Алексей Жарков Дмитрий Костюкевич

Этика Райдера

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Дизайнер обложки Адам Шерман

© Алексей Жарков, 2017

© Дмитрий Костюкевич, 2017

© Адам Шерман, дизайн обложки, 2017

Когда речь заходит о незваных гостях на пороге собственного дома, рука хозяина неизменно будет ближе к выстрелу, чем к рукопожатию. Люди редко жалели врагов, несмотря на то, что сами олицетворяли их худшее воплощение. Они дрались за «своих» и уничтожали «чужих», постоянно тасуя колоды этих понятий. Представьте долгий путь к пониманию неизбежного. Представьте мир, где голова чужака станет валютой, лозунгом, символом, мишенью, надеждой. Представьте мир, где цели диктует превосходство вида.

18+

ISBN 978-5-4485-1314-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Этика Райдера
2. Часть первая. Беженцы
   1. 1.1 Новосибирск апрель, 2030
   2. 1.2 Гатчина апрель, 2030
   3. 1.3 Новосибирск май, 2030
   4. 1.4 Новосибирск июнь, 2030
   5. 1.5 Новосибирск август, 2030
   6. 1.6 Новосибирск сентябрь, 2030
   7. 1.7 Гатчина сентябрь, 2030
   8. 1.8 Новосибирск сентябрь, 2030
   9. 1.9 Новосибирск октябрь, 2030
   10. 1.10 Гатчина декабрь, 2030
3. Часть вторая. Внутреннее дело
   1. 2.1 Новосибирск январь, 2031
   2. 2.2 Новосибирск январь, 2031
   3. 2.3 Москва январь, 2031
   4. 2.4 Москва февраль, 2031
   5. 2.5 Новосибирск апрель, 2031
   6. 2.6 Новосибирск апрель, 2031
   7. 2.7 Новосибирск май, 2031
   8. 2.8 Новосибирск июнь, 2031
   9. 2.9 Новосибирск июль, 2031
   10. 2.10 Новосибирск июль, 2031
   11. 2.11 Омск июль, 2031
   12. 2.12 Новосибирск июль, 2031
   13. 2.13 Новосибирск август, 2031
4. Часть третья. Санкции
   1. 3.1 Канск — Красноярск сентябрь, 2031
   2. 3.2 Самара сентябрь, 2031
   3. 3.3 Бункер сентябрь, 2031
   4. 3.4 Ачинск сентябрь, 2031
   5. 3.5 Самара октябрь, 2031

Часть первая.
Беженцы

Донос: Ecce Homo![1]
Помните: у человека нет выбора

он должен быть человеком!

Станислав Ежи Лец

Всё не так просто. Человек не бывает только плох или только хорош. У нас у всех свои причины быть такими, какие мы есть. И у хороших, и у плохих. Всё зависит от того, с какой стороны ты находишься.

Джо Аберкромби,

«Последний довод королей».

Летом 2017 года всё было кончено. Чёрный дым поднимался над разбитыми небоскрёбами Тель-Авива, вливаясь в огромную грязную опухоль. Оранжевое Солнце едва пробивалось через накрывшее небо чёрное покрывало, на вид тяжёлое и старое. Для людей, собравшихся у взлётной полосы «Бен-Гуриона», это был последний закат на родной земле, жалкое его подобие. Скоро самолёты начнут забирать их — женщин, стариков, детей — и уносить из ада, в который превратился Израиль.

Вертолёты, четыре чёрные птицы с вытянутыми носами и небольшими крыльями, описывали неторопливую кривую над аэродромом, рвали копоть над головами людей. Их шум врезался хриплым басом в гул толпы, как грубый контрабас в скрипичную какофонию. Один вертолёт резко ушёл в сторону и камнем упал к земле. Раздался шелест выпускаемых ракет. Второй последовал за ним и отчаянно набросился на невидимого врага, расходуя последние боеприпасы. Толпа затихла. На границе зоны отчуждения, в лесу, возникло сизое облачко. Оно быстро росло, наполняясь ядовитым коричневым дымом. В самом центре отравленной тучи увеличивалась чёрная точка. «Суки!» — послышалось в толпе, но никто не стал бежать или падать на землю. Все, как один замерли и притихли.

Прерывистый треск М-16, отчаянная дробь противовоздушной установки, истеричный шорох ракет из грохочущего вертолёта, всё неожиданно слилось в один протяжный, оглушительный стон. Ракета прошла заградительный огонь и, оказавшись над людьми, с визгом нырнула в разноцветную толпу.

Взрыв ударил по голове, словно гигантский молот. Грохот разнёсся над посадочной полосой, захлебнулся безумными криками, отчаянным плачем, жалобным воем.

Появились военные: испачканная форма, сломленные усталостью плечи. Они всматривались красными глазами в людей, пытались помочь раненым, оттащить изувеченных. Завопила сирена, и над горизонтом показался большой четырёхмоторный «Боинг».

Сорвавшись, толпа пришла в движение и заорала так громко, как только может орать несколько тысяч глоток одновременно.

— Кися, держись рядом… где мама?

Девочка растерянно замотала головой.

— Где мама?!

— Не знаю, я боюсь… Пап, мне страшно.

— Иди сюда! Иди сюда!

Вилле вскинул дочь на руки, крепко прижал, повернулся спиной к живой волне — и в этом момент безликая сила ударила в них, чудом не опрокинув, подхватила и понесла в сторону самолётного трапа.

— Стойте! Подождите! — закричал он.

Слепая толпа двигалась в одном направлении. Они оказались в самолёте, в тесноте, в агонии дыханий.

— Кися, будь здесь, хорошо, я сейчас…

Он посадил дочь в узком проходе и, цепляясь за чужую одежду, бросился к выходу. Поздно: дверь закрыта, трап убран. Самолёт взревел турбинами и покатил.

— Пожалуйста, займите место! Пристегнитесь!

— Там моя жена! Она осталась! Она там!

— Пожалуйста, займите место.

— Поймите, там осталась моя жена!

— Её заберёт другой самолёт. Не волнуйтесь, займите своё место.

[1] Се человек (лат.).

1.1
Новосибирск
апрель, 2030

Александр Ионович Вилле убрал руку с небольшой кожаной сумки, лежавшей перед ним на столе. Неторопливо развязал на ней ремешок, открыл. Курительные трубки блеснули полированными боками. Он поправил лампу, чтобы хватило света, и задумался. Чёрную, пузатую трубку он курил вчера — пускай отдыхает. Может, эту — с длинным изогнутым чубуком? Нет, не обкурена. В следующий раз. Сегодня он выкурит строгую чёрную трубку из бриара. Самую старую и любимую из всех.

В тёмном безмолвном кабинете воспоминания часто приходили погреться на тепло его трубки. Разные — лёгкие, как радостное признание, и тяжёлые, словно предательство, словно груз прожитых лет. Он не боялся их, просматривал как сбивчивые кадры кинохроники.

Вилле и Эстер познакомились в 2005 году, когда он начал преподавать в МГУ на только что открывшемся факультете глобальных процессов. Вилле было тридцать три, а Эстер, студентке, приехавшей по программе обмена из Израиля, всего двадцать пять. Они как-то сразу почувствовали между собой натянутую струну, поняли, что пропали. Скрывали свои отношения, но шила в мешке не утаишь — скандал на кафедре, вызовы «на ковёр», двусмысленные беседы. Скоро поженились и отправились на медовый месяц в Израиль, о котором ему столько рассказывал отец, старый еврей и яростный патриот, так и не свозивший сына на историческую родину. Через две недели Эстер предложила остаться. Вилле согласился.

В тот день, когда он потерял Эстер, закончилась одна жизнь и началась другая. Не только для него — для многих беженцев, оставивших не просто страну, а мечту о собственном государстве. Ракета в толпу — перемирие по-арабски. Маленький, гордый Израиль не смог выстоять в круговой обороне, на пяти фронтах, когда сильная рука, помогавшая государству из-за океана, неожиданно для всех ослабла и перевернулась ладонью вверх. Долги — раковые опухоли мировой финансовой системы — дали метастазы и поразили всех, даже самых сильных.

Вилле выбрал табак, стал крошить в чашу. Сначала немного, прижал пальцем, добавил, снова прижал. Когда чаша заполнилась, он взял из сумки тампер и с силой утрамбовал влажноватую массу. Раскурив, набрал ароматный дым в рот, пустил его за щёки, прогнал под губами и выпустил на свободу. Облачко повисло над столом, Александр Ионович провёл сквозь него рукой, откинулся в кресле и повернулся в сторону окна.

За окном поблескивали снежинки. Редкие, одинокие, едва заметные блики настоящего снега. Поразительно… В Новосибирске в середине апреля такое случалось крайне редко. Он отвёл в сторону лампу и сладко затянулся. Весенний снег напомнил ему о лагере беженцев в Болгарии. Сразу после приземления их с дочерью поселили в палатке, выдали мятую бумажку с криво напечатанной схемой лагеря и они превратились в глухих призраков.

Три месяца в лагере. Три месяца без известий об Эстер. Молчаливый некролог. Приговор, с которым ему предстояло жить. Ради дочери.

Условия в лагере ухудшались, воды выдавали всё меньше, недовольство усиливалось. Но что могли требовать еврейские беженцы от Болгарии, целиком на обеспечении иностранного государства, и так не богатого, бытующего на подачки из России и Азии?

Они вышли на площадь, сели кольцом и стали петь «Ха-Тикву». Печальный гимн своей погибшей, но не сдавшейся страны. И в это мгновение горячий балканский воздух изменился, наполнился снегом: странным, серым… Пеплом. Ветер, используя известные только ему маршруты, принёс им остатки родины. Невесомые, опалённые пожаром частички, покинувшие землю, как люди, бездомные и несчастные, обитающие теперь на небе.

Пепел Израиля падал на песочную землю, на выгоревшие палатки, на поседевшие головы своих бездомных, неприкаянных детей. Гимн стих, и евреи один за другим стали снимать свои кипы.

Сизое облачко застыло в недвижимом воздухе кабинета. Туман воспоминаний прервал звонок. Вилле недовольно глянул на телефон, стилизованный под аппараты славных времён Александра Грэма Белла, поднялся, и ароматный дым закрутился в спиральные рукава.

— Слушаю.

— Вилле? Александр Ионович?

— Он самый, чем обязан?

— Вас беспокоят из администрации президента. Меня зовут Евгений Мироненко. Дело достаточно срочное, поэтому, вы уж извините, сразу перейду к главному.

— А вы…

— Извините, Александр Ионович, действительно срочная проблема, потерпите, пожалуйста, с вопросами.

Вилле терпеливо затянулся.

— Видите ли… У нас совершенно необычная ситуация. Даже не знаю, с чего лучше начать. Возникла срочная необходимость разобраться с достаточно большим количеством… э-э… беженцев. Ситуация настолько необычная, что мы решили, и президент лично, лично вас рекомендовал, учитывая ваш опыт и уровень профессионализма. Вы же, насколько нам известно, имеете большой опыт в этом вопросе.

— В чём, простите? Не понял.

— Необходимо возглавить чрезвычайную комиссию, она буквально только что сформирована… Вы готовы? — Мироненко не дождался ответа: — У вашего подъезда через пару минут будет такси, служебные машины все, к сожалению, заняты, извините.

— Что за комиссия, уважаемый… э-э…

— Евгений Григорьевич.

— Евгений Григорьевич. Вы понимаете, что так не делается…

— Мы всё понимаем, но… завтра может быть уже поздно, люди… м-м, беженцы… там очень сложная ситуация, пока мы работаем по стандартной инструкции, но там совершенно необычная ситуация, вы нам очень нужны, ваш опыт организации…

— Хорошо, Евгений Григорьевич, допустим, я согласен. Что от меня требуется сейчас?

— Сейчас, по большому счёту, ничего. Садитесь в машину, по дороге с вами свяжется президент, и мы рассчитываем, что, когда вы прибудете на место и ознакомитесь с… э-э… проблемой, вы скажете нам, что требуется.

— Да что за игры? Что у вас стряслось?

— Извините меня Александр Ионович, мне необходимо сделать ещё уйму звонков.

Вилле убрал трубку от уха, задумчиво посмотрел на экран телефона, затем подошёл к окну. За воротами вспыхнуло фарами подъехавшее такси.

— Черти, — невольно проворчал он, но уже начал перестраиваться… подстраиваться под непонятную ситуацию.

Вилле опрокинул трубку в пепельницу, постучал, выкрутил мундштук, быстро прошёлся ёршиком и, вкрутив мундштук на место, вернул трубку в сумку. Затем завязал ремешки, отложил в кисет табак и включил общий свет.

За свою долгую жизнь Александр Ионович не раз оказывался в роли беженца, не нужного никому иммигранта. Первый раз — в Израиле, во время медового месяца. Согласившись на предложение Эстер остаться, им пришлось начинать с нуля.

Второй раз — в Болгарии. Человек без дома, без родины, с паспортом уже несуществующей страны. Лагерь вынужденных переселенцев… Один палаточный городок менялся другим, пока российские чиновники не восстановили им с дочерью гражданство. И тогда — новый «лагерь»: общага на окраине Новосибирска, бывшее общежитие китайцев, строивших насосную станцию. Не лучшее время. Не самый приятный опыт. Но Вилле оказался востребован. Подогнав под выхолощенную теорию переселения народов освоенную в иммиграции практику, Вилле написал целый ряд блестящих статей и разработал уникальный курс лекций по психологии, социологии и культурным аспектам иммиграции. Работы заметили, оценили, и его пригласили в Московский Государственный университет. Затем — советником губернатора, потом — в Думский комитет. Карьера пошла на взлёт вместе с цифрами прибывающих в страну европейцев, американцев, китайцев и африканцев. Всех необходимо было размещать, снабжать, трудоустраивать. Александр Ионович превратился в спецназ по делам беженцев. Война в Казахстане — беженцы в Волгограде — и Вилле уже руководит строительством лагеря на Волге из красной палатки с табличкой «Штаб». С годами поток беженцев истощился, Вилле обзавёлся домом, собственным курсом лекций в Новосибирском Университете и временем на раздумья. Однако его помнили, а он всегда был готов отправиться в любую точку планеты помогать людям, оказавшимся в другой стране, попавшим в сложную ситуацию, оставшимся, как когда-то и он, наедине с надеждой. Последней, зыбкой, иррациональной.

В шкафу, в отдельном отсеке, лежал так называемый «тревожный чемоданчик». На самом деле это был большой, на восемьдесят литров рюкзак. Там находилось всё самое необходимое: спальник, палатка, горелка, пенка, туалетная бумага, к.л.м.н. — всё, кроме еды. Вилле достал рюкзак и провёл рукой по расправившему крылья орлу — вышитой на рюкзаке эмблеме «Osprey». С ним он ходил в горы, в тайгу, за полярный круг, по пустыне; рюкзак не подвёл, верный и надёжный друг. Вложив в верхний клапан сумку с трубками и кисет, Вилле отправил сообщение дочери, переоделся, обулся и вышел.

Водитель такси, чернокожий иммигрант из северной Америки, был одет во всё чёрное, и если бы не сиявшая в темноте улыбка Вилле решил бы, что машина пуста.

— Велкам, мистер.

— Спасибо, дорогой. Куда едем?

— Куда иэдэн?

— Yes, where do we go?

— А! Куда ийедем! Эйрпорт!

— Тогда поехали и не торопись.

— Окей!

Стоило машине тронуться, как снова проснулся телефон. Мироненко не обманул — звонил президент.

— Добрый вечер, Александр Ионович. Очень рад, что вы согласились принять наше предложение и возглавить чрезвычайную комиссию.

— Здравствуйте, Борис Владимирович, всегда рад, как говорится, помочь.

— Как вам уже сообщили, случай весьма необычный. Первый в истории. Пока у нас нет информации, столкнулись ли другие страны с чем-то похожим, поэтому мы должны действовать осторожно и внимательно, но вместе с тем решительно. С оглядкой на возможные последствия. Я очень рад, что у нас оказался такой человек, как вы, потому что именно вам выпадет честь представлять не только Россию, и даже не Федерацию, ваша миссия значительно шире.

— Меня, честно говоря, не поставили в известность, с чем мне придётся иметь дело? Это беженцы?

— Вам ещё не сообщили?.. У нас в Сибири совершил посадку инопланетный транспортный корабль. Сейчас вся территория взята под контроль вооружёнными силами Федерации, зона оцеплена, ведутся работы по созданию полосы отчуждения, работают карантинные бригады. Наш полномочный представитель уже вступил в контакт, однако остаётся много вопросов. Корабль пришельцев серьёзно повреждён и, судя по всему, они нуждаются в немедленной помощи. Там много раненых.

— Вы же меня не разыгрываете? — не удержался Вилле.

— Нет, — последовал строгий ответ.

— Может, это уловка?

В телефоне возникла пауза.

— Возможно, но нам остаётся верить в лучшее. Наши силы приведены в максимальную готовность. — Президент вздохнул. — У них есть второй корабль. На орбите. Не исключено, что боевой. Мы прорабатываем все возможные сценарии развития событий, ваша задача помочь пришельцам разместиться, организовать лагерь, снабжение, чтобы порядок был, и… покажите им, что мы хотим и готовы помочь.

— Ясно, господин президент.

— Спасибо. Я очень рассчитываю на ваш опыт и профессионализм. У вас будет линия экстренной связи со мной, кроме этого на месте будет работать мой помощник.

— Понятно, господин президент. Если что, буду обращаться.

— Всё, что будет необходимо, вы получите. У нас достаточно ресурсов, чтобы обеспечить вашу миссию всем необходимым.

— Ясно.

— Всего доброго, Александр Ионович.

Таксист бросил взгляд в зеркало заднего вида и, увидев, что пассажир закончил разговор, включил радио громче, выплеснув в салон переливы латиноамериканской гитары, раскаты барабана и трескотню кабацы. Вилле задумался. Мысли путались и мешались. Как организовать снабжение, если нет информации о том, что собственно нужно? Может, они дышат испарениями серной кислоты, едят мышьяк и запивают резину нефтью, а людьми лакомятся на десерт. Он поёрзал в кресле. По стеклу размазывались огни города, светофоры, перекрёстки. Кое-где на улицах ещё лежал грязный снег. Пройдёт неделя — и свежая, молодая весна выкрасит город зеленым. Но сейчас люди удивляются неожиданному чуду — апрельскому снегопаду.

— …передаёт наш специальный корреспондент. Илья, вам слово.

— Мы пока не можем говорить уверенно, но судя по всему, что-то странное произошло сегодня в Новосибе. Все чиновники стоят, что называется, на ушах.

— Илья, может это как-то связано с утренним провалом асфальта на Клубной? Мы сообщали об этом в дневном выпуске.

— Да, Виктория, возможно с этим, однако нам кажется, что…

— Boring, — простонал водитель и сменил радиостанцию. Салон наполнили новые звуки. Водитель не удержался на месте — его тело принялось извиваться, словно змея в капкане. Он отпускал руль, чтобы щёлкнуть пальцами над головой, рядом, или просто хлопнуть в ладоши в такт музыки, пленившей его конечности. Каждый раз, когда он убирал руки с руля, машина включала автопилот, о чём сообщала мерзким писком. Этот же писк резал слух Вилле, когда автопилот выключался.

«Вот же занесло демона в Сибирь», — подумал Александр Ионович.

— Ведите машину нормально, пожалуйста.

Но чернокожий сибиряк не слышал, он подыгрывал и подпевал электронному оркестру, засевшему внутри маленькой автомобильной магнитолы.

Аэропорт шумел, как водопад Виктория, напоминая о времени, когда в город рекой текли иммигранты из Европы. Многое изменилось за последние двадцать лет. Новосибирск разросся, счёт жителям пошёл на миллионы. Небольшой городской аэропорт изменился до неузнаваемости, и теперь уступал размером только своему западному собрату в Толмачево.

Вилле выбрался из машины, накинул на плечо рюкзак и осмотрелся. Не прошло и минуты, как к нему подошли два человека в строгих костюмах. Они провели его через здание терминала до взлётного поля и направили к небольшому самолёту. После чего исчезли.

Это был старенький «Суперджет», переоборудованный под «воздушный офис». Забросив рюкзак на свободный диван, Вилле прошёл через салон к открытой двери кабины экипажа.

— Куда летим?

— Кедровый.

— Кедровый? Это что?

— Озеро Мирное.

— Мирное? — удивился Вилле. — Это же рядом совсем. Километров двести?

— Триста сорок, — поправил второй пилот, фиксируя откидную спинку кресла. На приборных панелях светились огоньки. — Пожалуйста, займите место в салоне и пристегните ремень.

— Конечно, конечно.

Новосибирск раскинулся на берегах извилистой реки: золотом миллионов искорок, точно волшебный блин или пылающая датчиками микросхема. Разделив город на две части, чёрное змеиное тело Оби вливалась в Новосибирское водохранилище. Александр Ионович выключил в салоне свет и уткнулся лбом в холодный иллюминатор. Он любил смотреть на города сверху, его радовали суровые следы, оставленные человеком на земле, доказательства его величия и настойчивости, торжества разума и могущества цивилизации. К городам он испытывал особенное уважение, словно к спящим драконам.

Когда золото Новосибирска иссякло, поблекло, превратившись в едва заметные светящиеся островки городков и посёлков, Вилле задремал.

Очень скоро его разбудил вертолёт.

Александр Ионович взял рюкзак и спустился из «Суперджета» в прохладный воздух аэропорта «Кедровый». Возле колёс переднего шасси стояли командир воздушного корабля и второй пилот, курили с человеком в мятом зелёном комбинезоне.

— А что, ночью-то нормально?

— Ты бы видел, что там сейчас, светло, как днём. Вон, глянь, зарево, — пилот в комбинезоне ткнул сигареткой в сторону поднимавшегося из-за леса красного свечения.

— Да! Сильно! А что там?

— Куда теперь? — обратился к ним Вилле.

— Ща, докурю и тронем, — отозвался пилот и снова обратился к коллегам: — Ну, пойду, а то с утра всё командование как ужаленное! Бывайте!

— И тебе не скучать.

Человек в комбинезоне подошёл к Александру Ионовичу и, нахмурившись, осмотрел его с ног до головы.

— Вилле?

— Он самый.

— Вон туда иди, — он показал в сторону тёмного леса. — Залазь и жди. Ща отолью и двинем.

Вилле отправился в указанном направлении, где на первый взгляд не было ничего кроме темноты. Воздух вокруг него гудел и вибрировал — не слышно даже собственных шагов. Неожиданно перед ним выросло тело боевой машины, чёрное, строгое, выдававшее себя лишь красной звездой, разодранной на две части глубокой, до серого металла царапиной. Пристегнув рюкзак к облезлой скамейке, Александр Ионович проверил надёжность крепления и уселся напротив. В проёме открытой двери блеснуло суровое лицо пилота. Жестами он показал, что надо одеть наушники, и с едва заметной ухмылкой, оставил дверь открытой.

Заворчав сильнее, вертолёт вздрогнул и начал подниматься строго вверх, как лифт. Набрав достаточную высоту, он наклонился вперёд и рванул с такой силой, что будущий руководитель чрезвычайной комиссии едва удержался на грубой скамейке. В открытой двери проносились мимо тёмные стволы высоких сосен и кедров. Вертолёт летел низко над лесом, почти задевая верхушки деревьев, и пилот, похоже, не собирался набирать высоту. Затем лес закончился, и под брюхом вертолёта возник огромный кратер озера. Вода была чёрная, а деревья по краям имели необычную красную подсветку. Вилле сидел напротив открытой двери, прижимая неудобные, расшатанные наушники к голове. Вертолёт приосанился и накренился в повороте. Над водой его грохотание стало тише, и Вилле расслабил руки.

Красное зарево над лесом становилось всё ярче, пока Александр Ионовича не увидел его источник. Пришлось даже прищуриться. На берегу озера лежал гигантский светящийся цилиндр. Настолько большой, что высокие таёжные сосны в сравнении с ним казались плохо постриженным газоном. Пилот взял высоту, и масштаб конструкции поразил Вилле ещё сильнее.

В строгом корпусе, на котором словно нарисовали тысячи ровных красных окон, зияли две грандиозные пробоины. В них происходило какое-то движение — мелькали синие вспышки, загорались и гасли жёлтые пульсирующие огни.

Затем Александр Ионович увидел другой вертолёт, прямо над инопланетным цилиндром, ощупывающий громадину прожектором. На фоне огромного космического корабля вертолёт выглядел жалкой мухой.

Они неслись к базе, острые верхушки елей мелькали под «вертушкой», ветер шумел в открытую дверь, а гигантский цилиндр как будто не приближался. Наконец, он начал расти и увеличивался до тех пор, пока не заслонил половину ночного неба.

Вертолёт проскрипел резиной шасси о металлическую арматуру временной площадки, Вилле выпрыгнул на землю и, пригнувшись, побежал прочь от заполнивших воздух колючих иголок. Цилиндр светил так, что было видно как днём, только свет — красный.

Он увидел, как справа кто-то машет фонариком, и направился туда.

— Здесь наш штаб, временно. Пока живём в нём, завтра будут новые дома — расселимся. Скудников! — Человек протянул руку: — Добро пожаловать, Александр Ионович!

— Спасибо, — перекрикивая набирающий высоту вертолёт, ответил Вилле.

— Мы подготовили для вас отчёт. Пройдёмте.

— Ну а кратко? Что там вообще?

— Что там? — Скудников нахмурился и посмотрел в землю. — Там — чужие.

1.2
Гатчина
апрель, 2030

Пострадавшего сопровождали чуть ли не всем комбинатом — сначала до вертушки на проходной, затем до капсулы скорой помощи, чтобы под крики мастеров снова разбежаться по цехам.

Что и говорить, ночная смена выдалась неспокойная. Молочные боги пребывали в гнусном настроении: молоко плохо скисало, сливки со стабилизатором густели и забивали трубы, пасты не желали выходить на требуемую жирность. А про людских покровителей и вспоминать как-то неловко — они давно взяли самоотвод.

Не повезло оператору мойки. Во время набора ёмкость с азотной кислотой пошла верхом — вроде как не сработал датчик уровня, и парня обдало с головы до ног. Ошалевший он ворвался в маслоцех, где с него сорвали расползающуюся прямо на глазах куртку, облили из кёрхера, обработали пищевой содой, наложили марлевые повязки и вызвали скорую. Бедняга выглядел прескверно и мучительно стонал.

Печа наблюдал за этим из цеха паст и десертов. Сидел в стеклянном контейнере операторской между цехами — ни пасьянс без стрёма разложить, ни вздремнуть — и разрывался на два фронта: в его цехе шёл набор в танк молока, о чём свидетельствовали увеличивающиеся цифры на мнемосхемах мониторов, в смежном цехе хныкал у маслообразователя обожжённый парень. За цифры Печа отвечал головой, за парня — разве что совестью. Только помочь ничем не мог.

Когда он отсёк литраж и дал на приёмку команду проталкивать молоко водой, оператора мойки уже унесли.

Смена закончилась быстро, как первая бутылка в кругу старых друзей.

У сменщика были краснющие глаза и характерный выхлоп. Печа сдал ему цех, кратенько изложил всей дневной смене (даже подленький лизоблюд-мастер слушал с открытым ртом и сочувствующими глазами) ночное происшествие, свидетелем которого стал, и вместе со слесарями Василём и Филиппом поплёлся по галерее в раздевалку.

— Жесть, конечно. С парнем этим, — сказал Печа.

— Н-да, — выдохнул пожилой Филипп.

— О, тих-тих-тих!.. — привычно осадил Василь. — Кто его знает: жизня нападлила или сам обосрался. Нехер щёлкать.

В раздевалке пахло несвежими носками и куревом. Переодевались, обменивались новостями, перемывали косточки начальству.

Замок проглотил отпечаток, Печа открыл шкафчик, кинул под ноги гигиенический коврик, избавился от ненавистных сапог, стянул носки и стал босиком на губчатую поверхность. Мимо прошустрил Яша, фасовщик творожного цеха: в одних трусах, с полотенцем через руку — официант недоделанный.

— Привет, Печа. Как ночка?

— Как в мае почка!

Лёха Печаев получил кличку «Печа» ещё в школе, подхватили её и на работе, стоило лишь раз заикнуться на перекуре.

Поленившись влезать в сандалии, Печа сбегал босиком к умывальникам возле стирочной и помурыжил ступни в струе холодной воды, не жалея халявного жидкого мыла из дозатора.

В лабиринте шкафчиков обсуждали ночную травму. Недолго, с главным выводом: «не повезло». И желанием как-то сгладить начавшийся день.

— Ну что, все в ресторан? — сказал Василь. Уже одетый, уже с сигаретой, он заглянул в один из жестяных рядков, постучал ладонью по дверце. — С нами, Хохол?

— Йдiть ви до бiса! Чи ти хворий? — отозвался Хохол, оператор приёмки, друг пострадавшего оператора. — Який тепер ресторан?

Впрочем, сказал не зло. Да и не было причины — «рестораном» они называли магазинчик через дорогу, даже не сам магазин, а обшарпанную локтями стойку у входа, где после смены распивалось пиво или раскатывался пузырь-другой.

— Новости бачыли? Так шо там метеорит или якая падла прилетела? — пародируя (удачно, как ему казалось) Хохла, сменил тему Яша.

— Що ти верзеш? — устало и без злобы возмутился Хохол, видимо, избегающий дыхания медиа-монстра, потому что про «новый тунгусский метеорит» талдычили с каждого экрана, с каждой бумажной и электронной страницы разной степени желтушности.

— Кто его знает, — сказал Василь. — Может сегодня просветят.

— Просветят они, — буркнул Печа, засовывая разопревшие от носки сапог ступни в чистые носки. — Если только рентгеном яйца…

— В Сибири ведь, да? — спросил кто-то из глубины раздевалки.

— Что?! — гаркнул Василь.

— Упала эта хрень…

— А. Да. За Мирным, кажись. Читай прессу!

— Хавай кебаб, — добавил под нос Печа. — Жуй пряники.

Они вышли через проходную втроём: Филипп, Василь и Печа. Закурили под козырьком.

— Я пас, мужики, — сказал Печа, работая на опережение.

Василь покачал головой, прищурился, поцокал. Маленький, ссохшийся и желтоватый, он походил на альтернативную версию Соловья-разбойника. Печа живо представлял его на дереве, нахально-пронзительный взгляд, два пальца во рту — свистел Василь так, что грузчики на рампе выпускали из рук рукоятки рохлей.

— Малой, влюбился поди? Что-то ты часто «пас» стал. Утро без стакана только романтики встречают и те, кто на больничном.

— Я после вашего стакана — только на следующий день встаю, — попытался отшутиться парень. — Да и с пацанами вечером словиться хочу.

— А со стариками, значится, западло?

— Да что вы…

Мудрый и седовласый Филипп как всегда смущённо улыбался. С высоты лет и роста.

— Я, Вась, тоже не пойду.

Василь сплюнул чинарь в урну, не попал.

— А вот от тебя, Филипп Дмитриевич, я такой подлянки не ожидал. Тем более в такой сложный для страны момент.

— Моя на дачу хотела… — тихо сказал Филипп.

— О, тих-тих-тих… А вот это удар по яйцам. Мне. И по самолюбию. Тебе, Филипп. — Василь повернулся к Пече, во рту слюнявилась новая самокрутка. — Запомни, малой, никогда женой, если ума не хватит холостым остаться, не прикрывайся.

— Понял, батьку, — весело сказал Печа. Чёрт его разберёт этого Василя, где он серьёзен, а где дурня лепит. Возможно, имела место золотая середина, как и общий уровень жизни маленьких городков — то ли плакать, то ли смеяться. А лучше — кивать, опустив глаза. Как Филипп.

Он попрощался со слесарями и рванул в сторону остановки. Лобастый автобус с матовым передом и чешуёй солнечных батарей на крыше двигался по огороженной полосе — людям всегда нравилось водить, непредсказуемо, эмоциями, проблемами, торжеством, без рук. Беспилотный транспорт, полностью доверившись лазерам, бамперным сенсорам и считывающим знаки, дорожные метки и светофоры камерам, плавно свернул под навес остановки.

Душный нижний этаж пустовал, на втором прильнули к стеклу усталые лица. Пасмурный день вынудил автобус надолго присосаться к остановочным розеткам, и у пассажиров было несколько минут, чтобы поскучать, поглазеть на серые фасады комбината и ползущие по стеклянным рампам электрокары.

Когда Печа обернулся, то увидел подходящего к магазину Василя. В компании Филиппа.

Печа поднялся в салон, улыбаясь.

Будильник сработал в два часа дня. Пять часов сна после ночной смены — достаточно, чтобы не чувствовать свои ноги набитыми стекловатой. Вполне. Как делился Василь: «Тих-тих-тих, я по молодости больше четырёх часов не спал. Иногда вообще не ложился. Хотел успеть всё. И стакан дёрнуть и ляшку замацать». Печа не удивился бы, окажись, что за всю свою молодость Василь спал всего четыре часа.

Мать спешила на работу. Печа попрощался с её невнятным голосом из коридора, покрутился на диване и выбрался из-под одеяла в первый выходной после двух смен, точнее, отсыпной. В своём отношении к графику «два через два» он до сих пор не определился. Вроде и не плохо, но все праздники и календарные выходные в основном проходят мимо, как удача в мгновенной лотерее. Ты батрачишь, а друзья и вся планета отдыхают.

Он включил телек, и сразу же узнал, что погода на сегодня ожидается облачная, без осадков, плюс пятнадцать-восемнадцать.

На оконное стекло липла водяная пыль.

— Ага, давай. Местами мелкая влажная хрень. Не угадали, халтурщики. — Печа покачал головой и переключил на другой канал. Там «Вести» мельтешили заставкой: на зрителя мчалась тройка скакунов, словно хотела испугать, завидуя славе люмьеровского поезда.

Он кинул на кресло перемотанный скотчем пульт. Почти античная вещица, но гугловский «Умный дом», способный объединить все домашние гаджеты в одну удобную сеть, его семья позволить себе не могла. Да и самих гаджетов имелось… раз, два, ищи третьего. Один из них стоял в прихожей — гордость и отрада. «Умный» холодильник, который его покойному отцу презентовали вместо премии лет десять назад, когда Пече было двенадцать.

Внутри нашлась банка пива, бутерброды и большой простор для мышиного суицида. Печа взял пиво, проверил на дверце состояние счёта, перетащил в окошко заказа рисованный помидор, сыр, батон хлеба и пакет яблочного сока. Подтвердил. Агрегат польской сборки послал заказ в интернет-магазин.

Он устроился перед телеком, сорвал чеку и сделал глубокий глоток.

Дикторша на экране — серый пиджак, волосы бубликами над ушами — делилась с миром чем-то сокровенно-общественным.

— Сейчас мы можем с полной уверенностью сказать, что люди не одиноки во Вселенной…

— Хера себе, — сказал в жестянку Печа. Чахлая пенка цеплялась за края отверстия.

— В нескончаемых спорах теперь можно поставить последнюю точку. Сегодня из официальных источников нам стало известно, что на территории Восточной Сибири, недалеко от озера Мирное Томской области, совершил посадку космический корабль внеземной цивилизации. Сейчас над местом посадки военными развёрнут гигантский защитный купол и работает специально сформированная чрезвычайная комиссия.

— В рот вам ноги, а чё у нас во дворе не приземлился? Вон, к Дрону на теплицу.

Печа схватил сотовый, пролистал список последних вызовов, поелозил на именах «Дрон», «Месси» и «Монте-Карло», но никого из районных товарищей так и не набрал.

— …с целью оказания содействия инопланетянам создан специальный Комитет по приёму и расселению. Рядом с местом посадки в срочном порядке идет создание временного поселения. Постигшая инопланетян катастрофа вынудила их обратиться за помощью к нам, своим менее развитым, но… — Улыбка и глаза ведущей сделались проникновенными до гротеска, а исполнение паузы шагнуло на метамхатовский уровень. Печа подавился пивом, — не менее отзывчивым и радушным галактическим братьям. Герберт Уэлш, наверняка, удивился бы такому безобидному способу знакомства…

— Ты хоть читала его, дура, Уэлша своего? А Уэллса? Слышала про такого? Ага, давай. Пролистываешь раз в год, подустав от Дымцовой и «Maxim», точняк? Бегущую строку под камерой нормально прочитать не можешь, зато зубы отсвечивают — хоть сыр режь. Беги давай, поляну братьям по разуму накрывай, хлеб-соль, самогон-соленья.

— …очерчены основные задачи Комитета: регистрация и учёт пришельцев, дезинфекция и вакцинация, размещение в зоне карантинного контроля и расселение. На все необходимые мероприятия из бюджета страны в адрес Комитета уже выделены все необходимые средства. Контроль над его деятельностью будет осуществляться российской военной миссией в…

Загундосил сотовый.

— Месси, даров! — крикнул Печа.

— Проснулся, Печуган?

— Нет, во сне с тобой тру.

— Телек смотришь?

— Ага. Дела…

— Ну. Прикинь!

— Хавай кебаб, прикидывальщик! Из-за тебя всё сейчас пропущу.

— Пятьдесят раз ещё повторят и в инэт кинут. Чё, словимся сегодня?

— Давай. Где?

— Через часок у Дрона в колымаге.

— Добро. Кто будет?

— Монте-Карло, Дрон. Сили не будет — с отчимом на объекте батрачит: мажет, красит, пидарасит… Печа?

— А?

— Чё по деньгам? На бухло есть?

— Пыль, — ответил Печа, выдержав небольшую паузу. — До получки тяну…

— Та же залупа. Лады, придумаем чё.

Печа рванул из банки. Пиво нагрелось и выдохлось от постоянной тряски. Звонок Монте-Карло он проигнорировал.

— Несмотря на плотный график и беспрецедентность ситуации глава Комитета по приёму и расселению инопланетян Александр Ионович Вилле собрал сегодня первую пресс-конференцию. Предлагаем вашему вниманию некоторые выдержки из его выступления.

— Ионович пришёл, ага, ясно, — усмехнулся парень. — И мацы принёс. И на пейсах колокольчики.

Он хлебнул пива и закинул ноги на табурет.

Глава Комитета имел вид утомившегося человека, тёмные мазки под глазами, уставшие веки и сухие руки, которые он изредка подключал к выступлению. Уставший человек, переполненный энтузиазмом и воодушевлением — треснувшая замутнённая ёмкость с кипящей водой.

— …и всем доброго дня. Поздравляю вас, дамы и господа, первый контакт состоялся, — в зале раздались аплодисменты, кто-то крикнул «ура», кто-то присвистнул, защёлкали вспышки. — Мы ждали этого очень долго, одни с надеждой, другие с опасением. Пока нам не известна истинная цель их визита, но какие бы события за ним не последовали, для жителей Земли наступила новая эпоха, новая эра. Мы не одиноки во Вселенной и теперь это достоверный факт, доказательство которого находится сейчас у озера Мирное, в зоне пристального внимания всего человечества.

— …Судя по всему, мы имеем дело с потерпевшим бедствие кораблём, пассажирам которого требуется помощь. И, похоже, они не задержатся у нас надолго.

— …Мы установили контакт не просто с каким-то одним разумным видом, всё оказалось значительно сложнее, мы установили контакт с цивилизацией, входящей в содружество, объединившее десятки, может быть сотни других цивилизаций. Это огромный новый мир, представители которого находятся сейчас на Земле. Перед человечеством открываются колоссальные, необозримые перспективы.

— …Поражают минимальные трудности в общении, открытость, с которой инопланетяне идут с нами на контакт. С их помощью нам удалось связаться с неким планетарным советом, который предложил материальную и техническую поддержку…

— Ещё один совет? У этих звёздных ушлёпков? — Печа поставил банку мимо табуретки, едва не выронил. — Ну, тогда всё будет чин-чинарём. Найдёте общий язык, задрючите друг друга бумажками и конференциями, споётесь, ребятки.

— …с целью обеспечения более комфортных условий потерпевшим бедствие вплоть до того момента, когда за ними не прибудет исправный корабль.

Печа добавил звука и сбегал за бутербродом.

Глава Комитета по приёму и расселению возвышался над частоколом микрофонов, облепленных разноцветными логотипами с надписями едва ли не на всех языках планеты.

— Они нуждаются в помощи, пока…

— Ага, давай. Сука, больше никто не нуждается? Только хрень инопланетная? В Африке счастливых семей куча. Бесплатные супчики у церквей — везде. Жри — не хочу. У нас на заводе вёдрами благополучных вычёрпывай! Но эти… эти, да-а… в помощи и опеке, бля. Кто бы спорил?

На экране снова возникло белозубое лицо ведущей. Девушка пообещала полную версию интервью перед вечерней трансляцией «БАТЭ» — «Порту» Лиги чемпионов.

Когда на сотовый снова стал наяривать Монте-Карло, Печа был в дверях. Напоследок, без особой надежды, проверил доставку. Холодильная камера почтового ящика пустовала. Ничего сверхъестественного, в этот райончик Гатчины, местами исторически облагороженный дореволюционными постройками, курьеры ползут не спеша, всегда немного позади ахиллесовой черепахи; не Собор Святого Павла ведь, не налоговая инспекция, чего спешить, всё, что за границами центра, может и подождать.

Он закрыл дверь, вышел на Григорина, больше похожую на бивак, чем на городскую улицу, и зашагал по коридору из одноэтажных домиков. К Монте-Карло, Месси и Дрону.

Новым и красивым в этой части города был только вокзал, да и тот отгородился от района, словно от любопытного соседа, стеной. Исписанный со стороны домов граффити и непристойностями бетонный забор с вертлявыми, словно воробьи на проводах, цилиндрами камер, за которым по монорельсу подплывали к станции обтекаемые и блестящие поезда, суетливо выполняли свои функции и спешно скользили прочь — от района, от города.

Парни ютились в старом, цветущем ржавчиной минивэне, притороченном на обочине к покосившейся оградке. Похожие на пни спущенные шины, прогнивший остов, вместо выбитых стёкол — плёнка. Дрон выкупил эту рухлядь у спившегося соседа за ящик винища, но смена владельца не помогла колымаге преодолеть лишний метр пути. Минивэн превратился в малогабаритную блатхату.

— Эй, напарник, ты будешь играть или как? — упрекнул Месси, набирая с колоды.

— Карта не идёт, — Печа сбил пепел под ноги, к бутылкам и пустым сигаретным пачкам.

Дым лип к потолку, тянулся в щели.

Монте-Карло зашёл, Дрон подкинул, Месси взял. Ему и Пече светили погоны на девятках — в дурака на пары был явно не их день. Месси нервничал, постоянно тёр свой перебитый нос и сплёвывал в окно, закончилось пойло, девок не наблюдалось — вот, что по-настоящему его раздражало.

— Ага! Стояночка! — победно возвестил Монте-Карло и впаял в плечи Месси погоны.

Телефон Печи, до этого рвущий слабый динамик какими-то музыкальными нарезками, пропищал, мигнул и погас.

— Батарея, твою за ногу.

Они расписали ещё пару партеек, потом Дрон сгонял домой и притащил бутыль самогона, сычужного сыра и баночку паштета без этикетки.

— О! Это тема! — сказал Монте-Карло, извлекая из бардачка набор металлических рюмок — его вклад в обустройство минивэна. — Давайте, пацанва, за дружбу между галактиками!

— За долгожданную встречу! — подхватил Месси. — Добрались-таки, зелёные!

Печа принял полную рюмку.

— Ага. Добрались. Катастрофа у них, как же! Скоро по улицам с лазерами побегут и колымагу Дрона спалят к ебеням.

— Значит, надо зарядиться! Подготовиться!

— Надо! Будем!

— Э-эх… заряжай по второй!

Картишки зашелестели веселей.

— Печа! Глянь. Твой позер шатается, тебя, видать, ищет.

Никита (а в такой фасонистой курточке и штиблетах, при этом не рысью, а кого-то целенаправленно высматривая, в этом районе мог появиться только он) крутился на перекрёстке. Печа выбрался из машины, свистнул, замахал другу. Тот заметил, заулыбался.

— Привет, Лёх!

Никакого «Печи» — всегда «Лёха». В какой-то момент Ника стали злить разные клички и прозвища. Печу это смешило, немного даже подбешивало, мол, что вы, что вы, статус не позволяет, началась взрослая жизнь… ерунда, Ник, не парься! К тому же взрослеть не хотелось, как в старенькой песне Гуфа, картавившего с площадок и экранов пятнадцать лет назад, пока рэп не отступил под гулким напором декарока: «Хотя становимся старше, иногда так страшно проснуться взрослым однажды». Если ты начинаешь подходить к друзьям, как к деловым партнёрам, дозировать улыбки и подбирать эпитеты — в жопу такое взросление. На летающую тарелку к этим зелёным или любого-другого-цвета-человечкам — и обратно, в самую глубокую галактическую жопу.

— Какие люди тут шляются… Здаров!

Он едва удержался, чтобы не назвать лучшего друга старым погонялом. «Здаров, Бильбо!» Не стал. Ник обожал «Властелина колец», но вот на прозвище реагировал болезненно.

— Чего трубу отключил? Рыскаю тут… Есть планы на вечер?

— На свиданку зовёшь? — весело сказал Печа, скрепляя рукопожатие.

— Бери выше. На пьянку!

— Тогда я вся ваша! Только мартини не поите, дяденька, меня от него путчит.

— Мартини, ха! Винища стакан и в номера.

Густой, как пивная пена, туман конденсировался в ветвях деревьев, капал на землю. К смеху друзей примешивался гул скользящего по монорельсу состава. Казалось, что за забором вибрирует толстенный металлический трос.

Включились фонари, и лучи выборочно раздвинули вечерний полумрак. А потом Ник сказал:

— Ну что, погнали? Я тут таксиста за углом уже полчаса морожу. В «Бульбяше» был?

— Туда в спортивках пустят?

С Никитой они выросли в одном дворе, сдружились, срослись в разношёрстной компании, из которой к школьному выпуску Печи (он был на два года младше Ника и закачивал позже остальных) выплыло в одной лодке четверо — он, Ник-Бильбо, Женя-Пуля и Стас-Рыжий. Да только лодочку ждали новые испытания — разными интересами, районами, работами, положениями. Друзья поразъехались, поразбежались, балансируя на острие сигнала мобильников, старый двор перепланировали, в некогда знакомых окнах зажёгся чужой свет.

Из старой гвардии (банды «карэ», как величали себя парни) Печа сохранил контакт только с Ником. Рыжий колесил целыми днями на служебной тачке, зависал в новой компании, вроде собирался рвануть «отседава» и выпасть в осадок в Первопрестольной; он как бы и не зашивался, но они редко созванивались, а когда случалось, чувствовали пустоту, мусолили избитые фразы. Пуля… о Пуле отдельный разговор. На него Печа имел зуб.

Ник же остался. Новый Ник с престижной работой, высокомерной невестой, собственной жилплощадью, но всё-таки его старый друг, встречи с которым Печа ждал всегда.

— Цимус, а? — улыбался Ник.

Небольшое зданием «Бульбяша» располагалось в зелени Приоратского парка, окна смотрели на холодное озеро Чёрное. Парк был славен тополями, липами, клёнами, дубами, елями. Полтора гектара почти девственного леса, ограниченного Дворцовым парком и железнодорожными путями. Единственным крупным сооружением был Приоратский дворец — Приорат, который в разные времена служил Резиденцией Мальтийского ордена, запасным дворцом для приёма августейших особ, местом отдыха ленинградских рабочих, Дворцом пионеров для гатчинских детей. Теперь там размещался музей, экскурсоводы которого могли рассказать вам, что до постройки в 18 веке Приората территория называлась Малым Зверинцем, а бомбардировки и топоры лесорубов Великой отечественной войны превратили парк в голую, испещрённую воронками землю.

В «Бульбяше» Печа отдыхал впервые. Массивные дубовые столы, соломенные абажуры, пивные бочонки вместо стульев, деревянные колёса и вилы на стенах, прислуга в сермягах. С колбас и кусков грудинки капал в жаровню ароматный жир, котёл над огнём вскипал пеной, пахло мёдом и дымом.

Весь этот пафос тянул на тройную наценку.

— Пулярку, пожалуйста, — не открывая меню, сказал Ник официантке в переднике. — Две половинки. Сушёную корюшку, гренки с чесноком и два пива.

Посетителей было не много, только один стол не пустовал: в углу на бочонках сидело трое мужчин, шумно, зычно, налегая на содержимое кувшина, стуча липовыми ложками.

— Цимус, ещё какой, — Печа осматривал внутренности «корчмы». — А что ты там хитрое такое заказал, а?

— Пулярку? Жирную кастрированную курицу.

— Чего?

— А того. В средние века Европа научилась измываться над курями весьма изысканно. Кроме обычной курочки, которая отваривалась в бульоне, и цыплят, обычно поджариваемых, имелось ещё два вида. Пулярка и каплун.

Печа положил на край стола пачку сигарет, сверху — зажигалку.

— А каплун — это старый, больной петух-евнух, да?

— Почти. — Никита придвинул стул-бочонок ближе, снисходительно улыбнулся. — Это кастрированный петух, специально раскормленный на мясо. Кормили от пуза и запекали беднягу. — Он поднял вверх палец. — Парадное блюдо, хочу заметить!.. Только причём здесь белорусская народная кухня, я не понимаю, но — хозяин барин.

— Значит, фиглярка…

— Пулярка.

— Если выбирать, то бабу, конечно, пусть и кастрированную. Всё приятней, чем мужика.

Пока из опустевшего кега краником цедили пиво — первому желанному бокалу всегда что-нибудь мешает, — Ник спросил:

— Видел в сети фотки пришельцев?

— Ага, давай, как же. Комп накрылся. А что, есть?

— Да куча. Только почти все липа. А сегодня на «Строке» появились — там вроде гимпом[1] не увлекаются. Качество дерьмовенькое, но…

— И что?

— Страх болотный, бррр, — Ник картинно поёжился. — Вместо рук — лапы богомола, тело раздутое, бугристое, как тесто на пиццу, ног не видно, может, и нет вовсе, а фэйс на термостатический смеситель похож — продолговатый, блестящий, два глаза по бокам, и краником хобот висит.

— Блять, — скривился Печа. — Серьёзно?

— Забыл! Рот в брюхе, сраная топка. В чате писали, одному спецназовцу голову на раз отхватил, по недоразумению.

Печа прищурился.

— Да нет… Ты гонишь! А, сука, я чуть не повёлся!

— Чуть… ха! Проглотил за милую душу.

Принесли две оловянные кружки с пенными шапками. Друзья чокнулось, жадно приложились.

— Так что, — продолжил Печа после приятной паузы, — есть всё-таки фотки?

— Есть. Но муть нечёткая. С Эвереста, наверное, снимали. Или монтаж. Или аниме.

Допили пиво — мало его было, слёзы, и только. Ник заказал ещё по одной кружке. Платил сам, Печа не спорил.

— А это кто? Шеф-повар? — Печа показал глазами.

С лестницы спускался брючно-пиджачный мужчина.

— Администратор.

Администратор был узкоглазым. Тут европейское средневековье от стыда поперхнулось и закашляло. Он подошёл к столику в углу и принялся о чём-то беседовать с одним из посетителей. В руке — смартфон, с которым он постоянно сверялся, будто с переводчиком.

— О! Глянь на него, Ник. Элита пролетариата, — усмехнулся Печа, и усмешка его была весьма неприятной. — Как в этой стране устроиться на нормальную работу, когда этих чмошных иммигрантов хоть седлом жуй?! И все специалисты, куда там… Немчура, пшеки, япошки, пиндосы, азеры эти… везде! Директора компаний, консультанты, инженеры, прорабы, администраторы… Хавай кебаб, простой русский гражданин…

— Даже с очень широкими штанами и очень красным паспортом, — добавил Ник.

— Так и есть.

— А тебе кто мешает нормальным специалистом стать? Или хочешь после восьми классов сразу фирмой рулить?

— Причём тут я! Да и если… — Печа поставил кружку, так и не сделав глотка. — Тебе хорошо трепать, а как… как поступить в универ без лавэ, без дяди в комиссии, а?

— Учить, — вырвалось вместе со смешком у Ника.

— Ага, давай! Дрочить!

— Ну, поехало…

— Да не, Ник. Не скалься. Тут и с высшим поди устройся толково, сам знаешь, а без него… Господин Сунь Мой Хунь, мы рады принять вас на работу, а вы Печаев Алексей Леонидович, извините, но нам ни хера не подходите, уж больно рожа у вас славянская… Ага! Погодь, ща покажу… — Печа суетливо полез в джинсы, достал истёртый до желтоватых проплешин кожаный кошелёк и начал перебирать замусоленные визитки. — Вот!

Ник взял картонку, быстро пробежал глазами, как колонку некролога, в которой надеешься не увидеть знакомых имён, но потом хмыкнул и прочитал неспешно. Печа ждал эмоционального отклика. Дождался.

— Как? Нормуль? Дрон мне дал, а ему брат, он проектировщиком пашет. Привёз визитку этого Володи с какой-то питерской выставки.

— Во-ло-дя, — кривляясь, произнёс Ник. — Мы с Лё-хай бю-дэ-ма ця-бе на-ни-мать на трюд-ный ра-бо-та, дэ-лать ошень баль-шой за-ка-за…

Он бросил визитку на стол, покачал головой, потом снова взял, широко улыбаясь.

— Надо бы запомнить. Вот прикол.

Ник достал смартфон и, поискав лучшую освещённость, щёлкнул визитку.

— А то, — довольно подтвердил Печа и надолго приложился к кружке, поглядывая прищуренными глазами на друга, ловя каждую его реакцию.

Он знал визитку вдоль и поперёк.

Фирма — Китай «Аньза».

Хань Сюй (Володя).

Далее шли координаты и контакты на английском. И текст: «Китайская компания „Аньза“. Ваш надёжный партнёр и близкий друг! Ассортимент продукции: гибкие солнцепоглощающие элементы, светотехника, USB-аккумуляторы…».

Ник протянул визитку, Печа спрятал её в кошелёк.

— Всё равно, Лёх, этот Хань Сюй — а для друзей Володя — больше тебя шарит и больше хочет добиться от жизни. Видишь, фирму открыл, визиток штампанул, по выставкам мотается. А мы пиво жрём да треплемся.

— А то он не жрёт! Круглые сутки визитки раздаёт…

— Да я не о том… Что ты всё время выворачиваешь?.. — улыбаясь, прервал Ник. — И бухает Володя-сан и баб хендожит, и в туалет заглядывает, возможно, родного китайского производства, но визиточки-то всё равно при нём. Есть, что продать, что предложить. А у нас что? Недовольство?

— А кто эту жопу сюда пустил, чтобы он в Федерации торговал? Пусть светотехнику запуливает на просторах своей узкоглазой державы… Хули к нам лезть? Пускай кебаб хавает!

На лице Ника по-прежнему парила снисходительная улыбка.

— Он-то, может, и свалит. А толку? Ты займёшь его место? Что стране предложишь? Слюни свои?

Печа опустил голову.

— Всё равно… — сказал он притихши. — Даже, если бы и мог… не дадут… задушат… еле концы с концами сводишь порой, не то что куда вложить, доучиться… что ты знаешь…

У стола возникла официантка с двумя полными кружками, пуляркой, корюшкой и чесночными гренками.

— Лёх, прекращай. — Ник перестал улыбаться, постучал ногтём по оловянной ручке. — Давай, свежее подогнали. Каждый раз одно и то же: работа, политика, хрен-перец. О бабах надо тереть, о хорошем.

Печа кивнул. Взял пиво, не глядя на друга, мрачный, как беременная туча.

— Харэ рожу кривить. Что за дела? Помнишь, как на двадцать третье февраля на спор под ноль все побрились: я, ты, Пуля? А? Как от нас дети в магазинах шарахались? Тройка уголовников, твою когорту.

Теперь улыбнулся Печа. Пытался удержать улыбку внутри, но не смог:

— Было.

— Ещё бы не было, — обрадовался тронувшемуся льду Ник. — Мне мамка так и не поверила. Наверное, до сих пор думает, что менты в обезьяннике побрили. Пуля вообще стал похож на залупу, один ты — красава, что с гнездом, что налысо — бабы стонут.

— Ага, давай. У меня кепка рабочая с котелка спадала, прокручивалась. Мастер с ходу спросил: в аварию что ли попал?

— Авария тут причём?

— Череп бреют, чтобы рану зашить.

— А-а.

— Такие дела… блин, хорошо было. Я недавно в старом дворе нарисовался: калдыбал мимо, потянуло. Лавки нет уже нашей, «квадрата» нет, теперь там энергоблок для детской площадки… Ничего нет. Дома и те перекрасили…

— Всё течёт… В голове нашей зато осталось. Пока, во всяком случае. Как там Лец писал, м-м… Как приятно вспомнить время, когда предавался воспоминаниям.

— Чёткий быв пшек.

— Точно. Прочитал?

Сборничек «Непричёсанных мыслей» Пече подарил Ник. На день рождения. Вместе с армянским коньяком. Станислава Ежи Леца Лёха прочёл от корки до корки, два раза, делая пометки на полях.

— Половину, — сказал Печа.

Ник расщепил сухую рыбку и макнул в пиво.

— Пулю видишь? — спросил он.

— Пошёл он, — в сердцах бросил Печа. — Не знаю, кто такой. Как переехал, будто убили. Даже про свадьбу его узнал от общих знакомых. Тебя приглашал?

Ник, будто извиняясь, кивнул:

— Отмечали в прошлом месяце.

— Вот и весь Пуля, дружище хоть куда, сердце поёт. Шляпа рваная — не друг! Один раз только набрал… Печа, друг, привет, Печа, друг, как дела, Печа, друг, то-сё… Хотел, чтобы я мебель помог перевезти. Пиздатый друг, а? Раз в год позвонить и… — Печа махнул рукой.

— Н-да.

— А вы с ним что?

— Так… ловимся периодически.

Печа обслюнявил палец и выбрал с блюдца соль.

— Не знаю я такого друга как Пуля, — сказал он, глядя куда угодно, только не на Ника. — Не было его никогда. Один ты остался.

Он вспомнил старенький фильм «Однажды в Америке» с Де Ниро. История большой дружбы и большого разочарования. Конец любой истории. Честный конец. Он посмотрел на друга, единственного друга, шагнувшего с ним из прошлого.

Когда уйдёт и он?

Зачем тянуть? Иногда Пече хотелось послать всех к чёрту. Ника в первую очередь. Он слишком о многом напоминал, слишком многое олицетворял. Превосходство, успешность, нормальную жизнь. Разрубить последний узел, удерживающий паром юношеских надежд и восторгов.

Сколько раз он пытался…

— Прорвём, брат, — Ник поднял кружку.

Слова друга ничего не значили. Пьяный трёп.

Они значили многое.

Печа поднял свою кружку, и они звонко их сшибли.

[1] GIMP — растровый графический редактор.