Глава первая. Тайный советник и деревянные солдаты
Петербург, 1840-е годы.
Кабинет в здании Министерства финансов на набережной Мойки был погружен в солидную, почти монастырскую тишину. Лишь равномерное тиканье маятника часов в золоченом корпусе да редкое шуршание бумаг нарушали безмолвие. За тяжелым красного дерева письменным столом, уставленном папками с гербами Российской империи, сидел тайный советник Фома Александрович Фаустов.
Он был воплощением импозантности: высокий лоб мыслителя, тщательно подстриженные бакенбарды с проседью, умело скрывавшие крутое очертание челюсти, и спокойные, пронзительно-
Но закончив фразу, Фома Александрович отложил перо и, сняв золотые очки в тонкой оправе, поднес пальцы к переносице. Внешне — легкая усталость от долгого сосредоточения. Внутренне — то самое чувство, которое в последние месяцы посещало его все чаще: чувство глухого, назойливого однообразия.
Вот он, Фаустов. Тайный советник, чьи мнения по финансовым вопросам выслушивает сам министр. Автор знаменитого дебюта «Защита Фаустова», перевернувшего представление о безопасности королевского фланга и сделавшего его имя известным в шахматных клубах от Парижа до Лондона. Вечером его ждет Английский клуб на Дворцовой, темно-зеленая суконная скатерть, тонкий хрусталь для бордо и тихая, изысканная партия с бароном фон дер Гольцем, приехавшим из Берлина специально, чтобы испытать его новую идею в испанской партии.
Именно это «и» было сутью его жизни. Государственная служба и шахматы. Расчет бюджетный и расчет шахматный. Одна сложнейшая комбинация сменяла другую. Мир закрытой, блестящей элиты, где говорят на языке цифр и ладьей, где каждый жест, каждый ход — часть бесконечной, строго регламентированной игры.
Он взглянул в окно. За стеклом, под низким петербургским небом, застыла в январском морозе набережная. Извозчики, купцы, чиновники поменьше чином — весь этот живой, шумный, немного неуклюжий мир был отделен от него не только стеклом, но и невидимой стеной. Он управлял их финансовой судьбой, он мог предугадать тридцать ходов вперёд в партии с гроссмейстером, но сам был словно заперт в изящной, идеально выточенной ловушке собственного статуса.
В ящике его стола, в самом дальнем углу, под важными бумагами, лежала тонкая, самодельная тетрадь в кожаном переплете. Не шахматные записи. Не финансовые отчеты. А схемы, странные на первый взгляд: доска не восемь на восемь, а… иная. С другими правилами, другой логикой. На полях — пометки: «Простота?», «Народная игра?», «Доступность — не синоним примитивности». Это была его тайная отдушина, почти ребячество. Мысли о другой игре, где не король — центр вселенной, а каждая шашка, каждый «простой солдат» мог стать героем. Игре, которую могли бы понять и полюбить не только избранные в бальных залах, но и купец в трактире, и студент в бедной комнатке, и офицер на постое. Игре без многовекового груза шахматной традиции, где можно было бы дышать свободнее.
На столе, рядом с папкой по табачным акцизам, лежал свежий номер «Полицейской газеты». Его взгляд упал на мелкую заметку в углу: «В трактире „Ямайка“ на Васильевском острове местный любитель обыграл заезжего марсельского моряка, давшего сеанс одновременной игры, причем использовал любопытный начальный ход, в среде игроков именуемый „городской“…»
Фома Александрович медленно взял газету. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Не «защита Руи Лопеса» или «гамбит Эванса». А «городской» ход. Из трактира. Из жизни.
Пробили куранты где-то вдали. Время государственных дел истекло. Скоро начнется время шахмат. Он аккуратно сложил газету, спрятал ее в портфель поверх официальных бумаг и позвонил в колокольчик. Вошел бесшумный секретарь.
— Карету в семь к Английскому клубу, — сказал тайный советник, и голос его прозвучал ровно и бесстрастно, как и положено.
Но когда секретарь вышел, Фома Александрович снова открыл ящик стола, на мгновение коснувшись пальцами уголка кожаной тетради. Усталость от закрытого мира была не просто усталостью. Она была зовом. Зовом к чему-то новому, простому и гениальному одновременно. К игре, которая, быть может, станет не его личным триумфом, а достоянием целой страны. Но это были мысли на будущее.
А пока — предстояла партия с фон дер Гольцем. Нужно было быть собранным. Нужно было выиграть.
