Как можно скучать по родине,

Когда ты корнями здесь?

Ухабы её, колдобины

Умерят любую спесь.

Блаженство здесь в расслаблении

Подальше от всех путей.

Метавшийся в исступлении

Лишь тень бросил на плетень.

В чужие края отчаливший,

Он сам от себя сбежал…

В печалях своих скучающий

Я с родины не съезжал.

Стою, как утёс незыблемый,

Над кручами в полный рост…

Россия страна — я сын её,

В отчизну корнями врос.

Соплеменники и товарищи,

Все, кому я был ко двору,

На Ваганьковском меня кладбище

Схороните, когда умру,

Чтобы талой водою вешнею

Мне б горланили свою песнь

Старожилы, кутилы здешние,

Столь любимые даже здесь.

С глаз долой едва схоронившийся

От капели, что март сложил,

Видел вновь бы себя родившимся,

Точно вовсе ещё не жил.

Ну, а если могильной братии

На желанье моё плевать

Или снобов аристократия

Не захочет меня принять,

Вы, друзья мои и товарищи,

По мытарствам моя родня,

На далёком Планёрном кладбище

Схороните тогда меня.

Монументами не измучен лик

Его строгий — не вышел срок,

И есть шанс у реки излучины

Ангажировать уголок.

Здесь, возможно, иная публика,

Желтизной отливает кость,

Но в открытой пока республике

Не последний я буду гость.

Ну, а если, бывает всякое,

Буду вынужден я сменить

Вид на жительство и не вякая

С чемоданчиком семенить

По стране большой, где не очень мне

Сторониться случилось бед —

Обрету покой на Тамбовщине,

Где мой дед возглавлял Комбед.

Мне бродяжничать не в диковину,

На суглинок до чёрта зол

Отойду ко сну успокоенный,

Как в родной сойду чернозём.

На Руси застыл в бессловесности

Разношерстных погостов строй,

Только вам я скажу по честности —

Подойдет для меня любой.

Без креста, без землицы горсточки —

Всё приму, хоть в холстине гнить,

Лишь бы мне до последней косточки

Себя Родине сохранить.

К ней любовь моя и почтение.

В продолжение зим и лет

Мне гнилушкой тлеть — облегчение,

На родной Земле лишь бы тлеть!

Не откажи мне в просьбе, Всемогущий:

Не опусти меня до голытьбы,

Не сделай богатеем загребущим,

Даруй мне свыше токмо хлеб насущный,

Чтоб в пресыщенье Бога не забыть,

Молитву принимая как обузу.

От умопомрачения спаси,

Нос в табаке, мне, сытому от пуза:

«А кто Господь?» — не дай произнести.

Не допусти, чтоб обеднев внезапно,

Под форс-мажор дурацкий угодить.

Не дай, Господь, мне сгинуть по этапам,

Нарушав Твой завет «Не укради!».

Убереги искать в чужих карманах

Пятак на то, чтоб голод утолить.

Всю суету сует с её обманом,

Прочь от меня, Спаситель, удали.

Не допусти воскликнуть «ёксель-моксель!»,

Когда вся жизнь пойдёт на перекос.

Не приведи, Господь, ни до, ни после

Любых невзгод, чтоб от Тебя отрёкся

И Бога имя всуе произнёс…

Из книги Притчи Соломона

(Поэтическое прочтение Ветхого завета)

В рай не попаду я, это точно,

Даже если скажут — выбирай,

Потому как держит меня прочно

За грудки мой несравненный край.

Многолетним хреном врос в землицу

Я корнями, за неё держусь.

Но и мне придётся разлучиться

С тем, что называют кратко Русь.

Забронирован билет на скорый

В край, куда не ходят поезда.

Сколько нужно времени на сборы,

Чтоб на Страшный суд не опоздать?

Даже в кресло вросшего по чресла

Вышибут прислужники пинком,

И доставят ВИПа на экспрессе

В Тартар без задержек прямиком.

Ну, а если, что нам всем знакомо,

Совершат со мною беспредел,

А настанет срок с тобой проститься,

Я к тебе вернусь, родная Русь!

Неизбежно улетая в вечность,

За тебя сжимаю кулаки…

Так держи меня, отчизна, крепче,

Даже если это за грудки.

2023

Узнаю правду о том едва ли —

Каким Макаром на свет явился.

Меня, похоже, что и не ждали —

А я родился.

Какой красивый — все врали Вере

Петровне нашей в глаза сердечно.

Впервые людям тогда поверил,

А зря, конечно.

Послушным рос я, хоть видел тучи,

Случались двойки в моей тетрадке.

Но знал я точно: Кто много учит —

Сам не в порядке.

Всегда родителям шёл навстречу,

Как мне казалось, шёл как в застенок,

И бой выдерживал каждый вечер

Из-за оценок.

Меня склоняли, мол, на диване

Я бью баклуши: Умнеть пора бы!

Не зря учили. Я всё закончил,

А жить не начал.

Нет, жил, конечно — гулял, работал.

На жизнь хватало, не оставалось.

И всё мечталось достичь чего-то.

Не получалось.

Кругом кричали: Не трать жизнь всуе,

Дойди до сути, интересуйся!

Одно не знали, что нету сути,

Куда ни суйся.

А я совался. Я верил в случай

И за удачей мотался в Сочи,

Был озабочен благополучьем,

Но так, не очень.

Не потому ли звездой падучей

С лицом покинутой, но любимой

Песчинкой с кручи благополучье

Промчалось мимо.

Мне говорили: Ты жизнь угробишь,

Стремись, догонишь… Клянись — до гроба…

Я ж суетился, стремился то бишь,

Но не особо.

Родился что ли я не в рубашке,

Бизоном изгнан из зоосада?

А, может, мне по моим замашкам

Того и надо?

Живу отменно, рвусь, что есть силы,

Но добровольно и непременно,

С руки чтоб хлебом меня кормила

Моя Елена.

Как на духу вам открою душу:

Не скрою — счастлив, словил удачу…

А жил иначе!

                                     * * *

С тех пор лет десять, а то и больше

Себе накинул,

А изменилось всего одно лишь —

Живу с Мариной.

2001 — 2011

Гагариным родину я не прославил

И как Комаров не сгорел.

К любимой тайком я не крался сквозь ставни

В крутой особняк на горе.

Под солнцем палящим бродил альбиносом

И гимн для страны не сложил.

Невольно простым задаюсь я вопросом:

Зачем я так долго прожил?

Случайной звездою погаснув в сочельник,

Святых не оставлю мощей.

Какое я выполнил предназначенье,

И есть ли оно вообще?

Пока не найду я ответы простые,

Мне жизнь — как цветное панно.

И как бы, родные, вам ни опостылел,

Терпеть вам меня суждено!

Я поэт, с приветом,

Цветиком зовусь,

Речь веду при этом

За святую Русь.

Выраженьем метким

Власть с ума сведу.

Завещали предки

На моём роду

Быть, где не просили,

Сладу со мной нет,

Ведь поэт в России

Больше чем поэт!

Я поэт, затычкой

В каждой бочке мне

Быть, с горящей спичкой

Знать, что там на дне.

Мне с огнём открытым

Там, где есть бензин,

Хунтам и элитам

Факелом грозить.

Пламенным глаголом

Ввергнуть мир в озноб,

Ведь не зря целован

Боженькою в лоб

Иль в уста, не помню,

Что твердят кругом.

Я в каменоломне

Рудокопный гном.

Всех согласных хрусты

Я обрушу наст,

Несогласных дустом

Вытравлю как класс.

Милость — в бога, в душу —

К падшим призову

И, дворцы разрушив,

Спать пойду в хлеву.

К хунте с Порошенко

Я зело суров,

Пусть не Евтушенко,

Но я есмь Белов

Там, где не просили,

Сладу со мной нет,

Ведь поэт в России

Больше чем поэт!

Я поэт, неистов,

Миру судия,

Дерзок и расхристан…

Ну, здравствуй, это я!

2015

Меня пыталось время переделать

На протяжение немалых лет,

Обозначая вехи, за пределы

Которых выходить лежал запрет.

Послушным вырастал ещё с пелёнок

И отвечал на всё — Всегда готов!

Но звёздочку, как каждый октябрёнок,

Я не носил, на форму приколов.

Я б мог значок тот с Лениным кудрявым

В пристенок проиграть, была б нужда,

Но всем мальчишкам, даже на халяву,

Была звезда с мордашкой не нужна.

Я на линейке юным пионером

Под знаменем стоял и песни пел,

Но для всех прочих сделаться примером

Не захотел и в этом преуспел.

Под вещие слова «кострами взвейтесь» *,

Героем я себя воображал,

Я не спешил «расстаться с комсомолом,

Чтоб оставаться вечно молодым» ***.

Когда народу партия светила,

Как лучше обустроить бытиё,

Мне время пальцем у виска крутило,

Что я не вёлся на её враньё.

У коммунистов всё всегда в порядке,

И полный с идеалами ништяк.

Под солнцем на одной со всеми грядке

Я вырастал, но только как сорняк.

Отдать бомжу последнюю рубашку

И я бы смог. Но в коммунизм вести

Всё человечество в одной упряжке

Со всем кагалом — Боже упаси!

Когда ж грозит отечеству угроза,

И выбор однозначен — «Кто кого?»

Объединит страну избитый лозунг:

«Один за всех и все за одного!»

Покладистый порой до неприличья

Я заключил со временем союз:

Как ни крои оно моё обличье,

Я в главном неизменным остаюсь.

* Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры — дети рабочих

Близится время светлых годов, Клич пионера: «Всегда будь готов!» (Пионерский гимн 1922 г.)

** Все пройдёт, как с белых яблонь дым (С. Есенин)

*** Не расстанусь с Комсомолом,

Буду вечно молодым! (Н. Добронравов)

Слово Человек везде звучит

Гордо… Высшей волею божественной

От амбаров всех земных ключи

Сам Творец вручил ему торжественно,

Сотворил из глины гордеца

Для каких-то непонятных опытов.

Право дал от первого лица

Небо продырявить телескопами.

Что он там намерен рассмотреть,

Куда когти рвать от Йеллостоуна?

А пока из недр качает нефть,

Алчность проявляя беспардонную.

Может, нашим газом обогреть

Мирозданье человеку велено?

А куда с земли уходит медь,

Марганец и всё редкоземельное?

Золото — особая глава…

Бог, назвав людей своим подобием,

Дал понять — кто в мире голова…

Правда, есть суждение особое.

Ключник-человек себе польстил,

Приписав подобное величие,

Значимость своих досужих сил

На земле раздул до неприличия.

Всем внушил, что Господом храним,

ВИП-особа на землице-матушке.

Дабы не случилось в мире с ним

Обознатушек и перепрятушек,

Отчекрыжил Дарвин людям хвост,

Сей отбор представив как естественный.

Экс-примат с карачек в полный рост

Встал, величью дабы соответствовать.

С той поры в костях хрустит, артроз

Мучает аж до изнеможения,

Дружит с теми остеохондроз,

Кто презрел земное притяжение.

На своих двоих — хоть на помост…

Или так решив — да ну их к лешему —

Вновь на четвереньки!? Сей вопрос

Следует задать Алёше Пешкову.

Может, без апломба и реприз

Груз своих проблем нести безропотно,

Чем с трибун кричать про гуманизм,

Оставаясь втайне мизантропами?

Человек гордится потому,

Что в огромном социальном опыте,

Если роль отдать абы кому —

То не пьеса, а пустые хлопоты.

Просто так не отчекрыжат хвост

Даже кошке из обычной подлости.

А со дна подняться в полный рост —

Чем не основание для гордости?

В общую копилку дел благих

Каждому из нас свой вклад дано внести,

Только я, взирая на других,

В том не нахожу особой доблести.

Чем гордиться толком не пойму,

Не постиг я истину прогорклую

Потому, что в школе баламут

Не прочёл «На дне» Максима Горького.

Носки мои несвежие скукожились под пятками,

С рожденья белоснежные, теперь аляповатые.

От мира отгорожено стопы моей подобие,

Затворники острожные, сапог вам как надгробие.

Измучены до крайности ногтями и мозолями.

Вам справить вашу надобность лишь дважды в день позволено,

Когда примочкой лечатся потёртости и прочее.

Вам белый свет в копеечку сквозь дырочки шнурочные.

Когда ж из плена влажного я вас на волю выпущу,

Под утюгом, чем глажу я, лежать вам, глазки выпучив.

Цветами побежалости с ботинками в гармонии,

Носиться вам до старости в режиме экономии.

Не будь хозяин жадиной, менял бы вас неделькою,

Уже давно б лежали вы, присыпаны земелькою

Иль, в горе безутешные, валялись бы вчерашними,

Век доживали б ветошью, жизнь толком не познавшие.

А так ещё потопаем, к подошвам приторочены,

На веру взяв безропотно, какие боты прочные.

Пути, что нам намеренны, суть, неисповедимые,

Ещё пройдём уверенно, носки мои родимые.

Пусть малость износились вы и нравом не блаженные,

Без вас не совершились бы шаги мои саженные.

Когда б не вы безгрешные, как многие хотели бы,

У мя б, камо грядешего, в кровь стёрлись эпителии.

В вопросах благочиния к терпению привычные

Держитесь молодчиною носочки эластичные.

Гордитесь вашей участью в любой стеснённой обуви.

Вы на земле всех лучшие — стопы моей подобие!

С временем поссорившись когда-то,

Помириться я уже не смог.

Дни рожденья, памятные даты

Словно пули били мне в висок.

Седина мне голову покрыла,

Остужая пыл моих страстей.

Ледяные времени порывы

Пронимали душу до костей.

Юбилеи тормозили ловко,

Грабли расставляли на пути,

Чтобы до конечной остановки

Было не дойти, а доползти.

И когда за временем вдогонку

Рвался я, чтоб в пробках не застрять,

Мнение толпы и кривотолки

Мои стопы обращали вспять.

Экий ты, однако, дурачина

Мне твердила наша се ля ви.

Потому совсем не беспричинны

К времени претензии мои.

Но однажды мне и с ним случится

Помириться, буду очень рад,

В тот момент, как жизнь моя вместится

В прочерк, что поставлен между дат.

Я хочу осознать, что вокруг происходит,

Оставляя сомнения не на потом,

На распутье каком оказались сегодня,

Как сберечь, сохранить наш отеческий дом.

Знать хочу, чем в стране незазорно гордиться

И какой из невзгод извлечь надо урок,

С кем последним куском мне за честь поделиться,

А кого даже в ночь не пустить на порог.

Я хочу рассказать, как подобное вышло,

Что гонящую в пропасть судьбинушки плеть

Принимаю как дар, мне отпущенный свыше,

И во имя чего я готов умереть.

Ибо верую я в провидения хватку

И на вороте чувствую силу руки,

Что меня поведёт, а не даст по сопатке

За грехи, всем сомненьям моим вопреки.

В чистом поле и то заблудиться возможно,

Но куда б ни вела Ариаднова нить,

Лишь во всём полагаясь на промысел Божий,

Свой отеческий дом нам дано сохранить

От вранья и распада, от вражеской лавы,

Низвергающей всё до основы основ.

Оберег у страны наш народ православный,

А иначе б мы все не сносили голов.

Я припозднился умереть.

А что душа до вечности стремится

Из тела, как до ветра, отлучиться,

То жизнь мою не омрачает впредь.

«Мириться со знакомым злом»*

Совсем не основанье для боязни —

С отказом от всего, к чему привязан,

Нет смысла рассуждать, а что потом…

А истина весьма проста —

Когда меняет время облаченье,

Всё, что с тобою было до рожденья,

Начнёт писаться с нового листа.

Кому Господь срок не скостил

Не держит бытие за паранойю —

Поминки оставляет за спиною

Кто яблоко бессмертья надкусил.

Распахнута земная клеть.

Ушла в небытие пора амбиций.

И тот, кто умудрился народиться,

Лишь припозднился с тем, чтоб умереть.

Когда душе невмоготу от разных огорчений,

Она готова на лету добиться облегченья.

С невзгод досужих в никуда ей хочется отчалить,

И там остаться навсегда, что нас весьма печалит.

В год несложившихся надежд,

К земле поближе по весне,

Вдали от умников-невежд

Я начинаю жить как все —

Тупить, не пить, рубли копить;

В порядке признанных вещей

Соседке баню истопить

Без задних мыслей вообще;

Привычки бывшие поправ,

В рукав сморкаться не тайком,

Без заморочек — прав-неправ —

Не вспоминая ни о ком,

Не думая в тяжёлом сне

О тех, кого забыть не смог…

Я привыкаю к тупизне,

Как жизни пройденной итог.

«С умным потерять — всё лучше, чем с глупцом найти удачу».

Только я на этот случай несогласный, однозначно!

Так сказал, кто умный слишком, очевидно, полагая,

Что лишь он силён умишком. Наша логика другая.

С рассудительным спокойней. С дураками веселее

В даль идти путём окольным, полагая — так прямее.

Или опрокинув рюмку, на закуски налегая,

Глаз косить на чью-то юбку, ничего не полагая.

Там, где с умным всё по сути, обстоятельно, нетленно,

Актуально аж до жути — с дураками беспроблемно.

Можно выпить бесшабашно и вести себя прикольно,

Даже если сносят башню чувства, вырвавшись на волю.

Можно, как во время гона, сняв штаны, к природе ближе,

Изъясняться беспардонно и вести себя бесстыже

По понятиям отстоя, что правителям в угоду —

Всех людей загнали в стойла, а нам нравится свобода,

Никаких ограничений на протест, даёшь безвизы

Всем в стране без исключений! Выступаем под девизом

Демократия и братство. Заявляем всенародно:

Дайте умникам собраться, чтоб потом набить им морду!

И набьём, ума нам хватит бить раскрашенные рожи,

Заодно и тех прихватим, кому паспорт не поможет.

Хватит умничать, миряне! Намахавшись кулаками,

То, что с умным потеряли, мы отыщем с дураками!

В любовной лодке, срубленной добротно,

Плыву я по теченью бренных дней,

Чуть замедляя ход в водоворотах,

Не вглядываясь, что там в глубине.

Не бесталанный, праздный, не болезный

И лишь одним довольный не вполне —

Так много на земле вещей полезных,

А я от дел великих в стороне.

Когда мундир от грязи не отстиран,

Совсем не в голове пребудет царь.

Тщеславье и гордыня правят миром,

Так что мне возложить на их алтарь?

Сомнения меня не вгонят в ступор.

Скажу я по-простому, не кичась:

Раз человечество тщеславно, глупо,

То в этом и моя пребудет часть.

Счастья не было и нет.

При каком честном народе

Пьёт оно и колобродит —

Не могу найти ответ.

Ждал его по мере сил,

Жаловаться не пристало,

А оно в пути застряло —

Кто-то, знать, перехватил.

Коротает без невзгод

Век свой кто рождён в манишке,

Но сказать, что счастлив слишком

Может только идиот.

Что с деньгами, а что без —

Нету разницы особой.

А горбатиться до гроба

Нам совсем не интерес.

На семь бед найдя ответ,

Не казни себя, бездельник —

В мире, где господство денег,

Деньги есть, а счастья нет.

Ясно то и дураку…

Протестантов работящих

Я пошлю куда подальше

И ударю по пивку!

Когда б умел играть я на гитаре,

то грёб бабла б…

А доведись работать на пекарне,

я б пёк хлеба

И накормил бы всю страну от пуза,

сам булки ел…

В Ла Скала пел не хуже чем Карузо,

когда б умел.

А был бы я известным сценаристом

и режиссёр,

Любил бы я молоденьких артисток

из Трёх сестёр,

За их талант их выпустил на сцену,

Всех как одну

За олигарха выдал непременно,

Не обманул.

Не прослыви я с детства тугодумом,

будь прохиндей,

То я бы баллотировался в Думу,

как умный гей.

Законы б принимал и брал откаты

и жил бы всласть.

А будь рецидивист, то крыл бы матом

любую власть.

Когда б я завоёвывал награды,

какие есть,

То отстоял бы на Олимпиаде

России честь.

Среди китайцев, англосаксов будь я

сильнее всех,

Меня тогда поздравил бы сам Путин

за мой успех.

А если бы в Кремле прознали, что я

из заводских,

Передо мной тогда Медведев Толя

встал на мыски

Меня обнять как друга по-премьерски,

как олигарх.

Мне б дал понять глазами, как им мерзко

при их деньгах.

Какая это всё-таки обуза

богатым быть.

Их долг святой всех от такого груза

освободить…

И я бы в этом деле общем, в нашем,

помог бы им.

Стояли б мы, под стягами обнявшись,

и пели гимн.

А после в Федерации совете

толкал бы спич,

Где щурился б слегка при ярком свете,

как наш Ильич.

Ведь в Думу я б попал от коммунистов,

Чист как алмаз.

Устроил бы глобальную я чистку

В стране на раз,

Уже не за спортивные награды

Наотмашь бил.

Боялись бы меня все казнокрады,

А вождь любил.

Но размечтался я совсем как школьник…

Не прохиндей,

кем стал, тем стал — добро, не алкоголик,

не думский гей.

Ни в Сочи дрыгаться, ни на гитаре

мне не играть.

Пойду-ка лучше я приму стопарик

и лягу спать.

2017

У прекрасной Елены широкие скулы,

У прекрасной Елены крутые бока,

У прекрасной Елены желудок акулы

И пищеварение, как у быка.

Зимою прекрасной Елене представлен,

Весною я жизнь свою начал с нуля,

Но летом уже ею был переварен,

А осенью вывезен был на поля.

Прекрасной Елене скажу я спасибо

За тёплый уютный её пищевод…

За жизнь я схватился корнями озимых,

Душою умылся в струе талых вод.

Весна натянула тугие поводья

И шпорит до пены степного коня.

Со стаями птиц и в ручьях половодья

Несусь с ними, словно взнуздали меня.

В гармонии вечной движенья и лени,

В соцветии трав и в полёте шмеля,

Во всём, чем дышу я, спасибо Елене,

Есть пряность её и душистость моя!

2001

Ты женщина. И пред тобою вниз

Склоняются пророки и предтечи.

А тот, с кем ты связала жизнь навечно,

Лишь на твоей обложке экслибрис.

Ты женщина. И этим ты права,

Сильней нет аргументов, чем обьятья.

С тобою спорить может лишь Создатель,

Кто видит правоту в твоих словах.

Увещевать тебя — нужды в том нет.

Ты как свеча, зажжённая любовью.

Всё, что вокруг, наполнено тобою.

Блеск хрусталя — твой отражённый свет.

Ты женщина, богиня и сатрап,

Прибежище счастливых и убогих,

Твоя любовь — спасение для многих,

А поцелуй как ключ от царских врат.

Миг благоденствия и нервный тик,

Начал начало — ты всему причина.

И я согласен под любой личиной

В твоей любви гореть как еретик.

2015

Россия, Лета, Лорелея.

О. Э. Мандельштам

(…осознать личное бессмертие)

Про вечное замолвить слово

Задумал юный баламут.

По-новому сказать о новом —

Так люди просто не поймут.

Слова с основы мирозданья

Не переделать, хоть умри.

А чувства рвутся из гортани

И распирают изнутри.

Россия, Лета, Лорелея —

Пиит горланит в полный рост.

И я, от слов благоговея,

Поэтам задаю вопрос:

А вы столетьями готовы

Ждать, пригорюнившись на пне,

Когда что раньше было новым

Без вас состарится вполне,

Чтоб стать обычным и доступным

Для понимания светил —

Всё то, что гений ваш беспутный

Кому-то спьяну посвятил?

Меня в каноны не внесут,

Не скажут, чем я отличился,

И к дереву, где я мочился,

Экскурсию не приведут.

Не будут люди смаковать,

Как я бежал морали строгой.

В музее с надписью — Не трогать! —

Не выставят мою кровать.

Когда ж уйду я в мир иной,

Мои поклонницы и музы,

Жизнь без меня сочтя обузой,

Гурьбой не ринутся за мной.

А то, как двигался вперёд

И не страдал от папарацци,

На камне надпись — Он старался —

Итог всей жизни подведёт.

А что добился, что достиг? —

Какая разница, поверьте…

И что за радость после смерти

Продлить сей бренной жизни миг?

Я не маньяк, хотя на грани,

И дабы не гневить Отца,

Косяк безжалостных пираний

Своих безудержных желаний

Моих безудержных желаний —

Большая слишком ячея.

В миру что в дебрях Амазонки —

И оглянуться не успеть,

Как самого сожрут на зорьке…

Маньяк-индеец с плоскодонки

Свою забрасывает сеть.

Из всех слов, звучащих в спальне, доносящихся с крыльца,

Чаще прочих выступает форма первого лица

В генеральском облаченье. Где она всему оплот,

Я совсем не исключенье, а скорей наоборот.

Излагая вслух сужденье, на бумаге, про себя,

Начинаю предложенье я с заглавной буквы Я.

Там где речь идёт неспешно, обстоятельно вполне,

Мимикрирует успешно Я в местоименье Мне.

Я и мне — суть, два собрата, по грамматике родня,

Что живут во мне, в парадном представляясь за меня.

Прочь гоню их из подъезда. Своего едва добьюсь —

Сам себе неинтересным очень быстро становлюсь.

Там, где Я моё в загоне, а не всадник на коне,

Для беседы я покойник, до других мне дела нет.

Невнимателен, рассеян, разговор — ни то, ни сё,

Битый час как собеседник чушь какую-то несёт,

Говорит, не умолкая… Сколько можно, наконец?

Я ж терплю и потакаю — вот такой я молодец…

Даже в споре не теряя самомненья до конца,

На себя я примеряю форму первого лица

Облачения чужого… лямки режут, жмёт в паху.

Отыскать бы мне портного, да портной тот наверху,

Кто кроил от раза к разу… Видно, каждому своё

Сшитое по спецзаказу генеральское бельё.

Я и Мне — его обличье в форме первого лица,

И как высший чин типичен я по прихоти Творца.

Я и Мне, суть, аксельбанты, всем даны наверняка,

Чтоб любой не без таланта мог сказать — Вот я кака!

«…Любимое со мной. Минувшего не жаль…»

Так написал Максимилиан Волошин…

Всё помню как сейчас — в кустах стоял рояль

Случайный, рядом столик доминошный.

Лупили там козла на совесть, не за страх,

Так домино в то время называли.

С любимою своей мы прятались в кустах,

Где в две руки играли на рояле.

За свой недолгий век козёл с побоев сдох,

Спились все мужики и развалился столик,

Расстроился рояль, прошёл былой восторг,

И радует одно, что я не алкоголик.

Менял я адреса, но съехать на погост

Не довелось от будничных реалий.

Лишь сочетанье чёрно-белое полос

Вот всё, что сохранилось от рояля.

…Любимое со мной. Минувшего не жаль…

Жизнь предо мной свою раскрыла тайну

Дней лучших, понял я — случайный тот рояль

В кустах тех оказался неслучайно.

Я слышу запах, а голос чую

И понимаю вкус папирос.

Не надышался и не торчу я,

Спешу к врачу ухо-горло-нос…

Картину маслом вам нарисую

Без запятых, не нужна мне кисть.

Попасть в психушку я не рискую,

Поэт, художник, авангардист.

Отца не помню родного проседь,

Ни детства, пахнущего костром.

Кому же память отбило вовсе,

Космополит тот в краю родном.

Дымов отчизны не слышу запах,

На вкус не пробую говнецо,

И если я не скажу за папу,

То чей я буду, в конце концов?

В краю, где любят лечить гундосых,

Живут как все, соблюдая пост,

А чтоб учуять приход курносой,

Спешат к врачу ухо-горло-нос.

Я слышу запах, а голос чую,

Вкус папиросы во рту горчит.

По тесной комнате я бичую,

И не помогут бичу врачи.

Обычный человек, поэт, философ

Ответы ищет на свои вопросы —

Среди проблем досужих и дилемм

Откуда появился и зачем?

Посланцем заслан он с другой планеты,

А может, прибыл вовсе без билета

На чьём-то платье и под дым кадил

Себя венцом творенья возомнил?

Не тварь дрожащая, а право возымевший

Старушек топором… да ну их к лешим…

Слабо? Что струсил? Значит всё же тварь

Дрожащая, что влезла на алтарь.

Да хоть и так, кому я подотчётен,

А что до топора, то он заточен,

Своих ростовщиков ждёт до поры,

Без дела не ржавеют топоры.

На многое способны люди-твари,

Особенно когда они в ударе…

Меня Господь не будет осуждать,

Ведь что ещё от твари можно ждать?

Кому удача сердце радует,

Легко и просто счастье птичее,

Меня же всё невзгоды балуют

Своим отличием.

Но был судьбою не обижен я,

Не опьянён мечтой дурманящей —

Сорваться птицей с мест насиженных,

Менять пристанища.

Всплывают в памяти тарелочки,

Сияют синие каёмочки,

Давясь просвирою, отравленной

Солёной немощью.

Осанной вечного спасения

Сияет трон Царя небесного.

Закон земного тяготения —

Затея бесова.

И вниз склоняются и колются

Под этой тяжестью подсолнухи,

И на коленях чёрту молятся

Земные олухи.

Дорешено всё, подытожено,

И не дождаться воскресения.

А рядом под ногами сложено

Моё спасение.

1981

Я — тупиковая ветвь эволюции,

Вроде затона у быстрой реки.

Не орошу я ночною поллюцией

Будущей жизни живые ростки.

Бурей рождённые мне не товарищи,

В патриархальный меня тянет лес.

Видно порядком набил мне седалище

Велосипед под названьем прогресс.

Мне бездорожье родного отечества —

Лишь шаловливый природы каприз.

Дух отрицания и отрешения

Сосредоточиться мне не даёт

На бесконечном педалей вращении.

В дереве жизни сомнения червь

Точит кору и плоды просвещения.

Стонет моя тупиковая ветвь.

Не сожалея о том, что растеряно

(Сколько ещё растерять предстоит),

Я как мужик, что взобравшись на дерево,

Пилит тот сук, на котором сидит.

Муть, принесённую с дальнего берега,

Не принимает моя голова.

И аллергеном звучат для аллергика

Обыкновенные прежде слова.

Эти слова для меня как ругательства —

Брэнд и реклама, товар и продукт.

Маркетинг — чистой воды вымогательство,

А маркетолог — мошенник и плут.

Капитализм — светлый путь человечества,

Слабых выносят ногами вперёд.

Но оказавшись в отстойнике вечности,

Разницы нет, кто кого понесёт.

Очень конкретны мои обвинения

И обоснованы в мире идей,

Ведь суета — это тоже движение.

Жить мне приходится в гуще людей

Очень подвижных, живых, созидательных

В части особой — валять дурака,

Неповторимых и очаровательных.

Ну, а без женщин так просто тоска.

В стае, где гуси свинье не товарищи,

Белой вороной прослыть не хочу,

И, несмотря на больное седалище,

Круче крутого педали кручу.

Ну, а покуда ночные поллюции

Всех продолжают кропить наугад —

Не тупикова моя эволюция,

Сам я для жизни такой туповат.

Здесь воздух как стекло прозрачен

И струною звенит…

И хоть невзрачен вид

Того, что стариною,

Считай, уж сволокло в небытиё —

Как я люблю предание моё!

Его ключи сливаются в истоки

Реки Забвения, где память — островок.

Мечты, дерзания, пределы, вехи, сроки…

Наследье прошлого — бессмертия залог.

Смотритель стар, маяк почти разрушен,

В него стучится времени прибой…

Века минувшие свою имеют душу,

Как женщины, что брошены тобой.

Я не знаю как вас, а меня красота не боится

На полях среднерусской до боли родной полосы.

Вот ещё одна бабочка рядом со мною кружится,

Грациозно садясь на мои выходные трусы.

Впрочем, гостья моя, может статься, не бабочка даже,

А самец бабочковый, иначе сказать, бабычар.

На свои телеса допущу я его без опаски,

Дам почувствовать силу и власть над притихшим собой.

У природы живой, слава Богу, естественны краски

И совсем не двусмысленный цвет у небес голубой.

Я не знаю как вас, а меня красота не боится.

Да и сам, господа, я природной красы не бегу.

Комары меня любят и чтят, как родного кормильца.

А напрасно, ребята, ведь я и прихлопнуть могу.

Тащишь в дом для семьи иль один пропиваешь получку —

Всех самцовых похожий, друзья, ожидает конец.

За прекрасную даму, но слишком кусачую штучку

Погибает не в меру горячий комар-красамец.

Так и мы, на свету беззаботнейшие нечестивцы,

Но в беззвёздную ночь в темноту проглядели глаза.

И взирая на наши прекрасные добрые лица,

Дай нам Бог, чтоб один небожитель другому сказал:

Я не знаю как вас, а меня красота не боится.

Вот ещё на мой ноготь большой опустился стервец,

Силой челюстей и дерзновеньем досужим кичится —

Но каков красавец и к тому же Творенья венец.

Всяк порхает, жужжит, налетает, кусается, гложет,

О пощаде пищит, прочь летит со всех крыл, со всех ног.

Всё прекрасно, что создано в мире по прихоти Божьей,

И кто это поймёт — сам, наверно, немножечко Бог.

Перед друзьями я за всё в ответе,

За их несостоявшийся итог,

За то, что их на этом белом свете

Бог не призрел и дьявол не помог.

За то, что в этом мире изобилья

Им не нашлось достойного житья.

А было им отпущено извилин

Отнюдь не меньше, чем имею я.

Какая блажь друзей остановила

Вглубь зарываться или кверху лезть —

Боязнь на грабли наступить, на вилы,

Тщеславие, презрение, болезнь?

А может быть, достоинство и честность

Или какой ещё от Бога дар

Им путь закрыл взлететь до поднебесья

И ввергнул их в наш будничный кошмар?

Один ушёл, пустой стакан отставил,

Открыл окно и водку не допил,

Но за собою не захлопнул ставни

И выпал в мрак — знать, свет ему не мил.

Другой, по жизни ставя на удачу,

Хотел признать её императив,

Но прячется затворником на даче,

Охоту за удачей прекратив.

А третий, Бонапарт без треуголки,

Мотается по свету, керосин

Сжигает самолётный, а что толку,

Что сам себе один он господин?

Красавец-лайнер в небе затерялся,

А он к иллюминатору прирос,

Как будто из салона бизнес-класса

Жар-птицу можно ухватить за хвост.

Друзей перебирая галерею,

Я понимаю, что сгустилась ночь.

За каждого из них душой болея,

Им не могу уже ничем помочь.

Меня ребята слёзно не просили

За их невзгоды в тряпочку рыдать.

Но всё, на что идут мои усилья —

Боль бытия за близких передать.

Про то, как жизнь мы прожили однажды

Вдали от вожделенных берегов.

Когда иной из нас уже не скажет,

То мой черёд ответить за него.

Не дай Господь мне спиться, оступиться,

Уйти в маразм и горькую глушить

И расшвырять всё то, что по крупицам

Сокровищем легло на дно души.

Представляю, как будут меня хоронить

И какие слова обо мне говорить.

Наблюдая за всем с катафалка,

Мне впервые себя станет жалко.

Кто со мною был нем, зажурчит как ручей:

«Он был наш» — скажет всем, хотя был я ничей,

Кто-то скажет, возможно, некстати:

Ты и здесь обогнал нас, приятель.

Пробежит по застывшему телу озноб,

И испариной лёгкой покроется лоб

Впрочем, чаша сия нас минует,

Пусть другой её в губы целует.

Пролетит по толпе сожаления шквал

Среди тех, кто при жизни меня уважал,

А как схлынет волна огорченья,

Место скорби займёт облегченье.

Не ценил я себя за свой взбалмошный нрав.

То, что умер — вспылил, оказался неправ.

Тем, что счёт прекратил дней рождений,

Дал я поводы для осужденья.

Что до срока ушёл — мне поставят в вину

Должники, обо мне огорчённо вздохнув…

Знать бы, скольких людей я расстроил,

Срок отъезда меня б не устроил.

В мир загробный без права возврата билет

(Ведь у смертных и права подобного нет)

Приобрёл бы, но с датой открытой

И сидел бы в глуши не обмытый.

Я из жизни не раз выходил подышать,

И со мной погулять отлучалась душа,

Видно ей оболочка от тела

Словно рубище осточертела.

Наконец-то душе быть в стихии своей.

Вместе с нею и мне вниз смотреть на людей,

Созерцая в толпе их печальной

Тех, в ком раньше души я не чаял.

Своих бывших подруг наблюдал бы с небес,

С кем любовь на ногах перенёс, как болезнь.

Слава Богу, недуг тот на деле

Оказался не слишком смертелен.

Чтоб себя рассмотреть сквозь житейскую муть,

Хорошо иногда умереть на чуть-чуть,

О тебе, что болтают, послушать —

Да услышит, имеющий уши!

Чем хулою покойнику зря докучать,

Лучше что-то приврать или просто смолчать…

Скажет кто-то, какой я хороший,

Промолчит же значительно больше.

Тот, кто мог бы сказать про меня всё, как есть,

Много раньше пропел лебединую песнь,

Как бы ни было это печально.

Я его извиню за молчанье.

Скоро мы, полагаю, увидимся с ним

И волшебною влагой себя окропим.

Всем живая вода будет кстати,

Мёртвой нас и при жизни окатят.

В измерении новом начнём жить с нуля,

По вселенной промчимся в простых жигулях…

Ведь случаются разные сказки,

Снова выпьем, коль друг не в завязке.

А скорее я сам вместе с ним завяжу,

Горизонт преступив, заступив за межу.

На том свете не те интересы,

Чтоб гуляли мы с ним, как балбесы.

Даже если при жизни ты умер давно,

Всё кривлянье твоё — лишь немое кино.

Про себя, но со света иного

Я живущим скажу два-три слова

От лица бедолаг, бишь моих корешей,

Тех, кто в мире имущих — «рукав не пришей»,

С кем мы шли, куда нас не просили…

Жаль, о дне их не оповестили.

Извинение я попрошу у друзей,

Что от них утаил день кончины своей.

Кабы знал, что мой ангел замыслил,

Приглашенье б заранее выслал.

Содержание было б из нескольких слов:

«Приезжайте на встречу. Покойный Белов.

Не скажу, где вас встречу, милейший,

Сам не знаю маршрут свой дальнейший».

Но, хотелось бы думать, живой я пока,

По привычке валяю во всём дурака,

А насколько серьёзно — про это

Я узнаю уже с того света.

Как попал я сюда, говорить мне об этом не хочется,

Шар стеклянный по случаю загнан в ворота футбольные,

Микрокосм не у дел, переживший своё одиночество,

Ампутированная ступня, связь прервавшая с голенью.

Лиц не видеть вокруг — шанс единственный был на спасение,

Через форточку я дважды в день выбирался на улицу.

Приходящих врачей понимая благие намеренья,

Как бычок в писсуаре я был, что уже не раскурится.

Мир висел предо мною шаром новогодним на ниточке,

Выметать мишуру приготовилась старая нянечка.

Проклинал вся и всех, выбирая слова неприличные,

Атрофической язвой своей озабоченный дядечка.

Медсестру узнавал по рукам её, пахнущим водочкой,

Мы врастали друг в друга, сплетаясь похожими мыслями,

И на утке больничной катались мы с ней как на лодочке,

Где по очереди в облаков отражение писали.

Дилижанс, типа Шаттл, пролетел мимо без опоздания,

До его возвращения были какие-то дни ещё.

Собирал я в копилку как мелочь остатки сознания,

Чтобы мог дать на чай я швейцару при входе в чистилище.

Удавиться меня приглашал сам Вийон за компанию,

Хлороформ предлагая для кайфа отдельно от воздуха,

Урны, постеры с вывеской пошлой для ознакомления,

Но сказать не могу задержусь в нашем парке надолго ли.

Снова Шаттл пролетел полный душ, чем-то очень встревоженных.

Помашу я им, вроде как свой, но отставший от поезда,

Микрокосм не у дел, в городской парк культуры заброшенный

Ни собою, ни кем-то другим я объект неопознанный.

Свой день, как милостыню нищим,

Раздал я весь,

И по пустым карманам свищут

Норд-норд, зюйд-вест.

Промозглой сырости и стужи

Ветра те злей

И душу выдувают хуже,

Чем суховей.

Знакомые, друзья, любови,

Весь день с утра

Стою у ваших изголовий,

Как медсестра.

Но милосердной своей долей

Не возгоржусь.

Обременительной неволи,

Скорей, стыжусь.

Мой день, разорванный на части,

На лоскуты,

Мне все ветра осатанели,

Зюйд-вест, вест-норд.

В скитаниях поднаторевший

Поймаю штиль,

Просоленный и одряхлевший

Сойду в утиль.

Кому при жизни не был лишним

Ко мне придёт,

И долг свой дАвнишний, давнИшний

Отдаст, вернёт.

Ну, а пока ломают сваи

Удержу без

И пыль с души моей сдувают

Норд-ост, зюйд-вест.

Во Франции прекрасные манеры,

И если бронхи начали басить,

То старому с бронхитом кавалеру

Жабо рекомендовано носить.

Корсет ослабший позвоночник стянет,

Изящества придаст резная трость,

Шампанским пенным прошипит в стакане

Цветных таблеток брошенная горсть.

Гранд-Опера, задёрнуты кулисы,

Купание в фонтане, как в бреду

И если не найду жабо на шею,

Я грязным полотенцем обойдусь.

Чтоб править позвоночник, в койке доски

Мне заменяют двух прекрасных дам.

Актрисы, сцена и её подмостки,

Похоже, мне уже не по годам.

Как старая подкошенная свая,

Лежу один вдали от праздных муз

И в глубине души переживаю:

Ну, почему я, мама, не француз?

Один творит, горит, дерзает,

Рискует жизнью, наконец,

Конечный результат не знает,

Но интересен сам процесс.

Другой, хлебнув у жизни лиха,

Покой в надежде обрести

Склонился тихо над триптихом

И молит Господа: Спаси!

Бог дал, Бог взял — всё воля Божья,

Ослушнику не сдобровать.

Без Господа жизнь невозможна,

Но так легко её прервать.

До эвтаназии прогнутый

Свихнулся человечий род —

Но нет без Бога в мире цели,

А у галактики нет рук

Прижать к груди дитя прогресса.

Молю я Бога неспроста:

Дозволь до нового замеса

Ребёнку человеком стать.

Не все наказы мне под силу,

Но крепко помню об одном:

Куда б меня ни заносило —

Мой Бог во мне и я при Нём.

Я Бога славлю нарочито.

Я б памятник ему воздвиг,

Ведь сам Господь мне вставил чипы

В мои дырявые мозги.

Я мыслю, значит существую…

А глуп как пробка? — Значит труп?

Поверх голов взглянув, иную

Я вижу к Господу тропу.

Возможно, не в своём уме я,

Раз возразить Декарту смог —

Как сделать этот мир умнее

Домыслит за меня мой Бог,

От умиленья не размажет

Слезы, сказав — каков пострел,

Но на одном с Ним экипаже

Даст заглянуть в Его прицел.

Увижу там, за что сражался:

Дитя прогресса в полный рост,

Пространство, чтоб малыш держался,

И время, чтоб ребёнок рос.

Со мной поспорит кто едва ли.

Декарт мне кое в чём помог —

Мы б имени себе не знали,

Когда б не Всемогущий Бог.

Себя вне разума, вне жизни

Не мыслю, зная наперёд:

Мир может сгинуть в катаклизме,

Но цель Творенья не умрёт.

Устал как собака, надломлен хандрой,

Лишь пёс говорит мне: не кисни.

Идём на прогулку, а следом за мной

Бредут потаённые мысли.

Я старый больной человек. Как протез

Чужие во рту моём зубы.

К моим пораженьям побед перевес

Давно уже тронул на убыль.

Осталось одно — доживать свои дни

Развалиной Иерихонской.

И колокол уж не по мне ли звонит

В библейских его отголосках?

Три тысячи лет за три тысячи вёрст

В разрушенном Иерихоне

Скулит недобитый семитами пёс,

А слышно, как на стадионе.

Во сне посещают меня голоса,

А тут ещё пёс недобитый…

И хочется думать: За этого пса

По полной ответят семиты.

За это готов квасить без выходных,

Простить не могу их за зверства.

Козёл-проводник, за отсутствием мест,

Не высадил на полустанке.

Поехала крыша, и это не глюк,

Ведь шины мои на износе.

Познаний моих неподъёмный курдюк

На всех поворотах заносит.

Слетев с полотна, в стороне от людей

Плетусь, а хандра вслед гундосит:

Не в тягость ты, брат, лишь собаке твоей.

Жена как такого выносит?…

Несчастная женщина, памятник ей

Поставить бы надо при жизни.

И дом, и друзья, и собаки на ней,

Как всё, впрочем, в нашей отчизне

Покой обретает на женских плечах…

Не зря ж — каждой твари по паре,

И если я сам до сих пор не зачах,

То женщинам лишь благодарен.

За то, как они сохранили любовь,

Лелеять их надо и холить…

Мне в эту минуту подумалось вновь

О чёртовом Иерихоне.

Когда отлучили любимых от губ

В те иерихонские были,

Был город разрушен совсем не от труб —

То бедные женщины взвыли.

Бедлам воцарился вокруг, беспредел —

Карал Саваоф за измены.

Под натиском орд вожделеющих тел

Метровые рухнули стены.

От этой картины, фрейдистской вполне,

Сменяющихся поколений

Былое либидо проснулось во мне,

Недельное смыло похмелье.

Вернусь я с прогулки под пристальный взгляд,

Укутаюсь в милые губы…

Какое мне дело, что где-то трубят

Те Иерихонские трубы.

Запруду годам возвести на песке

Не в силах семейное счастье.

Я общей заразе, вселенской тоске,

Подвержен, но только отчасти.

Как пёс недобитый найду свой покой

В развалинах Первопрестольной.

От мыслей своих и хандры вековой

Один вижу выход достойный —

От гонки по жизни не чувствуя ног,

Зарыться в любимые плечи.

Все хвори излечит родимый чертог…

Вот только бы сдюжила печень.

По жизни я летел порожняком.

Меня не понимали, но любили.

А те, кто понимали, но забыли —

Я так от них сегодня далеко,

Что даже имя вспомнить нелегко.

Возврат к тому, что было — просто блажь.

И как нельзя войти два раза в воду,

Про то, что в мыслях с Вами… но не Ваш,

Однажды к Вам подсевший в экипаж.

Из всех, кого когда-то я любил,

Меня Вы понимали лучше прочих.

Ведь я его об этом не просил,

И он мне за навязчивость не мстил.

Да хоть бы и просил, он был бы глух…

Зачем входить в одни и те же двери?

Не может повториться боль потери,

Которую унёс один из двух…

А впрочем, это просто мысли вслух.

Много поводов для бессонницы…

Так о ком-то мы беспокоимся,

Что всю ночь не смыкаем глаз…

А он думает не про нас.

Мы простим ему наши горести,

Дай Бог жить ему без бессонницы,

Пусть немилым не будет свет

Там, где нас и в помине нет.

Нету повода для бессонницы.

Не всегда две прямые сходятся,

Даже если пересеклись,

В одну линию не сплелись.

Если чувство в нас не притворное,

Не поможет уснуть снотворное.

Понимающий человек

Обойдётся и без аптек.

Что терзаться? Живу по совести,

Нету поводов для бессонницы,

И не жду, когда скрипнет дверь…

Почему же не сплю теперь?

Успокой меня, море, безбрежность твоя

Столько видела горя…

Что тебе незакрытая рана моя,

Губ манящее море.

Меня ждали, любили и не дождались.

А я думаю, и не любили.

Просто пеной случайной слова сорвались

И по свету блудили.

Налетел на меня их играющий шквал,

Шапкой ласковых брызг околпачил.

Луч надежды блеснул, полоснул как кинжал,

То-то дурню удача.

Сам себя он упрятал в острог под замок,

Слишком строго его не кори ты…

Подкатился под самое горло комок

Искушением бритвы.

Кровь стучится в виски, ты ей дверь отвори

Сотней ранок — алмазных отмычек…

Пусть упьются вампиры твои, звонари,

Голубою водичкой.

Губ манящее море, безбрежность твоя

Наглоталась солёного горя…

Что тебе незакрытая рана моя?

Успокой меня, море.

1981

В небе звёздочка зажжется в тёмной выси

И повиснет камнем на горе.

Удержать её — пустые мысли,

Ей судьба сорваться и сгореть.

Что упавшая в конце пути отыщет? —

Лишь земли ощеренную пасть.

Я к звезде тяну свои ручищи,

Чтоб не больно было ей упасть.

Свет мерцающий держу в своих объятьях.

Не пугайся, это не капкан.

Улетай до Козерогов, братьев,

Если тесен Тришкин мой кафтан.

Обрести себя и не упасть до срока

Я тебе по мере сил, любя,

Помогу, хоть звёзды так жестоки…

Кто бы мне помог найти себя?

Я влип, похоже, и глубоко

Не потому, что слишком глуп.

Вернувшийся к своим истокам

Ещё без страха и упрёка

Я без тебя — застывший труп.

Твоё присутствие бесспорно

Во всём, что связано с тобой —

Покладистый и непокорный,

Взгляд отстранённый и родной.

Возможно, это рефлексия,

Что задыхаюсь на бегу…

И врать готов, как мерин сивый,

Но слова молвить не могу.

На шаг застыв от преисподней,

Молю Творца: В мои года

Чтоб то, о чём молчу сегодня,

Не замолчало навсегда.

И если выпадет мне в пропасть

Лететь в один из лучших дней,

Позволь, сорвавшемуся в штопор,

Сказать попутчице своей:

Не жил я без тебя, а выжил

Сверчком домашним на печи.

И если ты упала ниже —

Моё падение смягчи.

Лечу один и без поклажи,

За что неведомо держусь.

На дне, разбит, обескуражен

Я всё равно тебя дождусь.

Закрывшись в келье, как игумен,

Порывы ощутив юнца,

Я понял, что ещё не умер

И жизнь прожил не до конца.

За легкомысленность суждений

Меня не осудите, мисс.

Как звёзд, сгорающих в мгновенье,

Нас много, падающих вниз.

В своих бесчисленных полётах

И вы, конечно, не одна.

Но должен же нас встретить кто-то,

Когда мы долетим до дна?

Я пью любовь и днём, и в полночь,

Пью… и похмелья не боюсь,

Во рту испытываю горечь,

Но это настоящий вкус.

Спаси меня, Господь, от спеси нарочитой,

От немощи моей меня Ты исцели,

От низменных страстей дай силы излечиться,

Избавь от прочих зол и мерзостей земли.

С тобой не повредит мне пагуба людская,

Ни зависть дураков, ни умников тщета.

В деяньях не благих я искренне раскаюсь

Под сенью твоего высокого щита.

Благослови на путь Твой истинный, дай веры

Мне противостоять движениям души,

Источенной червём от козней Люцифера.

Пусть свиты его месть меня не устрашит.

Присутствие Твоё любому злу преградой.

Дозволь остаток дней пробыть в Твоём дому.

Пусть будет для меня единственной наградой,

Что в мире я живу по Слову Твоему.

У каждого свой Бог. Христос

По духу мой… К нему прирос

Я всей душой, умом, а плоть —

Всё в веденье Твоём, Господь…

Как всех меня пасёт лукавый,

И я жую со всей оравой

Ту жвачку, что его анклав

В меня суёт под видом прав.

Двуногих крики динозавров

Мне слышатся из кинозалов,

Где всё как в жизни наяву..

В каком же веке я живу?

Снять с человечества излишек

Свои законы дьявол пишет

В парламентах и в разных Думах,

Чтоб взять задуманную сумму

Людскими жизнями… Мой Бог,

Я верю, что другой итог

Ты мне предначертал, чем в грязь

К ногам правителей упасть

Иль ещё хуже — стать игрушкой,

Чтобы за жалкую полушку

Мне ублажать не дух, а плоть…

Творец, Всевышний, мой Господь,

В каком обличии ни будь,

Ты обо мне не позабудь —

Иже еси на небеси

Избавь, помилуй и спаси.

Прощение, что чьё-то съел мясцо,

Не просит Васька-кот с довольной мордой,

Лощёный, с уважительной ленцой

Выходит на крыльцо собою гордый.

Не ведает котяра стыд и срам,

Пока хозяин где-то по делам.

Просить прощенье? Может, и простят,

Когда за пазухой не сыщут камень…

Одно из двух — иль сытыми лежать

Иль с голода как резаным визжать.

По всей земле, куда ни бросить взгляд,

Сплошь тюрьмы, резервации и зоны.

И у бичей есть логика своя:

Умри сначала ты, а после я.

Есть два пути, когда охватит жуть,

Что жизнь свою ты прожил не как надо —

Иль, осознав себя в конце пути,

Без покаянья в землю отойти.

Бессмертен только Каин — тень, никто.

Как символ прегрешения и мщенья

Век ходит неприкаянным за то,

Что не просил у Господа прощенья…

Я ж не убийца и в своём уме,

Так у кого просить прощенье мне?

Что с умным потерять, то с дураком найти —

Все знают эту истину, дружище.

Там, где прожить — не поле перейти,

Все под ногами вечно что-то ищут.

Огромный, жёлтый перезревший огурец,

Как плод любви засушливого лета,

Бросается в глаза, а что мудрец

Вдруг обронил — не каждому заметно.

Не всё то Божий дар, что золотом блестит.

Иной найдёт кольцо чужое в бане,

А в нём не бриллиант, а фианит,

Что кем-то синтезирован в ФИАНе*.

Чем за сомнительною истиной нырять

В компании с невежеством дремучем,

Я предпочёл бы с умным потерять…

Но где он, мой рассеянный попутчик?

* Назван фианит был в честь Физического института Академии наук СССР (ФИАН), где он был синтезирован в 1970 году.

Однажды на страстной неделе

В один из очень постных дней

Проснуться в собственной постели,

А может, вовсе не в своей,

Продрать глаза и, в изумленье

Уставившись на потолок,

Жать капитально на педали,

А не мотаться по ночам

Незнамо где и с кем… Ведь статус

Достичь сумеет человек

Лишь тот, кто сменит буйный градус

На тишину библиотек.

С нуля начну жить в понедельник,

Чем страшно удивлю родню.

Привычку дело на безделье

Менять я выжгу на корню.

Воздушных замков строить планы

И рисовать их на песке

Сейчас начну… вот только встану…

Но почему в одном носке

Вступаю в новую неделю?..

Так — год за годом много лет,

Ведь между первым и последним

Днём разницы особой нет.

Вся жизнь игра, а правила игры

Предписаны всем нравственным законом.

Отступников пошлёт в тартарары

Крупье-Господь, чей образ на иконах

Писал его сподвижник богомаз

Под лозунг «Выше, дальше и быстрее!»

Без правил жить — что в Африку сбежать

И к каннибалам угодить на ужин.

Пока моя звезда не сорвалась,

Я тоже в этом мире что-то значу,

В своей игре, за правила держась,

Я больше полагаюсь на удачу.

И даже если пресловутый фарт

Со мною обойдётся беспардонно,

И мне сам чёрт окажется не брат,

Я буду жить по Божеским законам

И всё равно не выйду из игры

Со всей её условностью, обманом.

До свыше обозначенной поры

Мне жизнелюбом быть и игроманом.

Человек, чья жизнь — от сих до сих,

Кто — ни то, ни сё, ни дать, ни взять,

Если он не жулик и не псих,

Уже это — Божья благодать.

Лез он в волки, да собачий хвост…

Кто он есть, все видели с хвоста.

А взамен клыков поставив мост,

В волки лазить вовсе перестал.

Фейс-контроль такому не пройти,

В рай попасть — не тот его оскал.

Лёжа на диване, весь в дыму,

Слава Богу, жив курилка наш.

В этот мир он прибыл на постой,

Не раздут тщеславием, как флюс…

И хоть богомолец я плохой,

За него я тихо помолюсь.

Там, где правят дураки,

Жить прилично не с руки —

Склоки, кривотолки,

Все друг другу волки.

Держит люд за лохов гнусная эпоха —

Прост кто и доверчив хуже, чем увечный.

Чем чадить, лучиной тлеть,

Нужно срочно поумнеть,

Выйти из отстоя и войти всем строем

В новой жизни будни, где зажить как люди…

Я представил — каждый друг,

Умники одни вокруг,

Есть к тому препоны — умные законы

На пример Европы, рай для хитрожопых.

Только жить мне в том раю

Не упёрлось, не в струю

Мне как в попе клизма рай капитализма.

В нём я ни бельмеса, не того замеса.

По природе — домострой,

Для меня как геморрой

В денежных купюрах, где закон де-юре —

Производный фактор от нулей де-факто.

Потому все лесом шли б

Толстозадые кули,

Умные правительства

С культом накопительства.

Мысль апокрифичная, но считаю лично я —

Где лютует рацио, вымирает нация.

Об этом не пристало говорить,

Про это неприлично думать даже,

Когда огонь желания горит,

Да так, что помыслы черны от сажи.

И я, как гражданин, с собой борюсь,

Готовлюсь посвятить себя отчизне

И в редкий вечер, если не напьюсь,

Томлюсь, но думаю о смысле жизни.

А смысл, семейный сотворив бедлам,

Кроссворд решает, бытом озабочен,

И в то же время, как бы между прочим,

Домашних расставляет по углам.

Как у Христа за пазухой согрет,

Вдыхаю сладкий дым своей отчизны…

Не может человек без смысла жизни,

И у меня пути иного нет!..

Подслушал я на лавочке рассказ.

Бомж рассуждал про жизни коромысла:

— Когда пустая жизнь идет без смысла

В том высший смысл! — Но это не про нас.

Представилось — последний день живу…

Ну, хорошо, пусть будет предпоследний.

Передо мной всплыла, как наяву,

Чреда тревог, побед, совокуплений.

От суеты бежал, как от огня,

И в чувствах был излишне лапидарен.

Но не чурались женщины меня,

За что я им премного благодарен.

Свой нос везде не уставал совать

И любопытство не держал за свинство,

Пока друзья не стали умирать

С отбитыми носами, как у Сфинкса.

Возможно, скоро подвести итог

Случится мне (а может, не случится),

Что я успел за тот короткий срок,

Когда в сей мир для жизни отлучился

Из вечной темноты небытия.

Спешить туда обратно мало толку.

Но чем бы здесь ни занимался я,

Не стыдно будет мне за самоволку.

Доспехи герой достаёт из сарая,

Другой на себя примеряет болезнь.

Свой подвиг свершивши, они умирают,

Но и среди них неудачники есть.

А где-то спокойно живёт обыватель

И мелкой заботою небо коптит.

Привычно ему на диване по будням

Не думать о том, что всех ждёт впереди.

И люди за леность его не осудят —

Спасибо уже, что другим не вредит,

Слегка побузив в заведенье питейном,

Нетвёрдой походкой идёт на покой.

Его осуждать мне — пустая затея,

А что осуждать, если сам я такой.

Мне жизнь отравляет раскисшее тело,

О полном забвении думаю я,

Но тешусь надеждой, что главное дело

Бежит впереди моего бытия.

За ним ковыляю я мерином пегим,

Меня не пугает бесславный конец.

Но в старом сарае я чищу доспехи

И драю заржавленный меч-кладенец.

Ты прав мой друг, с собой бороться

Не каждому сил через край,

А воевать с собой придётся,

Иначе нас не пустят в рай.

Ты безупречен, брат, морально

В высоких помыслах души,

Но дам тебе совет сакральный —

Ты в низких тоже не греши.

Я сам такой, бесплотной тенью

Стремится в небо суть моя,

И лишь в подвалы сновидений

К невольницам спускаюсь я.

Меж двух стволов забрезжила звезда.

Я о тебе подумал, дорогая,

В своей наивности при этом полагая,

Что ты покруче будешь иногда.

Твой острый взгляд порой сродни лучу,

А дерева изящней и стройнее,

И то, как я пред ними столбенею,

Об этом я, пожалуй, промолчу.

Усеян звёздами полночный небосвод,

И дерева у нас не в дефиците.

Но вы меня за грубость извините —

Не каждый дуб свою звезду найдёт.

Тому же, кто истратил уйму лет

И у кого с везением не очень —

Бог ниспошлёт безоблачную осень

И синий лес, прозрачный на просвет.

В момент нечастый умиротворения

С Творцом вселенной чувствую гармонию,

И хочется сложить стихотворение

О том, какое я Его подобие.

И лишь когда в груди обиды множатся,

Подкатывает к горлу вдохновение.

Так и живу я в той несправедливости,

Мечтая в созидательной жить праздности,

Жду от Создателя я Высшей милости,

А получаю лишь земные радости.

И поглощая залпом содержимое,

Замешанное на житейской мудрости,

Благодарю я в мыслях Вседержителя

За все ниспосланные свыше трудности.

Тверская вам не хуже, чем Мальдивы.

К утру не то что стыдно, а противно

От наших доморощенных невест…

А может это нравственность и есть?

Двуполы мы… А вы про то не знали?

Да полноте Вам, право, о морали.

Не укротит молитва нашу плоть,

Прибежище души, что дал Господь.

Она болит и кстати, и некстати.

Где тело наше нежится в кровати,

Где самым главным будет андроген,

Анаболический абориген.

С душою телу не прожить в согласье.

Народ попроще куксится и квасит,

А угодившим в лагерь иль в дурдом

В компот льют бром, спасибо и на том.

А я с дружком своим не комплексую,

Приспичит если, можно на Тверскую,

Как ранее на Горького с дружком

Пешком ходили мы за портвешком.

А было нам особенно противно,

Когда портвейн дешёвого разлива

Пить приходилось от нехватки средств,

Что можно нам сказать и про невест.

Родила меня мать в феврале.

Точно помню, был год високосный.

И совсем как февраль-дуралей

Вырастал я подростком несносным.

Изо льда своё счастье ковал

И подвешивал к небу подковкой.

За отца был нам стылый астрал,

Жили мы по его установкам.

Что декабрь и январь намели,

То февраль разбазарит беспечно.

Заплутавшего скинет в обрыв

Иль медведя поднимет с берлоги.

Знать, обида на что-то саднит

И занозой болит при движенье…

Мстит февраль непогодой за дни,

Что ему недодали с рожденья…

Родила меня мать в феврале,

Пеленала меня умилённо,

Но взирая на мир, с юных лет

Я себя ощущал обделённым.

Мне и дальше по жизни идти

С февралём, повзрослевшим подростком,

И не хватит итог подвести

Мне двух дней даже в год високосный.

29 февраля 2012

Проснулся утром в настроении прескверном,

Супруга умничает, действует на нервы,

В мой адрес каламбурит — любовь зла,

Её как ни беги, а выйдешь за козла…

Себя, понятно, я козлом не ощущаю,

От безысходности лежу и размышляю:

Работаю как негр, а дел — в навал…

А где-то, оголясь, все прут на карнавал.

Бесстыжие? Да нет — они другой культуры.

Что от мулаток ждать? Когда все бабы дуры,

Творится, там где перья, перепляс,

Как будто это всё в курятнике у нас,

Куда загнали коз. Не доенное вымя

Трясётся и вот-тот готово брызнуть, вылить

В подойник молоко… Ну, я попал —

Неужто кур доят? Нет, это карнавал

В Бразилии, в стране совсем другой культуры,

По барабану всем, что их мулатки дуры,

Зато в груди им отказать нельзя,

И жёны там всегда ответят за козла.

Я на кухне по ночам не торчу,

Свои вирши на гора не мечу,

Сколько можно мне листочки терзать,

А о главном ничего не сказать.

Бородой я поседел, голова

Буйной порослью покрыта едва,

Не бодрит меня коньяк, на табак

Я смотрю как управдом на собак.

Не срывают мне друзья дверь с петель.

С неизбежностью смирился потерь,

Проводил я за порог Вкривь и вкось

И приятеля прогнал На авось.

Намекают мне мои доктора

На колёса, мол, садиться пора.

На авось, Вкривь-Вкось и я Напролом.

Угостить друзей тебе не в облом?»

Как могу я не впустить тех ребят?

Хоть покойника пить уговорят.

Даже если на одре ты лежишь,

Встанешь сам и за спиртным побежишь.

На авось мне был попутчик и друг,

Напролом меня не брал на испуг,

Мне загнуться потому не пришлось,

Что меня вёл за собой Вкривь и вкось.

Отказаться от компашки такой,

Что обречь себя на вечный покой.

Если мне их заморочки сродни,

Значит, главное ещё впереди.

Не умею я болеть.

Немощным себя и хилым

Не желаю видеть впредь,

Даже на краю могилы.

От болезней паранджой

Мне хотелось бы укрыться,

Телом не страдать, душой,

Ливером и даже рыльцем.

У меня оно в пуху,

Хоть не больше чем у прочих,

Или с флюсом, как яйцо,

То лицо на что похоже?

С нездоровой головой

Не хочу быть в общем зале,

На всю голову больной

Про меня чтоб не сказали.

Хворь случись или напасть,

Начинаю я канючить

И за всю дурную масть

Всех родных нещадно мучить.

Нет, чтоб тихо умереть

И сказать себе — уймись-ка!

Не умею я болеть,

Разве что душой за близких…

На одной тусовке так, для куражу

Выступил я ловко, места не скажу.

Все благодарили, что я к ним пришёл,

И меня хвалили слишком хорошо,

Просто не кончался лестных слов поток,

Будто я скончался… Лекторов с пяток

Речь вели конкретно не за упокой,

Я же был при этом не такой-сякой.

С этих катавасий что я сделать мог?

Фигу показать всем — это вам не морг!

Сам же при народе от таких речей

Оказался вроде я уже ничей,

Ни людей, ни Бога… В койке я лежу.

Сам себя потрогал, где не покажу.

Ничего не понял. Лезет всякий бред

В голову спросонья… Что это за свет,

Тот уже иль этот, мать его ети?

Времени конкретно около пяти.

В дымке предрассветной появилась ты,

Почему ж при этом вкруг меня цветы?

Кто принёс их чинно, что за конь в пальто

На мои кончины? Главное — за что?

Может, сам в киоске выбрал я букет,

А любимой просто, не включая свет,

Милые цветочки не сумел вручить?

Всё, дошёл до точки, надо меньше пить!

Жив я или умер, лечь мне или сесть?

С этой мрачной думой лезу в нашу Сеть.

Там меня склоняют, мама не горюй,

В стёбе обвиняет некий оболдуй,

Мажет точно сажей. Друг антисемит

Лишнего не скажет и не промолчит.

У меня претензий к этим людям нет,

Даже слышать лестно, что плохой поэт.

Дротики мечите мне не в бровь, а в глаз,

Только не молчите, умоляю вас.

Парни и не парни, взрослые мужи,

Вам я благодарен, потому что жив.

И хоть до погоста всем подать рукой,

Если жалят осы, рано на покой.

Кем я был в прошлой жизни, скажи мне, Всевышний.

Или мне не узнать этой тайны вовеки?

Если здесь я чужой и, похоже, что лишний,

Может, зря Ты меня перевёл в человеки?

Кем я был в прошлой жизни? Укрытьем от ливней?

До сих пор, может быть, заменить меня некем.

Если я никого в мире не осчастливил,

Может, зря Ты меня перевёл в человеки?

Не живу я надеждою на воскресенье,

Не пойми мою жалобу, Боже, превратно.

Просто стал я уже третьеклассником Сеней

И готовлюсь из стылого места к возврату

К прошлой жизни, где всё ещё теплые лужи,

Где под ливнем меня заменить было некем.

Возвращусь я туда, где по-прежнему нужен…

Может, зря Ты меня перевёл в человеки?

На кладбище пустом покой и тишина,

На монументах выбитые строчки.

Два камня рядом — «Мама» и «Жена»

И чуть поодаль третий камень — «Дочка».

Ни имени, фамилии, ни дат

Не освещает солнечный закат.

Не приведи Господь страшней всех лютых стуж

Себе судьбу такую напророчить.

Пусть будет здесь один лишь камень «Муж»,

А мне лежать под ним счастливей прочих.

Ни имени, фамилии, ни дат,

Один закат… и то, что был женат.

Когда-то годы я считал,

По жизни на попутке мчался,

Ждать не умел я больше часа

И про тебя ещё не знал,

Не знал, что время вспять идёт

Для тех, кто очень сильно ждёт.

Сменили годы месяца.

Я не томился ожиданьем

Не вглядывался сквозь стекло,

И время правильно текло.

Как все влюблялся и страдал

И в душном кинозале страсти

Но к встрече был уже готов,

Как юный пионер Петров.

Ты появилась. И с тех пор

Минуты те, что мы в разлуке,

Когда тебя со мною нет,

Мне пять минут, что десять лет.

За те последние два дня,

Что мы с тобой ещё не вместе,

Чтоб в наше летоисчисленье

Не расставаться никогда,

Чтоб срок, отпущенный для нас,

Нам ощутить как звёздный час.

Из мест, где правит Вельзевул,

Я убежал в леса, в пампасы.

От глупости я отдохнул

Не от своей, моей запасы

Не виртуальны, наяву,

Без них я дня не проживу.

Когда всё в жизни суета,

Игра и прочие химеры,

И, как спасенье от ума,

Свои наполнил закрома.

От тех, кому сей мир спасать,

Я красоту не буду прятать.

Но глупостью я дорожу

И под проценты не ссужу.

Кроить мир с чистого листа,

Наполнить соты красотою

Есть на земле заветный край,

Пока не продали Валдай.

Не счесть для этого потуг,

Под корень рубят рощи, кущи.

Не в виртуале, наяву

Мне не понять, пока живу.

Когда страна идёт ко дну,

Кто приказал открыть кингстоны?

Лишь с глупостью своей в ладу

На выборы я не пойду!

За мной, я знаю, не придут

Ни с урною, ни с кандалами.

Здесь я, конечно же, загнул,

И не с востока Вельзевул.

Где умников, хоть пруд пруди,

С одною мыслью о наживе,

Всех новоявленных господ

Как вшей стряхни с себя, народ!

Ведь ты не вымер, хоть шмурдяк

Тебе несут аж на рассвете,

А значит, будет всё ништяк,

Я призван быть тому свидетель.

Не зря ж в пампасы я рванул

Из мест, где правит Вельзевул.

Ответ:

Бессмысленны о жизни споры?

— Тут, я, пожалуй, соглашусь:

К чему пустые разговоры —

Я получу за всё вестимо,

Но много позже, не сейчас…

Ну, а пока взлетая к звёздам,

Я чую крылья за спиной

И всех люблю, таким я создан

Творцом. Я в Нём и Он со мной.

Свободой воли данной свыше,

По-своему распоряжусь,

И пусть Господь меня услышит:

Я человек и тем горжусь.

Но слепота всему виною,

И тут я соглашусь с тобой,

Мой друг, а крыльям за спиною

Уже пора давать отбой.

Они нам славно послужили.

Теперь с тревогой на челе

У аксакала-старожила

Я ближе мыслями к земле.

Любовь — абстракция. Желаньям

В угоду душу отдавал,

И вверх свои вздымал я длани,

Когда как прочие страдал.

И я желаниям в угоду

Себя вознёс на плаху чувств.

Несла ли мне любовь свободу?

Свободу от каких распутств?

Мой дар творить в свободе воли

Я ограничил чем-нибудь?

В каком ужасном произволе

Себя могу я упрекнуть?

Что я любил других не лучше?

Не мизантроп я, чтоб гнать в гроб

Живущих. Я сей мир цветущий

Люблю, но не особо чтоб.

Но если взять любовь как вектор,

Как жизненный ориентир,

То лучше Нового завета

Ещё не видел этот мир.

И я в своей свободе воли

К любви протягиваю нить.

Лишь кто идёт путём окольным

Свободен вовсе не любить,

Невольно попадёт он в рабство

Тщеславных мелочных страстей.

А мне хотелось бы держаться

Подальше от таких людей.

Что быть мне впредь любви адептом,

Я за себя не побожусь,

Но с тем, что сказано об этом

Тобой, мой друг, я соглашусь.

Когда хандра берёт в тиски,

Придут на помощь матюги,

Что рвутся стрелами наружу

В сей мир, что мне таким не нужен,

Где правят зависть, алчность, злоба,

И сам я добрый не особо.

Но только выпустит хандра

Меня из рук, хоть до утра

Грешить по случаю забросить

И не ругаться матом вовсе.

Мне в радость небо голубое…

И потому дружу с хандрою.

Природа средне-русская на ты

Не с буйством чувств, с палящим зноем страсти,

В ней сдержанность и тонкие контрасты,

Оттенки настоящей красоты.

Достоинство лесов, полей разбег,

В них скромность и размах одновременно —

Таким, а не другим себе на смену

Задуман кем-то сверху человек.

Мой пантеизм Создателю сродни.

Я растворён в природе, в кисло-сладких

Её плодах, в цветах, в её осадках,

В которых пребываю не один.

Природа средне-русская… Я с ней

Сроднился всей своей телесной сутью,

И в камне при дороге на распутье

Средоточенье мудрости моей.

Несёт река плавник свой не спеша

И все издержки жизни нашей бренной,

Но чистая она в глазах Вселенной,

И в ней растворена моя душа…

Природа средне-русская моя,

Твои поля, леса, ручьи и реки —

Все, что хочу я видеть в человеке,

В венце творенья, в смысле бытия —

Природа средне-русская моя.

Все небезгрешны — это факт.

Прискорбно, но бывает так —

Проснулся, в памяти провалы,

Не знаешь сам, куда попал ты:

«Кто всем хозяйничает тут,

Скажите, как меня зовут?

На том я свете иль на этом? —

Когда моя душа бессмертна,

В кого она войти смогла?»…

Засунул руку под халат —

Потрогал — всё на нужном месте,

Спасибо телу, что без шерсти.

Пощупал нос — не пятачком?

Ловил я душу, как сачком

В пруду, где черти воду мутят,

Спугнуть боялся… ути-ути.

Из камышей явился мозг

И мне, как уточке, помог:

«Раз перьев нет на ощупь — в птицу

Ещё, ты брат, не превратился,

Но если впредь так будешь пить,

То мне с тобой не по пути —

Дан человеку разум свыше,

Но не с опухшим и с обвисшим

Лицом… Знать, в прошлой жизни ты

Был как все пьющие скоты,

А если не был — будешь точно.

Прости, но мне по делу, срочно…»

И мозг ушёл в небытие,

Меня с душой наедине

Оставил. Тут проснулась совесть,

О ненаглядной беспокоясь:

«Ведь ты души не чаешь в ней,

В супруге, в суженной твоей

За то, что душу прочь из тела

Та вытряхнуть не захотела

Из кобеля за все дела,

Отмыть пытаясь добела…

Да все её усилья даром,

А нужно было скипидаром…»

Когда ж запал пошёл на спад,

Вновь совесть завалилась спать,

Мне душу вывернув наружу…

Нет, нам такой хоккей не нужен.

К себе домой, пока душа

Других прибежищ не нашла,

Бежал я утром без оглядки

К жене своей, с душою в пятках,

Чтоб ей сказать: «Уймись, зайчиш,

Какого ты рожна кричишь —

Ведь я твой жизненный попутчик

Душой с тобой в любой отлучке»…

И вновь в семье покой и мир,

Благополучие, кефир,

Пока душа на волю птицей

Вновь полетать не отлучится.

Публично Бродского мне чтить неинтересно —

За ним признание, авторитет

И даже Нобелевский комитет…

Скажу вам не обыденно, но честно

Под осуждений аккомпанемент:

Вы любите Иосифа, я — нет.

Мне Ленина любить неинтересно было.

Когда звучал Интернационал,

Что курс КПСС с утра сдавал,

А ночью Солженицына читал.

А что сегодня? Мненье общее в загоне?

Авторитеты больше не в чести?

Возможно так, но у меня спроси —

Отвечу просто: Боже упаси!

Я не сторонник поз, демаршей, эпатажа.

Возьмём, к примеру, чей-нибудь портрет —

Не словоблуд, не пишет праздный бред.

Но уважаю я того, кто скажет:

Павловский замечательный поэт.

Вы любите Павловского, я — нет.

Когда ведут по жизни нас любовь и знания,

И вера нам — не молоко прокисшее,

Какое ждать нас может наказание,

Когда оно, конечно, от Всевышнего?

Нам даже приглашенье принесут

На шоу представленье — Страшный Суд.

Все индульгенции купившие заранее

Поборники добра и добродетели,

По совести живущих всех приветствую,

Хоть совесть есть понятье эфемерное…

А потому на шоу Страшный суд

Билетов мне, увы, не принесут.

Браздят моря чужие караваны,

Их путь далёк.

Зарёю завтрашние страны

Зажгли восток.

В снастях попутный ветер плачет,

Волнует грудь.

Неверная звезда удачи

Им кажет путь.

Я умоляю их — возьмите

Меня с собой.

Но пишут волны на граните —

Вы им чужой.

Изрыты шрамами их руки,

Груба их речь.

Смешными кажутся им муки

Разлук и встреч.

Они не крикнут Вам прощайте

На всём бегу.

Вы лучше лютики сбирайте

На берегу.

1968

Не умею я жить в этом мире для счастья открытом,

Где весь смысл бытия посвящён непрестанной борьбе,

Где наградой покой, и судьба свой обрюзгший, избитый

Лик довольства и сытости вдруг обращает к тебе.

Сколько радости детской прижаться лицом к этой роже,

Чьи румяна скрывают любовные ласки невежд

На обманом и жадностью стянутой старческой коже,

Погребённой в морщинах пустых и изжитых надежд.

Не хочу как своё принимать я чужое уродство,

Признавая единой семьи нерушимой родство,

Чувством долга, как скальпелем тихого мирного скотства,

Оскопить без того уж больное моё естество.

Для души нараспашку всегда подберут здесь ливрею

И натянут на совесть, похлопывая по плечу.

В этом мире, открытом для счастья, я жить не умею,

И учиться на старости лет не хочу.

Взял у судьбы я пару крыл

И изумлённый взмыл я в небо,

Земного счастья непотребу

Оставив тем, кто землю рыл,

Копал пруды и тёлок крыл.

Копать мне было не с руки,

Я в сторону отставил заступ,

Мне не простили земляки —

Вслед полетели матюги.

Озлобленно сцедили рты

Привычные для слуха звуки,

Меня стянули с высоты

Сажать сады, копать пруды.

Я вновь в строю. Шеренга свята

Порядком — Запевай, за мной!…

Звучит, но как-то слабовато:

Исправлюсь, виноват, ребята…

Мой вожделенный Вифлеем,

Он ждёт меня, когда воскресну.

Я попаду туда, хоть тресну,

И в небо вознесусь за тем,

Чтоб без возврата, насовсем.

Я страшный человек, ужасный монстр,

Чудовище, зажатое тисками.

Я в ножнах нож, что обоюдоостр,

Опасней чем в праще зажатый камень.

Ведь стоит лишь освободить тиски,

Нож вынуть, запустить меня как бульник —

Хватать начну прохожих за грудки,

Всем объяснять, как власти их надули.

Давида нет, меня чтоб раскрутить

Пращою в цель, бить ножкою от шкафа

И мною черепушку раскроить

Врагу, антисемиту Голиафу.

Но знаю я — придёт издатель мой

И весь мой пафос вырвется наружу,

Где отомрёт тихонько сам собой,

Вдруг оказавшись мало кому нужным.

Устроюсь вновь в удобные тиски,

Залезу в ножны лишь наполовину,

Теперь уж не со злобы, а с тоски

Ругаться буду разве что для виду.

Орудием в Давидовой праще

Не стать мне впредь в руках бойца умелых,

Не бить врагов отчизны… и воще —

Какое мне до Голиафа дело?

Боюсь, когда ворвётся человек

И скажет: я Давид, готовься к бою —

Ему отвечу: поздно, всё к вдове…

А вам я даже двери не открою.

Вверх из колодца в небо бросил взгляд,

Куда залез я днём без телескопа.

Там гроздья звёзд, как спелый виноград,

Висят и падают. Одна на дне утопла.

Я нахлебался тины, вымок весь,

Но понял главное по крайней мере:

Захочешь звёзд — на дно колодца лезь,

Их много там, поверьте, я проверил.

Грозовые на небе моём собираются тучи,

Разразиться готовы вот-вот возмущённым дождём,

Что июль на исходе, леса зелены и кипучи,

И дорога идёт на подъём, а мы старости ждём.

Словно грома раскаты предчувствия жизни тягучи

Ожиданием скорых и всеочищающих гроз…

Я люблю вас мои набежавшие хмурые тучи,

Сколько б вы ни несли в себе горьких и немощных слёз.

Помечтаю я грешным делом:

Вдруг беда бы со мной стряслась,

Ты б впустила меня, согрела

И из жалости отдалась?

Или видя мои мученья,

Затворила бы ворота,

Бросив через плечо с презреньем:

Что, не видишь — я занята…,

Как бросала ты не однажды,

И поставила б мне на вид,

Что вопрос о ночёвке даже

Обсужденью не подлежит?

Или, может, открыв запоры,

Вокруг шеи ты обвилась

И сказала бы мне с укором:

Без тебя я вся извелась…

Помечтаю я делом грешным:

Посещал бы твои я сны,

Был внимательным и сердешным

И остался бы до весны,

Залатав своё биополе,

Не заботился б ни о чём.

Ты мешала бы мне, конечно,

Я бы мучился, но терпел.

Добрый я, просто небожитель,

Даже думаю, через край.

А иначе с чего, скажите

Осчастливил я твой сарай?

Ерундой, попросил бы, всякой

Снов моих не тревожить вязь,

Слов невысказанных морзянкой

С небом я выходил на связь.

Ты, конечно, не без усмешки

Осознала бы, кто я есть,

И как маленькие издержки

Извиняла бы мою спесь…

Как узнать про судьбу заранье?

Окажись брешь в моей судьбе,

Удалился бы я в изгнанье

Или, может, приполз к тебе?

Ну, а ты, тайный знак вампира,

Вурдалака и ведьмы дочь,

Ты меня из другого мира

В дом впустила бы, хоть на ночь?

А когда б про меня узнала,

Что тебе нашептали сны,

Ты б меня при себе держала

Или выгнала б до весны?

Мне ль, мечтателю, удивляться?

Если б был у тебя чертог,

Ты б таких, как я, постояльцев

Не пустила бы на порог.

Впрочем, я за себя спокоен —

Не маячить мне у дверей,

Для тебя я давно покойник,

Так оставь же меня скорей.

Кому я мешаю? — Да всем,

Особенно этим,

А как поперёк горла тем —

Никто не ответит.

Кому-то я горек как мёд

И сладок как плесень,

А может быть наоборот —

Безвкусен и пресен.

Но знаю, целебный эффект

С меня точно будет,

И люди за длинный мой век

Меня не осудят,

Пока же сквозь горечь и смех

За наши ошибки

Пинать меня будут как всех…

Надеюсь, не шибко.

Опять облом и дел завал.

От всех проблем спешу в спортзал,

Где за прокол и неудачу

Мешок с песком отколошмачу.

Освободившись от оков,

Условностей и лишних слов,

За то, о чём сказать стесняюсь,

На тренажёре отыграюсь.

Когда всё в жизни вкривь и вкось,

На мир накопленную злость,

Что ядом отравляет душу,

На грушу бедную обрушу.

Несчастная простит мужчин,

Что добавляют ей морщин,

Когда, в кураж войдя до пены,

С ней речь ведут о сокровенном,

Подружку бьют за всё подряд,

Не задаваясь — на кой ляд?

— В невзгод нахлынувшей лавине

Снаряд спортивный не повинен.

Но неприметный издали

Вопрос встаёт неумолим:

Как долго грушу бить со злости

Позволят старческие кости?

Стенокардия и артрит

Всё то, что множится внутри

И вырваться наружу хочет,

Как батарейку обесточат.

С тех пор претензии к судьбе

Держать прикажите в себе?

А мне от тёмных сил броженья

Какое ждать перерожденье?

Когда со спортом завяжу,

Каким я стану, не скажу,

Но что увижу исподлобья,

Взирая на своё подобье,

Судьбой довольное вполне?

Боюсь, что это не по мне.

По жизни сделавшись растеньем,

Другое вижу опасенье.

Когда в ромашку на лугу

Переродиться не смогу,

То пну, в желаниях упёртый,

Кирпич в коробке из-под торта.

В одном флаконе боль и гнев

Былое всколыхнут во мне.

Взирая на сустав опухший,

Я вспомню, как любил я грушу.

А груша вовсе не всегда

Висит послушной.

И может очень иногда

Ответить груша.

И даже если с грушей бой

Неравный вроде,

Ответит бритой головой

По наглой морде.

Я тоже получал сполна,

Когда бил мимо,

Но в отношениях она

Незаменима.

Говоря о предпочтеньях,

Про себя могу сказать —

Ни сидеть мне подбоченясь,

Ни на вытяжку стоять.

Как вино я не брожу,

На диване я лежу,

Рассуждаю, се ля ви,

О превратностях любви.

Возможно, я слегка ершистый,

Но я отходчив, незлобив,

Себя нашедший в виртуале.

                                    * * *

Я пью любовь и днём, и в полночь,

Пью… и похмелья не боюсь,

Во рту испытываю горечь,

Но это настоящий вкус.

Вином, перебродившим в уксус,

Любовью я не отравлюсь,

Когда как юноша безусый

Ей без остатка отдаюсь.

И не вино бродит во мне,

А я ныряю в том вине

И не могу достать до дна,

Но это не моя вина.

Как море выпить не дано,

Пока в него впадают реки,

Так это терпкое вино

Я обречён любить навеки.

Я не Христос, но почему

Я получаю полной мерой

От вас, собратья по уму,

Носители добра и веры?

Себя вам в жертву принести

Не захочу и не сумею,

Пророки нынче не в чести

И чересчур в своём уме я.

Зачат от встречи двух сердец,

Но дух святой им не был сводней.

Когда на небе наш Отец —

Мой крёстный точно в преисподней.

И вышел я ему под стать,

Такой судьба сыграла фортель,

Меня вынашивала мать

С порочной думой об аборте,

Но доносила, родила.

И вырос я утёнком гадким

С рожденья добрые дела

Привыкший делать лишь с оглядкой.

Лишь поучал, а не учил,

Любимым назначая встречи,

Беспечным словом не лечил,

А, если вдуматься, калечил.

Из ста путей и ста дорог

Не выбирал стези похлеще,

Но в драках шкуры не берёг,

Когда ответить было нечем.

Исподтишка не бил под дых,

Сознательно не шёл на подлость,

Но рупором чужой беды

Души моей молчала полость.

И вот в зияющий тот зев,

Как овцы рвутся в непогоду

Толпою в растворённый хлев,

Мне в душу ринулись невзгоды.

За все несчастия других

В пронзительном до рези свете,

Где каждый штрих, что боли крик —

Себя увидел я в ответе.

Я не Христос. Мне при луне

Дары волхвы не подносили,

Осанна не кричали мне,

И бабы вслед не голосили.

У тихих ангелов в дому

Передо мной закрыты двери —

За что ж, собратья по уму,

Мне воздаёте в полной мере?

За что страдаю без креста,

Хотя крещённый я при этом?

Одно боюсь, что без Христа

Не получу на то ответа.

Одинаковое детство

Выдаёт любая власть —

Накормиться и одеться

И в кутузку не попасть.

Матерей мы не винили,

Нелегка у них тропа —

Двух мужей похоронили,

Третий без вести пропал.

Многое в отцовском доме

Узнаётся лишь потом.

Кто меня бы познакомил

С моим собственным отцом.

Тайна детская, конечно,

Разрешиться бы смогла б,

Но мой дед мягкосердечный

Сердцем оказался слаб.

Тесть хвалил отца, мол, Верку

И с дитём Серёга взял.

А Валерка недомерком

Всё прекрасно понимал.

Умер дед, впредь пьяный рупор

Не вещал из-за стола.

И грозу в начале мая

Про отца не расспросил.

О своём туманном ретро

Мама взрослой детворе

Сообщила, что на смертном

Не расколется одре,

И судом моим третейским

Мне масонов не судить,

Про особенность еврейства

Мягче надо говорить.

На иврите мне на бирке

Врач фамилию писал…

В общем так — не плюй в пробирку,

Из которой вышел сам.

Белый свет я встретил мрачным,

Покидая тот роддом.

Видел я — меня дурачат,

Но ещё не ведал в чём.

Лишь теперь, когда как овощ

Политически созрел

И на мир взглянул попроще,

Я этнически прозрел.

Приоткрыло в тайну дверцу

Дело громкое врачей.

Оказалось, что отец мой

Не последний был еврей.

Что Сергеич, что Семёныч —

Как меня ни назови…

Хорошо хоть не найдёныш,

А продукт большой любви.

Так антисемит прожжённый

Был узнать я обречён,

Что отец мой наречённый

Гервиш… чем не Шниперсон?

По обрядам ихним строгим —

Всех, кто до семи недель…

За интим себя потрогал,

Ужаснувшись — Неужель..?

За семейную ту драму

Я прощу отца, Бог с ним,

Но скажу: Спасибо, мама,

Что я цел и невредим…

Окажусь когда за ересь

Иудеями гоним,

Выберу себе я Гервиш

По папаше псевдоним.

Словно щепка по волнам

Я мотаюсь тут и там

По делам.

По течению несёт

И швыряет взад-вперёд

Утлый плот.

Здесь здоровья не сберечь,

Не присесть и не прилечь —

Всюду течь.

Мне бы лодку да весло,

Мне бы точно повезло

Всем назло.

Но барахтаюсь в воде,

И везде я и нигде —

Быть беде.

В этом мире суждено,

Кому плыть, кому на дно —

Решено,

Что сажусь я на насест,

Но не вижу я окрест

Нужных мест.

Прямо тропики в виду,

Но хохочут какаду —

Пропаду.

Лучше кровь пустить из вен,

Чем остаться насовсем

Средь гиен.

Рёв и стон сороковых

Мы оставим для других,

Молодых.

А на севере пурга,

Не заметишь там врага

С полшага.

Если нет таких широт,

Где пристанище нас ждёт —

Так вперёд.

Нам чужие маяки,

Словно сети вдоль реки,

Не с руки.

Пусть тебя нигде не ждут,

Но свободен ты от пут,

Старый плут.

А увязнешь на мели,

Где не ходят вдоль земли

Корабли,

Гибнуть проще одному,

Выбираться по уму

Самому.

1979

Корвет любви пронёс меня по жизни.

Возил он в трюмах сладкую халву.

Дно до обшивки крысы не прогрызли,

И до сих пор корабль мой на плаву.

В его команде те же флибустьеры,

Певец любви — «Прокуренная бровь»,

Пират, сорвавший голос по тавернам,

Отдавший за случайную любовь

Все деньги до последнего сантима.

Иначе жить не мог, и потому

«Да чтоб я сдох» — так клялся он любимым,

И те, представьте, верили ему.

Корвет любви, летучий и беспечный,

Ну, разве что, чуть потускнела медь,

И нам с тобой, чтоб в пункт попасть конечный,

Мель не одну пришлось преодолеть.

Сегодня на корвете стяг приспущен,

Пьян флибустьер «Прокуренная бровь».

И не в обиду жёнам предыдущим

Я выпью за последнюю любовь.

Борису Лейкину

Я два именья в карты проиграл,

Когда расклады шли под стать замесу.

Попом я втёмную на бомбе вистовал*,

А всветлую не видел интереса.

Раз двадцать вызывался на дуэль

И не отказывал мужьям в своих услугах.

Я до могилы ваш, мадмуазель,

Пока в завязке и с деньгами туго.

В любви провинциалок знал я толк,

Умел ценить бесхитростные лица,

Когда на долгий долговой замок

Была закрыта для меня столица.

Своей кончине мчась наперерез,

Сгорю в огне иль утону в трясине —

В родных местах мне не поставят крест,

Тем более не вспомнят на чужбине.

Оторванный от древа жизни лист,

Мечусь как тень, не ощущая веса…

На бомбе втёмную кричу я вист,

А всветлую не вижу интереса.

* Крайне высокая степень риска при игре в преферанс.

Присказка — на девятерной вистуют лишь попы да студенты

Когда бы раньше в это время

Лежал я пьяный в лоскуты —

Сейчас тащу влюблённых бремя,

Где гирею чугунной ты.

Во что неведомо упёртый

О днях прошедших не грущу,

Сам думаю, какого чёрта…

И всё равно тебя тащу.

И понимая, что не сбросить

Мне размноженья тяжкий груз,

Я словно вздыбленные лоси

Рогов пудовых не стыжусь.

Судьба меня к обрыву тащит,

Чтоб сбросить вниз в один момент.

И понимаю я пропащий,

Что жизнь моя — эксперимент.

Но я не спился, не свалился

И до сих пор ещё стою

Лишь потому, что зацепился

За куст рогами на краю.

И если очень будет лихо

Иль алкоголь меня добьёт,

Моя безрогая лосиха

Меня в сознание вернёт.

Перед любимой не блефую,

Боготворю её силки,

Губами трепетно целую

Её копыта-ноготки.

Уж годы по стерне галопом мчатся,

А всё равно мечтается тайком,

Что счастье, гость случайный и нечастый,

Не обойдёт заброшенный мой дом.

Та женщина, которую приметил

На ярмарке тщеславья в полцены,

Мне на любовь взаимностью ответит

И посетит мои цветные сны.

Я о тебе подумал, дорогая,

Прости, что вспоминаю на бегу,

А ты вся в гриме Верою Холодной

Играешь драматическую роль,

Пред зрителем закуталась в кулису,

Но предо мною ты обнажена.

Ты имя себе выбрала, Алиса,

А прочих выбирают имена.

Мистическую нацепила маску,

Чужие повторяешь голоса,

Живёшь ты по сценария указке,

Где ниточки уходят в небеса.

Ребёнком остаёшься ты при этом.

Расстаться с этой ролью не спеши.

В стекляшки нашепчи свои секреты

И спрячь их под асфальт моей души.

Ростки пробьются, пытка прекратится

Блуждать в потёмках лжи. Да будет свет!

Улыбкою твоей мир озарится,

И самый главный сбудется секрет.

Случается такое, но не часто,

И всё равно мечтается тайком —

Не обойдёт меня простое счастье

И посетит заброшенный мой дом.

К земле стремительно висок

Клоню, споткнувшись о зелёный

В ногах свернувшийся комок,

Ползучий, склизкий, разведённый.

Летящий в неизвестность лифт,

Падение как вознесенье.

Мир — полированный пятак

В бутылочные спрятан доли.

Я за стеклом, смотрюсь в спектакль,

В котором занят в главной роли.

Огрехи жизненной игры

Заметны менее снаружи.

Плохой актёр, но до поры

Я с режиссёром пьесы дружен.

Пока не наступил антракт

Под бутафорским жгучим солнцем,

Мир — полированный пятак

Сияет золотом червонца.

К земле стремительно висок

Клоню, споткнувшись о зелёный

В ногах свернувшийся комок,

Ползучий, склизкий, разведённый.

А утром — стоит протрезветь —

Как две бутылочные доли,

Чертей пристанище и ведьм,

Ответят головною болью.

Держусь на грани… и мне оплотом

Твоя походка, бельё, колготки.

И водку б я не послал далече,

Когда не печень…

Но я и с этим готов мириться,

Моя царица.

А чем ещё, день за днём слабея,

Тебя порадовать я сумею?

— Тем, что из жизни, презрев шумиху,

Уйду я тихо?

В тебе, любимая, я уверен,

Что от всех прочих закрывши двери,

Меня обмоешь в купели тесной…

А я воскресну.

И обтеревшись бельём постельным,

Вдруг попрошу, как не раз с похмелья:

Мать, не губи и живой водицей

Дозволь напиться.

Ты ж по привычке поднявшись рано,

Воды обычной дашь из-под крана

И скажешь мне со смешком прикольным:

Спи, алкоголик!

Лежу с глаукомой в больнице глазной.

Надежды, что вылечат глаз, никакой.

И как завершение акта,

Сразятся врачи с катарактой.

А может, меня от соблазнов хранит

Запущенный мною иридоциклит,

И глаз мой, незрячий покуда,

Прекрасное средство от блуда?

Особый в мужчинах живёт интерес,

Его беззастенчиво пользует бес,

Дровишек, как в топку, подкинет —

То мини вокруг, то бикини.

Кадилом дьячок освятил Мерседес,

А в кабриолете — милашка топ-лесс.

Кто рядом пыхтит на Камазе,

Косеет с таких безобразий.

Кто глаз положил на срамные места,

Себя, супостат, отлучил от креста,

За дамочек пышных в исподнем

Гореть ему впредь в Преисподней.

Есть правило свыше — Когда один глаз

Тебя искушает, то вырви тотчас

Его из себя непременно,

Чтоб тело не ввергнуть в Геену.

Пусть орган погибнет, но только один.

А дальше — ходи сам себе господин.

Пусть кто-то кривым тебя дразнит,

Зато на беспутства не сглазит…

Не деланный пальцем я тоже небось,

Но правило и до меня добралось —

Хирург-офтальмолог, спасатель

Уже приготовил свой скальпель.

Чтоб тело от всякой напасти спасти,

Себя под наркозом я перекрестил.

Глаз, вечных соблазнов источник,

Грехи свои отслезоточил,

Себя в жертву общему телу принёс…

Другой глаз от страха к сетчатке прирос,

В его похожденьях порыться —

Не в меньшем пуху его рыльце.

С догматами церкви был глаз незнаком,

В Завет не заглядывал даже глазком,

Напрасно — Согласно Писанью,

Его не подвергнут списанью.

С такой индульгенцией, сдавши мочу

И глаз на анализ — греши, не хочу.

Ведь если свершилось возмездье,

Хоть в сквере любись, хоть в подъезде.

Глазастому слишком на девичью стать

Пред Господом чистым вовек не предстать.

А органа если лишился,

Стал белым опять и пушистым.

Но всем откупившимся дам я совет.

Отсутствие глаза — не в баню билет.

Живи хоть в стране Одноглазье,

И там искушений как грязи.

Но если и там вожделений бедлам,

Выходит, свой глаз я напрасно отдам?

Мир лучше не станет при этом,

Мне ж с телом ходить некомплектным.

Нет, так не пойдёт, дорогие врачи.

А значит, лечить вам меня и лечить.

Корите меня как хотите,

А блудный мой глаз сохраните!

Из останков разбитых судЕб

На завалах российских окраин

На разборках изъезженных бед

Я запчасти себе подбираю.

Собираю себя по частям.

Механизмы, они ведь не вечны,

За нагрузки особенно мстят

Тем, кто печень покоем не лечит.

Перелив — не пустые слова.

Он случался со мной не однажды…

Детонирует, бьёт коленвал,

Но ещё не истёрся мой вкладыш.

С перебоями сердца насос,

Позвоночник, как старая рама.

Организма моральный износ

Я назвал бы скорей аморальным.

Сход-развал мне поправить пора,

Не вступая с гаишником в споры,

Мне рулить по просёлкам, дворам,

Стороной объезжая заторы.

На сгоранье ЦеО сдать мне тест,

Снять нагар со свечей, как заразу,

Чтоб по жизни мой выхлоп-протест

Не чадил отвратительным газом.

Из останков разбитых судЕб

На завалах российских окраин

На разборках изъезженных бед

Я запчасти себе подбираю.

Вся надежда моя на клаксон.

С ним, пока моя песня не спета,

Свою боль прохриплю в унисон

Со страной… и уйду в раритеты.

Я социален, как целая стая,

В куче листвы прозябающий лист.

Все ж почему-то при этом считают —

Конченный я индивидуалист.

Что дуалист — не снимаю вины я,

Несправедливым бываю вдвойне

И практикую стандарты двойные.

А индиви — ну, совсем не ко мне.

Крепнет сомненье — в своём ли уме я?

Может, и он — на двоих, на троих…

Даже когда своё мненье имею,

Вряд ли отлично оно от других.

За откровенность уж не обессудьте,

Люди, вы ж кладезь добра и ума,

Всё в глубине человеческой сути…

Что ж на поверхности столько дерьма?

Чистые воды родимой отчизны.

А наверху хоть лопатой греби —

Социума, испражнения жизни,

Столько скопилось, в глазах аж рябит.

Миром одним на российском просторе

Мазаны мы, чем живём — в том плывём.

Я ж, как затворник, из всех акваторий

Предпочитаю глухой водоём,

Где благодатные кущи и сени

Сёл, затерявшихся во глубине,

В уединенье, где всё мне до фени,

Как-то вольготнее дышится мне.

Спать на траве, корешками питаться,

Запах забыть табака и вина,

С ветром дружить, с медведями якшаться…

Где, расскажите, такая страна?

В ней под запретом тщеславие, чванство,

Слово само неизвестно — запрет.

Вот, интересно двойное гражданство

Можно купить в той стране или нет?

В мир деревянный распахнутых ставень

Взять, да решиться свинтить навсегда…

Я ж уникален, конкретен, реален

И социален — такая беда.

Я хочу умереть от сердечного спазма,

Что прошляпит мой лечащий врач-ротозей,

И покинуть сей мир не в маразме, но разом,

Не поставив в известность родных и друзей.

Не желаю дождаться, как в зимнюю стужу

В моём сердце открытом задуют ветра,

Через трещину в мышце сердечной наружу

Выдув то, что при жизни саднит до утра —

Боль разлук и печаль об ушедшем навечно,

Всё, что в сердце живёт, как в закрытом дому,

Даже то, что стенаньем покинутых женщин

Доставляет мучительно радость ему.

Прочь по капле уйдут, как из пролитой фляги,

Соки жизни, и канут в забвенья песок

Бесконечности встреч и любви передряги,

Без которых и дня бы прожить я не смог.

Я, конечно, умру, разнесёт меня заметь

По оврагам родным, но хотелось бы чтоб

О судьбе моей незаметённая память

Не исчезла, как в ночь наметённый сугроб.

Представил на мгновенье — я один

На всей Земле, в галактике, вселенной.

Властитель дум я, мудрый Насреддин,

Маг, чародей и враль первостепенный.

Я уникален, ангел во плоти,

В отсутствии людей — бесчеловечен.

Хоть некого мне в мире восхитить,

Я восхитителен и безупречен,

Пример для подражания, притом

Ни перед кем не надо выставляться.

За что б ни взялся — первый я во всём.

Вот только жаль, что не за что мне браться.

Никто мне не укажет, не спошлит,

Что я один и потому успешен,

Мол, на безрыбье раком знаменит.

Я ж пошляку не выпишу в лобешник,

Хулителя, проныру, подлеца

Не вздрючу, не обматерю до кучи…

В преддверии подобного конца

Мне от таких фантазий стало скучно.

Ведь что за радость видеть как типаж

Своё лишь отражение в стакане?

И понял я зачем Всевышний наш

По образу подобие сварганил.

Ведь как сказал поэт любимый мой —

Лучше с чёртом, чем с самим собой.

Я водочки выпил в четыре утра,

И стала светлее моя конура.

Нетвёрдой рукой рот свой перекрестил

И двинул до койки аскезу блюсти.

А может ещё горло прополоснуть?

Что толку ложиться, когда не уснуть,

В мечтах прикасаться к любимым устам

И думать о том, как метнуться с моста.

По зрелости лет я хожу без кальсон,

Не нравится мне чем-то этот фасон.

Я всё понимаю, прекрасная шерсть,

Но скованность в членах какая-то есть,

Тесёмочки, гульфик, пристойно вполне,

Но в этом вполне как-то всё не по мне,

И смысла особого нет надевать,

Что с мокрого тела придётся сдирать.

За мысли подобные строгий Христос

Дорогу закроет не в рай — на погост,

Лишит покаяния и тишины

За снятые с самоубийцы штаны.

А есть себя поедом множество лет,

То чей самоед тогда будет клиент?

Чем жить пустобрехом в дому одному

И крышей отъехать — я схиму приму.

По образу жизни я не Августин

Блаженный и на ночь не пью супрастин,

Но сплю я один, как примерный аскет,

Безбрачия давший священный обет,

В мечтах обретаю душевный покой

И Библию вечно держу под рукой,

Премудрости в ней нахожу через край:

Спасённому воля, блаженному рай,

Который значительно ближе с моста,

Когда изменили родные уста…

Тогда бесполезно глушить супрастин

И выбора нет, как аскезу блюсти

В чужом балдахине, склонившимся ниц…

Из всех алконостов, и прочих жар-птиц

С судьбою-индейкой одной я знаком,

Но как-то не радует быть индюком.

Наверно, с того пребываю один

Блаженный, как славный монах Августин,

Спасителю в келье молюсь, чтоб с моста

Мне вниз не метнуться, как птице с шеста,

Увидевшей вдруг по соседству змею…

Себя самоедством я точно добью,

Но жив я надеждой, что добрый Христос,

Мне выпишет пропуск на общий погост.

Добирает числом, кто умом не богат,

И законно гордится, что он не отшельник.

По мощёной брусчатке идут на парад

Легионы убогих и просто блаженных.

В городах без отдушин повис, как топор,

Нескончаемый гвалт. Ног бесчисленных топот

Только кто неврастенику даст парашют

И на пульте нажмёт выключения кнопку,

Чтобы он не метнулся с окна в пустоту,

Не успев впопыхах черкануть завещанье?…

Вот и я обращаю свой взгляд в темноту,

Притяжение луж на себе ощущаю.

Очертанья размыла осенняя муть,

Но стоят пред глазами мятущихся толпы.

В эту ночь мне без стопки опять не уснуть,

А наутро кота придушу, чтоб не топал.

Не так всё плохо в этом мире,

Пока друзья есть и работа,

От срыва нервного — пустырник,

Есть что у государства стырить…

Да только тырить неохота.

Но надо, понимаешь, надо,

Сгибаясь под посильной ношей,

Ведь если красть ты без таланта,

То для чего тогда живёшь ты?

Не чуждо мне всё человечье,

Знакомо и понятье совесть.

И лишь когда я кану в вечность,

То за оградкой успокоюсь.

Жить полной жизнью, в расслабленье

Пить брагу жизни до икоты

И красть счастливые мгновенья

У божества и вдохновенья…

Да только тырить неохота.

Затихло так, что стало слышно,

Как проплывает поплавок

Лишь для того, чтобы Всевышний

Моё молчанье слышать мог.

Я не молюсь и не стенаю,

Взор обратив на потолок,

Но каждой клеткой ощущаю,

Как я без Бога одинок.

От сил неведомых зависим,

Себя я правлю по лучу,

Без Господа себя не мыслю,

Но беспокоить не хочу.

Задумал Страшный Суд с размахом

Над миром Главный Судия,

И с кучей дел на олигархов

Всевышнему не до меня.

В заботах суетных, как выжить,

Мой день венчает дребедень,

А к Богу подойти чуть ближе

Мешает умственная лень.

По бездорожью между кочек

Пожизненный тащу свой срок

И в тишине внимаю молча,

Как проплывает поплавок.

Не обращаясь за советом,

Я просто Господа люблю

С надеждой, что не безответно.

Без слов Создателя молю:

Под вечности нависшей глыбой

Продли, Всевышний, мои дни.

Рождённого под знаком Рыбы

Спаси, Господь, и сохрани.

Прошло уж десять лет как друга нет.

Она была обычная собака,

Что различала знаки зодиака,

Читая их по звёздам при луне.

В созвездье Козерога всех козлов

Она ругала, заходясь от лая,

Саму себя при этом полагая

Отбившейся от стаи Гончих псов.

В одном лице и друг, и господин

Своей собаке я не мог перечить,

Когда над головою путь наш Млечный

Для всех живущих на земле один.

Всех уровнял в стремленьях Зодиак.

Единственное вижу я отличье

Лишь в том, как долго и в каком обличье

Воспринимать нам данный свыше знак.

Мне не забыть последний с другом миг.

Во взгляде сучьем не было отчаянья,

Лишь неизбежность смерти, пониманье

Того, что до сих пор я не постиг.

Нас любят женщины с тобой, мой сын,

За нашу непредвиденность в поступках,

За дерзость, что себе представить жутко…

Но в этом в неизведанность посыл.

Нам глупость не поставлена на вид,

Не более она, чем — эка жалость.

Ведь мы живём не тем, что состоялось,

А что ещё изведать предстоит.

Подобного в тебе не перечесть…

Когда ж в тебе способностей в избытке,

Каким бы ни был ты удачливым и прытким,

Ты сохрани достоинство и честь.

Быть бы живу, не до жиру…

Там, где правит бал успех,

Расставляет по ранжиру

Социальный статус всех.

Перед Богом все равны мы,

А внизу среди людей

Тех, кто значатся живыми,

Будут те, кто всех ровней —

Отличившиеся, типа,

Кто оставил в жизни след

(Их зовут в народе ВИПы)…

Ну, а если Президент

Наркоман иль алкоголик —

Воду хоть не пить с лица,

Он во всех ужимках комик,

Ламца-дрица, гоп-цаца!

На миру прослыть негоже

Скоморохом гой-еси,

Быть вождём с пропитой рожей —

Это ж боже упаси.

Не по мне под гром оваций

Въехать в город на броне,

Ну, а быть таким как Байден

Я б и вовсе не хотел.

Как прожить, не без ошибок

Заслужить — Ай, молодца!,

Стать героем, но не шибко,

Чтоб без «дрица, гоп-цаца!»?

Способ есть один, доныне

Он не стравливал людей —

Гордость от слепой гордыни

Отличит не лиходей.

Украшает, но не греет

Скромность… Если не гневить

Бога, тот кто всех ровнее

Может в ВИПах походить.

Власть имущему от века

Самый верный дан завет —

Оставаться человеком,

Даже если Президент!

А когда сыграет в ящик,

На гробу его кацап,

Лях, хохол споют — отпляшут

Ламца-дрица, гоп-цаца!

2023

Творцу по образу обличьем,

Царём природы наречён,

С рожденья человек двуличен,

Не понимая даже в чём.

Как множество людей достойных,

Я о себе могу сказать:

Любую божьют тварь мне жалко,

Всё, что шевелится, люблю…

А сам — уехал на рыбалку,

Или жене — Не зли, убью!

Среди обилья слов, прозрений, заблуждений,

Призывов в никуда бесчисленных кликуш,

Пророчеств на крови, заклятий, убеждений

Сектантских упырей и правоверных служб

Есть таинство души, где все слова излишни,

В нём правды торжество прочнее чем гранит.

И если есть Господь, то он меня услышит,

И то, чем я живу, спасёт и сохранит.

Всевышнего рукой мой путь не обозначен,

Мне знаки в небесах не выпало прочесть,

В согласии с душой прожить, а не иначе

По милости Творца почту себе за честь.

Согласие с душой… Как много это значит.

С пришедшей заглянуть на жизни огонёк

В согласии с душой прожить, а не иначе —

Тому, кто недалёк — такое невдомёк.

Ответ на отзыв

Действительно — чудо с нами

Что мы и живём, и дышим.

И как выпускной экзамен

О чём мы пером напишем.

За всё, что мы накатали

В тетрадках и на манжетке,

Те, кто нас сюда прислали,

Поставят свои отметки.

Кто словом служил отчизне,

Как памятку с того света,

Ещё и при этой жизни

Получит клеймо поэта!

И что пожелать живущим,

Какое признанье свыше?

Ведь нету награды лучшей

Тому, кто живёт и дышит.

(На день рождения Лидии Думцевой)

Ну, что, дружок, какие наши годы,

Что говорить про возраст — моветон,

Зависеть от капризов непогоды

И кутаться в шикарное манто?

Курить мундштук, пить дорогие вина,

Дойти до пониманья жизни всей

И, сохранив прекрасную наивность,

Клеймить врагов и радовать друзей?

Ну, что дружок, какие годы наши,

Что наказанье славой нам не впрок.

По поведенью с двойкой за вчерашний

Сорвём ещё и завтрашний урок

Мы в школе жизни… Нам готовы люди

Любые прегрешения простить

За то, что среди тех, кого мы любим,

Тебя, дружок, никем не заменить.

Христос не жаловал семейных,

Холостяком летал Кощей,

Но я узнал от Гименея:

Жизнь для семьи — благословенье,

Жить благостно в любой ужастик

Возможно лишь любя других.

За срок отпущенный не скорый

Пройдёт химический процесс,

Так кто мы люди — лишь реторты,

Иль Божьи дети, наконец?

Средоточенье эгоизма,

Завёрнутое в нашу плоть —

Его желания, капризы

Не каждому перебороть

Дано, когда любая личность

Такой же общества продукт

И безразлично, что первично —

Материя иль Божий дух.

Уместно вспомнить про Кощея.

Среди бессмертных в толчее

Семья — суть, общества ячейка,

А что увидишь в ячее?..

Есть на земле такие люди,

Кто чтит других себя сильней.

Из них наипервейшей будет

Моя жена… и я при ней

Совсем как при Сальери Моцарт.

Назвать её своим врагом —

Но и Кощей, как мне сдаётся,

Не сразу стал холостяком.

Христос не жаловал семейных

За эгоизм, ему видней.

И пусть не заклинатель змей я,

В любви с женою, как сумею,

Я проживу остаток дней.

Из пустографок бед весь мир сложился…

А в смету, где Господь не уложился,

Названия несчастьям не нарек,

То за него добавил человек…

На перечень возможных катаклизмов

Взираю я с особым оптимизмом —

Ведь в том, что в мире не случилось быть,

Свободу воли смог я проявить.

За то, что Богу не помог участьем

Добавить в смету горя хоть отчасти

По мере всех своих нехилых сил,

Надеюсь, что Господь меня простил.

Посвящено Марине Бурмистровой

Мой водоём с кувшинками в реке

И я при нём. Восторг мой беспределен.

Прошу, Господь, о сущем пустяке —

И даже если мне дорога в рай,

Я на земле в чистилище побуду.

Мне есть, что смыть… Но это как у всех,

Кому достались длинные дороги

И сотни вех. Счастливый человек,

Мне есть кого любить, а это много.

Архангелов призвать меня к Суду

Повремени. Твоих записок ворох

Перебери, найди средь них одну,

Где я прошу за ту, которой дорог,

Которой без меня покоя нет,

Кому я в этой жизни свет в оконце,

Прошу тебя, не выключай тот свет,

Дай женщине моей пожить при солнце.

Досталось много в спину ей камней

И тёмных дней, потерь, других бед прочих.

Прошу, её привязанность ко мне

Не проверяй разлукою на прочность,

Хоть так любить, как может лишь она,

Ты сам Создатель дал совсем немногим.

Провидев наши помыслы до дна,

Не будь к ней за сомненья слишком строгим.

Не за себя прошу, за жизнь свою

В претензии к тебе я быть не вправе,

Но ту одну, которую люблю,

Не подвергай тому, что не исправить.

Когда же ты иной имеешь взгляд,

Со мною церемониться не стоит,

Поставь меня со всеми в общий ряд,

И в силе будет правило простое:

Когда к мольбам спасители глухи,

Из жизни мы уходим в полной силе —

Любимым то расплата за грехи,

За то, что нас они не долюбили.

Дина, Дина, можно разве

Вам прожить без безобразий?

Вы же начали, наверно,

Пить, курить одновременно

Ведь тогда на сигареты

Ещё не было запретов.

Как же Вас достала видно

Это самая чужбина,

Афридар, Мигдаль — товарищ,

Не трудись, язык сломаешь…

То ли дело — в дельту Волги

Окунуть босые ноги

Языком гипербореев,

От красы его дурея.

Отрываться флибустьером

С астраханским браконьером,

И о том, как жить не надо,

Написать потом балладу.

Дина, Дина, разве можно

Свой бунтарский дух стреножить?

Той, чей предок Стенька Разин,

Не прожить без безобразий.

Ашкелон, Камышин, Выборг,

Да хоть Тверь — за Вами выбор!

Креативный позёр, что звенит обо всём,

Показным благородством как чайник кипит.

Мироздания столп, патриот и масон,

Размалёванный сплошь беспилотный болид.

В каждой бочке затычка, успевший везде

О себе прокричать, дескать, вот я кака,

На растворе крутом из слюней без гвоздей

Заложивший себе монумент на века.

Зарастёт ли тропа, что он сам протоптал

К монументу сему, я сказать не могу,

Но пройдёт по земле из стихов листопад,

Что великий позёр расшвырял на бегу.

И какие деревья потом прорастут

Из наследия, что наплодил нам поэт…

Но спасибо ему за любую листву,

Даже если растение то пустоцвет.

Меня заранее простить

Прошу, но Вы со мной не спорьте —

Не знаем мы, в конце пути

С кем встретимся на горизонте

И в наше прошлое вернёмся

К тому, с кем больше не проснёмся…

Меня заранее простить

Прошу за боль воспоминаний

На чём до окончанья дней

Свой след оставил Гименей,

Нам судьбы кольцами связавший,

Но путь Господень не прознавший…

Провалявшись весь день в ожиданье приезда любимой,

Лик запущенный свой я решился слегка освежить,

Быть желанным во всём — это чувство в нас неистребимо,

А возможность такую ведь надо ещё заслужить.

Вот и я искупался сегодня особенно, с мылом,

Для чего в водоём мне пришлось аж по пояс залезть.

Даже если про то, как я пахну, Марина забыла,

Быстро вспомнит, ведь я для неё окунулся не весь.

Далеко не всегда я, поверьте, бываю нетрезвый,

Телогрейка на босые ноги — мой летний костюм.

И Марина, я знаю, помоется перед отъездом,

Ведь и я по приезду Марину обнюхаю всю.

Она знает, родная, что сколько Белова ни нюхай,

Весь букет ароматов его не узнать до конца,

Ведь к его родовому кондовому русскому духу

Он хоть самую малость свою, но добавит со сна…

Даже грязь городская, поверьте, любви не помеха,

Можно в баню ходить регулярно, к священнику… но,

Если можно в деревню на целое лето уехать,

От того, как кто пахнет, сбежать никому не дано.

Когда льёт дождь спадающей завесой,

Луна на тёмном небе не видна,

За шторами ни свет, ни мрак — всё вместе

И серости сплошной полутона.

Луч света прям и путь его короткий,

Способный на изгиб лишь в смене сред…

Но ты ушла, и выбило как пробки

Извилин свет в промозглом декабре

Моих мозгов… их серый цвет — смешенье

Всех красок дня, когда ты далеко…

А белизна — она сродни мишени,

Что без тебя сплошное молоко.

Хмарь на душе все помыслы стреножит.

С рассветом припозднились декабри,

Какое просветленье ждать возможно,

Где серо всё снаружи и внутри…

Цвет серый — одиночества попутчик,

И лишь тогда светлее на дворе,

Когда сквозь тучи промелькнёт твой лучик,

Но это очень редко в декабре.

В природе с незапамятного года

Смешение цветов — суть бытия.

Все серые оттенки всепогодны

Лишь потому, что рядом нет тебя.

Все небезгрешны — это факт.

Прискорбно, но бывает так —

Проснулся, в памяти провалы,

Не знаешь сам, куда попал ты:

«Кто всем хозяйничает тут,

Скажите, как меня зовут?

На том я свете иль на этом? —

Когда моя душа бессмертна,

В кого она войти смогла?»…

Засунул руку под халат,

На ощуть — всё на нужном месте,

Спасибо телу, что без шерсти.

Потрогал нос — не пятачком?

Ловил я душу, как сачком

В пруду, где черти воду мутят,

Спугнуть боялся… ути-ути.

Из камышей явился мозг

И мне, как уточке, помог:

«Раз перьев нет на ощупь — в птицу

Ещё, ты брат, не превратился,

Но если впредь так будешь пить,

То мне с тобой не по пути —

Дан человеку разум свыше,

Но не с опухшим и с обвисшим

Лицом… Знать, в прошлой жизни ты

Был как все пьющие скоты,

А если не был — будешь точно.

Прости, но мне по делу, срочно…»

И мозг ушёл в небытие,

Меня с душой наедине

Оставил. Тут проснулась совесть,

О ненаглядной беспокоясь:

«Ведь ты души не чаешь в ней,

В супруге, в суженной твоей

За то, что душу прочь из тела

Та вытряхнуть не захотела

Из кобеля за все дела,

Отмыть пытаясь добела…

Да все её усилья даром,

А нужно было скипидаром…»

Когда ж запал пошёл на спад,

Вновь совесть завалилась спать,

Мне душу вывернув наружу…

Нет, нам такой хоккей не нужен.

К себе домой, пока душа

Других прибежищ не нашла,

Бежал я утром без оглядки

К жене своей, с душою в пятках,

Чтоб ей сказать: «Уймись, зайчиш,

Какого ты рожна кричишь —

Ведь я твой жизненный попутчик

Душой с тобой в любой отлучке»…

И вновь в семье покой и мир,

Благополучие, кефир,

Пока душа на волю птицей

Вновь полетать не отлучится.

«…Любимое со мной. Минувшего не жаль…»

Так написал Максимилиан Волошин…

Всё помню как сейчас — в кустах стоял рояль

Случайный, рядом столик доминошный.

С любимою своей мы прятались в кустах,

Где в две руки играли на рояле.

За свой недолгий век козёл с побоев сдох,

Спились все мужики и развалился столик,

Расстроился рояль, прошёл былой восторг,

И радует одно, что я не алкоголик.

Менял я адреса, но съехать на погост

Не довелось от будничных реалий.

Лишь сочетанье чёрно-белое полос

Вот всё, что сохранилось от рояля.

…Любимое со мной. Минувшего не жаль…

Жизнь предо мной свою раскрыла тайну

Дней лучших, понял я — случайный тот рояль

В кустах тех оказался неслучайно.

Я слышу запах, а голос чую

И понимаю вкус папирос.

Не надышался и не торчу я,

Спешу к врачу ухо-горло-нос…

Картину маслом вам нарисую

Без запятых, не нужна мне кисть.

Попасть в психушку я не рискую,

Поэт, художник, авангардист.

Отца не помню родного проседь,

Ни детства, пахнущего костром.

И если я не скажу за папу,

То чей я буду, в конце концов?

В краю, где любят лечить гундосых,

Живут как все, соблюдая пост,

А чтоб учуять приход курносой,

Спешат к врачу ухо-горло-нос.

Я слышу запах, а голос чую,

Вкус папиросы во рту горчит.

По тесной комнате я бичую,

И не помогут бичу врачи.

В лес дремучий без опаски

Заходить не стоит здесь,

Злые лешие из сказки

Затаили к людям месть.

Чавканьем из нор барсучьих

Нагоняют страх и жуть,

Ждут, когда наступит случай,

Чтоб ребёнка умыкнуть.

Принося дурные вести,

Лёд на оттепель гудит.

Чудо-Юдо не в Лох-Нессе,

В здешнем озере шалит,

Бедокурит всяко-разно —

Всплыв однажды из пучин,

Что порою тянут бреднем,

То совсем не топляки.

Так рождаются поверья

Про ужасные края,

Про невзрачную деревню,

Где живёт душа моя.

Я сверх-потребитель, кошель мой набит,

Рынок — моя обитель,

А тот, который за мной следит,

Считает, что он — потребитель.

Мной взят потребительский супер кредит

И я купил, что хотел.

А тот, который за мной следит,

Изрядно мне надоел.

Карман мой рекламой навылет прошит,

Его я едва заштопал,

А тот, который за мной следит,

Опять заставляет — в шопинг.

Вот сбоку заходит ко мне продавец.

Уйду — брошу выпендрёж.

Но тот, который следит, подлец,

Кричит: Покупай, что хошь!

И пусть с изобилия я окосел,

Но я не залезу в долг!

На бонусы плюнув и скидки все,

Я выхожу из рядов

Торговых. Но тот, что следит за мной

Всевидящим оком касс,

Он мне без покупок уйти домой

Из мест распродаж не даст.

Он рвёт на себя кошелёк мой вдвойне

Сильнее, чем в прошлый раз!

И снова приходится слушаться мне,

Но это в последний раз.

Я больше не буду покорным! Клянусь!

Рубля не возьму в кредит,

Без супер потребностей я обойдусь

И тех, кто за мной следит!

Пусть все, кто ярмо на меня одел,

С дефолтом сорвутся вниз.

В гробу нищебродом я б видеть хотел

Их сытый капитализм.

Здесь вам не мужчины, здесь выбор иной,

Подруги по жизни одна за одной

Мелькают как кадры в забытом и старом кино.

И ты в беготне пролетающих дней

Спешишь отыскать ту, что прочих нужней,

Но где взять такую, мужчине понять не дано.

У женщины в мире своя в жизни роль,

Есть группа Виагра, а есть Муми-тролль,

Другие блестят, даже что-то поют,

Но нет интереса смотреть, где одни мужики.

Узнать ты желаешь про женщин? Изволь.

Есть женщина фаза, есть женщина ноль,

Какого разряда здесь следует ждать,

Когда оголённой рукой ты коснёшься груди.

Как маленький мальчик ты с ней не балуй,

Настойчиво пальчик в розетку не суй,

Сударыня, леди и мадмуазель,

Их всех по-французски народ называет бабьё.

Средь дам всех мастей, как в миру попадья,

Есть женщина праздник, что с пивом бадья.

Сгорая сама от безумной любви,

Иссушит сильней, чем палящий в степи суховей.

Есть женщина кролик, а есть динозавр,

Какой у неё полыхает пожар

На случай такой свой пожарный брандспойт

Держи наготове с бобины раскрученный весь.

Есть женщины пропасть, а есть Эверест,

Куда в одиночку не смог ты залезть,

Найдётся вершина хотя бы одна,

Которую ты так и не покорил.

Ты душу не продал, не сделался груб,

А просто покрепче зажав ледоруб,

И к сердцу красотки, что ты не достиг,

Пройдёт тобой не пройденный маршрут.

Но вот ты женился, теперь не зевай

И здесь на везение не уповай,

А также надейся на взятый кредит,

Который супруге вовек без тебя не отдать.

Средь дам есть богини, а есть божий страх,

Есть та, у которой отец олигарх.

Бог тем крокодилом богатым тебя наградил.

Весь мир на ладони, ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Чей выбор подруги по жизни ещё впереди.

Старушка (На Ваганьковском кладбище в день похорон)

В толпе ног, рук любопытства ради

Старушка вдруг подошла к ограде,

Остановилась, промолвив только:

Скажи на милость, цветов-то сколько.

И обратилась к толпе безликой:

Видать почил человек великий.

И омрачилась печалью неброской.

Эхом скатилось: Умер Высоцкий.

Вся встрепенулась, видавшая горе —

Не всякий раз пережить такое.

Как же, слыхала того сыночка,

А вот довелось и взглянуть глазочком.

Ой, молодой-то какой да ладный,

Что ж ты наделал, а пел как складно.

Вишней склонилась, с судьбой не споря,

Слеза скатилась косточкой горя,

Словом согрела простым и близким,

Тёплым напутствием материнским:

Место здесь тихое и сухое.

Спи, милый, крепко, забудь плохое.

Боль приняла материнским сердцем —

Словно на рану повязка с перцем.

1980

Прошло каких-то сорок лет

И два младенческих довеска…

Он был — и вот его уж нет,

Как будто выключили свет,

И темнота сгустилась резко.

И погрузился мир во тьму,

Где обитают полутени,

Нанизывая на кайму

Нечистоплотности стремлений.

Так продолжается века,

И продолжаться будет вечно,

Стремит свой бег издалека

В водоворотах бесконечных.

Пока вдруг поперек пути

С небес упавшим волнорезом

Ни поднырнуть, ни обойти —

И время вскроётся надрезом.

Взгляд обратит зрачками внутрь,

Где всё черно от унижений,

И на душе осела муть

Закостенелости суждений.

Разрезом кесаревым стон

Наружу вырвется из чрева.

Цивилизованных племен —

Созреет отголоском гнева.

И утвердится в мире стыд

За немоту и ущемлённость,

И на земле, где он зарыт,

Справляет тризну приземлённость.

Пусть сорок дней — не сорок лет,

Нам память сохранит пришельца,

И не исчезнет в душах след

Целителя невзгод и бед

И слова русского умельца.

1980 — 2013

Последний луч за шторою погас,

Мир скрыла мерзость запустения,

Лишь небо успокаивает нас —

Дождитесь гения.

Природа тайну вечную хранит

И мудрость пудрится терпением.

Вот он пришёл, в дверях стоит —

Впустите гения.

Уют слизнуло жёстким языком,

Как пламя беспокойства жжение,

Но тянет, тянет сквозняком —

Укройте гения.

Чтоб солнца выход встретить в полный рост,

Он вырвал вес в одно мгновение,

Ступнями вывернув помост —

Уймите гения.

А море изолгалось в стоне бурь

В барашках белого кипения.

Привычна нам безумства дурь —

Спасите гения.

На осквернителя объявлен сыск,

Под детским любопытства рвением

Рассыпался песочный сфинкс —

Простите гения.

Злосчастная, но яркая судьба

Сильнее тления забвения,

Как вечна зла с добром борьба —

Храните гения.

Угомонив свой блеск и пыл,

Жар-птицы сбросив оперение,

Он слитком золота застыл —

Продайте гения.

Подачкой завтрашних господ

Ком в горле — кляп приобретения.

И оборвется вечный род —

Забудьте гения.

Но чтобы мир не обратился в прах,

Вспять обратив круговращение,

Переборите люди страх —

Верните гения!

1980

Юра, Вова, как мы вас любили…

Раньше бы услышать этот крик —

Проживал бы Юрочка на вилле,

Вовочка б не лил за воротник.

Каждый бы из них сейчас заласкан

Был судьбой, в торжественный момент

Их бы, трепетно держа за лацкан,

Вопрошал о чём-то Президент.

Выступали бы в Кремлёвском зале,

И струёй стекалось бы бабло

К ним за то, что петь они не стали

Про жлобов и мировое зло.

Их бы почитали кровососы,

Ими б восхищались упыри,

Олигархи и другие боссы

За умение глаза закрыть

На повадки гадкие и взятки.

Не давился бы слюной народ,

Узнавая с чьих столов остатки

Жрёт с руки прикормленный бомонд.

Наша совесть, Визбор и Высоцкий,

Кабы вам дожить до наших дней,

Мы б любили вас, как Ося Бродский

Свой Васильевский, ещё б сильней.

(Не сдержал про остров обещанье,

На земле чужой теперь лежит,

Что-то там напутал в завещанье,

Ну, да Бог Иосифа простит.)

Телевизор выключая в полночь,

Натянув ночные колпачки,

Позабыв про нынешнюю сволочь

Засыпали б наши старички

На своих немыслимых гектарах

В землю закопавшие талант.

К ним бы не ходил в ночных кошмарах

Пением разбуженный Пилат.

Не спешили б к ним по талым лужам

Люди с самых дальних уголков,

Разве что по очень старой дружбе

Заходил Никита Михалков.

Что не так — примите извиненья,

Потревожил ваш покой и прах,

Со своим о жизни представленьем

Вечно пребываю в дураках.

Даже на короткое мгновенье

Вас такими, головы в снегу

И слегка согбенными в коленях,

Я себе представить не могу.

Может, плохо уважаю старость,

Может, жаба душит или злость…

Но не дай Господь, что мне осталось,

Так прожить, как вам не довелось.

2006

День израненным зверем

В дверь стучится мою.

Что умрёт он, не верю,

Я ему отворю.

Я зажгу ему свечку,

Чтоб хоть чем-то помочь,

Уложу спать под вечер

И укутаю в ночь.

День щенком благодарным

Мои губы лизнёт,

Завернувшись в Стожары

Будет греться от звёзд.

А под утро померкнет

Лун рассеянный блеск.

День тайком на рассвете

Убежит в дальний лес,

Чтобы к вечеру клячей

Еле ноги влачить

И дневные болячки

Звёздным небом лечить.

Благодарю тебя, Господь, за то, что Ты

Есть у всех смертных на земле. Ко всем несчастным

Ты со своей недостижимой высоты

Небезучастен.

Подобиям Твоим жить в мире нелегко,

От жажды изнывать, страдать зимою лютой,

И в помыслах своих им страшно далеко

До Абсолюта.

Несовершенство мира бренного терпя,

В недоумении гнетущем пребываю

И, голову подняв, на одного Тебя

Я уповаю.

Благодарю Тебя, что я рождён и жив

Несчастьям вопреки, крушениям империй,

Где в цитадели лицемерия и лжи

Тебе лишь верю —

Путь озлобления, которым правит плеть,

Ты выправишь своей карающей десницей.

То, чем переболеть случилось миру, впредь

Не повторится.

Средоточенье эгоизма,

Завёрнутое в нашу плоть —

Внебрачный плод метаболизма.

Его желания, капризы

Не каждому перебороть

Дано, когда считать, что личность

Такой же общества продукт

Так что же всё-таки первично —

Мамона или Божий дух?

За срок отпущенный не скорый

Пройдёт химический процесс,

Так кто мы люди — лишь реторты,

Иль Божьи дети, наконец?

Тогда в какие ходим ясли,

Раз ходим только под себя?…

Жить благостно в любой ужастик

Возможно лишь других любя.

Придёт ли чудное мгновенье,

Поймёт ли вечный спиногрыз —

Жить для других — благословенье,

А не простой метаболизм!

Но есть в стране такие люди,

Кто чтит других себя сильней,

С такими — праздник даже в будни.

Из них наипервейшей будет

Моя жена… и я при ней.

Человек шёл в лес бить зайцев,

А потом ружьё отбросил,

Сел и начал вдруг смеяться…

Зайцы окосели просто,

Обалдели просто зайцы,

И спросили всей гурьбою:

— Нам самим не догадаться.

Дескать, дядя, что с тобою?

Что вдруг за метаморфоза,

Ты не переохладился?

— Что вы, зайцы, от мороза

Я как заново родился.

Потерял к убийству тягу,

Овощами стал питаться.

Я вчера прослушал шлягер

Группы «Дед Мазай и зайцы».

Изучил их партитуру —

Да, высокое искусство…

Вот что значит поп-культура

И к родному краю чувство!

Впредь с природой единенье

Нарушать мне неохота,

Где в гармонии Творенья

Зайцы — это те же ноты.

Мне женщин сравнить всех хочется,

Любимых до обожания,

С часами сравнить с песочными

По формам и содержанию.

Счастливые дни намеряны

И тонкою струйкой тянутся,

Пока мы в себе уверены…

Потом пустота появится —

То кончилось нечто в колбочке,

Что радовало, печалило.

Мужчина утопит в водочке

Кольцо своё обручальное.

Но женщина по наитию

Поставит всё с ног на голову.

Семейное общежитие

Наполнит сосуд до полного.

И снова жизнь струйкой тонкою

Покатится вниз песчинками.

Закончит мужик с попойками

И станет вновь молодчинкою.

Не помню, где в каком году

Я слышал эту ерунду,

Как семьянин солидных лет

Стал натуральный людоед.

У помраченья на краю

Спел колыбельную свою:

«Усни, мой ангел, день погас

И ты усни… в последний раз.

Иль кто иной, объевшись груш,

И ты поймёшь — то я, твой муж.

К быку войдёт на скотный двор

Хосе, герой, твой матадор.

То я, к тебе пришёл, твой муж,

Тот самый, что умом не дюж.

Как раньше, помнишь, по избе

Металась ты, крича: — Убей…!

Меня не от любви большой

Ты пичкала своей лапшой.

Как долго, друг желанный мой,

Ты издевалась надо мной.

— Не надо, милый, погоди,

Я накрутила бигуди.

Не отрывай меня от дел,

Съешь, что вчера ты не доел…

Глазами жадными съедал.

И вот час истины настал!

Но съем тебя я не один,

Со мною будет господин,

(Ему бы выписать в пятак,

Но он, собака, вурдалак).

Тебя ни я, ни тёмный гость

Не понесём мы на погост,

Как величала ты меня

Во всех несчастиях кляня.

А я кивал в согласья знак,

Мол, да, по жизни вурдалак

Не гнал свекровь в дверной проём,

Чтоб кровь твою нам пить вдвоём.

Мой рот, уставший от длиннот,

Пускай сегодня отдохнёт

Шутила мило, мол, де Сад

Закрой свой рот и двигай в зад.

Я молча шёл… Сегодня ж мне

Есть что сказать своей жене,

Здоровый пышный организм

Рождает в нас каннибализм.

Всё, что при жизни нам претит,

Лишь возбуждает аппетит,

А после, как де Сад маркиз,

Последний выполнить каприз

Супруги, как безумный муж

Сказать: «С каких не знаю нужд

Так спи, мой ангел, день погас.

Закрой свой глаз в последний раз…»

За прочих психов — ни гу-гу,

Но за себя сказать могу:

Увы, совсем не атавизм

Семейный наш каннибализм,

Живёт у каждого внутри

Женатого, держу пари…

Костёр и лошади, рассвет,

Дорога длинная скитаний,

Сна будто и в помине нет —

Пора дерзаний и мечтаний.

Картошка корочкой хрустит,

Желаньем обжигает губы

И, может быть, соединит

Обветренные наши судьбы.

А утром снова разбрестись,

Презрев покой, уют и негу,

Жизнь обгоняя, вдаль нестись

До быстротечного ночлега.

Дни пролетают чередой,

Уж ночи кажутся длиннее…

И мы Кощеюшка с тобой,

Хоть и бессмертны, а стареем.

Что радует на склоне лет? —

Воспоминания, однако,

Костёр и лошади, рассвет,

И верная твоя собака.

Спасать — живых людей, а укреплять — их веру…

В безверье проживу — так думает иной

Глупец. Будь он хоть отпрыск Люцифера,

Без веры он для вечности изгой…

А ни во что не верил, жил как вошь,

То ни в один проём не попадёшь.