автордың кітабын онлайн тегін оқу  Тень за спиной

Алексей Гридин

Оглавление

Любые совпадения с реально существующими людьми и местами случайны. Автор не уверен, что Москва, которая упоминается в романе — это та же самая Москва, что существует в нашем мире. И особенно автор не уверен, что Алтай, где происходят основные события — это тот самый Алтай, куда вы ездите отдыхать.

Часть 1. На свету

Глава 1. Беглянка

Рюкзак, огромный, цвета выцветшей армейской зелени, с кучей карманов и въевшимся запахом костра, я купила прошлым летом на «Авито», собираясь в поход, который так и не состоялся. Тогда мне казалось, что это очень романтично — быть девушкой с большим походным рюкзаком. Сильной. Независимой. Готовой к приключениям.

Сейчас я запихивала в него свитера и думала: «Какое, на хрен, приключение? Я еду на Алтай на месяц. Добровольно. Потому что мужик оказался козлом».

Рюкзак лежал на полу посреди комнаты, разинув пасть как голодный зверь. Я сидела рядом на корточках в одних трусах и майке, босая — хорошо хоть, не беременная и не на кухне — и пыталась утрамбовать толстовку так, чтобы она занимала поменьше места. В Москве было +28, за окном орали чайки — мы жили рядом с Яузой, и эти твари драли глотки с утра до ночи, — а я запихивала в рюкзак шерстяные носки и термобелье. Абсурд.

Телефон завибрировал на полу.

Я глянула на экран. Мама.

— Арин, ты где? — голос у мамы был напряженный, тот самый, каким она разговаривала со мной после того, как в десятом классе меня привезли из клуба с сотрясением.

— Дома, — я зажала телефон плечом и продолжила пихать носки. — Вещи собираю.

— Какие вещи? Ты куда?

— На Алтай, мам. Я же тебе говорила. В экспедицию.

Пауза. Я почти видела, как она стоит у окна на кухне, сжимая трубку, и смотрит на соседний дом.

— С ума сошла? Какая экспедиция? Ты только-только экзамены сдала!

— Вот именно, мам. Сдала. Сессия закрыта. Я свободна как птица.

— Арина.

— Мам.

— Это из-за Виктора?

Я замерла. Носок, который я запихивала в рюкзак, выпал и распластался по полу.

— Мам, Виктор — мой преподаватель. Между нами ничего нет.

— Ариш, я твоя мама. Я вижу, когда у тебя кто-то есть. Или что-то случилось.

— Никого у меня нет. Ничего со мной не случилось, — я со злостью впихнула носок обратно. — И не было. И не будет. Я еду за новыми впечатлениями. За этнографией. За шаманами и этими… как их… петроглифами. Развивать журналистские навыки.

— За кем? За чем?!

— За шаманами, мам. Буду камлать, бубен куплю — духов вызывать. А петроглифы — это…

— Арина!

— Все, мамуль, я люблю тебя, прости, у меня тут рюкзак не закрывается, целую.

Я сбросила вызов и отшвырнула телефон на кровать.

Врать матери — последнее дело. Но говорить правду было еще хуже. Что я скажу? «Мам, я полгода трахалась с мужиком, который читал нам историю журналистики, он обещал уйти от жены, а вчера я застукала его в преподавательской с этой дурой Ленкой с третьего курса, и теперь мне хочется провалиться сквозь землю, поэтому я уезжаю за тысячу километров, чтобы не видеть его рожу?»

Нет уж. Спасибо.

Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела невысокая и худая черноглазая девушка со спутанными темными волосами. Не сказать, что красивая. Не сказать, что некрасивая. Волосы надо было бы расчесать, но руки не поднимались. Девятнадцать лет. Первый курс. Любовь всей жизни? Как же.

То, что случилось несколько дней назад, прокручивалось в голове на повторе, как заезженная пластинка. Я пришла в университет за справкой, что у меня нет академической задолженности — в общежитии потребовали. Декан уехал на конференцию, секретарша сказала ждать. Я села в коридоре на подоконник, листала ленту в телефоне. И тут дверь преподавательской приоткрылась.

Я даже не сразу поняла, что это он. Увидела только край пиджака — тот самый, серый в тонкую полоску, который я помнила на ощупь. И руку. Его руку, которая гладила чью-то спину. И даже немного пониже спины.

А потом дверь открылась шире, и я увидела Ленку. Она выходила первой, поправляя блузку, и улыбалась. Улыбалась так, как я сама улыбалась полгода назад, когда все только начиналось.

Ну, буду честной сама с собой — сиськи у нее больше моих. Но неужели только поэтому?!

Я не помню, как встала с подоконника. Не помню, как подошла. Помню только, что дверь была тяжелая, и когда я ее толкнула, она ударилась о стену с грохотом, от которого, наверное, во всех соседних кабинетах книги с полок попадали.

Он стоял у стола. Стоял и смотрел на меня. Спокойно. Даже не вздрогнул.

— Арина, — сказал он. — Ты чего?

Я тогда не нашлась что ответить. Просто стояла и смотрела на него. На этого человека, которому я верила. Который говорил мне, что я особенная. Что у него с женой давно ничего нет. Что он ждет только подходящего момента.

Ленка, дура, еще спросила: «Ой, а мы знакомы?»

Я развернулась и ушла.

Он звонил вечером раз двадцать. Я сбрасывала. Потом написал: «Давай поговорим. Ты все неправильно поняла».

И я поверила. Снова. На пять минут. А потом вспомнила его ладонь на спине девушки, как эта ладонь по-хозяйски опускалась ниже, и то, как он на меня смотрел. Спокойно. Без тени вины.

Вот тогда я и написала Тимофею: «Я еду. Место еще свободно?»

Тимофей ответил через минуту: «Конечно! Палатку и спальник предоставлю, билеты покупаешь сама. Встречаемся 3 июля в аэропорту Горно-Алтайска. Я тебя встречу. Не опаздывай:)».

Этот смайлик… Ну, типа, я безмозглая юная блондинка, и обязательно опоздаю, если мне не напомнят, что опаздывать нельзя? Кстати, волосы у меня темные.

«Не опоздаю», — написала я.

И вот теперь сидела на полу среди разбросанных вещей и пыталась понять, как из всей этой кучи свитеров, джинсов, термобелья и дурацких носков с мультяшными картинками собрать один рюкзак так, чтобы он хотя бы застегивался.

Телефон снова завибрировал.

Я глянула — Катька.

— О, привет, — сказала я как можно более бодрым голосом.

— Ты где? — Катька говорила быстро, как всегда, когда чем-то взволнована. — Я к тебе зайти хотела, а ты трубку не берешь.

— Дома. Собираюсь.

— Слышала я про твои сборы. Ты правда едешь?

Отправиться в экспедицию предложил декан. Сказал, что зачтет как практику. Мол, хороший знакомый его хороших знакомых ищет человека, способного вести дневник экспедиции. Помню, мне тогда польстило, что пожилой дядька с ученой степенью считает меня способной вести этот самый дневник. Но не была уверена, что хочу куда-то ехать, и уточнила, могу ли подумать. К счастью, мне дали время на размышление.

— Правда.

— Аришка, ты дура? Там медведи. Там тайга. Ты в походе-то была хоть раз?

— В Подмосковье, на пару дней. Палатки ставили. Считается?

— Господи, — Катька выдохнула так, будто я сказала, что собралась на Марс пешком. — Слушай, может, не надо? Ну его, этого козла. Перебесишься, найдешь себе нормального.

— Кать, я не из-за него.

— А из-за кого?

Я промолчала. Катька знала про Виктора все. Знала и молчала, потому что я просила. Она единственная, кому я рассказала, и она, в отличие от матери, не лезла с советами, а просто была рядом.

— Из-за себя, — сказала я наконец. — Я устала. Понимаешь? Устала ждать. Устала думать. Хочу, чтобы вокруг было что-то другое. Не эти стены, не этот универ, не его рожа.

— А если там правда опасно?

— Значит, будет что вспомнить. И вообще… Ну ты смеешься, что ли? Там каждый год толпы туристов. Мы почти теми же тропами пойдем, только немножко свернем в сторонку.

Катька вздохнула. Мол, знаем мы, чем заканчивается истории про людей, которым нужно было всего лишь свернуть в сторонку.

— Ладно. Чем тебе помочь? Спички взяла? Топор?

— С топором в самолет не пустят, — усмехнулась я.

— А жаль. С твоим везением тебе топор пригодится.

Мы посмеялись. Катька умела разряжать обстановку. Она была единственным человеком, с которым я могла быть собой — не той Ариной, которая строила из себя взрослую женщину, способную заарканить профессора, а просто девчонкой, которая может не только вести дневник экспедиции, но и откровенно тупить, бояться и не знать, что делать дальше.

— Ладно, — сказала Катька. — Через час приеду. С пирожками. Будешь пирожки?

— Буду.

— Тогда жди.

Она отключилась.

Я посмотрела на рюкзак. Толстовка, которую я пыталась утрамбовать, торчала из-под клапана как язык. Я дернула ее, вытащила, свернула по-другому и сунула обратно. Закрылось.

Почти.

На кровати осталась лежать фотография. Старая, еще с выпускного. Мы с классом, дурацкие костюмы, надувные шары. Я стою в центре, улыбаюсь во все тридцать два, и рядом никого, кто положил бы руку мне на плечо. Тогда это казалось нормальным. Я была одна, но мне нравилось. Я думала, что сильные женщины не нуждаются в мужчинах. Что карьера, самореализация, свобода — вот что главное.

А потом появился Виктор. Сорок пять лет, седые виски, умные глаза. Он читал лекцию о Достоевском как журналисте, а я смотрела на его руки и думала: «Интересно, что чувствуешь, когда они касаются твоего тела?»

Глупая. Наивная. Девятнадцать лет.

Я взяла фотографию, посмотрела на себя. Длинное платье в пол, замороченная прическа, которую мы с Катькой сооружали три часа. Глаза блестят. Я тогда еще не знала, что через год буду сидеть на полу в трусах, майке, босиком и собирать рюкзак, чтобы сбежать от этого взгляда.

— Прощай, дурочка, — сказала я вслух и сунула фотографию в боковой карман рюкзака.

Зачем я это сделала, я и сама не поняла. Может, чтобы помнить. А может, чтобы через месяц, когда вернусь, посмотреть и сказать: «Ну вот, я это сделала. Я уехала. Я выжила. Я вернулась. Теперь я другая».

Телефон снова зазвонил.

Я глянула на экран и похолодела.

Виктор.

Трубка вибрировала в руке, и я смотрела на буквы «В. С.» и не могла нажать ни «ответить», ни «сбросить». Я просто смотрела, как бегут секунды, как экран гаснет и загорается снова. Пятый звонок за утро.

В какой-то момент я нажала «ответить».

— Арина, — его голос. Низкий, спокойный. Тот самый, от которого у меня внутри все переворачивалось. И теплело. И бабочки. — Ну наконец-то.

Я молчала.

— Ты где? Я приехать хочу. Нам надо поговорить.

— Не надо.

— Арин, ты не так поняла. Это не то, что ты подумала.

— Я видела.

— Ты видела, как Лена выходила из преподавательской. Она приносила курсовую. Мы разговаривали.

— Она блузку поправляла. Когда просто разговаривают, не нужно поправлять блузку так…

— Как?

— Как будто под ней кто-то хозяйничал ладонями.

Я снова вспомнила руки Виктора. Теплые. Настойчивые. Умелые. Что только он не творил ими, заставляя меня задыхаться, выгибаться, рваться ему навстречу.

Пауза.

— Арин, не будь ребенком. Ты же умная девочка.

Я закрыла глаза. Умная девочка. Как же я ненавидела эти слова. Умная девочка, которая все понимает. Которая не будет скандалить. Которая подождет, пока взрослые люди разберутся со своими по-настоящему серьезными проблемами.

— Я уезжаю.

— Куда?

— На Алтай. Надолго.

— Арин, прекрати. Давай встретимся, я все объясню.

— Не надо ничего объяснять. Я все поняла уже давно, просто верить не хотела.

— Что ты поняла?

Я открыла глаза и посмотрела в окно. Чайки орали как резаные. Солнце светило в глаза.

— Я поняла, что ты никогда не уйдешь от нее. И что для тебя я просто — как это по-твоему называется? — отдушина? Молодая дурочка, которая поднимает тебе самооценку? Очередная молодая дурочка…

— Арина!

— Спасибо. На самом деле, спасибо. Вот честно. За науку. За то, что показал мне, какие бывают мужчины. Я это запомню.

Я нажала «отбой» и выключила телефон.

Руки тряслись.

Я села на пол, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Глупая. Какая же я глупая. Девятнадцать лет, а веду себя как школьница. Влюбилась в мужика, который старше отца. Ждала, что он бросит жену. Строила планы.

Катька говорила: «Аришка, он тебя использует». Я отмахивалась. Я думала, что она просто завидует. Что у нее нет такого мужчины.

Теперь и у меня его нет. Зато есть опыт.

Я подняла голову. Рюкзак стоял на полу, набитый до отказа. Сверху я пристроила спальник — огромный синий кокон, который мне передали знакомые Тимофея. «Не промокает, выдерживает до минус десяти», — написал он в сообщении.

До минус десяти. В июле. Господи, куда я еду?

Я встала, подошла к окну. Москва шумела внизу — машины, люди, вечная суета. Напротив, через дорогу, в окне дома я видела женщину, которая мыла посуду. Обычная жизнь. Обычные люди.

А я через несколько часов буду в самолете. А потом — по другую сторону Урала. На Алтае.

Странное чувство — когда ты сбегаешь, но при этом тебе кажется, что ты делаешь что-то правильное. Что этот побег — не слабость, а сила. Что ты не прячешься, а идешь навстречу чему-то новому.

Может, это просто самообман. Может, я трусиха, которая не может посмотреть в глаза проблемам. А может, я просто устала быть сильной и хочу, чтобы кто-то другой отвечал за мою жизнь.

Только вот на Алтае не будет других. Буду только я.

И это, наверное, самое страшное.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать. На пороге стояла Катька — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с пакетом в руках. Рыжий веснушчатый вихрь. Сгусток энергии.

— Пирожки, — сказала она, протягивая пакет. — С капустой. И с мясом.

Я взяла пакет, вдохнула запах свежей выпечки.

— Кать, ты чудо.

— Знаю, — она скинула туфли, быстро прошагала в комнату, оглядела рюкзак. — Ничего себе. Ты все это на плечах будешь таскать?

— Придется.

— Слушай, — Катька вдруг стала серьезной. — Я погуглила этот Алтай. Там правда дикие места. Медведи, змеи. И люди странные.

— Кать, не пугай.

— Я не пугаю, я предупреждаю. Там хоть этот, как его… Тимофей… он нормальный?

— Аспирант с кафедры этнографии. Фанатик науки. Мы пару раз в курилке разговаривали.

— А остальные?

— Понятия не имею. Какая-то пара из Новосибирска. Проводник местный.

— Мужик?

— Ну да. Наверное. Раз он проводник, а не проводница.

Катька посмотрела на меня с подозрением.

— Аришка, только не говори, что ты едешь то ли в тайгу, то ли в горы с незнакомым парнем, чтобы забыть старого.

— Кать, я еду то ли в тайгу, то ли в горы, чтобы посмотреть на петроглифы.

— Ну-ну. Ты вообще знаешь, что это такое?

— В общих чертах. — призналась я.

Она подошла, обняла меня. Крепко, по-настоящему.

— Только вернись, ладно? — шепнула она мне в ухо. — Я без тебя тут с ума сойду.

— Вернусь, — сказала я. — Куда я денусь.

Мы учились вместе. Дружим чуть ли не с первого класса. Не помню точно, но что-то в этом роде. Нам друг без друга — никак.

— В тайге, наверно, много куда можно деться, — буркнула Катька, и в голосе ее слышалась тревога.

Мы сидели на кухне, пили чай с пирожками, и Катька пыталась шутить, но у нее плохо получалось. Она то и дело замолкала и смотрела на меня так, будто видит в последний раз.

— Хватит меня хоронить, — сказала я. — Я максимум на месяц, не на год.

— Месяц в тайге — это как год в тюрьме, — философски заметила Катька. — Там время по-другому течет. Говорят.

— Кто говорит?

— Люди говорят. В интернете пишут.

Я усмехнулась.

— Кать, интернет — не самый надежный источник.

— А ты знаешь, какой самый надежный? Ты, которая влюбилась в препода и поверила, что ради тебя он уйдет из семьи?

Я промолчала. Катька умела бить больно, но по делу.

— Ладно, — она вздохнула. — Давай лучше я тебе расскажу, чего я про этот Алтай начиталась.

— Давай.

— Короче. Там есть места, которые местные обходят стороной. Говорят, там духи живут. Не добрые. Если человек попадает в такое место, он может не вернуться. Никаких холмов, под которыми сто лет танцуешь с эльфами, а потом возвращаешься такая же молодая, как была.

— Легенды. Страшилки.

— Ага. И еще там водятся всякие… ну, не знаю. Люди пропадают. Туристы. Идут в горы — и всё. Потом находят их через год, а они лежат в позе спящих и улыбаются. Или вообще не находят.

— Кать, ты мне сейчас Лавкрафта пересказываешь?

— Нет, я серьезно. Почитай форумы. Там такие истории пишут…

Она понизила голос.

— Про черных охотников. Про людей, которые живут под землей — тех, кто ждет под горами. Про то, как они выходят по ночам и забирают тех, кто забрел слишком далеко.

Я допила чай и поставила кружку на стол.

— Кать, если ты хочешь меня напугать, у тебя не очень хорошо получается. Это Алтай, а не край Земли. Говорила же — там толпы туристов. Там тропы нахоженные.

— Ну да, — хмыкнула подруга. — Одни нахоженные, другие — нехоженые. Я не хочу напугать, Аришка. Я хочу, чтобы ты была осторожна. Чтобы не лезла куда не надо. Чтобы ночью из палатки не выходила одна.

— Кать, я там буду с группой.

— Группа группой, а медведь — медведем. И духи — духами.

Я посмотрела на нее. Катька была бледная, глаза бегали. Ей действительно было страшно. За меня.

— Кать, все будет хорошо. Обещаю.

— Ты не можешь обещать.

— Могу. Я сильная. Я справлюсь.

Катька хмыкнула, но спорить не стала. Спросила только, смогу ли я позвонить, если что. Я вспомнила, что, по словам Тимофея, у него будет спутниковый телефон. Как раз на случай всяких непредвиденных ситуаций. Но лучше, конечно, если таких ситуаций не будет.

Через час мы стояли у подъезда. Рюкзак тянул назад, лямки впивались в плечи. Катька обняла меня на прощание, сунула в карман куртки какой-то маленький сверток.

— Это оберег, — сказала она. — Мне бабка давала. Но я тебе отдаю. Пусть с тобой будет.

— Кать, спасибо. Меня с ним в самолет-то пустят?

— Пустят, пустят. Ладно, вали уже. А то опоздаешь на свой Алтай.

Я поймала такси — старенькую «Ладу» с водителем, который курил прямо в салоне.

— В Шереметьево, — сказала я, загружаясь на заднее сиденье.

— Дорого, — предупредил водитель.

— Я понимаю.

Машина тронулась. Я обернулась. Мой дом — девятиэтажка, облезлая, с граффити на стене — уплывал назад. Катька все еще махала.

Я отвернулась и уставилась в другое окно. Москва текла мимо: пробки, переходы, люди с сумками, бабушки с тележками. Я знала здесь каждый угол, каждую улицу. И вдруг поняла, что ни черта я не знаю. Есть другой мир — за МКАДом, за Уралом. Мир, где вместо асфальта — трава и камни, а вместо офисов — горы.

Странно. Я родилась и выросла в этом городе, но никогда не чувствовала себя здесь дома. Всегда казалось, что я не на месте. Что где-то есть что-то другое, правильное, мое.

Может, это оно и есть?

Водитель докурил, открыл окно, выпустил дым.

— Надолго летишь? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида.

— На месяц.

На самом деле, немного меньше, но проще сказать так.

— Ого. По работе?

— Вроде того.

— А что там делать?

Я задумалась. Чего я там буду делать? Петроглифы смотреть. Легенды слушать. Вести дневник экспедиции. От себя бежать.

— Точно не отдыхать, — сказала я.

Водитель хмыкнул.

— Твое дело, конечно. Но в Москве сейчас хорошо. Тепло.

— В Москве душно.

— Не поспоришь, — согласился он. — Город-то каменный. Нагревается как печка.

Мы замолчали. Я смотрела в окно и думала о том, что оставляю. О Викторе. О маме. О Катьке. О том, что через месяц все будет по-другому. Я буду другим человеком. Или не буду и все останется прежним.

И вдруг меня кольнуло странное чувство. Предчувствие. Оно пришло ниоткуда — просто холодок побежал по спине, хотя в машине было жарко.

Я подумала: «А что, если я не вернусь?»

Глупость, конечно. Медведи, змеи, духи, черные люди, о которых рассказывала Катька — глупость. Люди каждый день летают на Алтай и возвращаются. Там туризм, там гостиницы, там города, курорты и тропы, по которым годами и десятилетиями кто-нибудь ходит. Ничего страшного.

Но холодок не уходил. Он сидел где-то внутри, в позвоночнике, и напоминал о себе.

Я заставила себя думать о другом. О том, как через несколько часов сяду в самолет. Как буду смотреть в иллюминатор на облака. Как встречу Тимофея в аэропорту.

Ладно, Арина. Не дрейфь, прорвемся. Раньше же как-то прорывались. Впрочем, если честно, бывало всякое. Но сейчас лучше думать о победах, настраивать себя на позитив.

Я достала телефон, включила. Сообщений не было. Только уведомление от приложения с погодой: «Горно-Алтайск, +22, переменная облачность».

Переменная облачность. Звучит безобидно.

Я набрала Тимофея:

«Скоро вылетаю. Буду в 16:20 по местному».

Ответ пришел через минуту:

«Понял. Встречу тебя».

Убрала телефон в карман и снова уставилась в окно. Москва кончилась, потянулись спальные районы, потом поля, потом лес. Шоссе уходило вдаль, и мне казалось, что я еду не в аэропорт, а прямо туда, в эту зелень, где нет ни домов, ни людей.

Ага, и ни медведей, ни змей, ни духов. Хорошо бы.

Водитель включил радио. Там играла какая-то попса, беззаботная и глупая. Я слушала и думала о том, что через несколько часов буду в другом мире. Где нет радио. Где нет пробок. Где нет Виктора.

И от этой мысли стало легче.

Но холодок в позвоночнике остался. Он никуда не делся. Он просто ждал.

— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь у терминала. — С тебя тысяча двести.

Я расплатилась, вылезла из машины. Рюкзак снова впился в плечи. Вокруг сновали люди — с чемоданами, с детьми, с цветами. Кто-то улетал, кто-то встречал. Обычная аэропортовая суета.

Я вошла в здание.

Терминал был забит людьми. Лето, отпуска, дети, чемоданы. Я лавировала между семьями с колясками и группами китайских туристов, волоча за собой рюкзак, который цеплялся за всех подряд.

В очереди на регистрацию я достала телефон и написала маме: «Я в аэропорту, все хорошо». Она не ответила — наверное, обиделась.

Потом написала Катьке: «Скоро улечу. Целую».

Катька ответила сразу: «Возвращайся. Я буду ждать».

Я убрала телефон. Подошла моя очередь.

— Документы, — сказала девушка за стойкой.

Я протянула паспорт. Она проверила меня по компьютеру, выдала посадочный.

— Ручная кладь?

— Нет. Только вот этот рюкзак в багаж.

— Поставьте на ленту.

Я закинула рюкзак на ленту. Восемь килограммов.

— Нормально, проходите.

Конечно, нормально. Сейчас. Сколько-то дней придется идти пешком, еду и что-то еще понесем на себе. Так что рюкзаку предстоит потяжелеть.

Что-то фыркнуло, заурчало, черная лента поехала, увозя с собой мой рюкзак. А я пошла на посадку.

Мне досталось место у окна. Рядом никого — повезло. Я смотрела, как загружаются люди, как суетятся стюардессы, как закрывают дверь.

Взлетели.

Москва ушла вниз — квадратики домов, ниточки дорог, серебристые росчерки рек. Потом облака. Потом белая пустота.

Я закрыла глаза.

И вдруг снова — холодок. Сильнее, чем в машине. Такой, что мурашки побежали по рукам.

Я открыла глаза и посмотрела в иллюминатор. Там было только небо и солнце.

Ничего страшного.

Но предчувствие не уходило. Оно сидело внутри, свернувшись клубком, и ждало.

Чего?

Я не знала.

Я просто летела навстречу горам. Навстречу ветру. Навстречу тому, что изменит меня навсегда.

Я еще не знала, что это будет не просто экспедиция. Что это будет битва. За себя. За жизнь. За то, чтобы вернуться.

Но пока я просто смотрела в иллюминатор и слушала, как гудит турбина.

Самолет набирал высоту.

Алтай ждал.

Самолет набирал высоту, и Москва не только уходила вниз, но и оставалась в прошлом, как будто ее и не было. Сначала еще можно было разглядеть отдельные дома, штрихи дорог, блестящие крыши торговых центров. Потом все смазалось, спряталось за облаками, и осталось только небо — бесконечное, ярко-синее, чужое.

Я откинулась в кресле и закрыла глаза.

Можно было вытянуть ноги, положить голову на сложенную куртку и попытаться не думать. О Викторе. О том, что я оставила. О том, что ждет впереди.

Не получалось.

Я сунула руку в карман куртки и нащупала там сверток, который сунула Катька. Маленький, в старой пожелтевшей ткани, перевязанный шерстяной ниткой. Я развернула.

Внутри лежал оберег — маленькая деревянная фигурка, грубо вырезанная, с едва намеченными чертами лица. Глаза — две точки, рот — черточка. На груди — крест, но не привычный православный, а какой-то другой, с расширяющимися концами.

Я повертела фигурку в руках. Теплая от того, что лежала в кармане, гладкая, старая. Катькина бабка, царствие ей небесное, была из каких-то старообрядцев, жила под Тверью и вечно таскала внучке всякие странные штуки. Катька смеялась над ними, но хранила. Наверно, одну из этих штук она теперь и отдала мне.

— Спасибо, Кать, — шепнула я, сжимая фигурку в кулаке.

На душе стало чуть спокойнее. Или показалось.

Я сунула оберег обратно в карман и посмотрела в иллюминатор. Внизу снова была земля. Но уже не Москва. Леса, поля, реки — все зеленое, бескрайнее, безлюдное. Где-то там, за горизонтом, уже начиналась тайга.

Странное чувство — смотреть на землю с высоты. Будто ты бог, которому видно все сразу. Реки текут по своим делам, леса стоят тысячу лет, и люди внизу такие маленькие, что их и не разглядеть.

А может, их там и нет на самом деле. Может, там только звери и птицы, и ветер, и тишина.

Я зевнула. Глаза слипались — ночь перед отъездом я почти не спала. Все ворочалась, думала, прокручивала в голове разговор с Виктором.

— Будильник на 15:30, — сказала я сама себе и провалилась в сон.

Я бежала по лесу. Босиком. По чему-то острому — камни, сухая трава, колючки. Ноги болели, но я не могла остановиться. Потому что за мной кто-то гнался.

Я не видела его. Только чувствовала — там, сзади, за спиной, тяжелое дыхание, почти звериное. Оно приближалось.

Я бежала быстрее, задыхаясь, чувствуя, как колющая боль разрывает бок. Ветки хлестали по лицу, рвали… Я посмотрела вниз и поняла, что одежды на мне нет. Вообще нет. Тело голое, исцарапанное, в грязи.

Лес кончился. Я выскочила на поляну и замерла.

Передо мной была гора. Черная, каменная, с огромной дырой посередине — пещерой, из которой тянуло холодом и запахом сырой земли. И в этой дыре кто-то стоял.

Тень. Человек? Зверь? Не разобрать. Но глаза горели желтым огнем. Или нет… Только один глаз. Почему?

— Иди ко мне, — сказала тень голосом, от которого у меня внутри все оборвалось. Голос был низкий, вибрирующий, и в нем слышалось что-то… знакомое? Виктор? Нет, не он. Кто-то другой. Чужой и одновременно близкий.

Я попятилась.

Сзади снова зашуршало — тот, кто гнался, был уже совсем рядом.

Я закричала.

И проснулась.

В салоне было тихо. Стюардесса катила тележку с напитками, пассажиры дремали, кто-то читал книгу. Солнце светило в иллюминатор.

Похоже, кричала я во сне, а не наяву. Уфф..

Я выдохнула. Сердце колотилось как бешеное.

— Воды, — попросила я у стюардессы. — Пожалуйста.

Она протянула стакан. Я выпила залпом. Руки дрожали.

Сон. Всего лишь сон.

Но ощущение бега босиком по острым камням осталось. И запах сырой земли из той пещеры. И голос.

Я потрясла головой, прогоняя наваждение, и снова посмотрела в иллюминатор.

И замерла.

Земля изменилась.

Зеленые леса, которые я видела перед сном, остались где-то позади. Теперь под крылом самолета были горы. Настоящие горы — с острыми пиками, с белыми шапками снега на вершинах, с темными ущельями, в которых, наверное, никогда не бывает солнца.

Я прижалась лицом к стеклу.

Красиво. Страшно красиво. Так, что дух захватывает.

Горы тянулись до горизонта, одна за другой, и казалось, что самолет летит над ними бесконечно. Где-то внизу блестела река — тонкая нитка, извивающаяся между скал.

Я подумала: «Там, внизу, есть люди? Или только звери?»

И снова вспомнился сон. Бег. Лес. Погоня. Пещера.

— Дура, — сказала я себе. — Перестань. Это просто сон. Ты просто перенервничала.

Я достала оберег из кармана, снова сжала его в кулаке. Дерево чуть нагрелось от моей руки, и мне показалось, что стало спокойнее.

— Спасибо, Катька, — повторила я.

Самолет пошел на снижение.

Глава 2. Другой мир

Аэропорт Горно-Алтайска оказался именно таким, как я и представляла — маленьким, провинциальным и очень душевным.

Когда я вышла из самолета по трапу, первое, что ударило в лицо — воздух. Он был совсем другим, не московским. Густой, плотный, пахнущий травами так сильно, что кружилась голова. Разнотравье — это слово я знала только из книжек, но теперь поняла, что это значит. Пахло мятой, полынью, еще чем-то сладким и терпким одновременно. Все это хорошо чувствовалось, несмотря на то, что я была в городе. Прорывалось, через обязательные городские запахи бензина и щедро нагретого солнцем асфальта.

И духота. Не московская духота, когда воздух стоит стеной и нечем дышать, а другая — влажная, тяжелая, как перед грозой.

Я спустилась по трапу и огляделась. Вокруг — горы. Они были везде. Зеленые, поросшие лесом, они обступали аэропорт со всех сторон, и казалось, что самолет сел прямо в чашу, окруженную этими великанами.

— Ничего себе, — сказала я вслух.

Рядом прошел мужик с рюкзаком, похожим на мой, глянул на меня, усмехнулся.

— Первый раз?

— Первый.

— Привыкнешь. Красота здесь.

Я пошла к зданию аэропорта. Оно было маленькое, двухэтажное, с вывеской «Аэропорт Горно-Алтайск» и кучей пристроек. Похоже на автовокзал в каком-нибудь подмосковном городке — такие же обшарпанные стены, такие же скамейки у входа, такие же люди с сумками. Или на старый научно-исследовательский институт, в котором ничего уже не исследуют, нет никакой науки, и вообще тут давно открыли посредственный супермаркет.

Но люди были другие.

Здесь не было московской суеты, этих вечно спешащих куда-то лиц. Здесь все двигались медленно, будто у них было бесконечно много времени. Мужики в кепках, бабки в платках, парни в спортивных костюмах.

И таксисты.

Они появились сразу, как только я вошла в здание. Трое или четверо, все разом бросились ко мне.

— Девушка, такси? Недорого!

— В город? Куда едем?

— Я отвезу, дешево!

Я отмахнулась.

— Спасибо, меня встречают.

— А кто встречает? Может, обманут? Давай я отвезу, надежно! У меня кондиционер!

— Спасибо, не надо.

Я пробиралась сквозь них к выходу в город, высматривая Тимофея. Таксисты не отставали, пока один из них не глянул в сторону и не сказал:

— Вон твой, с палаткой.

Я обернулась.

Тимофей стоял у колонны. У его ног действительно лежала синяя палатка в чехле, а другой рукой он махал табличкой, на которой было написано «АРИНА» и пририсован смайлик.

Сам Тимофей был… ну, такой. Лет двадцати пяти, в очках с толстыми линзами, с жиденькой рыжеватой бородкой, в дурацкой панаме и футболке с надписью SAS — наверное, думал, что это круто. Сразу видно — аспирант, готовый прорваться в следующую лигу, то есть, защитить диссер и стать кандидатом каких-нибудь наук. А вот в британскую Special Air Service его вряд ли взяли бы. Непохож на спецназовца.

— Арина! — заорал он, увидев меня, и его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Арина, я здесь!

Он подбежал ко мне, чуть не споткнувшись о палатку.

— Привет! Привет! Как долетела? Как самочувствие? Ты есть хочешь? Мы сейчас сразу на базу, но поедим по дороге, хорошо?

— Тимофей, — перебила я. — Дыши.

Он засмеялся.

— Да, прости. Я волнуюсь. Первая экспедиция, все-таки. Настоящая.

— А я думала, у тебя уже были экспедиции.

— Были, но… — он поболтал рукой в воздухе, показывая, что раньше все было не так серьезно. — Там я не был главным. А тут — моя собственная экспедиция! И настоящие петроглифы! Никем не исследованные! Понимаешь?

Он говорил и говорил, и я поймала себя на мысли, что слушаю вполуха. Слишком много впечатлений за один раз. Горы, воздух, этот аэропорт, Тимофей с его восторгом.

— …и дневники! Ты не представляешь, какие у меня дневники! Старый этнограф, он в семидесятых здесь ходил, записывал все, зарисовывал, а потом его экспедиция пропала…

— Что значит «пропала»? — перебила я.

Тимофей замялся.

— Ну, не то чтобы пропала. Просто… не вернулась часть группы. Двое ушли в горы, больше их никто не видел. Мужчина и женщина. И дневники тоже пропали, а потом их нашли, через год, в заброшенном зимовье. Странная история. Но для науки — золото!

Я почему-то вспомнила свой сон. Погоню. Пещеру. Тень. И медведей с духами и черными людьми из рассказов Катьки.

— Ладно, — сказала я. — Поехали уже.

Мы вышли из аэропорта. Тимофей тащил мою палатку, я — свой рюкзак. На стоянке нас ждала старенькая «буханка» — УАЗик с брезентовым верхом, весь в грязи, но на вид крепкий.

— Наш транспорт! — гордо объявил Тимофей. — Проводник договорился. На нем доедем до базы, а там пешком.

— Проводник уже здесь?

— Нет, он завтра подъедет. Сегодня мы с тобой знакомимся, отдыхаем, а завтра приезжают ребята из Новосиба и проводник — он местный. И послезавтра — в путь. Ну так как насчет того, чтобы заехать в кафе? Я знаю одно место, там очень вкусно кормят.

Я кивнула. Есть действительно хотелось.

Мы загрузили вещи в «буханку». Тимофей сел за руль — оказалось, он умеет водить, а то по его виду можно было предположить, что способен он лишь бумажки перебирать — и мы поехали.

Город оказался маленьким и уютным. Многоэтажки быстро кончились, и дальше пошли домики в основном деревянные, одноэтажные, с резными наличниками и палисадниками. Машин мало, людей тоже. Воздух все такой же густой и пахучий.

Тимофей всю дорогу говорил. О петроглифах, о рисунках, о том, что мы можем открыть, если найдем ту пещеру. Я слушала вполуха, смотрела в окно и думала о своем.

— …там изображены сцены охоты, но есть и странные рисунки. Люди с головами животных. Ритуалы какие-то. И, возможно, жертвоприношения. Старый этнограф писал, что местные верят — в тех горах живут духи. Не добрые, а злые. Их задабривали, чтобы не выходили к людям.

— Какие духи? — спросила я, скорее из вежливости.

— Эрлик, — Тимофей произнес это слово с благоговением. — Его еще зовут Эрлик-хан. Владыка нижнего мира. По легендам, он живет под землей, а слуги его, черные птицы и звери, следят за людьми. Если человек нарушает запреты, его забирают в подземный мир. Навсегда.

Я поежилась. В машине было тепло, но по спине снова побежал холодок.

— Красивые легенды, — сказала я.

— Не просто легенды, — Тимофей оживился. — В дневниках есть записи, что местные до сих пор верят. И есть места, куда не ходят. Священные рощи, перевалы, пещеры. Говорят, там можно встретить не только духов, но и тех, кто им служит — черных шаманов.

— Людей?

— Ну да. Или не совсем людей. Я читал, что в этих краях раньше жили племена, которые поклонялись Эрлику. Они проводили обряды, приносили жертвы. А потом исчезли. Но кто знает, может, не исчезли, а ушли под землю? Говорят еще, есть те, кто ждет под горами.

Точно! Каких-то «ждущих под горами» упоминала Кать