Оглавление

Глава 1

Романдус возвышался во весь свой исполинский рост. Его губы, полные и чувственные, искривились в улыбке, лишенной тепла, но полной холодного любопытства.

— Габриэлла, — произнес он, растягивая имя, будто пробуя на вкус каждый слог, — Я ждал, что однажды ко мне придет одна из вас… Но ставил на другую сестру.

Голос его звучал, как мёд, налитый в бокал изо льда — сладкий, но обжигающе холодный. Надменность сквозила в каждом слове, в каждом взгляде его глаз, напоминающих расплавленное золото с вкраплениями чёрного обсидиана.

Его взгляд скользнул за спину дочери, где у подножия ступеней застыли в ожидании Ли и Сун. В тот миг, когда Романдус поднялся с трона, оба воина — словно управляемые единой невидимой нитью — синхронно преклонили колено.

Его взгляд скользнул за спину дочери, где у подножия ступеней застыли в ожидании Ли и Сун. В тот миг, когда Романдус поднялся с трона, оба воина — словно управляемые единой невидимой нитью — синхронно преклонили колено.

Ирония ситуации витала в воздухе — они не обязаны были кланяться изгнаннику, свергнутому Правителю, чьи законы давно стерты из летописей. Но здесь, в этом позолоченном плену, где даже воздух пропитан силой его власти, он оставался божеством.

Толпа застыла. Музыканты замерли с поднятыми смычками. Дамы в вызывающих платьях затаили дыхание, сжимая веера. Мужчины в сверкающих камзолах замерли в почтительных позах. Даже пламя в сотнях светильников словно перестало колебаться, завороженное моментом.

Ирония ситуации витала в воздухе — они не обязаны были кланяться изгнаннику, свергнутому Правителю, чьи законы давно стерты из летописей. Но здесь, в этом позолоченном плену, где даже воздух пропитан силой его власти, он оставался божеством.

Толпа застыла. Музыканты замерли с поднятыми смычками. Дамы в вызывающих платьях затаили дыхание, сжимая веера. Мужчины в сверкающих камзолах замерли в почтительных позах. Даже пламя в сотнях светильников словно перестало колебаться, завороженное моментом.

— Можете встать, — бросил он снисходительно, и его голос, подобный гулу далëкого грома, покатился по залу.

Хранители поднялись с той же синхронностью, будто их движения зеркалили друг друга. Золото и серебро их доспехов вспыхнуло вновь, словно ожив после мимолетной смерти.

Бывший Правитель Детей Света широким жестом обвел зал, и его браслеты — сплетëнные из солнечного металла, холодного серебра и лунного перламутра — вспыхнули неистовым светом.

— Что ж, — произнес он, и в голосе зазвучали ноты театрального веселья, — Стоит устроить семейный ужин!

Его слова повисли в воздухе, обрастая подтекстами. Это была насмешка над понятием «семьи», намек на давние традиции пиров перед битвами и, даже, скрытая угроза в этом показном гостеприимстве.

Габриэлла стояла неподвижно, лишь тень промелькнула в её глазах — то ли вызов, то ли признание правил этой опасной игры. А вокруг них замок продолжал сверкать, как застывший в янтаре сон о власти, где каждое слово — ловушка, а ужин может оказаться последним для кого-то из присутствующих.

Последний придворный скрылся за массивными дверями, и зал погрузился в звенящую тишину, нарушаемую лишь шелестом шелков. Романдус — бывший повелитель, вечный узник, отец и противник в одном лице — поднял руку в повелительном жесте. Его пальцы, украшенные кольцами с чёрными камнями, поглощающими свет, указали Габриэлле покинуть подиум.

Она сошла по мраморным ступеням, каждый шаг отмеряя с холодной грацией. Её платье, сотканное из ночи и звёзд, струилось по телу, словно живая тьма.

Он двинулся к высоким арочным окнам, где витражи превращали солнечные лучи в цветные блики. Его походка была медленной, исполненной сознательного величия — каждый шаг короля, лишённого трона, но не привычки властвовать. Пурпурные шелка шелестели, как крылья редкой бабочки, а серебряные пуговицы на жилете сверкали, будто россыпи алмазов на бархате.

Габриэлла следовала в двух шагах позади, отмечая про себя этот тщательно выверенный спектакль. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мерцало понимание — она знала эту игру в совершенстве.

Он занял позицию у окна, где лучи, преломляясь через витражи, окутали его золотистым сиянием. Его загорелая кожа заиграла медными оттенками. Пурпур одеяний вспыхнул глубоким винным отблеском. Серебряные нити на костюме засверкали, как река под лунным светом. Он стоял, будто сошедший с фрески Бог, искусно создавая иллюзию свечения. Даже воздух вокруг него казался более плотным, наполненным энергией и властью.

Габриэлла замерла, скрестив руки на груди. Она ждала — не как просительница, а как равный игрок, давно изучивший правила этого представления.

Ли и Сун остановились в пяти шагах за её спиной, создавая живой барьер между своим Луминором и остальным пространством. Их доспехи мерцали приглушенно, будто прикрытые дымкой. Они стали тенями — присутствующими, но не нарушающими священное пространство предстоящего диалога.

Габриэлла заговорила чëтко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку собственного гроба:

— Пожиратель Времени вернулся. Но у него иная стратегия, чем в первый раз.

Её голос, холодный как сталь в морозное утро, резал воздух. Лучи, падающие через витражи, рисовали на её лице узоры из синих и багровых пятен.

— Я хочу провести обряд Ал-Тан-Вейр и призвать Силу. Открыть дверь в наш мир для Создателя.

Её пальцы непроизвольно сжались.

— Ты единственный, кто остался в живых из тех, кто первый раз проводил этот обряд.

Губы Романдуса растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах. Золотистые глаза сузились, словно у кота, видящего мышку в когтях.

— Так ты пришла за моей помощью, — голос его тёк, как мёд, смешанный с ядом, — И что же я получу за своё участие, Командующая?

Габриэлла не дрогнула. Её ответ прозвучал ровно, словно читала приговор:

— Это касается всех нас. Пожиратель уничтожит само время, включая твой замок тщеславия. Я здесь не для того, чтобы торговаться с тобой.

Её губы уже готовились произнести следующую фразу, когда… Романдус двинулся с быстротой змеиного удара. Его мощная рука вцепилась в её горло, поднимая в воздух, как тряпичную куклу.

Ноги Командующей Детей Света беспомощно задергались, ища опору. Пальцы вцепились в его руку, но мышцы под золотистой кожей не дрогнули. Капли пота выступили на её лбу.

Ли и Сун рванулись вперёд, но он лишь поднял свободную руку — и они застыли, будто в янтаре. Мускулы на их шеях напряглись до предела. Глаза выдавали ярость, смешанную с ужасом. Мечи так и не покинули ножен.

— Здесь я решаю, что ты будешь делать, Габриэлла, — его голос гремел, как подземный гул, — Ты допустила ошибку, явившись сюда одна.

Он сжал пальцы сильнее.

— Но ты права — мы не будем торговаться. Я буду называть условия, а ты смиренно кивать!

Он разжал пальцы. Она рухнула на пол, как подкошенный цветок. Колено ударилось о мрамор с глухим стуком. Кашель разрывал горло, когда воздух наконец хлынул в лëгкие.

Он отошëл к окну, снова освещëнный, как божество, холодно добавил:

— Ты меня расстроила, дочь. Вас проводят в покои. И позовут к ужину.

Габриэлла поднялась. Каждая мышца дрожала от унижения, но лицо оставалось каменным. Голова склонилась ровно настолько, чтобы это можно было назвать поклоном. Ресницы опустились, скрывая ярость в глазах. Платье шелестело, будто оплакивая свою хозяйку.

Ли и Сун, наконец освобожденные от невидимых оков, тоже склонили головы. Их доспехи звенели глухо, как погребальный колокол.

Они повернулись к двери — три теневые фигуры в золотом зале, где хозяином оставался лишь один — тот, кто давно потерял всё, кроме жажды власти.

За окнами замка второе Солнце начало садиться, окрашивая башни в цвет запекшейся крови.

***

Темнота расступилась, открывая взору чудо, рожденное самой землей в её тайных недрах. Подземная река, извиваясь как живой дракон, несла свои лазурные воды сквозь узкий каньон, выточенный веками в чёрной мраморной плоти мира. Вода сияла неестественным, почти волшебным светом — не голубым, не бирюзовым, а именно тем глубоким лазурным оттенком, что бывает лишь в снах о забытых морях. Её поверхность мерцала серебряными искрами, будто кто-то рассыпал по ней осколки лунного света, и они, не тонули, а танцевали на лëгких волнах.

Сквозь эту кристальную толщу ясно виделось дно — чёрный мрамор, отполированный течением до зеркального блеска. Казалось, это не камень, а застывшая ночь, вечно бегущая под ногами у лазурного потока. Вода, касаясь его, рождала странные блики — то ли отражения, то ли какие-то знаки, написанные на языке, который никто не мог прочесть.

Стены каньона смыкались высоко над головой, образуя свод, усеянный сталактитами. Они свисали, словно каменные слёзы земли — чёрные, как сама тьма, но с золотистыми искорками внутри. То ли минералы, то ли осколки древних сокровищ, они сверкали при малейшем движении света, будто подземные звёзды. Внизу им вторили сталагмиты — их острые вершины тянулись к своду, как пальцы спящего исполина, пытающиеся схватить невидимую добычу.

Мох покрывал стены причудливыми узорами — то густым ковром изумрудного оттенка, то редкими островками цвета молодой листвы, то почти чёрными пятнами, где зелень сливалась с мрамором. Он светился едва уловимым фосфоресцирующим сиянием, создавая ощущение, будто сам воздух здесь наполнен Силой.

Тишину нарушал лишь шёпот воды — не громкий, не резкий, а мягкий, как голос старого друга, рассказывающего тайну. Он отражался от стен, наполняя пространство эхом, которое казалось древнее, чем сама гора.

И в этом подземном царстве, где лазурь воды встречалась с чернотой камня, где золото сверкало во тьме, а мох светился, как призрачный огонь, время текло иначе — медленнее, глубже, словно сама вечность решила здесь отдохнуть.

Воздух был прохладным, влажным, с лëгким привкусом минералов и чего-то ещё — может, древней Силы, может, просто обещания тайн, которые эта река хранила в своих водах тысячелетиями.

Из темноты тоннеля выплыла лодка — узкая, изящная, словно выточенная из цельного куска шоколадного дерева, пролежавшего века в подземной сырости. Её борта, тёмные и гладкие, как старая полированная мебель, отражали лазурные всполохи воды, приобретая причудливые переливы. По всей поверхности судна тончайшей паутиной тянулись золотые узоры — извилистые линии, напоминающие корни древних деревьев, сплетëнные в замысловатый танец. Казалось, это не просто украшение, а карта забытых путей, нанесенная рукой какого-то подземного художника.

Лодка рассекала воду с почти невесомой грацией, оставляя за собой лëгкую рябь, где серебряные искры на поверхности вспыхивали ярче обычного. Её нос, слегка загнутый вверх, разрезал лазурную гладь, словно острый клинок, а корпус едва покачивался, будто сама река бережно несла это хрупкое творение.

Весла, сделанные из дерева на тон светлее основного корпуса — словно молодая поросль на фоне старого ствола — опускались и поднимались в идеальной синхронности. Их лопасти, широкие и плоские, входили в воду почти беззвучно, лишь лëгкий всплеск нарушал тишину подземного царства. При каждом гребке вода стекала с них сверкающими каплями, оставляя за лодкой мимолетный след из кругов, которые тут же растворялись в общем течении.

Движение было настолько плавным, что казалось — лодка плывет сама по себе, а весла лишь подыгрывают реке в этом странном танце. Золотые узоры на бортах мерцали при каждом повороте, отражаясь в чёрном мраморе дна, создавая иллюзию, будто корни на дереве оживают и тянутся вглубь каменной бездны.

И пока ладья скользила вперëд, сталактиты на своде каньона роняли на неё редкие капли, которые, попадая на золотые линии, заставляли их на мгновение вспыхивать ярче, будто кто-то невидимый проводил по ним влажным пальцем, оживляя древнюю Силу.

Вода, воздух, камень и дерево — всё здесь слилось в едином движении, в странной гармонии подземного мира, где даже время текло иначе, подчиняясь ритму весел и шёпоту реки.

***

Габриэлла стояла у высокого окна, где разноцветные стекла складывались в узоры, напоминающие звёздные карты забытых эпох. Комната, дарованная отцом-тираном, дышала тем же показным великолепием, что и весь замок — мраморные стены с позолотой, тяжёлые бархатные драпировки цвета спелой сливы, светильники в виде застывших пламеней. Но среди этой искусственной роскоши её фигура казалась инородным телом — островком трезвости в море безумного тщеславия.

Она сменила парадный наряд на простое тёмно-синее платье, будто сбросила маску, чтобы на мгновение стать собой. Ткань, мягкая и податливая, облегала стан, подчёркивая каждую линию тела — от чёткого V-образного выреза, открывающего ключицы, до широкого пояса, стягивающего талию. Свободная юбка струилась до самого пола, скрывая ноги, но не скрывая лёгкого трепета ткани при каждом вдохе. Волосы, заплетённые в простую косу и перехваченные синей лентой, лежали на спине, как река, уставшая от бурь.

Её взгляд, устремлённый вдаль, проникал сквозь витражи, сквозь стены замка, сквозь само время — куда-то в невидимую точку на горизонте судьбы. В глазах, обычно холодных и расчётливых, плавала тень чего-то неуловимого — может, сожаления, может, давно задавленного страха.

Тишину нарушил лёгкий шорох кожаных доспехов. Ли-Сун, снова ставший единым целым, подошёл к ней с той же осторожностью, с какой подходят к дикому зверю, затаившемуся в углу. Его чёрный жилет и штаны из мягкой кожи шелестели при движении, как паруса в ночном ветре. Он встал рядом, повернувшись к её профилю, но не нарушая границ этого хрупкого одиночества.

Они замерли — воин и Командующая, два острова в океане золота и лжи. Свет, проникающий сквозь витражи, рисовал на их лицах причудливые узоры — синие, как глубина океана, багровые, как свежие раны. Где-то за стенами этого позолоченного ада солнце касалось горизонта, но здесь, в комнате с витражами, время словно остановилось, заворожённое молчаливым диалогом взглядов.

И только тени на стенах шевелились, напоминая, что даже в этой искусственной вечности есть место движению — тихому, неотвратимому, как ход песчинок в часах судьбы.

Его голос прозвучал как тёплый ветер, затерявшийся в ледяном дворце, — бархатный баритон с той самой хрипотцой, что появлялась лишь в редкие моменты, когда он позволял себе быть не Хранителем, кем-то более значимым.

— Позволь разделить эту боль с тобой, — произнёс он, и слова его, тихие, но отчётливые, повисли в воздухе, словно дым от погасшей свечи, — Ты закрылась от меня. Я больше не чувствую то же, что и ты.

Она оставалась неподвижной, словно высеченной из мрамора, её пальцы, бледные и тонкие, лежали на подоконнике, не сжимаясь, не дрожа. Витражи окрашивали её лицо в синие и багровые тона, превращая кожу в живую карту забытых бурь. В её глазах, устремлённых в никуда, не было отражения тепла заката — лишь пустота, глубокая и бездонная.

Он не отводил взгляда, продолжая смотреть на её профиль, на резкую линию скулы, на губы, сжатые в тонкую нить.

— Это и моя утрата, — добавил он, и в голосе его прозвучала та самая настойчивость, что скрывалась за мягкостью, — не требование, но напоминание. Он говорил о том, что они так и не обсудили, о чём не осмелились заговорить. О той маленькой искре жизни, что горела в ней, неведомая даже ей самой, пока Пожиратель не вырвал её с корнем.

Она не ответила. Не дрогнула. Словно превратилась в статую, в призрак, в тень самой себя. С того самого мгновения, как осознала потерю, она захлопнула дверь в свою душу, и даже он — тот, кто знал каждый её вздох, каждый скрытый страх — остался за её порогом. Он не спорил тогда. Давал ей время. А потом не предоставлялось шанса на разговор. И вот сейчас, взаперти в замке чужого тщеславия, время нашлось.

Ли-Сун стоял рядом с Габриэллой, ощущая, как стена между ними становится всё толще, а её молчание — всё громче. Лучи солнца скользили по её волосам, по краю щеки, по ресницам, не дрогнувшим ни разу. Он смотрел, как свет играет на её холодном, отстранённом лице, и в его глазах читалась преданность и желание быть частью её души.

Пока за окном солнце продолжало падать, окрашивая мир в цвета утраты, тишина между ними растянулась, как тень в предзакатный час, став почти осязаемой, тяжëлой, словно пропитанной невысказанными словами. И тогда он усмехнулся — звук, рожденный где-то в глубине груди, прошедший сквозь зубы, сдавленный и горький, как дым от сгоревших надежд.

— Ну, конечно, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось самоистязание, — Как я мог возомнить себя достойным дотянуться до высшей крови.

Он сделал лёгкое движение, разворачиваясь к ней спиной, словно отрекаясь не только от этого разговора, но и от той незримой нити, что когда-то связывала их крепче любых клятв. Первый шаг — и он готов был уйти, раствориться в золочёных коридорах этого проклятого замка, но в последний миг добавил, почти беззвучно:

— Я уже нафантазировал, что нас связывает нечто большее, чем Харис-Лар.

Его тело уже подалось вперёд, когда её пальцы вцепились в его запястье — резко, без предупреждения, с силой, от которой даже он, привыкший к её порывам, замер. Она не произнесла ни слова, лишь развернула его к себе, заставив встретиться взглядами. В её глазах, обычно холодных, как зимние звёзды, плясали отблески заката, смешиваясь с чем-то неуловимым — тем, что он не видел в них уже слишком долго.

Медленно, будто боясь спугнуть хрупкость момента, она прижала его ладонь к своей груди — ровно по центру, где под тонкой тканью платья стучало сердце, учащённое и живое. Потом подняла свою руку и повторила жест на нём, ощущая под пальцами твёрдый ритм его сердца сквозь мягкую ткань жилета.

Оба замерли. Она — лицом к окну, где закат окрашивал витражи в кровавые тона, он — спиной к свету, его черты тонули в полумраке, лишь глаза, глубокие и сосредоточенные, ловили её взгляд.

Глаза их встретились всего на мгновение — два тёмных золотых озера, в которых отражались целые миры боли, — прежде чем она опустила ресницы. Он последовал за ней без слов, будто их веки были связаны невидимой нитью. И в этот миг она открыла дверь, ту самую, что последние дни держала на запоре, позволив их связи хлынуть сквозь сломанные плотины.

Их пальцы, всё ещё прижатые к груди друг друга, вдруг пронзили тонкие золотые узоры, вспыхнувшие под кожей, как карта забытых созвездий. Из-под ладоней полился свет — не ослепляющий, а тёплый, живой, будто само солнце рождалось в точке соприкосновения.

И тогда волна накрыла Ли-Суна с такой силой, что его тело содрогнулось, будто под ударом молота.

Сначала пришëл холод — пронизывающий до костей, выжигающий дыхание, превращающий лёгкие в ледяные глыбы. Потом горе, чёрное и бездонное, как пропасть, поглощающая всё светлое, что когда-либо было в душе. Оно обволакивало, разъедало изнутри, оставляя после себя лишь пепел воспоминаний. Затем отчаяние — всепоглощающее, делающее мир плоским и бессмысленным, где даже следующий день казался непосильной ношей.

Гнев пришëл последним — яростный, неукротимый, рвущийся наружу, как зверь из клетки. Он бился в его груди, требовал крика, разрушения, крови. Казалось, ещё мгновение — и ребра не выдержат, разойдутся, выпуская эту бурю наружу.

А потом… пустота. Та самая, что теперь жила в ней — в выжженном чреве, в разбитом сердце, в каждой частице её существа.

И так же внезапно, как началось, всё закончилось.

Сияние погасло, узоры растворились, оставив после себя лишь лëгкое жжение на коже. Они синхронно открыли глаза, всё ещё связанные невидимой нитью, всё ещё дышащие в одном ритме.

Её ладонь дрогнула, готовая соскользнуть с его груди — обряд завершен, прикосновение больше не нужно. Но едва пальцы её оторвались на волосок, он прижал их обратно — не для ритуала. Просто чтобы быть ближе. Чтобы сказать без слов: «Я здесь. Мы вместе в этом.»

И она приняла это, позволив его ладони остаться на своём сердце, как когда-то позволила ему войти в свою жизнь.

Потом она двинулась — едва заметный наклон вперёд. Он встретил её, и их лбы соприкоснулись, как две половинки разбитого амулета, наконец сложившиеся воедино. Ладони всё ещё лежали на груди, чувствуя под пальцами ровные удары сердец, а свободные руки нашли шею друг друга, пальцы слегка касались щек — он её, она его.

Так они и стояли — не воин и Командующая, не Хранитель и Луминор, а просто два Дитя Света, нашедшие друг друга в этом хаотичном мире. За окном солнце окончательно скрылось за горизонтом, и только последние отсветы заката дрожали на их сцепленных руках, как будто сама вселенная благословляла эту тихую минуту покоя перед грядущей бурей.

***

На носу лодки, неподвижная и величавая, сидела Аврора — словно изваяние, высеченное из чёрного атласного камня, холодного и неприступного. Её волосы, заплетенные в замысловатые косы, вились по контуру головы, подобно змеям, застывшим в ритуальном танце, прежде чем слиться в единую тяжёлую косу, ниспадающую на спину. Одежды цвета туманной дымки, облегали стройное тело, создавали резкий контраст с тёмной гладью воды и мрачными сводами пещеры — будто лунный свет, воплотившийся в материи. Её глаза, холодные и ясные, были устремлены вперёд, в черноту тоннеля, будто она уже видела то, что скрывалось за поворотом, и это зрелище не вызывало в ней ни страха, ни волнения.

За ней сидел её Хранитель Аулун, его мощные плечи напрягаясь при каждом взмахе. Его обнаженные руки демонстрировали переплетение мышц и шрамов — летопись бесчисленных битв. Лицо оставалось непроницаемым, словно выкованным из той же породы, что и стены каньона. Весла в его руках опускались и поднимались с механической точностью, будто он был не человеком, а частью самой лодки — неотъемлемым механизмом, созданным для этого подземного путешествия.

Дальше, в полной готовности в любой момент вступить в бой, замерла Хранитель Изабеллы Серамифона. Её глаза, острые как клинки, скользили по сталактитам, свисающим со свода, будто ожидая, что в любой миг каменные клыки оживут и ринутся в атаку. Пальцы её то и дело непроизвольно сжимались на рукояти кинжала, а дыхание было настолько тихим, что казалось, она и вовсе перестала дышать.

На корме, почти сливаясь с тенями, сидела сама Изабелла. Её медовые одежды, обычно тёплые и мягкие, здесь казались бледными, почти призрачными, делая её кожу прозрачной, как у существа, не принадлежащего этому миру. Кончики её пальцев едва касались водной глади, оставляя за лодкой лëгкие следы — будто невидимые нити, связывающие её с этой странной рекой. Её взгляд, обычно такой живой и любопытный, теперь был прикован к воде, словно в её глубинах она пыталась разглядеть ответы на вопросы, которые никто не решался задать вслух.

Тишина в лодке была густой, тяжёлой, как сам воздух в этом подземном царстве. Никто не произносил ни слова — ни упрека, ни страха, ни даже вопроса. Лишь плеск вëсел да редкие капли, падающие со сталактитов, нарушали это гнетущее молчание. Они плыли вперëд не потому, что хотели этого, а потому, что Габриэлла лишила их выбора, как лишают ребенка сладости — резко и без объяснений.

И пока лодка скользила по лазурной воде, унося их всё дальше в темноту, каждый из них оставался наедине со своими мыслями — Аврора с её холодной решимостью, Хранители с их готовностью к бою, Изабелла с её безмолвными вопросами. А река текла вперёд, безразличная к их страхам, унося их к месту, где, возможно, их ждало не спасение, а новая бездна.

Глава 2

Золотой свет тысячи светильников дрожал на стенах, отражаясь в хрустальных бокалах и позолоченных тарелках, превращая зал в живой организм из бликов и теней. Гости, развалившиеся на шёлковых подушках, напоминали пёстрых тропических птиц, застывших в неестественных позах — их наряды кричали богатством, переливаясь пурпуром, изумрудами и золотом, будто соревнуясь, кто перещеголяет в этом безумстве излишеств.

Между ними скользили слуги — стройные тени в платьях цвета утренней зари, того самого оттенка жёлтого, что бывает только в первые мгновения рассвета, прежде чем солнце окрасит небо в более смелые тона. Их движения были отточены до совершенства, будто они не ходили, а плыли над мраморным полом, неся на вытянутых руках золотые подносы с яствами, от одного взгляда на которые кружилась голова. Жареные павлины с распушенными хвостами, фрукты, вырезанные в виде диковинных существ, пироги, из которых при разрезании вырывались живые бабочки — каждое блюдо было шедевром не только кулинарии, но и театрального искусства.

Гости лениво подставляли свои золотые тарелки, даже не утруждая себя благодарностью — их пальцы, унизанные кольцами, хватали куски, оставляя жирные следы на драгоценном металле. Напитки, тёмные, как сама ночь, лились рекой из причудливых сосудов в кубки, украшенные самоцветами.

А во главе этого безумного празднества, у подножия своего же трона, восседал Романдус. Он не занял сам трон — лишь полулежал у его основания, на пурпурных подушках, расшитых золотыми и серебряными нитями, что переливались при каждом его движении. Его поза была нарочито небрежной — он слегка облокачивался на основание трона, но осанка оставалась безупречной, выдавала в нём властелина даже в моменты кажущегося расслабления.

Его наряд был воплощением изысканной дерзости — жилет из глянцевой ткани глубокого тёмно-зеленого цвета, напоминающего хвойный лес в лунную ночь, облегал торс, оставляя загорелую кожу груди и живота открытой. Серебряные пуговицы сверкали, как звёзды на этом искусственно созданном небосводе. Штаны того же оттенка, с серебряными узорами по бокам, словно дорожками из лунного света, обтягивали бедра, подчёркивая каждую линию мускулов. Кожаный пояс с серебряными вставками и пряжкой в виде восьмиконечной звёзды — символа, значение которого знали лишь посвящённые — завершал образ.

На его руках, выше локтей, одинаковые браслеты — сложное сплетение серебра, золота и перламутра, будто застывшая в металле музыка.

Он взирал на пир с выражением надменного удовольствия на лице, где в уголках губ пряталась едва заметная усмешка — то ли восхищения собственным творением, то ли презрения ко всем в зале, что так любезно играли его игру.

Где-то в углу, почти незаметно, играли музыканты — их мелодия терялась среди смеха и звона бокалов, создавая лишь призрачный фон, как далёкий шум моря для тех, кто никогда не выходил на берег.

Подушки у его ног на ступень ниже пьедестала — цвета молодой зелени, расшитые серебром — лежали нетронутыми, словно ожидая кого-то достойного занять это место. А ниже, у основания подиума, подушки того же цвета, что у гостей, сливались с морем роскоши, напоминая, что даже здесь есть иерархия, и каждый знает своё место.

И над всем этим царил он — полубог в мире смертных, узник в своём же дворце, отец, ожидающий дочь на пир, который давно перестал быть просто ужином, а превратился в очередное испытание, замаскированное под праздник.

Двери распахнулись с торжественным скрипом, и в зал вошла Габриэлла — словно холодный ветер с гор, ворвавшийся в душный пиршественный зал. Её походка была мерной и величественной, взгляд устремлен вперёд, будто разодетые гости по обеим сторонам были не более чем тенями, недостойными её внимания. Хотя так и было. Она шла прямо к трону, меж двух рядов пирующих, и каждый её шаг отдавался звоном в напряжённом воздухе.

Её платье — синее, как предрассветное небо в самый ясный день — казалось, вобрало в себя всю свежесть утреннего воздуха. Широкие лямки лежали на плечах, обрамляя V — образный вырез, достаточно скромный, чтобы не вызывать укоризненные взгляды, но и достаточно открытый, чтобы подчёркивать её статность. Лиф, облегающий стройный стан, был расшит серебряными нитями, складывающимися в замысловатые узоры — точь-в-точь как те, что появляются на коже Детей Света, когда они призывают Силу.

Широкий пояс серебряного цвета, словно обруч луны, подчеркивал её талию, а юбка, ниспадающая мягкими складками до самого пола, делала каждый её шаг плавным, будто она не шла, а скользила над землей. В свете тысячи огней юбка переливалась крошечными серебряными точками — словно кто-то рассыпал по ткани звёзды с ночного неба.

На правой руке, чуть выше локтя, сверкал изящный серебряный браслет — простой и совершенный, как само кольцо луны.

Её волосы, пепельно-русые, будто припорошенные утренним инеем, были заплетены в две тонкие косы, огибающие голову, словно корона, а на затылке сливались в одну, переплетенную синей и серебряной нитями.

За её правым плечом, на расстоянии двух шагов, шёл Ли-Сун — живое воплощение верности и боевой мощи. Его угольно-чёрный панцирь, украшенный серебряными узорами, будто повторял тайные символы на платье Габриэллы, создавая между ними незримую связь. Под доспехом виднелась тонкая туника светло-серого оттенка, её короткие рукава лишь наполовину прикрывали мощные плечи, скрывая древний символ его рода в виде двух дуг, соприкасающиеся в середине, концы одной смотрят вверх, другой — вниз.

Кожаные штаны, угольные и плотно облегающие бёдра, расширялись у голеней, не сковывая движений. Сапоги того же цвета, украшенные серебряными узорами, бесшумно ступали по мрамору. На поясе чёрного цвета в кожаных ножнах покоились: двойной изогнутый меч и короткий кинжал — их рукояти из чёрного дерева были нарочито просты, лишены украшений, словно говорили: «Этим оружием убивают, а не любуются».

Его короткие тёмно-русые волосы были слегка взъерошены, будто только что после схватки с невидимым ветром, добавляя образу воина ноту небрежной естественности. Загорелая кожа, гладкая и блестящая под светом ламп, выдавала в нём человека, который больше времени проводил под открытым небом, чем в позолоченных залах. Лицо оставалось невозмутимым — ни тени эмоций, только сосредоточенность и готовность. Его глаза смотрели только вперёд, следя за спиной своей спутницы с благородной преданностью.

Они достигли подиума.

Габриэлла слегка склонила голову, её голос прозвучал чётко и ясно, без подобострастия, но и без вызова:

— Отец.

Ли-Сун, не говоря ни слова, опустился на одно колено, его движения были отточены до автоматизма — ни секунды промедления, ни лишнего жеста.

Романдус, полулежащий на пурпурных подушках, медленно выпрямился, его золотистые глаза скользнули по дочери, затем по её Хранителю.

— Садись, — произнёс он, и в этом слове звучало не приглашение, а приказ.

Габриэлла поднялась по ступеням подиума и опустилась на зелёные подушки, расшитые серебром — место, подготовленное специально для неё. Ли-Сун занял отведённое ему место у основания подиума, где лежали подушки того же цвета, что и у остальных гостей, но даже здесь, среди роскоши и излишеств, он казался инородным телом — тёмным клинком, воткнутым в золотую оправу.

Теперь все были в сборе.

Воздух в зале стал ещё гуще, словно пропитанный невысказанными словами, старыми обидами и новыми угрозами. Музыка заиграла чуть громче, но её весёлые ноты уже не могли развеять напряжение. Гости перешёптывались, бросая украдкой взгляды на три фигуры у трона — отца, дочь и воина, связанных невидимыми нитями прошлого, которые вот-вот должны были натянуться до предела.

Романдус откинулся на пурпурные подушки, его пальцы с кольцами из чёрного обсидиана постукивали по белоснежному мрамору пьедестала. Взгляд, тяжёлый и проницательный, будто пробивающий душу насквозь, устремился на дочь.

— Ты хочешь призвать Создателя, — произнес он, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. Голос его звучал как мёд, смешанный с ядом — сладко, но с отчётливой нотой угрозы, — Смело с твоей стороны. А мудрец рассказал, чем обернулся обряд для нас?

Он наклонился вперёд, и свет витражей заиграл на его обнаженной груди, подчёркивая каждый рельеф мышц.

— Тебе известна судьба почивших Брата и Сестры Ночи? Готова рискнуть своим рассудком? Жизнями сестёр?

Габриэлла не дрогнула. Её пальцы, лежащие на коленях, оставались неподвижными, будто высеченными из того же мрамора, что и пол зала.

— Вас было трое, — ответила она, голос ровный, как поверхность озера перед бурей. — Нас будет шестеро. Каждому достанется меньшая доза Силы.

Романдус усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

— В теории, — парировал он, медленно вращая в пальцах золотой кубок, — Но ты не ощущала её, не знаешь, каково нам было. Есть вероятность, что не всё переживут последствия Ал-Тан-Вейр.

— Против полного уничтожения всего живого, возможные последствия не так страшны, — отрезала Габриэлла, и в её глазах вспыхнул огонь решимости.

И тогда Романдус рассмеялся.

Этот смех разорвал воздух зала, как кинжал — резкий, громкий, заставивший даже музыкантов на миг замолчать. Гости замерли, кубки застыли на полпути ко ртам, глаза устремились к трону. В этом смехе не было радости. Он звучал как падение меча на плаху — холодный, металлический, наполненный надменностью и чем-то… пугающим. Будто за ним скрывалась тысяча кошмаров, которые он видел и которые теперь напоминал дочери.

Габриэлла почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала этот смех. Знала, что за ним последует. Сейчас будет урок — показательный, унизительный, тот, что он так любил преподносить, когда чувствовал, что контроль ускользает из его рук.

И ей это не понравится. Потому что она знала его. Лучше, чем кто-либо в этом зале. Лучше, чем он сам хотел бы.

Смех угас, растворившись в гуле празднества, будто его и не было. Гости, словно марионетки, чьи нити на мгновение ослабли, вернулись к кубкам и притворным беседам. Но в воздухе осталось напряжение — острое, как лезвие, приставленное к горлу.

Романдус откинулся на подушки, его пальцы с чёрными кольцами сложились в расслабленную пирамиду. Взгляд, холодный и проницательный, впился в дочь.

— Скажи мне, Габриэлла, — его голос звучал почти нежно, если бы не ледяная нотка, прячущаяся в глубине, — Если тебе придётся выбирать между спасением всего мира и жизнью Ли-Суна…

Он кивнул в сторону Хранителя. Тот сидел неподвижно, словно вырезанный из тёмного дерева, его пальцы не дрогнули даже над блюдом, к которому он обычно не остался бы равнодушным.

Габриэлла молчала. Её глаза, два озера из золотого льда, не отрывались от отца, выискивая подвох в каждом его движении.

И тогда он улыбнулся.

Улыбка растянулась медленно, как рана от хорошо отточенного клинка — красивая в своей жестокости.

Рука Романдуса взметнулась вперёд, жилы вспыхнули зловещим светом.

Габриэлла инстинктивно проследила взглядом — и увидела, как Ли-Сун вдруг задрожал. Его пальцы впились в горло, рот открылся в беззвучном крике. Глаза, обычно такие спокойные, расширились от ужаса, но не перед лицом смерти — а перед её причиной.

Сердце Габриэллы сжалось.

Она обернулась — и мир сузился до одного человека. До его судорожных попыток вдохнуть, до пальцев, бессильно цепляющихся за невидимую хватку.

Страх. Он накрыл её, как волна, солёная и безжалостная.

Но когда она повернулась к отцу, в глазах уже горел гнев.

— Гнев! — воскликнул Романдус с детским восторгом, — О, да, гнев, дочь моя!

Она снова взглянула на Ли-Суна — и почувствовала, как что-то рвётся внутри.

Не страх. Не боль. А понимание. Оно исходило от него, как тепло от костра. Он не винил её. Не требовал спасти его. Просто… принимал. Как принимал всё — её приказы, её гнев, её редкие моменты слабости. И это было хуже любых упрёков.

Она не заметила, как отец поднялся. Его губы коснулись её уха, холодные, как поцелуй змеи.

— Я отвечу за тебя, — прошептал он, — Раз ты не решаешься произнести это вслух сама. Жизнь твоего Хранителя для тебя превыше всех остальных. Даже твоих сестёр.

Его слова падали, как капли яда.

— И не потому, что вас связывает обет Сияния. А потому что ты испытываешь к нему… чувства.

Рука опустилась. Ли-Сун рухнул вперёд, жадно хватая ртом воздух. Габриэлла выдохнула — и в этом выдохе было столько облегчения, что отец рассмеялся.

— О, облегчение! Его ты сейчас чувствуешь.

Он вальяжно откинулся на подушки, наблюдая, как дочь пытается собрать осколки своего хладнокровия.

— Видишь ли, Командующая, чувства — это помеха. Главный враг лидера! Они играют против тебя… и делают тебя не только уязвимым, но и предсказуемым.

В его глазах танцевали огоньки — не веселья, а чего-то древнего и страшного.

— А я ведь всегда ненавидел предсказуемость.

Ещё до того, как в зале прозвучал первый насмешливый вопрос, до того, как холодный смех Романдуса разорвал воздух, пока все взгляды были прикованы к великолепному спектаклю отцовского унижения собственной дочери — по замку уже скользила тень.

Туника Ли-Суна, та самая, что так тщательно прикрывала его плечи, скрывала не просто знак рода, а куда более важную тайну. Под тканью, там, где должен был красоваться единый символ рода Илдвайн, теперь была лишь его добрая половина.

Пока Хранитель сидел в зале для пиров, неподвижный, как изваяние, с лицом, не выдававшим ни единой эмоции, его вторая половина уже пробирался по тайным проходам замка.

Тени обнимали Суна, цеплялись за чёрные доспехи, сливаясь с ними в единое целое. Он двигался бесшумно, как призрак, рождённый самим мраком. Его шаги не оставляли следов на полированном полу, дыхание не нарушало тишины коридоров. Даже воздух, казалось, не смел дрогнуть при его приближении.

Где-то впереди лежали покои Романдуса — сердце этого позолоченного ада.

А в зале в это время разыгрывался спектакль. Габриэлла, гордая и неприступная, отец, наслаждающийся своей властью, гости, жадно ловящие каждое слово. И никто — абсолютно никто — не догадывался, что настоящая игра уже началась. И что ставки в ней куда выше, чем просто жизнь одного Хранителя.

Сун скользнул в покои Романдуса, как тень, прилипшая к стенам, — бесшумный, неосязаемый, словно само дыхание ночи. Дверь, казавшаяся неприступной, поддалась его искусным пальцам без единого скрипа, будто знала, что сопротивляться бесполезно. И вот он внутри, в самом сердце логова того, кто правил Детьми Света железной рукой, обёрнутой в бархатную перчатку.

Но то, что открылось его взору, заставило сердце на мгновение замереть.

Здесь не было ни позолоты, ни вычурных фресок, ни тяжёлых драпировок, удушающих пространство. Вместо этого — холодная, почти монашеская строгость. Воздух, наполненный ароматом древесного ладана и старого пергамента, был чист и прозрачен, без приторной сладости благовоний, которыми пропитаны остальные залы замка. Лунный свет, не искажённый пёстрыми витражами, лился сквозь высокие окна серебристыми потоками, очерчивая геометрию пространства с математической точностью.

В центре комнаты возвышалась кровать из чёрного дерева — массивная, но лишённая каких-либо украшений. Белоснежные простыни, натянутые с почти воинской аккуратностью, казались неестественно яркими в этом полумраке, словно снежная равнина посреди ночи. Ни резных изголовий, ни балдахинов, только строгие линии и лаконичность, граничащая с аскетизмом.

Книжные полки, выстроенные вдоль стен, хранили фолианты в идеальном порядке — корешки их были выровнены так, будто над ними трудился не человек, а механизм, лишённый права на погрешность. Ни пылинки, ни намёка на хаос. Даже перо на скромном столике лежало под определённым углом, будто его только что положили руки, привыкшие к безупречности.

В соседнем помещении виднелся бассейн для омовений — безупречно прямоугольный, выложенный гладкими белыми камнями, отполированными до зеркального блеска. Вода в нём была абсолютно неподвижна, чёрная, как обсидиан, отражающая лишь бледный лик луны. Ни капель, ни ряби — будто этим местом никто никогда не пользовался.

Сун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не просто контраст с показной роскошью замка — это был вызов. Романдус, чьи речи всегда были полны цветистых фраз и театральных жестов, здесь, в своём убежище, отбрасывал все маски. Каждый предмет, каждая линия интерьера кричали о дисциплине, о железной воле, о разуме, который не терпит суеты.

И в этом молчаливом порядке таилась угроза куда более глубокая, чем в любом демонстративном богатстве.

Сун заставил себя встряхнуться, отбросив оцепенение, навеянное странной аскетичной строгостью этих покоев. Время текло сквозь пальцы, как песок в узком горлышке часов, и каждый миг промедления мог стать роковым. Он вспомнил наставление Габриэллы, её голос, тихий, но чёткий, будто прорезавший туман его мыслей: «Не ищи глазами».

Закрыв веки, он погрузился в полумрак собственного сознания, отрешившись от зримых форм. Воздух наполнился едва уловимыми вибрациями — шёпотом камня, дыханием древесины, тихим гулом невидимых энергий, сплетающихся в незримую паутину. Шаг за шагом, медленно, как будто движимый неведомым ритмом, он скользил вдоль стен, ладонь едва касалась поверхности, словно слепой, читающий незримые письмена.

И вдруг — толчок, почти физический, волна, пробежавшая по жилам. Он замер, веки дрогнули, и когда он открыл глаза, то увидел перед собой бассейн, мерцающий в лунном свете, как огромное зеркало, затянутое чёрным шёлком. Вода была неподвижна, но в её глубине чудилось движение, будто там, внизу, клубилась тьма, живая и чуткая.

Не раздумывая, он шагнул в воду. Холод её обжёг кожу, но не остановил. Шаги его были тяжёлыми, словно сама стихия пыталась удержать его, но он шёл вперёд, к стене, где чувствовал это — зов, пульсацию, почти слышный стук чужого сердца. Рука протянулась, пальцы коснулись гладкой поверхности камня — и в тот же миг мир вокруг преобразился.

Камень дрогнул, заколебался, как поверхность озера, тронутого ветром, и стена расступилась, открыв узкую нишу, скрытую за иллюзией. И там, в глубине, лежал он.

Меч.

Это было не оружие, а существо — нечто, что не подчинялось законам смертного мира. Клинок его не был ни металлом, ни стеклом, ни камнем. Он напоминал застывшую лаву, но не мёртвую, а живую, будто под тонкой плёнкой окаменения бушевала огненная река. Поверхность переливалась, как крыло драгоценной жука, то вспыхивая багровыми отсветами, то погружаясь в глубокий, почти чёрный багрянец. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как он дышит.

А рукоять… Рукоять была чернее самой тьмы. Глубже, чем беззвёздная ночь, чем пропасть между мирами. Она не отражала свет — она поглощала его, втягивала, как ненасытный зев, оставляя лишь ощущение пустоты, затягивающей взгляд. Казалось, стоит коснуться её, и пальцы навсегда исчезнут в этой бездне.

Сун не мог оторвать глаз. Это было гипнотическое, почти пугающее великолепие. Меч манил, звал, обещая Силу, о которой он даже не смел мечтать. Но вместе с этим в груди сжимался холодный ком — потому что теперь он понимал, почему он был заточён здесь ещё за долго до Романдуса.

***

Фреяна вошла в покои брата бесшумно, словно призрак, закутанный в струящееся белоснежное полотно платья. Длинные рукава скрывали её руки, делая каждый жест плавным и загадочным, а сама она казалась воплощённой зимней луной, нарушившей сумрак его раздумий. Эльдриан метался по комнате, его шаги были резкими, нервными, а под нос ему неслись отрывистые, шипящие слова, понятные лишь ему одному. Ярко-оранжевые штаны вспыхивали в полумраке, как яростное пламя, пойманное в ловушку четырёх стен.

— Куда отправились Правительница Детей Света и её Советник? — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая напряжённое молчание.

Эльдриан резко вскинул голову. Его взгляд, обычно дразнящий и загадочный одновременно, благодаря чуть приподнятым уголкам глаз, сейчас пылал беспокойством и обидой.

— Я понятия не имею! — выпалил он, и слова его прозвучали как удар хлыста. — Аврора заявила, что это ради нашей победы… я должен ей довериться…

Он захлебнулся, гнев сдавил ему горло, заставив замолчать. На его обнажённой груди, напоминавшей отполированное бледное золото, играли тени от бешеного биения сердца.

Фреяна стояла неподвижно, её лицо, выточенное из древнего фарфора, выражало настороженность и растущее недоумение. Огненно-рыжие волосы, спадавшие крупными волнами, казалось, потускнели от мрачной вести.

— И ты не знаешь, когда они вернутся? — спросила она, и в её голосе зазвучала тревога. — Они оставили тут всю свою армию. Без Командующей. Без высшей крови…

— Аврора заверила, что, если Пожиратель нападёт до их возвращения! — резко оборвал её брат, и матово-белый браслет на его предплечье дрогнул, звёздные вкрапления на мгновение погасли. — Их воины и без приказа Габриэллы вступят в бой.

Фреяна лишь качала головой, поражённая услышанным. Её серьга в форме птичьего крыла сверкнула в свете ламп, словно и она прислушивалась к этому безумию. Наконец, собравшись с мыслями, она произнесла твёрдо:

— Я отправляюсь в патруль в небо. — Она сделала небольшую паузу, её взгляд скользнул по его напряжённой фигуре. — Тебе стоит успокоиться и вернуться на свой пост на стену. Твой взор нам пригодится.

— Успокоиться! — бросил он с горькой усмешкой, и чёрный хвост его волос резко дёрнулся. — Это не так-то просто.

— У тебя всё, что связано с Авророй, не просто, — холодно отрезала Фреяна, — Но сейчас на кону весь мир, а не твои задетые чувства. Соберись, брат мой. Возможно, нам самим придётся противостоять неизведанному.

Не дожидаясь ответа, она развернулась, и белоснежное платье взметнулось вокруг неё, как крыло испуганной птицы. Дверь закрылась за её спиной беззвучно, оставив Эльдриана наедине с его яростью, тревогой и гулким эхом её последних слов.

***

Лодка, изящная и молчаливая, словно тень, скользившая по воде, мягко упёрлась носом в небольшой скальный выступ. Её борта, тёмные и гладкие, как отполированная временем древесина, на мгновение застыли, отражая лазурное сияние реки и причудливые золотые узоры, что тянулись по ним, словно вены забытого мира. Вода вокруг затихла, лишь серебряные искры на её поверхности продолжали свой немой танец, освещая мраморное дно, чёрное и бездонное, как ночное небо.

Длинные лианы, густые и тяжёлые, свисали с потолка каньона, образуя живой, дышащий занавес. Их тёмно-зелёная плоть была испещрена серебряными прожилками, мерцавшими в призрачном свете мха, словно застывшие молнии. Они касались воды, образуя естественную арку — порог в место, куда не ступала нога живого существа долгие века. Земли Забвения. Река здесь, словно испугавшись того, что лежит впереди, делала резкий поворот и уходила вглубь под каменный завал, в недра земли, её лазурный свет постепенно угасал в темноте.

Аврора шагнула первой. Её движение было исполнено той же безмолвной решимости, что и всё её существо. Она отодвинула рукой свисающие лианы. Её пальцы, тонкие и уверенные, скользнули по прохладным, упругим стеблям, и завеса из зелени и серебра расступилась.

Она переступила невидимую границу.

Её изящный кожаный сапог ступил на белоснежную поверхность, и тишину разорвал тихий, сухой хруст. Мёртвый пепел, устилавший землю ровным, неестественным слоем, взметнулся облачком, медленным и густым, словно снежная пыль в безветренный день. Он осел на её сапогах цвета туманной дымки, на краю светло-пепельного плаща, задержался в воздухе мельчайшими частицами, отражающими тусклый свет. Это был пепел памяти, пепел жизни, пепел всего, что было стёрто с лица земли. И он хрустел под её ногой с тем звуком, который отзывается не в ушах, а где-то глубоко в душе — звуком окончательной, бесповоротной потери.

За Авророй, словно тень, рождённая её собственной решимостью, последовал Аулун. Его высокая фигура в бордовых доспехах и тёмно-багровом плаще скользнула сквозь завесу из лиан с тихой грацией большого хищника. Затем шагнула Изабелла, её плащ цвета медовой росы и белоснежные косы, отливающие серебром, казались единственным светлым пятном в этом мрачном переходе. Замыкала шествие Серамифона, её доспехи светло-бежевого оттенка с золотистыми вкраплениями и плащ на тон темнее, сливались с сумраком, а косы, перехваченные песочной лентой, лежали на спине неподвижно, как плети.

И вот они все стояли посреди бескрайнего моря пепла, залитые холодным светом луны. Вдали, на возвышении, ослепляя своим чудовищным великолепием, виднелся замок Романдуса. Даже ночью он слепил глаза — бесчисленные шпили, обитые золотом, витражи, в которых пойманы и преломлены лунные лучи, золотые стены, отполированные до зеркального блеска. Он был кричащим воплощением тщеславия, насмешкой над окружающей его мёртвой пустотой.

Аврора вздохнула, и в её голосе зазвучала едкая ирония, острая, как лезвие:

— Кажется, мои глаза сейчас ослепнут от его тщеславия.

В воздухе повисло молчаливое согласие остальных, слишком громкое, чтобы его не услышать.

Она сделала уверенный шаг вперёд, намереваясь дойти до невидимой черты, отделявшую эти проклятые земли от мира живых, и пересечь её. Но вдруг замерла, будто наткнувшись на незримую стену. Каждый мускул её тела напрягся, нечто неуловимое витало в мёртвом воздухе.

Изабелла безмолвно подошла и встала у её правого плеча, вопросительно глядя на сестру.

— Ты это чувствуешь? — тихо, почти шёпотом, спросила Аврора, не поворачивая головы.

Изабелла медленно кивнула, её лицо выражало глубокую сосредоточенность.

— Да. Что-то… не могу уловить.

Она положила свою левую руку на правое плечо Авроры, и в этом жесте была древняя, отточенная веками связь. Обе протянули вперёд руки — Изабелла правую, Аврора левую. Их головы склонились, веки сомкнулись. И по их коже, от кончиков пальцев к запястьям и выше, к локтям, поползли золотые узоры. Они переливались, словно жидкое солнце, по светлой коже Изабеллы и по глубокой чёрной коже Авроры, сливаясь в единый поток Силы.

Перед ними пепел взметнулся, будто подхваченный вихрем. Частицы сцепились, сформировав расплывчатый, колеблющийся силуэт, лишённый черт, но полный невыразимой скорби. И в ушах у всех четверых прозвучал голос — тихий, отдалённый, словно доносящийся сквозь толщу времени и камня: «Не пресекайте границу. Ждите у черты.» Пауза, тягучая и многозначительная. «Не пресекайте границу. Ждите у черты.»

Сёстры опустили руки. Золотые узоры растаяли, словно их и не было. Их глаза открылись, и в глазах Авроры бушевала буря. Её лицо исказила гримаса недовольства.

— Она и тут командует! — её голос прозвучал грубо, срываясь на низких, яростных нотах. — Мы пришли её спасать от её же глупости, а она нам тут послания с приказами оставляет!

Изабелла коснулась её руки, пытаясь смягчить гнев:

— Это лишь говорит о том, что она знает, что делает.

Аврора резко повернулась к ней, и её золотые глаза вспыхнули:

— Ты уверена, что она ещё способна здраво мыслить?

Не дожидаясь ответа, она двинулась вперёд к невидимой границе, её плащ взметнулся, взбаламутив пепел.

— Идёмте, — бросила она через плечо, и слова её были остры, как осколки стекла, — Нужно обойти замок. Нам нужны парадные ворота. Будем ждать напротив них.

Глава 3

Сун стоял, заворожённый мерцающим клинком, будто попавший в силки древнего колдовства. Время вокруг него замедлилось, превратившись в тягучую паутину мгновений, каждое из которых длилось вечность. Его пальцы уже почти касались рукояти, когда внезапно — резкая, жгучая боль, впившаяся в горло, как клыки невидимого зверя.

Воздух исчез.

Горло сжалось в тисках незримой длани, перекрыв дыхание с безжалостной точностью палача. Сун судорожно рванулся, но тело не слушалось — мышцы сковал ледяной спазм. Он рухнул на колени в ледяную воду бассейна, брызги взметнулись вверх, осыпаясь хрустальными осколками. Губы раскрылись в беззвучном крике, но вместо воздуха в лёгкие ворвалась лишь леденящая влага.

Это был не его страх. Не его боль.

Сквозь пелену паники проступило осознание — Ли. Они были связаны, их души сплетены невидимой нитью, и сейчас где-то там, в темноте, часть его души умирала. Сердце Сунна бешено колотилось, выстукивая отчаянный ритм, но мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. Что пошло не так? Габриэлла… Он чувствовал её — далёкий, но яростный всплеск, будто пламя, бьющееся в каменных стенах. Её гнев, её страх, её жизнь.

Вода вокруг него почернела, слившись с наступающим мраком. Веки стали тяжёлыми, тело — чужим, словно уже принадлежащим бездне. Ещё секунда — и тьма поглотит его навсегда.

И вдруг — рывок.

Невидимые тиски разжались, и воздух ворвался в лёгкие, обжигающий и сладкий, как первый глоток после долгого удушья. Сун судорожно вдохнул, и мир взорвался кашлем, хрипами, слезами, выступившими на глазах. Он согнулся, опираясь ладонями о дно бассейна, вода вокруг него колыхалась, отражая его искажённое болью лицо.

Удушье отступило, но в груди осталось ледяное послевкусие смерти. Он был жив. Они оба были живы. Время заканчивалось.

Тишина в зале повисла, словно тяжёлый занавес перед последним актом трагедии. Габриэлла выпрямилась, её поза была безупречна — ни единого лишнего движения, ни малейшего дрожания в голосе. Она встретила взгляд Романдуса, и в её золотых глазах не было ни страха, ни гнева — только холодная, отточенная ясность, как лезвие, занесённое над обнажённой шеей.

— Чувства, дочь моя, худшее, что может быть, — повторил он, и его голос звучал, как скрип древних врат, ведущих в пустоту.

Но её улыбка не дрогнула. Лёгкая, почти неуловимая, она скользнула по её губам, как первый иней по поверхности зеркала — красивая, но предвещающая стужу.

— Из-за своей надменности и презрения к чувствам, ты не заметил заговора за своей спиной, — произнесла она, и каждое слово падало между ними, будто камень в бездонный колодец, — Тебя предали собственные дочери. Ты понял это только тогда, когда оказался…

Её взгляд медленно скользнул по залу, по позолоченным стенам, по витражам, в которых отражалось вся его надменность и показная спесь, — …в этой клетке тщеславия.

Романдус не шелохнулся, но в его глазах что-то дрогнуло — тень, пробежавшая по золоту, как трещина по идеальной маске. Он смотрел на неё так, будто впервые видел — не дочь, не предательницу, а нечто иное, чему ещё не нашёл названия.

Но она не дала ему заговорить.

— Скажи мне, о бывший великий Правитель Детей Света… — её голос был тихим, но он резал, как шёпот гильотины перед падением, — …чем ты руководствовался, когда решил устроить полное истребление Детей Ночи? Когда убил своих соплеменников, чтобы обвинить в этом других? Когда развязывал войну, манипулируя собственной дочерью, чтобы войско Света выполняла твою волю?

Пауза. Воздух между ними застыл, будто кристаллизуясь от её слов.

— Это был холодный расчёт… или просто честолюбие и нарциссизм?

Она слегка наклонила голову, будто изучая его.

— Это ведь тоже чувства, если ты не знал. Ты испытываешь их, отец. Просто все они направлены на тебя самого.

Её пальцы слегка сжались, но в остальном она оставалась безупречно спокойной — статуя, высеченная изо льда.

— Самолюбие. Надменность. Чувство превосходства над всем живым. Эгоизм… нет, даже не так — эгоцентризм, ведь весь мир существует лишь как зеркало для твоего отражения.