автордың кітабынан сөз тіркестері  Блокада

Лидия Слонимская

Да что там имена! Захлопываю святцы —
И на колени все!.. Багровый хлынул свет,
Рядами стройными выходят ленинградцы,
Живые с мертвыми. Для Бога мертвых нет.

А. Ахматова [1]

Для того, чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори искренне, а чтобы говорить искренне, говори так, как мысль приходила тебе.

Л. Толстой. Из ранних дневников

Сбылся и другой, насмешивший нас тогда: будто в Ленинграде настал такой голод, что начали есть собак и кошек и им было опасно показываться на улицах. Наконец, дошло до того, что принялись есть людей со съедобными фамилиями. Так раз, с дуру, выскочила по тревоге наша соседка Надя Лещева — и ее тут же съели. Вообще стали есть не только самые вещи, но и их названия: если в книге попадалось слово «говядина» — это место выедали

Как только все было готово, папе и маме были собраны подарки из всех этих прелестей и отнесены в госпиталь. Маме понес мальчик, Саше — я. Они были вне себя от восторга, словом, недаром я берегла и отстаивала именинный запас. Вечером была Тамара. Была накормлена всем. Пасху ела как завороженная, а мне подарила ломтик белой булочки. Где достала? Наверно, обменяла свой черный <хлеб>. И так нам было уютно, тепло, сытно, весело, я же была счастлива, как ни в одни свои именины во всю мою жизнь. Но я тогда не знала, что это был действительно последний счастливый день моей жизни!

Я до того устала ежедневно отражать какие-то удары, пронзительные взгляды, испепеляющий тон, что чувствую себя затравленным, находящимся при последнем издыхании зверем.

Приписка: «Похороню в среду, через неделю. Не было сил расстаться с ним. Он лежал, как живой, целовала его всего, мягкую щечку, лобик, лапки… Спи, мой зверечек кроткий, моя ненаглядка, моя радость, прекрасный золотой дружок»

Я только купила сухарей, сухих фруктов, сахару. Шоколаду, немного грудинки и семь банок крабов для Фомушки [9]. Потом прибавила к этому «неприкосновенному фонду» кулек крупы, несколько коробок овсяного какао и сочла себя обеспеченной.

В конце осени <1941 г.> в Литфонд, который находился тогда в Гостином Дворе, попала бомба, и Евлалия Павловна, случайно там оказавшаяся, была засыпана. Откопали ее в бессознательном состоянии и, воспользовавшись этим, украли у нее сумочку с паспортом и карточками. Она была сильно контужена. Казалось бы, надо пойти навстречу человеку и помочь ему. Но нет. Ее без конца го-няли в милицию для получения нового паспорта (а без паспорта нельзя получить карточек), и там на нее орали и издевались над ней, «не веря», что у нее все украдено. Долгое время она жила без всякого карточного снабжения, а когда наконец карточки ей выдали, то она была уже так слаба, что уж они ей были ни к чему, и она умерла в начале зимы. Она была очень талантливый человек.

Вообще эта неумолимая злобная власть, притом власть всякого проходимца — каждый ничтожный «начальник» ведь мог издеваться безнаказанно, — была страшней всего: страшней голода, холода, бомб — гаже их, грязнее. Если бы не эта, исполненная ненависти, ищущая сделать зло, ленинградская власть, то много, много меньше было бы в городе смертей, сумасшествий. Власть измышляла, придумывала, как бы еще доконать. И скольких же доконала!

Вообще стали есть не только самые вещи, но и их названия: если в книге попадалось слово «говядина» — это место выедали.