ибо человек, не могущий ни дать, ни принять отчета в известном предмете, — не знаток того предмета;
Затем, когда сердце космато, — что восхвалил во всех отношениях мудрый поэт[133], — или когда оно грязно и наполнено нечистым воском, либо слишком мягко, или жестко, тогда, у кого оно мягко, тот хотя бывает и понятлив, но забывчив; а у кого жестко, тот напротив. Косматые же и каменные, носящие в себе множество земли или грязи, имеют отпечатки неявственные. Неявственны также они и у людей с сердцем жестким, потому что в них нет глубокости; неявственны они и у мягкосердых, так как в них знаки сливаются и оттого скоро становятся темными. А когда, сверх всего этого, знаки в них, от тесноты, совпадают между собою, что бывает в чьей либо душонке маленькой, тогда оказываются еще менее явственными, чем те. Так вот все эти способны питать мнения ложные; потому что, видя, слыша или мысля что-нибудь, но, не будучи в состоянии скоро распределять отдельные знаки по отдельным вещам, они бывают медленны, и, приписывая им чужое, часто и видят, и слышат, и мыслят ложно, а потому называются заблуждающимися относительно сущего и невеждами.
быть, не дурно было бы опять как бы напасть на готовый след; потому что лучше сделать немногое да хорошо, чем многое — недостаточно.
Но таким-то ведь образом нужно, Теэтет, чтобы ты говорил с большим усердием, а не как прежде — отвечал нерешительно; потому что, если поступим так, достигнем одного из двух: или найдем то, к чему идем, или убедимся, что меньше знаем то, чего никак не знаем; а такой наградой[127] тоже пренебрегать не следует.
Да и все человеческое полно тем, что люди ищут учителей и правителей то для себя, то для прочих животных и для поделок, в той мысли опять, что они способны и учить, способны и управлять. А во всем этом что иное, скажем, скрывается, как не то, что люди признают в себе и мудрость и невежество?
Так вот и мы, Протагор, высказываем мнения человека, или лучше — мнения всех людей, и полагаем, что нет никого, кто в одном не почитал бы себя мудрее прочих, а в другом — прочих мудрее себя, и в величайших особенно опасностях, когда восстают бури, или на войне, или в болезнях, или на море, не смотрел бы на правителей, в своем роде, будто на богов, ожидая от них спасения и приписывая им превосходство не в чем более, как в знании.
Делай же пожалуй так; но не обижай своими вопросами. Потому что весьма несообразно — говорить, будто ревнуешь о добродетели, а между тем ничего не домогаться в рассуждении, кроме обиды.
Сокр. Следующее. Если бы спросили: возможно ли, что бы кто, узнав некогда что-нибудь, и притом помня это самое и сохраняя, тогда как помнит, не знал того самого, что помнит? Но я, кажется, многословлю. Вот мой вопрос: правда ли, что узнавший что-нибудь не знает того, когда помнит?
Теэт. Да как же это, Сократ? Ты говоришь что-то чудовищное.
Каким образом надобно изучать и открывать вещи, — у знать это, может быть, выше сил моих и твоих; для нас довольно и обоюдного согласия, что они должны быть изучаемы и исследуемы не из имен, а гораздо скорее сами из себя, чем из имен.
Но эта-то защита, добрый Кратил, ничего не значит. Ведь если установитель имен ошибся вначале, то не удивительно, что принужден был ошибаться и потом, и поставлялся в необходимость согласоваться с самим собою, — подобно тому, как у начертывателя геометрических фигур, когда допущена первая малая и незаметная неправильность, прочее, сколь бы ни было многосложно, приходит уже во взаимное согласие. Так начало всякой вещи каждый человек должен много обдумывать и рассматривать, правильно ли оно полагается, или неправильно. Когда же начало достаточно испытано, — прочее явно будет за ним следовать.