой, в замужестве Экуниной (умерла 26 июня), известного живописца Андрея Ивановича Иванова (умер 12 июля). А князь Николай Имеретинский вспоминал о том, как прямо в ресторане Лерхе на Невском, во время «вспрыскивания новых эполет», «двое вновь произведенных из школы юнкеров – Демидов (лейб-гусар) и Турчанинов (лейб-улан) заболели тут же, в ресторане, со всеми признаками холеры». Молодые офицеры вскоре скончались; Алексей Демидов, прослуживший всего 10 дней корнетом лейб-гвардии Гусарского полка, был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

К слову, о кладбищах: как видим, в эпидемию 1848 года холерных хоронили и на обычных некрополях столицы – но продолжались захоронения и на погостах, открытых в 1831 году. Повозки с гробами тянулись нескончаемой вереницей, приказа хоронить только ночью на сей раз не было – и столица имела вид гнетущий. Все тот же князь Имеретинский вспоминал о многочисленных погребальных процессиях, тянувшихся тогда по столице: «Со всех госпиталей и больниц тянулись целыми десятками гробы, так плохо сколоченные, что разложившиеся на жаре трупы проглядывали сквозь дырья и расщелины, издавая нестерпимую вонь. Помню, что встретив раз у Симеоновского моста подобную процессию в непосредственной близи, я чуть не лишился чувств от ужаса и отвращения».

О том же вспоминал и Андрей Михайлович Достоевский: «Я сказал, что холера в Петербурге была ужасная. Но вот факт, подтверждающий это. Раз как-то я с одним из товарищей хотели посвятить день счету покойников, провозимых по Обуховскому проспекту мимо нашего училища. Известно, что проспект этот ведет из города на Митрофаньевское кладбище, где хоронились холерные. И вот, начав наблюдать с 7 часов утра, отчеркивая каждого провезенного покойника мелом на большой классной доске особою чертою и продолжая свои наблюдения до 8 часов вечера, мы насчитали более 400 покойников!»

Холера 1848 года отличалась от холеры 1831-го одним ключевым моментом: серьезных волнений в городе на сей раз не происходило. Горожане убедились, что болезнь в самом деле реальна, а правительство на сей раз воздержалось от прежних принудительных мер карантина и изоляции больных. Отказались и от мер дезинфекции: мнение про то, что холера – болезнь «заразительная», было тогда под большущим вопросом. Возможно, эти отказы и стали причиной небывалого числа смертей – однако с политической точки зрения умирали на сей раз петербуржцы куда благонамереннее. Хотя без панических настроений и слухов об отравлении злоумышленниками пищи и воды не обошлось на сей раз. Александр Михайлович Скабичевский, в конце XIX века известный литературный критик, а в ту пору ребенок, вспоминал: «Говорили о подсыпателях, которые проникают под разными предлогами в кухни и отравляют воду в кадках, о том, что несколько таких подсыпателей с подозрительными склянками и порошками, найденными у них в карманах, были избиты толпою и отведены в участок в растерзанном виде; говорили о нападении на санитарные кареты, в которые якобы забирали с улиц пьяных, принимая их за холерных, говорили о заживо погребенных и т. п.

Я помню, что родители мои, в свою очередь, поспешили убрать кадку с водою из сеней в кухню и подозрительно смотрели на каждого незнакомого, приходившего к нам во двор или кухню».

Барон Модест Корф вспоминает в своих записках, как император Николай I, помнивший о событиях 1831 года, при первых признаках закипания народного гнева лично прибыл в столицу и занялся обузданием народных страхов – работой, как теперь бы сказали, профилактической: «Приехав немедленно из Петергофа в столицу, он увещевал здесь толпы народные, обращая их к покорности и молитве, обуздывал дикие страсти черни, обхаживал лично мясные лавки, вразумляя о необходимости особенной в них опрятности и проч. Не могу не повторить снова, что во всякой власти все надежды, все чаяния постоянно обращались к энергической и теплой душе государя, и что на нем одном покоились все наши упования… Лишь только унялось народное волнение, – а оно унялось тотчас по появлении государя, – все опять пошло, по наружности, как бы обыкновенным своим порядком, хотя в городе на каждом шагу встречался гроб и над всеми другими одеждами преобладали траурные; однако публичные гулянья стали наполняться не менее прежнего; везде опять раздавалась музыка, и та часть населения, которой не поразил еще злой недуг в ее семействах или близких, старалась, по-видимому, забыться в этих мнимых весельях».

Пока одни гуляли, другие скорбели – а по распоряжению Николая I был учрежден временный Комитет для отыскания и призрения лиц, осиротевших от холеры, под председательством военного генерал-губернатора столицы Дмитрия Ивановича Шульгина, «открывший свои действия» 24 июня. Нацелен он был, прежде всего, на заботу о людях небогатых: холера всегда особо жестоко обходилась с малообеспеченными горожанами. Хотя доставалось, разумеется, и богатым. Входили в этот Комитет не только чиновники высшего ранга, но и представители иных сословий, в том числе купечества: известно, что в числе членов Комитета состояли известный гостинодворец, торговец москательным товаром Иван Алексеевич Глазов и владелец овощной лавки в Никольском рынке Иван Павлович Крутиков…

Но постепенно эпидемия шла на спад, 24 и 25 июня стали последними днями, когда в городе заболевало холерой больше тысячи человек; неделей позже показатели снизились еще вдвое:

24 июня – 1085 заболевших и 599 умерших;

25 июня – 1178 заболевших и 662 умерших;

26 июня – 995 заболевших и 647 умерших;

27 июня – 764 заболевших и 489 умерших;

28 июня – 693 заболевших и 479 умерших;

29 июня – 692 заболевших и 396 умерших;

30 июня – 606 заболевших и 386 умерших;

1 июля – 654 заболевших и 409 умерших;

2 июля – 525 заболевших и 312 умерших;

3 июля – 432 заболевших и 294 умерших.

В том году публиковалась и статистика умерших на квартирах, из которой видно: хотя в целом в больницах и на дому умирало сопоставимое количество горожан, но число домашних смертей было все-таки выше. Видимо, медицинский уход в стационаре все-таки давал эффект даже тогда.

С 3 июля 1848 года число заболевших уже устойчиво держалось меньше 500 человек в день; в числе умерших в те дни (4 июля) был барон Федор Александрович Раль, известный тогда композитор и дирижер, автор первой аранжировки оперы «Руслан и Людмила» для военного оркестра. «Северная пчела» с осторожным оптимизмом констатировала: «Смотря по быстрому развитию эпидемии и принимая в соображение опыты прежних эпидемий, можно надеяться, что она столь же быстро пойдет на убыль». В этот раз газета не ошиблась: к 25 июля число заболевших горожан снизилось уже до 40 в день, умерших – ниже 30.

28 июля власть уже подводила первые итоги в «Северной пчеле», призывая вместе с тем горожан не ослаблять бдительность: «Действие холерной эпидемии в столице и уездах С.-Петербургской губернии, по великой Божией милости, весьма заметно ослабевает, – число заболевающих день ото дня уменьшается, и самая болезнь, проявляясь припадками менее жестокими, не так скоротечна. При таком утешительном ходе этой эпидемии, хотя временные холерные больницы, бывшие в грустный период сильного ее действия переполненными, становятся уже излишними, и мало по малу закрываются, однако из сведений, получаемых от врачей, как при больницах состоящих, так и занимающихся практикою в частных домах, оказывается, что и теперь еще встречаются случаи, иногда весьма важные и опасные, как по припадкам, так и по скоротечности, вследствие или значительных погрешностей в отношении к диете, или совершенного и безотчетного пренебрежения средств к поправлению расстроенного уже здоровья, особенно пищеварительных органов, которые еще до сих пор у весьма многих страдать продолжают».

В связи со всем сказанным городская власть считала своим долгом «напомнить жителям столицы, что, судя по наблюдениям в больницах и по колебанию в численности каждодневно заболевающих, мы еще не совершенно освободились от влияния эпидемии, а по этой причине и не должны пренебрегать мерами… для предохранения себя от болезни, особенно же после продолжительного ограничения к отношении к пище и питью, и более заботливого защищения себя от влияния перемен воздуха, – не делать резкого поворота в образе жизни, но и при продолжающемся улучшении общего состояния здоровья соблюдать в изменении диеты постепенность, вообще же во всем умеренность и благоразумную осторожность».

В общем, благоразумная осторожность – девиз николаевского времени не только в вопросах послехолерной диеты.

Хорошо уже знакомый читателю Александр Васильевич Никитенко записывал 22 августа 1848 года: «Четыре месяца ничего не вносил в свой дневник, но за это время легко могло бы случиться, что и дни перестали бы для меня существовать. С первых чисел июня в Петербурге начала свирепствовать холера и до половины июля погубила до пятнадцати тысяч человек. Каждый в этот промежуток времени, так сказать, стоял лицом к лицу со смертью. Она никого не щадила, но особенно много жертв выхватила из среды простого народа. Малейшей неосторожности в пище, малейшей простуды достаточно было, чтобы человека не стало в четыре, в пять часов.

Ужас повсюду царствовал в течение целого лета. Умирающих на дачах около Лесного корпуса почти не было, но тем не менее все чувствовали себя в тяжелом, напряженном состоянии. Вести из города ежедневно приходили печальные, особенно с половины июня и до последних чисел июля».

Александр Михайлович Скабичевский по-своему подытоживал эту эпидемию: «Много после того пережил я холер, но ни одна не произвела на меня такого впечатления, как эта, – тою общественною паникою, какою она сопровождалась.

В самой природе было что-то грозное и зловещее. Лето было необычайно сухое и знойное. Горели леса и болота, наполняя воздух удушливым смрадом. Небо от этой гари было желто-серое, и солнце катилось в виде багрового шара, на который можно было свободно смотреть без боли в глазах.

К счастью, никто в семействе нашем, ни даже в доме не захворал холерою. Но живо помню тревожные лица и разговоры старших; помню вереницы похорон, каждое утро тянувшиеся по улице мимо нашего домика, помню тревоги по случаю заболевания и смертей в соседних домах. Помню, как я стоял с отцом в несметной толпе на Исаакиевской площади на каком-то публичном молебствии об отвращении народного бедствия, причем мне и теперь еще слышится тот глухой грохот, с каким вся многотысячная толпа опустилась на колени».

Сказано о молебне – конечно, и в этот год их было немало. А когда холера отступила, сразу в нескольких храмах столицы решено было устраивать ежегодный крестный ход в память об избавлении от этой болезни. С того момента каждое петербургское лето становилось временем крестных ходов:

19 июня из часовни Христа Спасителя (стояла на нынешней Думской улице) по галереям Гостиного двора с иконой Спасителя, украшенной золоченой ризой;

29 июня из Николо-Богоявленского Морского собора по его приходу;

4 июля от Казанского собора к церкви Спаса-на-Сенной с Казанской иконой Божией Матери;

17 июля из церкви Вознесения Господня к часовне св. Николая на Никольском рынке;

20 июля из церкви Божией Матери «Всех Скорбящих Радости» на Шлиссельбургском тракте по окрестностям храма;

в тот же день и церкви Преображения Господня при Императорском Фарфоровом заводе – вокруг завода;

22 июля из церкви великомученицы Екатерины (Екатерингофской) по окрестностям храма;

28 июля из церкви Благовещения Пресвятой Богородицы (на Большой Невке) по окрестностям храма;

1 августа из церкви св. Великомученицы Екатерины (на Васильевском острове) по 1-й линии Васильевского острова, по набережной Большой Невы на Малую Неву;

15 августа из церкви Успения Пресвятой Богородицы (на Волковском кладбище) вокруг Волковой деревни.

Впрочем, праздники праздниками – а в 1848-м холера не ушла из города с окончанием лета. Притихла, конечно, но в одном только сентябре унесла жизни сразу нескольких видных петербуржцев. 5 сентября умер вице-директор Императорской Военной академии генерал-лейтенант Карл Павлович Ренненкампф, 6 сентября в Кронштадте – известный мореплаватель вице-адмирал Александр Алексеевич Дурасов («вдруг захворал холерою и на вторые сутки скончался», как вспоминал его адъютант, а в будущем художник-маринист Алексей Петрович Боголюбов). 9 сентября ушел из жизни известный военный историк сенатор Александр Иванович Михайловский-Данилевский, генерал-лейтенант и действительный член петербургской Академии наук; известно, что во время холеры 1831 года он состоял попечителем Охтинской части города, а вот в следующую эпидемию сам не устоял перед болезнью.

А 23 сентября жертвой холеры стал председатель Государственного совета и Кабинета министров граф Василий Васильевич Левашов. От эпидемии он пытался укрыться в своем недавно купленном имении Осиновая Роща, однако усилия были тщетны. Уже больного Левашова перевезли в столицу, где перед смертью его посетили государь император и наследник цесаревич. Похоронен граф был в Александро-Невской лавре; желчный барон Модест Корф составил ему такую эпитафию в своих записках: «В публике он не пользовался ни особым доверием, ни большим уважением. Кто-то дивился, как он мог подпасть холере при своем постоянно умеренном образе жизни.

– Да, говорил один из остряков, – надо ему отдать справедливость: он всегда был умерен – и не только в образе жизни, но во всем: в уме, в способностях, в правилах…».

Холерный хвост и сентябрем не ограничился; он тянулся до самых последних дней 1848 года. Александр Васильевич Никитенко записывал 27 октября: «Холера продолжает подбирать жертвы, забытые ею во дни великой жатвы. Последнее время холерные случаи стали чаще встречаться в среде людей высшего и среднего класса. В домах соблюдаются те же предосторожности, что и летом. Плодов, копчений и солений не едят, квасу не пьют».

И его же предновогодняя запись, 31 декабря 1848 года: «Холера опять усиливается. Недавно заболевших оставалось менее сорока, умерших бывало по двое, по трое в сутки и вновь заболевших не больше. Теперь больных сто, умерших вчера было уже двадцать два, вновь заболевших тридцать. В числе умерших несколько молодых людей из так называемого порядочного общества. Приписывают это чрезвычайным холодам, которые доходят до 27 градусов».

Холода холодами – а всего в эпидемию 1848 года в Петербурге заболело 32 326 человек, умерло – 16 509. По числу жертв это была самая крупная за всю историю Северной столицы холерная эпидемия. А из слов Никитенко читатель мог уже понять, что из 1848-го года холера плавно перетекла в 1849-й, а из него затем в 1850-й. Постепенно столица привыкала жить с холерой, из разряда катастроф болезнь эта переходила в число обычных примет петербургской действительности. И только новые смерти напоминали о том, что примета эта – поистине страшная. 25 февраля 1849 года, например, холера унесла жизнь Марии Петровны Валуевой, дочери поэта Петра Андреевича Вяземского и первой супруги будущего председателя Комитета министров России Петра Александровича Валуева (всего в тот день жертвами холеры стали три человека).

А 7 апреля 1849 года неизменный наш спутник в этой книге Александр Васильевич Никитенко снова записывал: «Холера опять усиливается. Заболевает человек по пятидесяти в день и умирает до тридцати. Почти весь март стояли холода, но дни были ясные. Вдруг наступила оттепель; улицы запружены грязью и кучками колотого льда. Люди дышат отвратительными испарениями, и смертность от заразы относительно усилилась».

За день до этой записи, кстати, холера унесла жизнь великого петербургского зодчего Карла Ивановича Росси, бывшего тогда в преклонных летах. Болезнь была стремительной: симптомы проявились 5 апреля, смерть наступила наутро. Всего в тот день 6 апреля в столице заболели холерой 56 человек и умерли 27; одним из этих двадцати семи оказался непревзойденный мастер классицизма. «Северная пчела» несколькими днями позже сообщала: «6-го числа с.м. скончался здесь, в С.-Петербурге, известный Архитектор, Коллежский Советник Карл Иванович Росси, построивший многие здания в здешней столице, между прочими: Михайловский и Елагинский дворцы, Главный Штаб, Александринский Театр с флигелями по Театральной улице, и перестроивший Императорскую Публичную Библиотеку».

И еще одна смерть, о которой надо упомянуть. 7 сентября 1849 года холера унесла жизнь Василия Степановича Межевича, известного столичного журналиста, много лет редактировавшего «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции».

…И продолжались попытки понять, что же такое холера и как надобно ее лечить. Анна Николаевна Дубельт писала мужу, Леонтию Васильевичу Дубельту, в январе 1849 года из тверского имения: «Если же, Боже сохрани, пристанет холера, в Петербурге ее совсем лечить не умеют. Я удостоверилась, что холера ничуть так не страшна, как ее прославили доктора. Диета, спокойствие, тепло и самые легкие лекарства уничтожают ее очень скоро, только бы все это употреблять в пору и в меру. От чего же у меня здесь никто не умер? А были больные очень опасные. От того, что я лечила их просто, соображаясь с природою; не мудрила и не умничала, а лечила, как рассудок велит. Приближается весна, и я уверена, что холера опять у вас появится, и я нисколько не боюсь ее, потому что уверена с нею справиться. Как мне жаль, что время и занятия мои мне не позволяют, я бы выпросила себе в Твери или Петербурге холерный гошпиталь на свои руки с тем, чтобы мне дали полную волю распоряжаться, и уверена, что у меня мало бы кто умер, потому что холеру лечить право нетрудно. Малейшая безделица помогает, лишь бы успокоить больного и чтобы он не был расслаблен лекарствами до меня».

Тем временем «Северная пчела» 7 апреля 1849 опубликовала сообщение о том, что в заседании Парижской Академии наук «читаны были наблюдения… над холерою». Заключения академиков, во многом синхронные выводам лейб-медика Михаила Антоновича Маркуса, газета поспешила довести до сведения читателей: «Когда б холера имело прилипчивое свойство, т. е. когда б каждый зараженный был средоточием заразы, т. е. разливал бы вокруг себя зародыши смерти, тогда бы эпидемия долженствовала распространяться постепенно от одного места к другому, следовать в своем течении по линиям более населенным», но ведь всем же известно, что «она следует скачками и зигзагами, возвращаясь иногда на прежние места». А потому «единственные средства к избежанию эпидемии: чистота воздуха и осторожность в пище и питье, или диета, и сбережение себя от простуды».

Какие там карантины, какой еще контагий?

И следом заключение от лица петербургских журналистов – написанное, видимо, самим Фаддеем Венедиктовичем Булгариным: «Признаемся, что нам приятно было найти суждение Парижской Академии Наук совершенно сходное с нашим на счет эфемерных животных, яко бы побудительной причине к холере. В прошлую зиму, когда об этом была речь в России, мы сказали, что если в теле больных точно находятся эфемерные животные, то они, без всякого сомнения, не причина, а последствия болезни. То же подтверждает теперь Парижская Академия Наук».

Собственно, и не прибавишь к этому ничего.

1852–1860 годы. «Зарождается мать-холера»

Небольшой перерыв, года в полтора с небольшим – и снова холерная эпидемия начала угрожать Петербургу; третья пандемия еще была в силе. Первые случаи заболеваний отмечены в столице осенью 1852 года; 11 октября Леонтий Васильевич Дубельт записал в дневнике: «В одной из здешних больниц открылись три случая, доказывающие признаки холеры. Высочайше повелено в гошпиталях иметь приготовленные отделения для принятия заболевших холерою».

Это повеление императора Николая I на следующий день, 12 октября, ретранслировал столичный обер-полицеймейстер Александр Павлович Галахов – своим приказом по городской полиции: «Государь Император, имея сведение, что в С.-Петербурге появились случаи холеры, Высочайше повелеть соизволил: немедленно распорядиться, чтобы во всех военных госпиталях (как и в гражданских больницах) были устроены, по прежним примерам, особые отделения для заболевающих холерою, и чтобы в означенные отделения принимались больные не только военного, но и гражданского ведомств, если по месту их жительства им ближе поступать в военные госпитали».

Читатель уже знает, что аналогичные распоряжения давались и в былые эпидемии, однако действовали не в полной мере, отчего приходилось напоминать снова и снова: больных доставлять в любое самое ближайшее лечебное заведение столицы. Вот и в 1852 году понадобился еще один приказ обер-полицеймейстера Галахова, на сей раз от 20 октября: «Ныне Государь Император, усматривая из донесения Директора Медицинского Департамента Военного Министерства, что заболевший, 17-го Октября, холерою мастеровой Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг, Федоров, был отправлен того числа в 1-й Военно-Сухопутный Госпиталь, между прочим Высочайше повелеть соизволил: дабы немедленно подтверждено было по городу на счет соблюдения Высочайшего повеления о доставлении холерных больных в госпитали, наиболее близкие к местам их жительства или служения».

Экспедиция заготовления государственных бумаг работала на Фонтанке, 1-й Военно-сухопутный госпиталь – на Песках, в самом конце нынешнего Суворовского проспекта, расстояние неблизкое. И это при том, что неподалеку от Экспедиции находились городские стационары, где мастеровому готовы были оказать быструю помощь.

Официальное заявление «о появлении в С.-Петербурге нескольких случаев, доказывающих признаки спорадической холеры», было сделано 13 октября, причем слово «спорадический» имело ключевое значение: власть намекала жителям, что полномасштабной эпидемии может и не быть. Отчасти она оказалась права: былого разгула холеры в тот год не случилось. Вначале заболевали по нескольку человек в день, потом статистика стала понемногу ухудшаться и всплеск произошел 20 и 21 ноября, когда заболели 68 и 67 человек соответственно, а умерли 26 и 30, но затем опять болезнь пошла на спад.

Леонтий Васильевич Дубельт записывал в дневнике 8 декабря: «В городе носится слух, что одна чиновница заболела холерою и что муж ее, страстно ее любивший, употребил все меры для ее спасения, но тщетно – чиновница умерла, но после ее кончины она явилась во сне к неутешному мужу и сказала, что если бы вместо тех лекарств, которые ей давали, дали бы ей траву Душица, то она бы выздоровела. Теперь пробуют давать эту траву пораженным холерою, и, как говорят, она производит внезапный и сильный пот и спасает заболевших».

Душица, она же орегано: еще одно средство от холеры, на время вошедшее в моду. Тем временем «Северная пчела» так суммировала сведения о начале новой эпидемии в столице: «Все эти случаи, как оказалось по медицинским разысканиям, большею частью произошли от употребления в пищу сырых плодов и овощей, и неосторожности от простуды, а потому весьма полезно избегать подобных поводов, служащих к развитию холерных припадков, которых без явных причин, по произведенным наблюдениям, почти не было».

В общем, старая теория в слегка подновленных выражениях.

Следующий подъем холерной статистики случился перед Новым годом:

27 декабря – 74 заболевших и 17 умерших;

28 декабря – 84 заболевших и 26 умерших;

29 декабря – 87 заболевших и 46 умерших;

30 декабря – 92 заболевших и 37 умерших.

Примечательно, что вечером 29 декабря 1852 года в Петербург прибыла европейская знаменитая певица Полина Виардо – несмотря на предостережения Ивана Сергеевича Тургенева, сообщавшего ей в одном из писем: «Холера в Петербурге не очень свирепствует; однако, похоже, что она возвращается». Публика была в восторге; выступления Полины Виардо на столичной сцене прошли поистине триумфально…

С 1852 года холера очень долго не покидала Петербург. Она то шла в рост, то почти исчезала – в некоторые дни 1853 года, например, в столице не регистрировалось вовсе новых заболевших и умерших от холеры. Однако вплоть до 1858 года включительно в «Северной пчеле» практически ежедневно печатались данные о числе заболевших и умерших от этой болезни. Известно также, что в январе 1853 года холера была занесена из Петербурга в Москву по железной дороге – крестьянином, заболевшим в столице и доставленным затем в московскую больницу, где затем и случилась вспышка болезни. Считается, что это был первый в России случай распространения эпидемии по железным дорогам.

В феврале 1853 года жертвой холеры стал выдающийся петербургский драматический артист Яков Григорьевич Брянский, о смерти которого «Северная пчела» сообщила лаконично: «Г. Брянский скончался от сильного припадка холеры, в тот самый день, как должен был играть роль Квазимодо в Эсмеральде». Яков Брянский был отцом Авдотьи Панаевой, чьи воспоминания мы уже цитировали в этой книге; благодаря этому мы знаем, что мерам предосторожности артист уделял немалое внимание. Однако не помогло: он умер 20 февраля 1853 года, а похоронили его на Митрофаниевском кладбище.

Ближе к лету в Петербурге умер от холеры и знаменитый промышленник Иван Акимович Мальцов. 8 июля, в день Казанской иконы Божией Матери, совершен был «умилостивительный, об избавлении от холеры», крестный ход вокруг Павловска. В воскресенье 12 июля уже в Петербурге, в разных частях города, также совершены были крестные ходы «с молебствием по случаю продолжающейся эпидемической болезни холеры» – однако болезнь этих шествий будто бы и не заметила:

11 июля – 75 заболевших и 28 умерших;

12 июля – 84 заболевших и 31 умерший;

13 июля – 86 заболевших и 30 умерших;

14 июля – 87 заболевших и 32 умерших.

К августу, впрочем, наметился очередной спад эпидемии – затишье перед очередным подъемом 1854 года; всего в 1853 году холерных больных оказалось в столице 3785.

Пока затишье, скажем несколько слов об одном из самых популярных до революции лекарств от холеры, созданном как раз в те годы. «Ревенной тинктуры 1 унцию, тинктуры валериановой эфирной, эссенции перечной английской мяты и гофманских капель по 2 драхмы, тинктуры бобровой струи и тинктуры опия обыкновенного по 1 драхме, экстракта нуксвомика 1 гран и масла мятного перечного 6 кап. По 15–20 кап., 2–3 раза в день». Препарат, изготовлявшийся по такому рецепту, врач Федор Иванович Иноземцев впервые описал в книге «Брюшное раздражение и лечение холерного процесса сложною ревенною настойкою» (1852 г.) – и назывались они впредь каплями Иноземцева. Упоминание о них есть, кстати, в романе Андрея Белого «Петербург».

Кстати, изложил Иноземцев и ряд своих наблюдений над течением холеры, в том числе и такое: «С появлением атмосферических гроз число доставляемых в госпитали холерных больных возрастало, а равно и число умиравших было более, нежели до появления грозы». Загадочное наблюдение, идущее решительно вразрез со словами Осипа Пржецлавского, который писал: «Во все лето 1848 года не было ни разу громовой грозы и отсюда недостаточный процент озона в массе атмосферного воздуха. То же самое было замечено и в первую холеру». Заочный спор – еще одно свидетельство того, сколь мало знали тогда о холере.

Но у нас холера вновь идет в рост. Если в прежние времена Петербург был далеко не первым звеном в цепочке регионов, охваченных холерой, то в 1854 году именно столица Империи и стала очагом эпидемии. Движение болезни началось отсюда, причем пошло в разных направлениях: Тверская губерния, Лифляндская, Новгородская, Псковская, Ярославская, Московская, Олонецкая…

В самой столице пик заболеваемости пришелся на середину июня 1854 года. Примечательное совпадение: как и в прежние годы, приход холеры совпал с тревогами политическими. Если в 1831 и в 1848 годах это были польские волнения, то теперь шла Крымская война – и 13 июня «неприятельская эскадра, в числе около 30-ти вымпелов, появилась… в виду Сойкиной Горы, в 80-ти верстах от Кронштадта». Впрочем, тот визит союзной англофранцузской эскадры обошелся без последствий; осенью вражеский флот покинул Балтийское море…

Сама эпидемия холеры 1854 года снова оказалась не такой масштабной, но горе в семьи петербуржцев принесла и она. Одной из жертв, унесенных холерой 13 июня, ровно в день появления вражеской эскадры в виду Сойкиной горы, стала Александра Андреевна Чайковская, мать Петра Ильича Чайковского. Трагическое событие случилось на квартире Чайковских в Соляном переулке; из воспоминаний Модеста Ильича, еще одного сына Александры Андреевны, известно, что «смерть захватила ее в тот момент, когда посадили в ванну». Теплая ванна по-прежнему считалась хорошим средством, помогавшим согреть пациента, улучшить его кровообращение и общее состояние – однако на сей раз она не помогла.

В день похорон Александры Андреевны заболел и вдовец, Илья Петрович.

Смерть матери стала страшным ударом для Петра Ильича Чайковского, воспоминания о случившемся он пронес через всю свою жизнь. Только через два года с лишним он нашел в себе силы рассказать о случившемся в одним из писем: «Наконец, я должен Вам рассказать про ужасное несчастье, которое нас постигло 2 с половиной года тому назад… Мама внезапно заболела холерой, и хотя она была в опасности, благодаря удвоенным усилиям врачей, она начала поправляться, но это было ненадолго; после трех-четырех дней улучшения она умерла, не успев попрощаться с теми, кто ее окружал. Хотя она была не в силах внятно говорить, понятно было, что она непременно желает причаститься, и священник со Св. Дарами пришел как раз вовремя, так как, причастившись, она отдала Богу душу».

И снова о проблемах организационных: как и в былые годы, больных с упорством, достойных лучшего применения, продолжали доставлять не в ближайшие к ним стационары, а в отдаленные. На сей раз повадились возить всех без разбора в Мариинскую больницу для бедных, отчего инспектор по медицинской части лейб-медик Николай Федорович Арендт довел до сведения военного генерал-губернатора Дмитрия Ивановича Шульгина: «Больные, от дальнего пути, приходят в крайнее изнеможение, и часто в безнадежное положение, а больница поставляется в величайшее затруднение при приеме и размещении таковых больных, по недостатку свободных кроватей. Это происходит, как можно полагать, единственно от того, что многие думают, будто бы в одной только Мариинской больнице для Бедных производится лечение бесплатно, а во всех других больницах за лечение холерных больных взимается плата».

Следствием служебного разбирательства стал июньский приказ обер-полицеймейстера Александра Павловича Галахова по городской полиции: «Вновь объявить всем жителям столицы, чрез домовладельцев, что, на основании разрешения высшего начальства, заболевшие холерою лица всех званий, как военных, так и гражданских, без различия пола и возраста, какие только доставлены будут, принимаются во все здешние гражданские больницы, а также в госпитали военный и морской, для пользования бесплатно; причем вновь строжайше подтвердить, чтобы, согласно Монаршей воле, больные холерою, если не имеют возможности пользоваться дома, доставлялись без замедления непременно в ближайшие к местам их жительства или служения госпитали и больницы, для скорейшего оказания им необходимого медицинского пособия, ибо от этого зависит самая помощь заболевающих лиц и скорое их выздоровление».

Основания проявлять строгость и волноваться были; холера, пусть и не самая мощная в том году, отступать не собиралась и даже понемногу набирала силу:

13 июня – 79 заболевших и 20 умерших;

14 июня – 71 заболевший и 19 умерших;

15 июня – 114 заболевших и 35 умерших;

16 июня – 93 заболевших и 43 умерших;

17 июня – 95 заболевших и 40 умерших;

18 июня – 110 заболевших и 42 умерших;

19 июня – 128 заболевших и 56 умерших;

20 июня – 117 заболевших и 55 умерших;

21 июня – 121 заболевший и 52 умерших;

2 июня – 114 заболевших и 57 умерших.

Впрочем, постепенно холера начала отступать – а в на чале сентября 1854 года уже и Александр Васильевич Никитенко смог записать в дневнике: «Теперь и холера почти прекратилась».

Обратим внимание на ключевое слово для тех лет: «почти» – потому как «холерный хвост» продолжался, случаи заболевания и смерти наблюдались и в ноябре, и в каждый из декабрьских дней – а уже в начале 1855 года снова начался эпидемический подъем, и снова холера стала распространяться из Петербурга по губерниям. А затем снова было холерное лето, и Алексей Феофилактович Писемский писал Ивану Сергеевичу Тургеневу 18 июля, что холера в Петербурге «пощелкивает порядочно»: «На днях слепца Введенского в несколько часов свернуло!».

Слепцом Писемский именовал известного литературного критика Иринарха Ивановича Введенского, который за год до того ослеп, а 14 июня 1855 года стал жертвой холерной эпидемии.

В то же лето еще одной жертвой эпидемии чуть было не стал Петр Петрович Ланской, второй муж Натальи Николаевны Гончаровой-Пушкиной. Старшая дочь Натальи Николаевны и Петра Петровича вспоминала позже: «В бытность нашу в Петергофе, отец заболел холерою, сильно свирепствовавшей в Петербурге и окрестностях.

С беззаветным самоотвержением мать ходила за ним, не отходя от постели больного, и ей удалось вырвать его из цепких рук витавшей над ним смерти».

Лето завершилось – но холерный хвост опять тянулся, пусть и проявлял себя не очень активно. И жизни уносил. В числе тогдашних жертв болезни оказался участник Наваринского сражения контр-адмирал Владимир Прохорович Сурков: он скончался 11 декабря 1855 года.

Холерные эпидемии 1856 и 1857 годов оказались еще слабее, чем предыдущие, однако свою жатву собрали и они. Иван Васильевич Киреевский, выдающийся философ и публицист, один из идеологов славянофильства, в начале лета отправился из Москвы в Петербург, чтобы присутствовать на экзамене сына, завершавшего курс обучения в Лицее. Здесь 10 июня 1856 года он занемог – и днем позже на руках у сына скончался. Протоиерей Федор Сидонский при отпевании Киреевского сокрушался: «Быстро и неудержимо развившаяся холера положила предел прекрасной и полезной жизни, только еще вступившей в полную деятельность».

И снова спад заболеваемости холерой – 28 декабря, например, занедуживших и умерших в столице не обнаружилось вообще, – а к весне 1857 года подъем. Холерный хвост: медленно, очень медленно, но упорно. В каждый весенний или летний день 1857 года холерой заболевали в Петербурге как минимум несколько человек, а иногда и больше – до двух, трех, четырех десятков. И смертные исходы, разумеется, тоже были – и в самой столице, и в пригородах. Великий князь Константин Николаевич писал 22 июня 1857 года из Стрельны своему августейшему брату императору Александру II: «Здесь холера начинает довольно сильно пошаливать. В Кронштадте она тоже проникает отдельными случаями и на днях унесла в несколько часов времени командира клипера „Пластун“ капитана Станюкевича, сына старика адмирала».

(Клипер «Пластун», скажем в скобках, тоже постигла трагическая участь: двумя годами позже он взорвался в Балтийском море при невыясненных обстоятельствах.)

Зимой 1857/58 годов холеру в легкой форме перенес будущий анархист князь Петр Алексеевич Кропоткин; в своих «Записках революционера» он позже отмечал: «Как все дети, родившиеся не в Петербурге, я отдал дань столице „хладных финских берегов“: перенес несколько припадков местной холерины».

О том, что легкую форму холеры часто звали холериной, читатель уже знает.

Лишь осенью 1858-м официально объявили о долгожданном избавлении столицы Российской империи от холеры. Однако за четыре с половиной месяца до этого избавления случилось еще одно трагическое событие: холера забрала с собой поистине выдающегося мастера отечественной культуры. Читатель помнит, наверное, о том, что в числе жертв холеры 1848 года был живописец Андрей Иванович Иванов. Его сын, Александр Андреевич Иванов, прославился своей исполинской картиной «Явление Христа народу», над которой работал около двадцати лет. Работа шла за границей; в 1858 году Иванов решился вернуться с картиной в Петербург. Здесь его произведение произвело настоящий фурор.

Решение о покупке картины принималось при Дворе; наконец, художника вызвали в Петергоф, где сообщили, что за работу ему будет заплачено 10 000 рублей единовременно плюс 2000 рублей ежегодной пенсии. «Возвратившись к себе домой из Петергофа, он вечером в тот же день почувствовал себя дурно, то был припадок холеры, от которой он через три дня скончался».

Так пишет биограф Александра Иванова; похожую, но отличающую в деталях версию излагает Алексей Феофилактович Писемский в письме Ивану Сергеевичу Тургеневу от 8 июля 1858 года: «Не знаю, дошла ли до вас печальная новость, которая всех нас так здесь поразила, что мы до сих пор опомниться не можем. Иванов умер холерой! Еще позапрошлое воскресенье он был у меня, был совершенно здоров и спокоен, потому что обстоятельства его по картине начинали устраиваться, но в понедельник, говорят, поехал в Петергоф к в.к. О.Н., где продержали его часа четыре в лакейской и потом совсем не приняли. Возвратясь домой, он в тот же день заболел, а в четверг его уже не стало!».

Иванов скончался 3 июля 1858 года – в день, когда по статистике в столице заболело холерой 10 человек и умерло всего три. Похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

Ну а к осени активность холеры в столице сошла на нет. Из семи последних дней сентября четыре были отмечены нулевой холерной заболеваемостью и смертностью; октябрь и ноябрь продолжили линию. Об окончании эпидемии официально заявлено 23 ноября, в воскресенье. В именном указе, объявленном Сенату петербургским военным генерал-губернатором Павлом Николаевичем Игнатьевым, говорилось: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу моему, что, по благости Божьей, в продолжение значительного времени, весьма малое число больных в здешней столице подвергается холере, утратившей характер эпидемии, Высочайше повелеть изволил:

1. Принести во всех церквах столицы, 23 сего Ноября, благодарственное Господу Богу молебствие, по примеру 1831 года.

2. Не ожидая выбытия не многих больных, в холерных больницах состоящих, объявить о прекращении холеры.

3. Донесения о числе заболевающих холерою не возобновлять, пока болезнь вновь не разовьется».

После 23 ноября данные о ходе холеры в столице и в самом деле не печатались в газетах. А 24 ноября «Северная пчела» отчиталась о состоявшемся торжестве: «По случаю прекращения в столице холеры совершено было сегодня, 23-го сего Ноября, благодарственное молебствие Его Высокопреосвященством Григорием, Митрополитом Новгородским и С.-Петербургским, лично в Александро-Невской Лавре, и в то же время было отправлено соборне молебствие в Исаакиевском Соборе, равно и в других церквах».

Понятна радость, и не казенная, а вполне искренняя: с осени 1852 года холера продолжалась ровно шесть лет – и можно было уже ненароком подумать, что она не уйдет из столицы никогда.

Жаль только, что радовались петербуржцы слегка преждевременно, тень холеры продолжала витать над Петербургом. И совсем не случайно в некрасовском стихотворении, написанном в феврале следующего 1859 года, есть такие строки:

 
Ветер что-то удушлив не в меру,
В нем зловещая нота звучит,
Все холеру – холеру – холеру —
Тиф и всякую немочь сулит!
Все больны, торжествует аптека
И варит свои зелья гуртом;
В целом городе нет человека,
В ком бы желчь не кипела ключом…
 

А в июне 1859 года Алексей Феофилактович Писемский, обитавший на даче Безбородко, уже снова жаловался Ивану Сергеевичу Тургеневу на «страшнейшую холеру»: «Желудок мой, несмотря на аскетическую мою жизнь в отношении съестного и хмельного, до того расстроился, что никаких средств нет: хотел было воды пить, но по случаю холеры – невозможно!»

К 1860-му году, впрочем, холера и в самом деле отступила, и на этот раз никаких торжественных молебнов не было: считалось, видимо, что с болезнью уже попрощались вполне основательно.

Тем временем петербуржцы уже свыклись с «азиатской гостьей», что и сами болезнь, и меры борьбы с ней воспринимались уже как неотъемлемая часть повседневной городской жизни. Отсюда и фраза Козьмы Пруткова о том, что «без надобности носимый набрюшник – вреден» (год рождения этой фразы – 1860-й).

Отсюда – и демонический портрет петербургской ночи, запечатленный Николаем Герасимовичем Помяловским в повести «Брат и сестра» (опубликована в 1864 г.): «На небе мрак, на земле мрак, на водах мрак. Небо разорвано в клочья, и по небу облака словно рубища нищих несутся. Несчастные каналы, помойные ямы и склады разной пакости в грязных домах родного города, дышат; дышат и отравляют воздух миазмами и зловонием, а в этом зловонии зарождается мать-холера, грядущая на город с корчами и рвотой…».

1866, 1870–1873 годы. «Дни мрачные и бурные»

Что ж, мать-холера в самом деле уже зарождалась. Несколько спокойных лет – и осенью 1865-го врачи вместе с властью снова начали бить тревогу. Правда, делали это по-разному. Министр внутренних дел Петр Александрович Валуев, некогда потерявший из-за холеры жену, твердо был уверен, что болезнь эта не заразная, и мнение свое отстаивал на всех уровнях.

Из дневника Валуева, 12 октября 1865 года: «Вместо Комитета министров отправился в Министерство, где после приема просителей заседал в Медицинском совете при обсуждении вопроса о холере. Целью было парализировать (так в оригинале. – Д. Ш.) стремление признавать холеру заразительной, в чем и успел».

Впрочем, заразная или нет – а угроза появления холеры была серьезной, четвертая по счету пандемия этой болезни разгулялась уже не только в Азии и Европе, но и в некоторых провинциях России, а потому император Александр II, невзирая на разногласия и споры, издал 21 ноября 1865 года именной указ об учреждении в столице «временного Комитета на случай появления холеры» – «с целью своевременного принятия мер к предупреждению развития холерной эпидемии в столице». Главой комитета был назначен петербургский военный генерал-губернатор Александр Аркадьевич Суворов, членами Комитета стали наследник цесаревич Александр Александрович, столичный гражданский губернатор Лев Николаевич Перовский, обер-полицеймейстер Иван Васильевич Анненков, а также городской голова и лейб-медик Николай Федорович Здекауер.

В задачи столь представительного органа власти комитета было вменено «изыскание, а затем, в пределах предоставленной ему власти, и приведение в исполнение мер, относящихся до предупреждения развития холеры в столице». Разъяснено было и подробнее: комитет должен задуматься над «улучшением гигиенических условий столицы», озаботиться своевременным устройством холерных отделений в госпиталях и больницах, а также отдельных холерных лазаретов, подготовить «предварительные распоряжения насчет принятия частных благотворительных пожертвований и насчет устройства особого попечительства о состоянии здоровья жителей и о призрении больных в разных городских участках при помощи частных лиц, добровольно к тому заявляющих или уже заявивших свою готовность».

Комитет взялся за дело без проволочек; судя по его решениям, он не был убежден в том, что холера не заразна, скорее наоборот. Иначе не озаботился бы тем, чтобы снабдить полицейские части запасами дезинфекционных средств. По опыту предыдущих эпидемий члены Комитета решили также разделить столицу на участки (вернее сказать, на 12 санитарных округов), к округам приставили медицинских инспекторов, распорядились открыть в больницах и госпиталях холерные отделения, а также 27 холерных приютов.

Включилось в работу и петербургское городское самоуправление; комиссия Городской думы «о пользах и нуждах общественных» постановила, что главными задачами момента должны быть «наблюдение за чистотою на улицах, дворах, рынках и скотобойнях; наблюдение за свежестью продаваемых жизненных припасов, за возможно здоровым помещением рабочих и, наконец, – доставление жителям столицы чистой воды». Дума тогда назначила своих попечителей санитарных округов и особое внимание уделила уничтожению «вопиющих санитарных безобразий». Позже в отчете о думской деятельности с гордостью говорилось: «В короткое время город был очищен настолько, насколько это было возможно; подземные трубы, издававшие зловоние, вычищены, Сенная площадь очищена; рынки приведены в порядок; решен вопрос о местах свалки нечистот; открыто было несколько дополнительных водоемов в различных частях города для снабжения невскою водою недостаточных классов населения».

Превентивные меры были приняты – и началось ожидание, с каждым месяцем все более напряженное; в марте 1866 года газета «Голос» печатно выражала «тревожное опасение насчет появления страшной гостьи» – и не случайно Василий Степанович Курочкин написал весной 1866 года, после апрельского каракозовского покушения на императора и назначения графа Михаила Николаевича Муравьева-Виленского председателем Верховной комиссии по делу о покушении:

 
Холеру ждали мы, и каждый был готов
Диету соблюдать и жить себе здорово.
Но фурия хитра: надула докторов —
Прислала за себя из Вильны Муравьева.
 

Холера грянула, как уже бывало, в середине июня. Один из первых случаев был отмечен на Васильевском острове: «в одиннадцатой линии захворал один дворник и через три часа умер». Практически сразу издали новый именной указ, от 19 июня – «О приведении в исполнение мер, принятых Холерным Комитетом по случаю появления холеры в С.-Петербурге». Эти рескриптом из казны выделялись средства на лечение холерных больных, а также предписывалось назначить участковых врачей «для подаяния первой помощи и других врачебных действий» – с вознаграждением по 3 рубля в сутки. Спешно начали открываться временные стационары; один из них – временный холерный приют на Песках под руководством доктора медицины Иосифа Васильевича Бертенсона – стал позже городской Рождественской больницей (при которой затем создали первое в стране училище фельдшериц, сиделок и медсестер).

А 25 июня – еще один именной указ императора Александра II: «Во избежание, с одной стороны, возможности распространения заразы чрез оставление трупов среди народонаселения, нередко густого, а с другой, для отстранения справедливых в этом отношении жалоб» и с учетом того, что «при временных холерных покоях, устроенных при съезжих, а также и в некоторых частных домах, невозможно было устроить отдельных помещений для тел умерших», этот документ предписывал устроить «на всех городских кладбищах особые бараки для помещения там, на определенный срок, тел умерших от холеры».

Александр Васильевич Никитенко, видевший уже далеко не первую холеру, записывал в дневнике 28 июня: «Дни мрачные и бурные. Холера распространяется в Петербурге. Ходят печальные слухи о ее жестокости: умирают и скоро, и несмотря на медицинские пособия».

Через пару дней еще одна запись, от 1 июля: «Холера усиливается, хотя не в таких размерах, как в 31-м и 48-м годах, однако умирают беспощадно и выздоравливают немногие из заболевших».

Пессимизм Никитенко, впрочем, на сей раз не оправдался: по данным статистики, смертность в эту эпидемию оказались ниже прежней. Возможно, и оттого, что правительство на сей раз заблаговременно подготовилось к эпидемии, а принятые меры были достаточно разумными. Немалое внимание уделили тогда власти и гигиеническому просвещению граждан – хотя те уже с холерой и сталкивались, но лишний раз напомнить о рисках не мешало.

Тем более молодым горожанам. Для воспитанников учебных заведений столичного учебного округа было составлено даже отдельное наставление «о предохранении себя от холерной эпидемии», в котором разъяснялось:

– «умеренность в пище и питье есть первое условие сохранения здоровья во всякое время, а в особенности во время холерной эпидемии»;

– «слишком строгая диэта, особенно при внезапном переходе к ней, для здорового человека также вредна, как слишком малая разборчивость в пище»;

– «воспитанники не должны выходить из дому не позавтракав. Они не должны оставаться и во все время уроков без пищи; а потому в средине занятий, в одну из перемен, следует опять им позавтракать»;

– «следует теплее одеваться (носить фланелевый или суконный набрюшник)», «но не следует кутаться в слишком теплые платья и шубы».

В общем, сложное сочетание заботы и тревоги. Отдельная часть наставления была посвящена продуктам питания. Ученикам рекомендовано было отказаться на время холеры от колбас, копченого мяса и рыбы, свежевыпеченного хлеба, кислого молока, сметаны, простокваши и творога. Особенно подчеркивалось следующее:

– «особенная умеренность и разборчивость необходимы при употреблении в пищу зелени и плодов»;

– «не все плоды одинаково вредны. Всего вреднее те, которые легко производят послабление на низ, как то: сливы, огурцы; также те, которые употребляются в пищу обыкновенно холодные: арбузы, дыни. Вредны всякие плоды недозрелые и гнилые. Вареные и печеные плоды, компот, варенья безвредны»;

– «самый лучший напиток – чистая вода», «но не следует пить ее вспотевши»;

– «прибавление в воду небольшого количества красного столового вина весьма полезно». (Смелая последняя рекомендация, заметим в скобках, вряд ли понравилась бы современным педагогам.)

Если же питомцу петербургских учебных заведений случилось заболеть расстройством желудка с поносом и тошнотой, ему настоятельно рекомендовалось оставаться дома: «начальство учебных заведений не будет взыскивать с воспитанников за отсутствие, если будут доставляемы свидетельства о болезни от родителей или от лиц, под надзором которых учащиеся находятся».

Наставление это было не единственным; свои рекомендации были составлены и «для лиц, заведывающих учебными заведениями С.-Петербургского учебного округа». Им предписывалось следить за чистотой в зданиях, обращать «особенное внимание на то, чтобы отхожие места, как один из главных источников развития и распространения холерной заразы, были очищаемы тщательно и часто», заготовить заблаговременно «достаточное количество фланелевых или суконных набрюшников, для снабжения ими воспитанников при первых признаках холеры», по утрам перед началом уроков собирать сведения о состоянии здоровья всех учеников и других лиц.

Вот и опять набрюшники.

Также директорам гимназий и прочих учебных заведений рекомендовалось:

– «внушать как пансионерам, так и приходящим ученикам, чтобы они всеми мерами избегали простуды, легко располагающей к поносам и холере»;

– «иметь постоянно опытного фельдшера»;

– на время эпидемии «уменьшить учебные занятия, ограничив их тремя уроками в день, и, по желанию родителей или опекунов, дозволить более или менее продолжительные отпуски, а в случае значительного уменьшения числа учащихся, при чрезмерно усиливающейся холере, преподавание вовсе прекратить»;

– при появлении холеры «внушать воспитанникам, чтобы они, для собственной их пользы, не пренебрегали мерами предосторожности, постоянно носили фланелевые или суконные набрюшники и при помощи, соответственно времени годы, одежды избегали всеми мерами простуды».

Трудно сказать, насколько внушать и вправду удавалось – но холерная эпидемия 1866 года оказалась не самой длительной и не самой интенсивной. За три с небольшим ее месяца было диагностировано 16 212 холерных больных, из которых умерло 3345, примерно пятая часть. 22 сентября в Исаакиевском соборе в присутствии цесаревича Александра Александровича состоялось благодарственное молебствие по случаю прекращения холеры; 9 октября по случаю закрытия временного Холерного комитета его участникам была объявлена монаршая благодарность.

На сей раз праздновать и в самом деле было что: хоть в 1867 году в Петербурге и случались отдельные заболевания холерой, они не переросли в эпидемию, да и потом были еще три спокойных года.

Лишь весной 1870-го холера вновь стала поднимать голову; всего за тот год от нее умерли 854 человека (из них 696 – в медицинских учреждениях, остальные на дому). Знаменитый русский терапевт Сергей Петрович Боткин писал о том, как в столице стали появляться предвестники грозной болезни: «В 1870 г. перед появлением холеры в Петербурге стали появляться заболевания острыми желудочно-кишечными катаррами с увеличением и чувствительностью селезенки, печени, почек, с белком в моче и лихорадочным состоянием, редко перемежающегося типа, часто послабляющего, а обыкновенно постоянного с кратковременным течением; большая часть заболеваний оканчивалась выздоровлением в 1, 2, 3, а иногда и в 5 дней».

Наблюдения над холерой, кстати сказать, позволили Сергею Петровичу стать создателем нового средства от холеры и прочих желудочно-кишечных расстройств – знаменитых впоследствии капель Боткина: «гофманских капель и хинной сложной тинктуры по 1 унции, солянокислого хинина 1 драхму, соляной кислоты 1 драхму, мятного перечного масла 10 кап.».

Весной 1871 года всплеск холеры случился куда более значительный, пик его пришелся на марта. И снова Александр Васильевич Никитенко записывал в своем дневнике (8 марта): «Первою жертвою ее был сын принца Ольденбургского, а там пошла она косить. Да какая свирепая – в три, в четыре часа кончает дело смерти, точно пруссак, в шесть месяцев разгромивший Францию».

Сын принца Ольденбургского – это Георгий Петрович Ольденбургский, тоже принц, умерший 5 марта 1871 года в возрасте 22 лет и похороненный в Троице-Сергиевой пустыни в Стрельне.

Следом одна запись Никитенко, 12 марта 1871 года: «Умер Александр Григорьевич Тройницкий, член Государственного совета. Это потеря и для общества, и лично для меня. Он был честный, благородный человек и просвещенный администратор. Мне он был близкий человек, понимал меня и любил. Он несколько времени тому назад, месяца три, был очень болен, но совсем оправился. Недели за две я был у него, и мы поговорили с ним часа два, по обыкновению очень дружески и приятно. В среду он почувствовал припадки холеры, а в пять часов утра его уже не было на свете».

Александр Григорьевич Тройницкий был не только администратором, но и выдающимся статистиком, он сыграл заметную роль в деле организации государственной статистики в России.

Всего за один только март 1871 года холерой заболели в столице 2495 человек, а умерли 1103. После этого на время эпидемия стихла: 108 летальных исходов в апреле, 99 – в мае, но в июле снова пошла в рост – 695.

Здесь нельзя не вспомнить еще одну жертву холеры 1871 года – унесенную болезнью не в самом Петербурге, а в Кронштадте. Феодора Власьевна Сергиева незадолго до того приехала в гости к сыну, священнику Иоанну Ильичу Сергиеву, будущему Иоанну Кронштадтскому. 4 июля тот записывал в дневнике: «Удиви, Господи, милость Твою и всемогущую силу Твою на матери моей Феодоре, люто занемогшей холерою, изменившейся и ослабевшей до чрезвычайности в несколько часов (от 4-х утра до 12-ти вечера), – исцели ее, – дай за сие прославить Тя, якоже за все милости Твои, Господи».

Молитвы не помогли, 6 июля в седьмом часу утра Феодора Власьевна скончалась. Отец Иоанн тогда с печалью записывал: «Где я встречу после матери такую нежную любовь, такую простоту, безыскусственность, нелицемерность, такое смирение искреннее? Слова: „здравствуй, дитятко, благослови, дитятко“, – останутся у меня навсегда в памяти сердечной, все ее услуги безотговорочные, скорые. Видно, так Господу угодно было, чтобы я походил за ней во время смертельной болезни и похоронил ее, помолился о упокоении души ее».

К поздней осени 1871 года эпидемия стихла, хотя около ста смертей от холеры случилось и в последние месяцы 1871 года. При этом расслабляться горожанам было еще рано: 1872 и 1873 годы тоже оказались холерными. Летом 1872-го, например, одной из жертв холеры стал известный исследователь русской литературы и истории Петр Петрович Пекарский: по свидетельству современника, он еще до начала холеры жаловался на нездоровье, «в этом состоянии он еще обедал в гостях, и, разумеется, без надлежащей осторожности; да обед еще был на открытой галерее, где, вероятно, бедного его и продуло».

Непременный Александр Васильевич Никитенко эмоционально записывал 20 июля 1872 года: «Вам ежеминутно угрожает бедствие: вы ходите, спите, едите, работаете, так сказать, перед глазами смерти. Забурчит ли в желудке, чувствуете ли небольшую в себе перемену, малейшее изменение в обычном течении ваших дней – вам кажется, что гроза готова на вас обрушиться. В несколько часов, здоровые, крепкие, вы можете провалиться если не сквозь землю, то в землю. Так случилось, например, с Пекарским».

Новая вспышка – на исходе лета 1873 года, и тут уже газета-журнал «Гражданин», редактором которой был тогда Федор Михайлович Достоевский, успокаивала читателей (номер от 17 сентября): «Холера гуляла по Европе и, разумеется, перескочила тридевять земель, чтобы не обидеть родного ей пепелища, и с быстротою молнии прибыла в Петербург. Но Петербург проучен и обучен действовать энергично, и после первых дней сильного проявления холеры не столько количеством болезни, сколько быстротечным качеством болезни, холера вдруг ослабела».

В том же номере запечатлен социальный срез болевших холерой: «По наблюдениям в больницах оказывается, что значительный процент заболевающих холерою и привозимых в больницы уже в трудный период болезни составляют чернорабочие трех категорий: землекопы, каменщики и дровокаты. Очевидно, что здесь главная причина этого явления заключается в том, что именно этого рода рабочие лишены теплой пищи и спят на земле или в сыром месте. Из этого следует, что в виду предупреждения появления холеры осенью и пресечения ее в корне, желательно было бы увидеть общественную заботу о доставлении именно этим рабочим того, в чем они нуждаются, то есть теплой пищи и сухого жилья».

К слову тут придется очередная порция статистики: за время эпидемии 1873 года случаев холеры насчитали 1431, а летальных исходов – 672.

Вообще же в немалой степени «Гражданин» оказался прав: еще с 1831 года стало известно, что холера особенно сильно ударяет по малоимущим слоям общества. Однако и состоятельные горожане от нее защищены не были, а боялись ее иногда даже сильнее, чем бедняки – особенно когда познания о холере сочетались с повышенной личной мнительностью. Как, например, это происходило с Иваном Сергеевичем Тургеневым, которого так заботливо пичкал знаниями о холере Алексей Феофилактович Писемский: он этой болезни опасался страшно. По словам известного литературного критика и мемуариста Павла Васильевича Анненкова, была в жизни Тургенева целая «эпоха ужасов перед холерой, когда он не пропускал почти ни одной значительной аптеки в Москве, Петербурге, Париже и Лондоне, чтобы не потребовать у них желудочных капель и укрепляющих лепешек».

Поэт Яков Петрович Полонский записал целый монолог Тургенева о том, как именно одолевала его боязнь холеры: «Мысль, что меня вот-вот захватит холера, ни на минуту не перестает меня сверлить, и что бы я ни думал, о чем бы ни говорил, как бы ни казался спокоен, в мозгу постоянно вертится: холера, холера, холера… Я, как сумасшедший, даже олицетворяю ее; она мне представляется в виде какой-то гнилой, желто-зеленой, вонючей старухи. Когда в Париже была холера, я чувствовал ее запах: она пахнет какою-то сыростью, грибами и старым, давно покинутым дурным местом. И я боюсь, боюсь, боюсь… И не странное ли дело, я боюсь не смерти, а именно холеры… Я не боюсь никакой другой болезни, никакой другой эпидемии: ни оспы, ни тифа, ни даже чумы… Одолеть же этот холерный страх – вне моей воли. Тут я бессилен».

И вот надо же такому случиться: один из визитов Тургенева в столицу в 1870-е годы пришелся как раз на время холеры. Популярнейший в конце XIX столетия беллетрист Петр Дмитриевич Боборыкин позже вспоминал: «Я зашел к нему в отель. Это было в те годы, когда обер-полицеймейстером состоял знаменитый генерал Трепов… В нумере Тургенева нахожу М.В. Авдеева, романиста, одного из тогдашних его подражателей. И.С. стоит в своей парижской вязаной куртке у печки и встречает меня с изменившимся лицом вопросом:

– Вы ничего не знаете?!!

– Ничего! А что такое?

– Ведь здесь – холера!.. Трепов приказал напечатать в „Полицейских“…

– Ну так что ж? Холера здесь болезнь – уже эндемическая…

– Ах, батюшка! Да разве вы не знаете, как я ее боюсь?

И он стал нам рассказывать, беспощадно выдавая самого себя, как он накануне был в гостях у своего приятеля Анненкова, и туда принесли весть о лихой гостье, и он так расстроился, что не был в состоянии ночевать один в отеле и остался на всю ночь у них.

– Ведь поймите, – говорил он почти дрожащим голосом, – она не щадит именно тех, кто ее боится, – вот как я!

– Но если так, Иван Сергеевич, – возразил я, – то вас в первую голову она должна была бы поражать. А вы пережили несколько холер в России и ни разу не заражались!..»

Боборыкин был прав: холера Тургенева так и не тронула. Точного года этой встречи Петр Дмитриевич не называет, однако, известно: Федор Федорович Трепов стал обер-полицеймейстером в 1866 году и оставался на своем посту до 1878-го. За 1873-м следовали спокойные в холерном отношении годы, а до того Тургенев останавливался в петербургских отелях не так уж и часто, и поэтому метод исключения здесь вполне способен помочь. Известно, в частности, что поздней весной 1872-м он поселился в гостинице Демута на Большой Конюшенной улице, провел там всего несколько дней, после чего спешно отбыл за границу.

Очевидно, в 1872-м это и случилось.

1892–1895 годы. «Сфинкс, который нас приводит в ужас»

В истории холеры 1883 – особый год. Год начала очередной холерной пандемии, пятой по счету. В Египет в том году отправилась экспедиция Роберта Коха, и ей, наконец, удалось обнаружить холерный вибрион, а также получить чистую культуру.

Научный триумф? Однако сторонники миазматической теории, особенно их лидер Макс фон Петтенкофер отнеслись к открытию сдержанно. С открытием вибриона (его тогда именовали «запятой») нехотя согласились, но настаивали на том, что сам по себе вибрион безопасен, и только после созревания во вредоносной почве становится смертоносным.

Чтобы доказать свою правоту, Петтенкофер выпил однажды целую пробирку с живой культурой холерного вибриона, заработал расстройство кишечника, выздоровел – и еще более утвердился в своей точке зрения. И дискуссии продолжились. Совсем не случайно знаменитый российский врач-гигиенист Федор Федорович Эрисман примерно в те же годы писал: «Холера представляет собой явление в высшей степени сложное, загадочное. Это, в буквальном смысле слова – сфинкс, который нас приводит в ужас своим смертоносным взглядом, но которого мы до сих пор понять не можем, несмотря на то, что разгадкой его заняты тысячи ученых во всех странах мира».

Спорили врачи и о том, какие меры способны предотвратить распространение холеры – причем по большей части они пришли уже к правильному выводу о том, что холера прилипчива, а значит, мероприятия противоэпидемические, дезинфекция и карантин, просто необходимы. Петербургская городская Комиссия общественного здравия пошла на большее: в 1885 году, «дабы городским больницам дать средства к распознаванию при первых случаях азиатской холеры, распознаванию, возможному только при бактериоскопическом исследовании – для чего требуются особые микроскопы, – Комиссия выписала из-за границы (из Потсдама от Гартнака) большие микроскопы с гомогенными системами, которыми и снабдила городские больницы, до тех пор вовсе лишенные этого необходимейшего научного пособия». Летом того же года при Городской барачной больнице (ныне – Городская инфекционная больница им. С.П. Боткина) устроили «особый аппарат для обеззараживания холерных испражнений», а в Обуховской больнице произвели капитальный ремонт отделения на 100 кроватей.

Мало того: «С целью ознакомления городских санитарных и думских врачей с новейшими открытиями по вопросу о происхождении холеры, которая по исследованиям Р. Коха вызывается особого вида растительным организмом, видимым только под микроскопом – запятообразною бактериею, – согласно постановлению Комиссии общественного здравия, старшим ординатором барачной больницы Н.П. Васильевым, занимающимся бактериологиею, – прочитаны в городской барачной больнице думским и санитарным врачам три лекции: „О запятообразных бактериях Коха и их значении в диагностике, профилактике и терапии холеры“…»

Также были подготовлены врачебные наставления на случай эпидемии холеры («которые при первой надобности могут быть напечатаны и в потребном числе экземпляров распространены среди населения») и определен круг общедоступных препаратов, на которые можно было бы сделать ставку. «По мнению главного врача Обуховской больницы Ф.Ф. Германа, которое разделили и другие врачи больниц, таким средством представляются противохолерные капли четырех составов, а именно: капли двух составов профессора С.П. Боткина, капли Иноземцева и Тильмана».

Вот уже и шагнула медицина вперед, а препараты оставались все те же!

«Этими каплями, заготовленными в потребном количестве в аптеке городской барачной больницы, предположено было, в случае надобности, снабдить дежурных околоточных и дворников частных домов, швейцаров, рабочие артели, мастерские и т. п.».

Вслед за медиками и Министерство внутренних дел издало специальные инструкции по борьбе с холерой, где рекомендовалось, в числе прочего, чтобы местные санитарные комиссии распространяли «как можно шире в народонаселении изданные на случаи холерной эпидемии наставления для публики», а также издавали «по возможности чаще бюллетени о количестве заболевших и умерших от холеры».

Интересное дело, однако: МВД настаивало на широком распространении информации о заболеваемости, а вот Главное управление по делам печати во главе с Евгением Михайловичем Феоктистовым придерживалось иной точки зрения: летом 1891 года, когда очередная пандемия набирала обороты, оно напрочь запретило газетам сообщать какие-либо известия о заболеваниях холерой, «хотя бы даже приходящие из заграницы».

Аналогичные запреты издавались и в 1892 году, когда холера уже быстрым шагом продвигалась по России и грозила столице. Из Персии на Закаспийскую железную дорогу, затем в Ашхабад, Баку, Астрахань, Саратов, Самару, Симбирск, Казань, невзирая на попытки правительства ввести карантины; к середине июня значительная часть губерний уже была под холерой. «Распространению X. сильно способствовал голод 1891–92 гг., сопровождавшийся большим передвижением населения», – отмечала позже Большая медицинская энциклопедия. Пора бы уже бить во все колокола по примеру императора Николая I – однако цензура времен императора Александра III была непреклонна. 13 июня 1892 года: «Безусловно воспрещается упоминать о холере». 17 июля: «Воспрещается говорить вообще о холере. В „Русской Жизни“ сообщается даже, будто хоронят живых, между тем как холера вовсе не имеет грозных размеров».

Последний запрет издали, когда холера уже вплотную подошла к Петербургу. Городские власти и конкретно петербургский градоначальник Виктор Вильгельмович фон Валь к холере готовились обстоятельно; в отчете о деятельности столичного градоначальства и городской полиции за 1892 год фон Валь писал, что «в июне уже выяснилось вполне, что эта грозная болезнь не минует столицы, а потому, в ожидании ее появления, меры борьбы с нею сделались, в силу самых обстоятельств, предметом, на который обращено было все мое внимание».

Особый упор был сделан на «усиленной чистке города», создании санитарных отрядов, устройстве в городских больницах дезинфекционных камер и особых изолированных палат для холерных больных. Подумали также об обеспечении малоимущих горожан «остуженной кипяченой водой», о просветительской работе – и поделом, представления многих о холере были еще вполне пещерными. Большевик Сергей Васильевич Малышев, тогда подросток, стоявший за прилавком в одной из петербургских купеческих лавок, вспоминал про события 1892 года: «Мой мозг усиленно работал и искал ответа на вопрос, действительно ли эта холера напущена врачами, как говорили старухи-шептуньи, или она явилась вне их желания».

Радикальное отличие установок власти от николаевских времен: решено было также «принять общим правилом немедленное направление всех холерных больных в подлежащие больницы; в тех же случаях, когда сами больные, или их близкие, непременно желали бы, чтобы лечение происходило на дому, допускать такое лишь при возможности неуклонного соблюдения профилактических правил».

20 июля 1892 года первые больные с похожими на холеру симптомами были доставлены в городскую Петропавловскую больницу, потом появление болезни в столице подтвердили бактериологически. В первые дни и недели, может быть, «грозных размеров» эпидемия не имела, но уже скоро картина переменилась: в августе холерой заболели 2893 петербуржца. Поскольку замалчивать очевидное стало уже вполне бессмысленно, газетам снова разрешили писать о холере.

И снова нагрянул страх, снова пошли в ход привычные средства предохранения от болезни. Алексей Николаевич Плещеев писал тогда Петру Исаевичу Вейнбергу, что «Мережковский ужасно боится холеры, надел набрюшник, принимает касторку». Что ж, Дмитрий Сергеевич и вправду был мнителен не меньше Тургенева. К счастью, холера и его тоже обошла стороной – потому, возможно, что обитал он в доме Мурузи на Литейном проспекте, а эта часть города традиционно была в числе самых благополучных по холере.

Из тех же августовских дней – история с посещением Александровской больницы для рабочего населения императором Александром III и его супругой императрицей Марией Федоровной. 24 августа августейшая чета «изволила посетить холерных больных, помещавшихся в бараках, и обратить особенное внимание на уход за больными и на их лечение». Главный врач больницы Василий Павлович Доброклонский позже так описывал этот визит, имевший несомненной целью успокоить народные тревоги: «Их Величества, сопровождаемые г. председателем больничной комиссии, г. попечителем больницы, главным доктором и врачами, служащими в больнице, останавливались у постели каждого больного, милостиво осведомлялись у них о ходе болезни и расспрашивали врачей о применяемом ими лечении и о результатах этого лечения. Обойдя два барака, в которых помещались холерные больные, Их Величества, узнав о заболевшей одной из сестер милосердия, ухаживавших за холерными больными, милостиво оказали ей Свое внимание – посетив и ее.

Покидая больницу, Их Величества осчастливили городское общественное управление изъявлением Своего удовольствия по поводу ухода за больными. Их Величества пробыли в больнице около часа и затем отбыли при криках „ура“ многочисленной толпы, собравшейся у ворот больницы».

Что ж, визит своей цели определенно достиг, да и сам по себе натиск эпидемии в 1892 году длился недолго: уже 3 сентября «Новое время» с удовольствием сообщило горожанам, что с похолоданием в северной столице эпидемия стала стихать: «Случайное ли это совпадение или нет, покажут дальнейшие наблюдения, но и в одну из прошлых эпидемий в Петербурге холера быстро стала ослабевать после грозы, в последних числах августа, с сильным понижением температуры и уже более не обострялась».

Статистика подтверждает, что успокаивающие интонации возникли не на пустом месте: в сентябре в Петербурге холерой заболели 958 человек, в октябре – 199, в ноябре – 183, в декабре – 36. Последний случай заболевания холерой в столице отмечен 18 декабря; всего за время эпидемии в городе отмечено 4269 заболеваний холерой, а число летальных исходов составило 1363 (данные приведены по официальному отчету Виктора Вильгельмовича фон Валя о деятельности столичного градоначальства и городской полиции за 1892 г.).

В трех храмах города окончание этой эпидемии впоследствии отмечалось крестными ходами: 19 июля из собора Введения во храм Пресвятой Богородицы лейб-гвардии Семеновского полка, 18 августа из церкви Рождества Иоанна Предтечи при Каменноостровском дворце, 8 сентября, в праздник Рождества Божией Матери, из собора Пресвятой Троицы на Троицкой площади.

Эпидемия 1892 года была не самой большой по петербургским меркам, но первой после длительного перерыва – и именно поэтому она стала поводом провести в столице съезд врачей, принимавших непосредственное участие в борьбе с холерой по всей России, который проходил с 15 по 20 декабря 1892 года; съехались туда депутаты от всех губерний страны; говорилось на нем немало полезных и правильных слов. Впервые прозвучали и слова – казалось бы, парадоксальные! – что страх перед холерой совсем даже не губителен, а полезен. Потому что он «делает свое дело и в самом деле много способствует к оздоровлению наших городов».

Эти слова произнес лейб-медик Иосиф Васильевич Бертенсон, уже знакомый читателю благодаря своей борьбе с холерой в 1866 году, и он был во многом прав: поняв, что одной из причин разгула холеры является антисанитария вкупе с низким качеством питьевой воды, власти сделали немало, дабы эти проблемы побороть. В том числе и столичные. Солидные средства они вложили, например, в развитие водоснабжения: с 1890 года водопроводы принадлежали Городскому управлению, действовала городская исполнительная комиссия по водоснабжению Санкт-Петербурга, в 1889 году на Главной водопроводной станции начали работу песчаные фильтры – пусть и не самые эффективные с точки зрения борьбы с холерой, но воду все равно очищавшие.

В этом же русле – проводившиеся в городе мероприятия по дезинфекции присутственных мест, больниц, дворов, свалок, выгребных ям.

Впрочем, все это были лишь первые шаги в нужном направлении. Оставались и районы, совершенно не охваченные целительными мероприятиями, – скажем, Васильевский остров, население которого пользовалось очень загрязненной водой и уже поэтому находилось в зоне повышенного риска. И совсем не случайно известный хирург лейб-медик Николай Александрович Вельяминов вспоминал один свой эмоциональный разговор с великим князем Сергеем Александровичем, великой княгиней Елизаветой Федоровной и неким «лысым господином», состоявшийся в ту пору: «Великий Князь спрашивал меня, как идет холерная эпидемия в Петербурге, о причинах слабых результатов борьбы с ней и т. п. Я говорил, конечно, совершенно откровенно, не стесняясь, бранил порядки Городской думы, слабый надзор правительственных чинов, халатное отношение Министерства внутренних дел к санитарному состоянию столицы и России вообще и т. д. Великий Князь, любивший иногда поговорить с врачами о медицинских вопросах, очень заинтересовался тем, что я говорил, и поддерживаемый Великой Княгиней, тоже интересовавшейся медициной, все более и более вызывал меня на откровенности. Меня удивило, что лысый господин был, видимо, в курсе дела, знал разные подробности о ходе эпидемии, несомненно был знаком с деятельностью городских дум Петербурга и Москвы, во многом соглашался со мной, подтверждая передаваемое мною, и т. д. В этом я увидел подтверждение моих предположений и окончательно решил, что это один из крупных московских городских деятелей и не особенный поклонник Министерства вн<утренних> д<ел>. Разговор принял очень оживленный характер, и я, уже совершенно не стесняясь, критиковал Медицинский департамент, Медицинский совет и некультурное отношение к санитарным вопросам министерства и его представителей».

Этим лысым господином, завершает свой рассказ Вельяминов, был товарищ министра внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин, за борьбу с холерой в немалой степени ответственный.

В 1893 году холера пришла в столицу 2 августа – и оставалась здесь больше полугода, до 9 февраля 1894-го. Пик эпидемии пришелся на сентябрь; если в августе число заболевших составило 271, то в сентябре – 1254. И снова вниз: октябрь – 393, ноябрь – 190, а вот декабрь снова дал подъем – 621. Всего в этом году холерой заболело 2888 человек, а умерло 1577. По словам доктора медицины Василия Бернардовича Бертенсона, «умирала от нее, как всегда, одна беднота».

И снова начальственный окрик, адресованный журналистам: «Ничего не сообщать о холерной эпидемии и о заседаниях больничной и санитарной комиссий при С.-Петербургской городской думе».

Без перерыва – год 1894-й. Холера продолжалась с начала года по 9 февраля, а затем вернулась 14 июня: июнь – 589 заболевших, июль – сразу 2570. Остановить холеру не помогло и то, что в воскресенье 8 июля прошло молебствие об избавлении от болезни перед Казанским собором.

Разумеется, городская власть в этом году принимала и вполне конкретные меры борьбы с эпидемией, тем более ввиду ее размаха. Принимала в том числе и нерядовые. Виктор Вильгельмович фон Валь писал в отчете о деятельности столичного градоначальства и городской полиции за 1894 год: «Из наблюдения за ходом холерных заболеваний убеждаясь, что одним из главных факторов, способствующих распространению болезни, является праздничный разгул, соединенный с чрезмерным употреблением крепких напитков и потому обусловливающий проявление жажды, которую простолюдин утоляет, без всяких предосторожностей, или водою, нередко недоброкачественною, либо более или менее сомнительным квасом, – я счел необходимым в течение августа и сентября месяцев отчетного года, воспретить торговлю крепкими напитками в воскресные, праздничные и табельные дни и, независимо от того, одновременно с распоряжениями о привлечении к судебной ответственности, на точном основании ст. 42 уст. о нак. нал. мир. суд., всех лиц, изобличаемых в появлении в публичных местах в состоянии опьянения, предавать гласности именные списки этих лиц.

Действительность не замедлила оправдать ожидания, вызванные применением указанной меры: с уменьшением праздничного разгула, весьма заметно сократилось и число заболеваний холерою в следующие за праздниками дни».

Разумеется, шли в ход и более традиционные меры борьбы с эпидемией. Подтверждалось уже заявленное два года назад: «в отношении лечения лиц, подвергшихся приступам холеры, было принято за общее правило заболевающих помещать немедленно в больницы, допуская пользование на дому лишь в исключительных случаях, при соблюдении особых предосторожностей и под надзором санитарного врача».

В городских больницах для холерных больных, как и прежде, отводились изолированные палаты; «кроме того, были приняты меры к освобождению общих больниц от хроников, с целью предоставить их места холерным больным». Вещи заболевших обеззараживались в дезинфекционных камерах; «экипажи, в которых доставлялись холерные больные в больницы, выпускались в город не иначе, как после тщательной дезинфекции их». Дезинфекция осуществлялась и в квартирах, где жили заболевшие.

Непременные санитарные отряды осматривали городские дома и торгово-промышленные предприятия, составляли протоколы о замеченных нарушениях, требовали их исправления.

Так или иначе, принятые меры дали результат: в августе число заболевших составило 747, в сентябре – 120, в октябре – 12. В целом же эпидемия оказалась самой сильной за последние годы: в медицинской статистике отмечен 4201 случай болезни, а число умерших составило 2288 человек – больше 56 %, процент заметно выше, чем в 1892 и 1893 годах, – отчего в отчете градоначальника фон Валя особо говорилось о «нарастающей интенсивности свирепствующей эпидемии».

В этом же отчете, кстати, отмечалось с некоторой меланхолией, что «при отсутствии положительных научных указаний на ближайшие причины возникновения холеры и невозможности, поэтому, воздействовать на них непосредственно», отчего, мол, меры борьбы с эпидемией «были, главнейшим образом, направлены на улучшение общих санитарных условий города».

Вроде бы уже и выяснены механизмы распространения холеры, и правильные действия предпринимала городская власть для борьбы с эпидемией, а вот поди ж ты: все равно не были уверены, что открытиям Роберта Коха можно полностью доверять.

Наконец, год 1895-й. В этом году эпидемия оказалась сравнительно невелика по масштабам, настоящий холерный хвост: 5 случаев заболевания в январе, по 52 в феврале и марте, 41 – в апреле, 64 – в мае, 35 – в июне, 18 – в июле, 14 – в августе, 28 – в сентябре. В октябре начался всплеск заболеваемости, однако уже скоро он пошел на спад – и новый столичный градоначальник Николай Васильевич Клейгельс констатировал в своем официальном годовом отчете: «Незначительна была вспышка холеры, проявившаяся в октябре месяце и вскоре потухшая, ограничившись всего 288 жертвами (против 2640 в 1894 году)».

Историк и публицист Павел Николаевич Ардашев эмоционально писал в дневнике 30 октября 1895 года: «В Петербурге появилась холера, хотя, в сущности, и без нее тошно так, что холера не производит никакого впечатления. По-моему, одна петербургская погода октябрьская стоит не одной холеры. Ничего подобного я еще не видывал. Какая-то мразь невыносимая висит в воздухе, от которой с непривычки просто задыхаешься, да и тьма кромешная царит весь день. Освещение в магазинах прекращается иногда только в 10 часов утра и снова зажигается в 2 часа, а в промежутке какие-то сумерки, мгла беспросветная, полярная ночь что ли. У окна с трудом читать можно. Просто заживо дохнешь, заживо чувствуешь себя в могиле. Что уж тут холера…»

Общее количество заболевших в тот год составило, по официальной статистике Городского общественного управления, 417 человек, умерших – 205 человек. Окончание этой эпидемии произошло уже в следующем году, 11 февраля 1896-го.

Отдельные случаи заболеваний случались и после этого. «Через 8 мес. после 11 февраля 1896 г., а именно 11.X, в то время, когда вся Россия была свободна от холеры, в одну из петербургских больниц поступил и умер единственный больной» (цитата из работы выдающегося бактериолога академика Даниила Кирилловича Заболотного).

Навязчивая это была азиатская гостья – холера.

1893 год. Чайковский, последние дни

Знающий читатель, ознакомившись с предыдущей главой, наверняка захочет спросить: а где же история болезни и смерти Петра Ильича Чайковского? Или автор все-таки согласен с мнением о том, что великий композитор умер не от холеры, и что причиной его ухода из жизни стало само убийство?

Что ж, есть такая точка зрения. Но она многократно и аргументированно развенчана. Холера была, именно холера. Со всеми ее клиническими особенностями.

Впрочем, разложим все по дням.

20 октября 1893 года, поход с друзьями в Александринский театр, а затем ужин в популярном ресторане Лейнера на Невском проспекте, 18. Некоторые мемуаристы пишут, что Петр Ильич был в тот вечер совершенно здоров, но народный артист СССР Юрий Михайлович Юрьев свидетельствует о другом: «Петр Ильич чувствовал легкое недомогание, жаловался на желудок, отказывался от тяжелых блюд. Он ограничивался устрицами и запивал шабли. Но никто не придавал его нездоровью серьезного значения, да и сам он не так чтоб уж очень жаловался, скорее был в хорошем расположении духа: был разговорчив, шутил».

Читатель помнит про «предвестники» холеры? Про то, как неважно чувствовал себя за несколько дней до заболевания Петр Петрович Пекарский? Очевидно, в тот вечер Чайковский уже носил в себе роковую холерную «запятую», а последовавшие события сделали болезнь из легкой – страшной.

Какие события?

Прежде всего тот стакан сырой воды, который Чайковский выпил в ресторане. Не все мемуаристы упоминают про этот стакан, но воспоминания Юрия Львовича Давыдова, племянника композитора, весьма убедительны и детальны: «Окончив заказ, Петр Ильич обратился к слуге и попросил принести ему стакан воды. Через несколько минут слуга возвратился и доложил, что переваренной воды нет. Тогда Петр Ильич, с некоторой досадой в голосе, раздраженно сказал: „Так дайте сырой и похолоднее“. Все стали его отговаривать пить сырую воду, учитывая холерную эпидемию в городе, но Петр Ильич сказал, что это предрассудки, в которые он не верит. Слуга пошел исполнять его распоряжение. В эту минуту дверь отворилась, и в кабинет вошел Модест Ильич, сопровождаемый артистом Ю.М. Юрьевым, с возгласом: „Ага, какой я догадливый! Проходя, зашел спросить, не тут ли вы“, – „А где же нам быть еще?“ – ответил Петр Ильич. Почти следом за Модестом Ильичом вошел слуга, неся на подносике стакан воды. Узнав, в чем дело и в чем состоял продолжавшийся с Петром Ильичом спор, Модест Ильич не на шутку рассердился на брата и воскликнул: „Я тебе категорически запрещаю пить сырую воду!“ Смеясь, Петр Ильич вскочил и пошел навстречу слуге, а за ним бросился Модест Ильич. Но Петр Ильич опередил его и, отстранив брата локтем, успел залпом выпить роковой стакан».

Потом было утро 21 октября – и еще два совершенных Петром Ильичом рискованных поступка, о которых на сей раз вспоминает брат композитора Модест Ильич: «Во время завтрака у него не было отвращения к пище. Он сидел с нами и не кушал, казалось, только потому, что сознавал, что это будет вредно. Тут же он сообщил нам, что вместо касторового масла он принял воды Гуниади. Мне кажется, что этот завтрак имеет фатальное значение, потому что именно во время разговора о принятом лекарстве он налил стакан воды и отпил от него. Вода была сырая. Мы все были испуганы: он один отнесся к этому равнодушно и успокаивал нас».

Опять стакан сырой воды. И мало того: «Вода Гуниади», она же Хуняди Янош. Эту венгерскую термальную воду Чайковский очень любил, она выпускается и доныне, обладая заметным слабительным эффектом и подавляя секрецию желудочного сока. Как раз то, что опаснее всего при холере: ученые установили, что восприимчивость к холере и тяжесть заболеваний во многом зависят именно от кислотности желудочного сока. А уж слабительным эффектом холера обладает сама по себе – и Петр Ильич двумя этими поступками буквально подстегнул болезнь.

А дальше все пошло по нарастающей. Модест Ильич Чайковский:

«К 11 ч. он переоделся и пошел к Направнику, но через полчаса вернулся, не дойдя до него, и решил принять какие-нибудь меры, кроме фланели, которую надел раньше… За время от 11 ч. до 1 ч. дня Петр Ильич был настолько бодр, что успел написать два письма, но на третье у него не хватило терпения писать подробно, и он ограничился короткой запиской… В гостиную он больше не возвращался, а прилег у себя, чтобы согреть живот. Тем не менее ни сам он, ни мы, окружающие, не были нисколько встревожены. Все это бывало часто и прежде. Хотя расстройство усилилось, но мы приписывали это действию горькой воды… Я вышел по своим делам и не был дома до 5 часов. Когда я вернулся, то болезнь настолько усилилась, что, несмотря на протест, я послал за В.Б. Бертенсоном».

Около пяти часов к Чайковскому домой заглядывал композитор Александр Константинович Глазунов, но: «Ему было очень плохо, и он просил оставить его, сказав, что, может быть, и на самом деле у него холера, хотя он этому не верит, так как подобные приступы с ним бывали не раз».

Василий Бернардович Бертенсон: «21 октября 1893 года, приехав домой около восьми часов вечера, я застал на столе записку от Модеста Ильича следующего содержания: „Петя нездоров. Его все время тошнит и слабит. Бога ради, заезжайте посмотреть, что это такое“.

Я тотчас же поехал к больному.

<…>

Выслушав рассказ о ходе заболевания и осмотрев Петра Ильича, я, к ужасу, сразу убедился, что у него не обострившийся катар желудка и кишок, как предполагали не только все домашние, но и сам Петр Ильич, но нечто худшее».

В тот же день к Чайковскому был вызван и лейб-медик Лев Бертенсон, старший брат Василия Бернардовича. Он потом вспоминал: «Приехав в квартиру М.И. Чайковского, где находился Петр Ильич, около десяти часов вечера, я застал покойного в состоянии так называемого альгидного периода холеры. Картина болезни была безусловно характерной, и холеру сразу же пришлось признать очень тяжелой. Мы начали применять все указываемые при таком состоянии наукой средства».

Снова Модест Чайковский: «В 12 часу Петр Ильич начал с криком жаловаться на судороги. Общими усилиями мы начали растирать его. Судороги, при полном сознании больного, проявлялись разом в разных частях тела, и больной просил растирать то ту, то другую часть тела. Голова и конечности начали резко синеть и совершенно похолодели. Незадолго до появления первых судорог Петр Ильич спросил меня: „Не холера ли это?“; я, однако, скрыл от него правду. Когда же он услышал, как доктора отдавали приказание о предохранительных мерах против заражения, когда увидел нас, по настоянию докторов, облаченных в белые фартуки, то он воскликнул: „Так вот она, холера!“. Больших подробностей об этом периоде болезни сказать трудно. Вплоть до 5 часов утра это была одна непрерывная борьба с судорогами и коченением, которые чем дальше, тем менее уступали энергическому трению и искусственному согреванию тела».

На календаре уже 22 октября, утро.

Модест Чайковский: «К 5 часам болезнь стала уступать, больной относительно успокоился, жалуясь только на подав ленное состояние духа… Мы все вздохнули свободнее, но припадки, хотя значительно реже, все-таки повторялись, сопровождаясь судорогами. Во всяком случае, самочувствие его было настолько лучше, что он считал себя спасенным. Так, Льву Бернардовичу, приехавшему около 11 часов, он сказал: „Спасибо вам, вы меня вырвали из когтей смерти. Мне неизмеримо лучше, чем в первую ночь“. Эти слова он повторял неоднократно в течение этого и следующего дня. Припадки, сопровождаемые судорогами, окончательно прекратились около полудня… Болезнь, казалось, уступала лечению, но тогда уже доктора опасались второго периода холеры – воспаления почек и тифоида».

Лев Бернардович Бертенсон: «Надобно сказать, что в таких тяжелых формах холеры, какая была у Петра Ильича, почки обыкновенно перестают функционировать. Происходит это вследствие быстрого их перерождения. Со времени начала болезни у покойного явилось полное прекращение отправлений почек. Явление это весьма опасно, ибо влечет за собою отравление крови составными частями мочи… Все средства применялись для того, чтобы вызвать деятельность почек, но все они оказались безуспешными».

23 октября, день предпоследний.

Модест Ильич: «По своему настроению он казался более удрученным, чем накануне. Вера в выздоровление свое – пропала. „Бросьте меня, – говорил он докторам, – вы все равно ничего не сделаете, мне не поправиться“. В обращении с окружающими начала проявляться некоторая раздражительность. Накануне он еще шутил с докторами, торговался с ними из-за питья, в этот же день только покорно исполнял их предписания. Доктора начали употреблять все усилия, чтобы вызвать деятельность почек, но все было напрасно».

В этот вечер Лев Бернардович Бертенсон собирался назначить Петру Ильичу теплую ванну – но воспоминания о смерти матери сыграли свою роль.

Модест Чайковский: «Мы узнали, что на вопрос доктора, хочет ли Петр Ильич взять ванну, он отвечал: „Я очень рад вымыться, но только я, верно, умру, как моя мать, когда вы меня посадите в ванну“. В этот вечер ванны сделать не пришлось по той причине, что понос снова усилился, сделался непроизвольным, и больной ослабел. Лев Бернардович уехал после 2 часов ночи, недовольный положением вещей».

24 октября, начало конца. Самочувствие Петра Ильича, по словам Модеста Чайковского, было уже «очень скверное», «он больше спал, но тревожным, тяжелым сном», а «сознание после сна возвращалось как-то туже, чем в другие дни». И дальше: «В час дня приехал Лев Бернардович и сразу признал необходимым прибегнуть к крайнему, как нам казалось, средству для вызова деятельности почек – к ванне. В 2 часа ванна была готова. Петр Ильич находился в состоянии забытья, пока приготовляли ее в той же комнате. Надо было его разбудить. Кажется, он не вполне ясно понимал сначала, что с ним хотят сделать, но потом согласился на ванну и, опустившись в нее, вполне сознательно относился к происходящему. На вопрос доктора, не неприятна ли ему теплая вода, отвечал: „Напротив того – приятна“, но очень вскоре начал просить, чтобы его вынули, и говорил, что слабеет».

И финал, в ночь с 24 но 25 октября: «Дыхание становилось все реже, хотя все-таки вопросами о питье можно было его как бы вернуть к сознанию: он уже не отвечал словами, но только утвердительными и отрицательными звуками. Вдруг глаза, до тех пор полузакрытые и закатанные, раскрылись. Явилось какое-то неописуемое выражение ясного сознания. Он по очереди остановил свой взгляд на трех близ стоявших лицах, затем поднял его к небу. На несколько мгновений в глазах что-то засветилось и с последним вздохом потухло. Было 3 часа утра с чем-то».

Даже не будучи дипломированным специалистом в области медицины, можно понять: перед нами вполне классическое течение тяжелой холеры, осложнившейся уремией. Описание, сделанное еще Матвеем Яковлевичем Мудровым, в точности подходит ко всему, что произошло с Петром Ильичем Чайковским: «Сильный внутренний жар, нестерпимая боль, непрестанная рвота и понос; от сочувствия мозга и сердца пульс слабеет, силы упадают, происходят судороги в руках и ногах, поверхность тела холодеет и делается запор мочи».

Холера, именно холера.

Некоторые сторонники теории самоубийства, правда, ведут себя изобретательно: не споря с холерным диагнозом, настаивают, что холерой Чайковский заразил себя намеренно. Специально для этого, мол, и выпил сырую воду. Забывают, что еще за полвека до кончины Петра Ильича было известно: до 90 % пациентов заболевают холерой в легкой форме. Да и в Петербурге в те октябрьские дни 1893 года холера шла на спад. Крайне ненадежный способ самоубийства: пить сырую воду, чтобы с большой долей вероятности заработать лишь понос.

Гуляет по свету еще и байка о том, что во время прощания с Чайковским никаких мер предосторожности не принималось, а доступ к телу покойного был открыт для всех. Однако нетрудно заглянуть в мемуары современников и в газеты того времени, чтобы убедиться в несостоятельности этой теории. Юрий Михайлович Юрьев: «Я сейчас же, как только прочел печальное известие, поразившее всех своей неожиданностью, направился на квартиру к Чайковским, но меня туда не допустили: там производили дезинфекцию». Юрий Львович Давыдов: «В квартиру с останками Петра Ильича, кроме двух-трех ближайших родных, причта, служившего панихиды, и представителей общественного комитета по организации похорон, да и то только после дезинфекции, никто не допускался».

После дезинфекции в квартиру удалось проникнуть отдельным журналистам, но и они свидетельствуют о том же. «Присутствие у изголовья одного лица, поминутно прикасающегося к губам и ноздрям покойного куском светлой материи, пропитанной карболовым раствором, напоминает о страшной болезни, которая сразила умершего», – рассказывала читателям «Петербургская газета». О том же и корреспондент московских «Новостей дня»: «Среди тишины фельдшер прикладывал к устам и ноздрям покойного платок с дезинфицирующей жидкостью».

Именно к тем минутам относится недоуменное свидетельство Николая Андреевича Римского-Корсакова, который в «Летописи моей музыкальной жизни» писал: «Как странно то, что хотя смерть последовала от холеры, но доступ на панихиды был свободный. Помню, как Вержбилович, совершенно охмелевший после какой-то попойки, целовал покойника в голову и лицо».

Есть еще байка о том, что Чайковского якобы хоронили в открытом гробу – и это, мол, еще одно подтверждение теории об отравлении, ведь при холере гроб непременно был бы закрытым. Однако Юрий Михайлович Юрьев пишет про «запаянный свинцовый гроб с прахом Петра Ильича», а Юрий Львович Давыдов так вспоминает о похоронах: «Раздались звуки молитвы „Святый боже!“ и на площадке этажом выше показался гроб, который несли родные. В первой паре шли мой брат Владимир и дядя Модест. Когда они поравнялись со мной, прижатым к косяку окна, я попросил Модеста Ильича уступить мне место. Он был ниже ростом, чем Владимир Львович, и ему трудно было нести тяжелый металлический гроб на вытянутых руках, – он уступил мне место, и я подставил свое плечо».

Об отпевании в Казанском соборе вспоминал и великий князь Константин Константинович: «Давно я не видел такого торжественного богослужения. Пели „Верую“ и „Тебе поем“ из литургии, сочиненной покойным. Мне хотелось плакать и думалось, что не может мертвый не слышать своих звуков, провожающих его в другой мир. Уж я не видел его лица; гроб был закрыт».

Добавим пару значимых для нашей темы деталей: тело Петра Ильича было вначале обернуто в пропитанную сулемой простыню, затем положено в металлический гроб, который запаяли и положили, в свою очередь, в гроб дубовый.

На этом, пожалуй, можно поставить точку.

А завершим эту главу цитатой из газеты «Новости», которая через несколько дней после смерти Петра Ильича горестно писала: «Нет, не хочется верить, что он умер!.. В четверг на прошлой неделе в Петербурге заболело от холеры всего 8 человек, и восьмой был П.И. Чайковский!.. Среди миллионного населения столицы беспощадная эпидемия не могла себе найти более подходящей жертвы!».