Оглавление

Предисловие от составителя и переводчика

Эпоха Тайсё (1912–1926) — один из самых насыщенных и противоречивых периодов в истории японской литературы. Это время стремительной модернизации, культурного диалога с Западом, экспериментов с формой и содержанием, а также глубоких внутренних поисков японской интеллектуальной элиты, к которой принадлежали авторы, чьи произведения вошли в данный сборник.

Представленная антология позволяет увидеть панораму литературного ландшафта эпохи Тайсё во всём его многообразии. В неё вошли произведения писателей, чьи голоса формировали эстетические, философские и социальные дискурсы своего времени. Здесь и эгобеллетристы, и модернисты, и гуманисты и классики пролетарской литературы. Сменялись литературные поколения. Уходили старые мастера, новые авторы вовсю заявляли о себе, предлагая своё понимание литературы и искусства.

Первая мировая война, рисовые бунты, интервенция в Россию, рост рабочего движения, Эпидемия испанского гриппа, Вашингтонская конференция, корейские погромы, Демократия Тайсё (которой не было), Великое землетрясение Канто 1923 — это лишь короткий список событий и явлений, произошедших в эпоху Тайсё. И на этом фоне писали, дружили, ссорились, создавали литературные объединения и журналы авторы этого сборника.

Данная антология — это не просто собрание текстов, но портрет эпохи, стоявшей на перепутье. Здесь соседствуют исповедальная искренность Касаи Дзэндзо и изысканный психологизм Ёсано Акико, социальная сатира Арисимы Такэо и модернистские поиски Ёкомицу Риити, философская притча Симадзаки Тосона и богемная жизнь Кумэ Масао. Объединяет их общий интерес к человеку в момент кризиса — социального и экзистенциального. Это хор голосов людей, которые создавали уникальный художественный язык, определивший развитие японской прозы на десятилетия вперёд.

К сожалению, в данный сборник не вошло множество выдающихся писателей того времени. Это и Танидзаки Дзюнъитиро (1886—1965), и Нагаи Кафу (1879—1959), и Сига Наоя (1883—1971) и множество других, чьи работы ещё не перешли в общественное достояние в России. Но всему своё время.

Павел Соколов

Ёсано Акико. Завещание

Об авторе: Ёсано Акико (1878—1942) — выдающаяся японская поэтесса и писательница эпох Мэйдзи, Тайсё и начального периода эры Сёва. Супруга поэта Ёсано Тэккана (1873—1935). Главные произведения: первый поэтический сборник «Спутанные волосы» (1901), где она воспевала свободу личности, женскую чувственность и любовь, а также перевод на современный японский язык «Гэндзи-моногатари». На русском языке публиковались переводы стихов, эссе и прозы Ёсано Акико. Данная новелла взята из сборника «После возвращения», Ridero, 2025.

I

Письменное завещание, которое вы оставите мне, как и то, что пишу я, в равной степени не будет иметь юридической силы. Поэтому это всего лишь памятная записка. Хотя она предназначена тем, кто позаботится о детях, пока я жива, мне не избежать обращения именно к вам.

Когда-то я уже писала нечто подобное. С тех пор прошло восемь лет. Тогда, перед рождением Ханаки и Мидзуки, в дни физических страданий и душевной тоски, я почувствовала необходимость изложить свои мысли. Начала писать днем 25 декабря. Помню, в первых строках упоминала, как мы с вами радовались рождественским подаркам для Хикару и Сигэру.

То завещание тоже было лишь памятной запиской. Как и сейчас, я старалась писать просто, чтобы вам было легче читать. Но тогда мои мысли были куда более возвышенными. Я рассуждала о женщине, которая станет вашей следующей женой, называла имена, давала оценки, высказывала пожелания.

Оглядываясь назад, понимаю, какой смешной мечтательницей я была! Хотя мои размышления были пустыми, а слова — дерзкими, мне все же хочется верить, что сейчас, как и тогда, найдется четыре-пять женщин, достойных вас. Эта мысль утешает меня, когда я представляю, как вы читаете эти строки.

Среди них есть одна особая. Вы не знакомы с ней сейчас, я сама никогда ее не видела и мало что о ней слышала, но в последнее время меня не покидает ясная, слишком ясная уверенность: после моей смерти вы неизбежно станете ее мужем, и никто лучше нее не позаботится о моих детях.

Даже мысленно обращаясь к дням после своей смерти, я не могу без боли созерцать эту картину. Казалось бы, я спокойна и хладнокровна, но меня поражает, как сильно я страдаю от мысли о вашей будущей боли.

Эта женщина — ваша первая любовь. Вы прожили с ней несколько лет, а после расставания она семнадцать-восемнадцать лет оставалась одинокой. К сожалению, она, вероятно, старше вас. В прошлом году господин Иваки, приехавший из ее родных мест, рассказал нам многое о ней. По его словам, она старше его на два-три года. А сам он, наверное, на два-три года старше вас.

Значит, в ее волосах уже появилась седина? Кожа под глазами просвечивает синевой? Бедный, бедный вы мой…

Вы говорили мне о ней лишь однажды, в первый месяц нашего брака, когда мы еще не думали о личной выгоде. Вы рассказывали о бывшей возлюбленной просто и искренне. Но я провела ту ночь без сна.

II

В ×× префектуре есть женская школа, которую основал ваш старший брат. Восемнадцати-девятнадцатилетним вундеркиндом вы преподавали там и жили в общежитии.

Каждую ночь вдова-военная с короткой стрижкой приходила к вам с фонарем. Притворяясь, будто обсуждает, кого из двух местных умниц вы выберете в жены, она на самом деле пыталась соблазнить вас. Вы отвечали, что первая умница некрасива, а вторая — та самая женщина — вам нравится.

Вы рассказывали, как хотели застрелиться в лесах Северной горы в Киото от горя, что не можете быть с ней. Как через пять-шесть лет все же сошлись, как у вас родилась дочь, которая вскоре умерла. Как при расставании она принесла ваши письма — целый ивовый сундук — к вашему учителю и сожгла их.

На мой вопрос, почему вы расстались, вы ответили: «Из-за смерти ребенка». А когда я спросила, каково это — любить женщину старше себя, вы просто сказали: «Она была красивой, и я не замечал разницы в возрасте».

Вы часто удивлялись, как люди могут жениться на старших или выходить за младших. Я же всегда думала, что для них возраст просто не существует — и завидовала этому счастью.

Лишь три-четыре года назад я узнала, что, несмотря на ненависть, заставившую ее сжечь ваши письма, она поддерживала с вашими братьями и сестрами почти родственные отношения. Возможно, вы узнали об этом позже меня. Или, может быть, сестра рассказала вам в Модзи, когда вы уехали на Запад.

Однажды я месяц прожила с вашей сестрой Цуей в ваше отсутствие. Без злого умысла, просто так, она часто говорила мне о той женщине, особенно во время своих истерик — до слез часто.

Я слышала, что ваши брат и невестка доверяют ей больше других. Именно слова Цуи заставили меня поверить, что лучше нее никто не позаботится о моих детях.

Когда господин Иваки пошутил, что мог бы сосватать ее за одного знакомого вдовца, я рассмеялась. Вы были рядом. Наверное, вам показалось, что я смеюсь искренне? Я не видела вашего лица тогда.

Я собиралась писать только о детях, но невольно отвлеклась на прошлое завещание.

III

Мысль написать это пришла мне сегодня, когда Ханаки и Мидзуки принесли записку учителя: нужно принести по 46 сэн на тетради и кисти. Мне вдруг представилось, как они останутся без меня — и некому будет показать эту записку.

Я вспомнила, как четыре-пять лет назад, ожидая смерти, писала другое завещание. Тогда я вообразила себя призраком, возвращающимся домой.

В доме в Хигаси-Кобайтё кабинет и гостиная были на втором этаже. Внизу, в двух смежных шеститатамичных комнатах, спали вы с детьми.

Мой призрак являлся, конечно, глубокой ночью. Я входила через окно, выходящее на купол Николая-до, и останавливалась у стены в комнате, где мы когда-то читали «Гэндзи».

Я не описывала, как от моего тела исходит голубоватый свет, постепенно освещая все вокруг, как сквозь воду. Нет, я просто щелкала выключателем, заливая комнату светом.

Комната всегда была безупречно чиста. Я представляла, как дети, устав от темноты внизу, поднимаются наверх, и вы кричите, заметив клочок бумаги или обломок игрушки: «Разве вы не видите этот мусор?».

Даже если беспорядок не их вина, вы все равно ворчите: «Разве вы не видите эту пыль?». С каждой ступенькой ваш гнев только рос. Наверняка бывало, что вы ломали фарфоровых кукол в шелковых нарядах, серебряные трубы, футляры для кисточек — и швыряли их с веранды на улицу.

В нише токонома все расставлено точно так же, как при моей жизни. Только перед вазой теперь стоят в два ряда восемь томов моих стихов — нововведение. В книгах повсюду белые листочки-закладки.

На одной из книг лежит письмо от госпожи Тино из Киото. Мне хочется перечитать ее добрые советы о полном собрании сочинений, но я откладываю — уже поздно.

Мне любопытно, как упорядочены мои стихи, но я бессильна это проверить. Осознание этого заставляет с горькой улыбкой признать, что и мои ночные визиты к детям бессмысленны.

У моих произведений есть несколько преданных читателей, любящих их больше, чем я, их создательница. А у моих детей есть только строгий отец. Эта мысль наполняет меня стыдом.

Сначала я не заметила: на ивовом сундуке лежит моя фотография. Наверное, ее вернули из какого-то журнала.

IV

Сегодня я решаю не заглядывать в кабинет. Хотя до последних дней я проводила там по восемь часов в сутки, переживая и радости, и горести, теперь мне невыносима мысль увидеть свой бывший письменный стол, превратившийся в подставку для новых журналов.

Однако, чтобы спуститься вниз, нужно пройти через кабинет к лестнице. Но я же призрак! Мне не нужны ступеньки. С лёгкостью проникаю сквозь пол.

В детской горят лампы куда ярче прежних слабых свечей. Мне отрадно видеть вашу заботу — вы не хотите, чтобы дети чувствовали себя одиноко.

Но вот что странно: под пологом противомоскитной сетки лишь три спальных места. Хикару, Сигэру и… одна девочка. Сердце призрака сжимается. Неужели их всего трое? И в каждой постели спит лишь по одному ребёнку.

Та, что осталась, должно быть, Мидзуки. Значит, исчезла Ханаки? Наверное, её забрала тётя из Мино. Я сразу понимаю это своим призрачным чутьём.

С тех пор, как Сабуро уехал к госпоже Тино в Киото, прошло уже пятнадцать дней. Когда же уехала Ханаки?

Размышляя об этом, я подхожу к изголовью оставшейся близняшки Мидзуки. В её маленьком сердечке должен звучать горестный стук, от которого взрослый не смог бы заснуть. Бедная Мидзуки, как же ей тяжело!

Близнецы связаны непостижимой для обычных людей любовью. Ещё в четыре-пять месяцев они, заливаясь слезами, тут же улыбались, увидев друг друга. Хотя вы, будучи любимицей родителей, всегда, всегда защищали свою младшую (по положению, но не по духу) сестру.

Вы вместе болели, в один день начали переворачиваться и ползать. Без всяких подсказок подносили друг другу бутылочки с молоком. Вы были редкими близнецами — родились в одном плодном пузыре!

Я пытаюсь заглянуть в лицо Мидзуки, шепча эти воспоминания, но девочка уткнулась в красное мериносовое одеяло. Видно, что уснула она в слезах.

У изголовья стоит стеклянная коробка с новыми игрушками. Наверное, у Ханаки есть такая же — вы ведь покупали им всё парами.