Alistair MacLean

THE LAST FRONTIER

First published in Great Britain by Collins 1959

Copyright © HarperCollinsPublishers 1959

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified

as the author of this works

All rights reserved

 

Перевод с английского Александра Александрова

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Егора Саламашенко

 

Маклин А.

Последняя граница : роман / Алистер Маклин ; пер. с англ. А. Александрова. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2025. — (Мир приключений. Большие книги).

 

ISBN 978-5-389-31377-4

 

16+

 

Алистер Маклин (1922–1987) — британский писатель, автор 28 остросюжетных романов и приключенческих рассказов, сценарист. Его имя широко известно читателям всего мира. Книги Маклина разошлись тиражом более 150 миллионов экземпляров, по его романам, сценариям и сюжетам было снято 18 фильмов. В 1983 году Университет Глазго присвоил писателю степень доктора литературоведения.

Флагман сборника «Последняя граница» — шпионский триллер, посвященный событиям холодной войны. Британский секретный агент противостоит тайной полиции Венгрии, выполняя миссию по спасению похищенного ученого, своего соотечественника. В 1961 году роман был экранизирован под названием «Тайные пути».

 

© А. П. Александров, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

 

 

 

 

Посвящается Гиллеасбургу

Глава 1

С севера, не утихая, дул ветер. Холодный ночной воздух обжигал лицо. На снегу не видно никакого движения. Под застывшими в вышине звездами во все стороны простиралась бесконечная замерзшая равнина — пустая, безлюдная, она сливалась в туманной дали с пустым горизонтом. Надо всем царила мертвая тишина.

Рейнольдс знал: пустота эта обманчива. Как и безлюдье, и ти­шина. Реален здесь только снег — снег и пробирающий до костей холод, ледяным саваном окутавший его с головы до пят и не­прерывно сотрясающий тело жестокими, неконтролируемыми судорогами, как при малярийной лихорадке. Может быть, и едва заметно овладевающая им дремота — только лишь обман чувств? Но нет, и это реальность, и он прекрасно понимает, чем все может закончиться. Решительно, почти свирепо отринув мысли о снеге, холоде и сне, он сосредоточился на том, как ему остаться в живых.

Медленно, аккуратно, избегая малейших звуков и движений, он просунул закоченевшую руку за отворот пальто, достал из на­грудного кармана носовой платок, скомкал его и запихнул в рот — это поможет стать невидимым и неслышимым, насколько возможно: кляп рассеет пар изо рта, поднимающийся в морозном воздухе, и заглушит стук зубов. Затем он осторожно повернулся в глубоком заснеженном кювете, в который свалился, и протянул руку, почему-то покрывшуюся от холода синими и белыми­ пятнами, за фетровой шляпой (слетевшей у него с головы, когда он рухнул с ветки дерева, которая сейчас нависала над ним), нащупал ее и подтянул осторожно к себе. Потом хорошенько — насколько позволили онемевшие, почти уже ни на что не годные­ пальцы — присыпал тулью и поля приличным слоем снега, натя­нул шляпу пониже на выдававшую его копну черных волос и стал до нелепости неспешно приподнимать голову и плечи, по­ка сперва поля шляпы, а затем и глаза не оказались выше края кювета.

Отчаянно дрожа, он все-таки сумел собраться всем телом, как натянутая тетива, в напряженном, тошнотворном ожидании крика, который возвестит, что его заметили, или выстрела, или оглушающего удара, который отправит его в небытие, когда пуля­ попадет в незащищенную цель — его голову. Но никто не крикнул и не выстрелил, лишь с каждым мгновением обострялись его чувства. Бегло окинув взглядом линию горизонта, он убедился: по крайней мере, поблизости нет ни души.

Двигаясь все так же осторожно и медленно, очень, очень постепенно разрешая себе дышать свободнее, Рейнольдс выпрямился и встал на колени. Он по-прежнему дрожал от холода, но уже не замечал этого, сонливость как рукой сняло. Он снова обвел внимательно зоркими карими глазами весь горизонт — на этот раз не торопясь, как бы прощупывая его, стараясь ничего не упустить, и вновь не обнаружил ничего подозрительного. И никого. Вообще ничего, только ледяное мерцание звезд на темном бархате неба, плоскую белую равнину, несколько рощиц, разбросанных здесь и там, да извилистую ленту дороги рядом, плотно утрамбованную зимними шинами тяжелых грузовиков.

Рейнольдс опустился обратно в глубокую яму, образовав­шую­ся при его падении в заваленный снегом кювет. Ему нужно бы­ло время. Время нужно было, чтобы отдышаться, чтобы легкие перестали жадно ловить воздух: прошло всего каких-то десять минут с того момента, когда грузовик, в кузов которого он тайно забрался, был остановлен полицейским блокпостом. Произо­шла короткая, яростная схватка с двумя ничего не подозревавшими полицейскими, полезшими осматривать кузов (пришлось орудовать пистолетом, держа его рукояткой вверх), затем он стремглав бросился к спасительному повороту дороги; с милю, задыхаясь, бежал до небольшой рощицы, у которой сейчас лежал­ в полном изнеможении от пережитого. Время нужно было и для того, чтобы понять, почему полицейские так легко отказались от погони, — они ведь знали, что он будет держаться дороги: сой­ти с нее в глубокий, нетронутый снег по любую сторону означало бы не только замедлить шаг и едва тащиться, но и тут же выдать себя следами, которые так хорошо видны в эту звездную ночь. Ну и, прежде всего, время нужно было, чтобы подумать, спланировать дальнейшие действия.

Майкл Рейнольдс никогда не тратил времени на самобичева­ние или размышления о том, что было бы, если бы он поступил иначе. Он прошел суровую школу, где строго-настрого воспрещалась праздная роскошь корить себя за то, чего уже никак не вер­нешь, копаться без всякой пользы в причинах неудач, го­ревать о непоправимом и погружаться в тягостные раздумья и чувства, которые могли бы хоть сколько-нибудь помешать действовать с полной отдачей. Примерно пять секунд ушло у него на то, чтобы прокрутить в уме события последних двенадцати часов, а затем он выбросил все это из головы. Он бы снова сделал все точно­ так же. У него были все основания верить своему информатору в Вене, что воздушное сообщение с Будапештом приостановлено: ему сообщили, что в аэропорту никогда еще не принималось столь жестких мер безопасности, как на те две недели, когда должна была пройти международная научная конференция. То же самое происходило на всех главных железнодорожных станциях, и, как указывал источник, все пассажирские поезда дальнего следования усиленно патрулировались тайной полицией. Оставалась только автомобильная дорога: сначала нелегально перейти границу — не такой уж большой подвиг, если заручиться помощью специалиста, а у Рейнольдса такой был, причем самый лучший, — а затем прокатиться зайцем на каком-нибудь грузовике, едущем на восток. Тот же венский информатор предупредил, что на окраинах Будапешта почти наверняка где-нибудь будет блокпост, и Рейнольдс был к этому готов — к чему он оказался не готов, так это к тому, что застава обнаружится к востоку от Комарома, милях в сорока от столицы (об этом не знал ни один из его информаторов). Такое может про­изойти с кем угодно — сегодня это случилось с ним. Рейнольдс мысленно философски пожал плечами, и прошлое перестало для него существовать.

Еще одно его свойство, не природное, а скорее привитое беспощадной психологической подготовкой за долгие годы обучения, заключалось в том, что мысли о будущем неукоснительно упорядочивались и направлялись по одному особому руслу, где исключалось все, кроме достижения одной конкретной цели. И сейчас, когда он лежал в мерзлом снегу, отстраненно и отрешенно думая, высчитывая, планируя и оценивая свои шансы, его лихорадочно проносящиеся мысли были лишены той эмоциональной окраски, которая обычно сопровождает размышления о возможностях успешного выполнения миссии или о трагических последствиях провала. «Всегда будь сосредоточен на текущей задаче, только на ней, — тысячу раз повторял полковник. — Для других успех или провал могут быть до зарезу важны, но тебе должно быть на это наплевать. Для тебя, Рейнольдс, никаких последствий не существует и не должно существовать по двум причинам: когда о них думаешь, теряешь спокойствие и хуже соображаешь, и каждая секунда, которую ты тратишь на такие невеселые размышления, — это секунда, которую нужно и должно потратить на то, чтобы придумать, как выполнить стоящую перед тобой задачу».

Текущая задача. Только текущая задача. Рейнольдс невольно поморщился, ожидая, когда восстановится дыхание. Больше одного шанса из ста никогда не выпадало, а сейчас шансов во много крат меньше. Но задание ждет выполнения: нужно разыскать и вывезти Дженнингса со всеми его бесценными знаниями — только это имеет значение. Но если его, Рейнольдса, ждет провал,­ что ж, значит будет провал, вот и все. Может быть, он спалится уже сегодня, в первый день своей миссии, которому предшество­вали восемнадцать месяцев самой суровой и безжалостной спец­подготовки ради выполнения одного только этого задания, но это не важно.

Рейнольдс был в отличной физической форме — он был обязан в ней быть, как и все в группе спецов полковника, — и его дыхание уже почти полностью восстановилось. Что касается по­лицейских, выставивших блокпост, — их там, кажется, было человек шесть, он успел заметить, как из домика-времянки выходила еще парочка, как раз когда он преодолел поворот, — то ему придется рискнуть: больше ничего не остается. Может быть, они останавливают и обыскивают только грузовики, движущие­ся на восток, в поисках контрабанды, и им нет дела до охваченных паникой пассажиров, скрывающихся в ночи, хотя вполне вероятно, что те двое, которых он оставил стонать на снегу, могут проявить к нему интерес. Нужно действовать, он не может лежать здесь бесконечно долго, замерзая на холоде и рискуя, что его заметит кто-нибудь из зорких водителей проезжающих мимо легковушек и грузовиков.

По меньшей мере первую часть пути до Будапешта придется проделать пешком. Три-четыре мили протащиться по полям, а потом снова выйти на дорогу — так, по крайней мере, он окажется подальше от блокпоста, прежде чем решится попробовать сесть в машину. Дорога на восток поворачивает перед блокпос­том влево, и ему было бы проще тоже пойти налево кратким путем, минуя изгиб дороги, по основанию треугольника. Но слева, то есть севернее, неподалеку протекает Дунай, и Рейнольдс побоялся оказаться в ловушке на узкой полоске земли между рекой и дорогой. Ничего не оставалось, как двинуться на юг и обогнуть вершину треугольника на безопасном расстоянии — а в такую ясную ночь безопасным могло быть расстояние только очень приличное. Обход займет несколько часов.

Снова громко стуча зубами — он вынул платок, чтобы большими судорожными вдохами втягивать в себя воздух, которого требовали легкие, — продрогший до костей, ощущая беспомощность лишившихся всякой чувствительности конечностей, Рейнольдс заставил себя встать на нетвердые ноги и принялся счищать с одежды мерзлую корку снега, поглядывая на дорогу в на­правлении полицейского блокпоста. Через секунду он снова лежал ничком в засыпанной снегом канаве, сердце тяжело стучало в груди, а правая рука отчаянно пыталась извлечь пистолет из кармана пальто, куда Рейнольдс засунул его после схватки с полицией.

Теперь он понимал, почему полицейские не спешили его искать, — они могли себе это позволить. Но чего он не мог понять, так это того, как по собственной глупости он решил, что обнару­жить его могут только благодаря какому-нибудь предательскому движению или неосторожному звуку. Ведь существуют еще и запахи — он совсем забыл о собаках. Даже в полумраке нельзя было ошибиться в том, какая собака семенит впереди по дороге, рьяно нюхая воздух: ищейку ни с кем не спутаешь, если есть хоть какой-то свет.

Кто-то из приближающихся вдруг крикнул, остальные возбужденно заговорили, и он снова поднялся на ноги. Сделав всего три шага, он оказался у деревьев. Надеяться на то, что его не заметили в этом белоснежном просторе, не приходилось. Сам он успел разглядеть, что полицейских было четверо, каждый с соба­кой на поводке. Остальные три собаки точно были не ищейки.

Он зашел за ствол дерева, чьи ветви совсем недавно дали ему ненадолго столь ненадежное убежище, достал из кармана ствол и посмотрел на него. Превосходно сделанный миниатюрный бельгийский автоматический пистолет калибра 6,35 мм специального изготовления представлял собой высокоточное смертоносное оружие, из которого он в десяти случаях из десяти попа­дал в цель размером меньше человеческой ладони с расстояния в двадцать шагов. Но он знал, что этой ночью ему трудно будет попасть в человека даже с половины этого расстояния: дрожащие онемевшие руки совсем не слушались. Машинально он под­нес пистолет к глазам, и его губы сжались: даже в тусклом свете звезд он увидел, что ствол забит смерзшейся грязью и снегом.

Рейнольдс снял шляпу и, держа ее за поля на уровне плеч, чуть высунулся из-за дерева, подождал пару секунд, пригнулся как можно ниже и рискнул бросить быстрый взгляд на поли­цейских. В пятидесяти шагах от него, если не ближе, двигались в ряд четверо с собаками на натянутых поводках. Рейнольдс выпрямился, достал из внутреннего кармана шариковую ручку и быстро, но без спешки, принялся прочищать ствол от мерзлого снега. Онемевшие руки его подвели, ручка выскользнула из негнущихся пальцев и острием вниз нырнула в глубокий снег. Искать ее бесполезно, ничего уже не успеть.

По уезженному снегу дороги хрустко скрипели сапоги со стальными подковами. Тридцать шагов, а может, и меньше. Он протиснул белый указательный палец в спусковую скобу, прижал внутреннюю сторону запястья к твердой шершавой коре, готовый обхватить дерево — нужно будет сильно прижаться к стволу, чтобы обеспечить хоть какую-то устойчивость дрожащей руке, — а левой рукой пошарил на поясе, доставая нож с под­пружиненным лезвием. Пистолет был предназначен для людей, нож — для собак, шансы были почти равны: полицейские приближались к нему, растянувшись по всей ширине дороги, винтовки свисали с согнутых рук — неумелые дилетанты, не знающие ни что такое война, ни что значит смерть. Вернее, шансы были бы почти равны, если бы не проблема с пистолетом: первый выстрел может прочистить забитый ствол, а может и оторвать ему руку. В общем, шансы явно не в его пользу, но на подобных заданиях шансы всегда были не в его пользу: текущая задача остается текущей, и ее выполнение оправдывает любой риск, кроме того, что ведет к самоубийству.

Пружина ножа громко щелкнула и выпустила лезвие — двенадцатисантиметровую полоску обоюдоострой вороненой стали, зловеще сверкнувшую в свете звезд. В ту же секунду Рейнольдс обогнул ствол дерева и навел пистолет на ближайшего из наступающих полицейских. Палец на спусковом крючке напрягся, задержался и ослаб. Рейнольдс снова скользнул за ствол­ дерева. Рука снова, еще сильнее, задрожала, а во рту внезапно пересохло: он вдруг понял, к какой породе принадлежат остальные три собаки.

С неопытными деревенскими полицейскими, как бы они ни были вооружены, он бы справился, с ищейками — тоже, и с немалыми шансами на успех, но только безумец попытался бы помериться силами с тремя обученными доберман-пинчерами, са­мыми свирепыми и лютыми бойцовыми собаками в мире. Быстрого, как волк, сильного, как немецкая овчарка, безжалостного­ убийцу, не ведающего страха добермана может остановить только смерть. Рейнольдс даже не колебался. Шанс, которым он собирался воспользоваться, оказался не шансом, а верным способом самоубийства. Текущая задача оставалась единственным, что имело значение. У живого, хоть и взятого под арест, все-та­ки остается надежда; если же доберман-пинчер перегрызет ему горло, то ни Дженнингсу, ни секретам старика-ученого домой уже не вернуться.

Рейнольдс приставил острие ножа к дереву, задвинул подпру­жиненное лезвие в кожаные ножны, положил нож себе на макушку и натянул на лоб шляпу. Затем швырнул пистолет к ногам изумленных полицейских и вышел на дорогу, в свет звезд, держа руки высоко над головой.

 

За двадцать минут они добрались до домика, в котором располагался блокпост. Ни при самом задержании, ни во время дол­гого марш-броска по холоду не произошло ничего особенного. Рейнольдс ожидал, что в лучшем случае с ним обойдутся грубо, а в худшем — жестоко изобьют прикладами винтовок и сапогами­ со стальными подковами. Но полицейские вели себя безразлично-корректно, почти вежливо, совсем не выказывая ни злобы, ни враждебности, — даже тот, с посиневшей и покрасневшей челюстью, уже изрядно опухшей от удара рукояткой Рейнольдсова­ пистолета. Они чисто символически обыскали его на предмет наличия еще какого-нибудь оружия, и больше уже не тревожили, не задавали вопросов и не потребовали предъявить докумен­ты. От такой сдержанности и правильного до странности поведения Рейнольдсу стало не по себе: в полицейском государстве ожидаешь другого.

Грузовик, в котором он ехал в кузове, все еще стоял здесь. Во­дитель горячо спорил и жестикулировал руками, пытаясь убедить двух полицейских в своей невиновности — почти наверняка, как догадывался Рейнольдс, его подозревали в том, что он знал о пассажире у себя в кузове. Рейнольдс остановился, попы­тался заговорить и по возможности оправдать водителя, но ему это не удалось: двое полицейских, оказавшись на виду у штабных и своего непосредственного начальства и желая, видимо, выслужиться, схватили Рейнольдса за руки и втащили внутрь помещения.

Тесная, грубо сработанная квадратная комнатушка, щели в стенах заткнуты мокрой газетой, скудная обстановка: дровяная переносная печка с дымоходом, выходящим на крышу, телефон, два стула, неширокий обшарпанный письменный стол. За столом сидел старший офицер, невзрачный низкорослый краснолицый толстяк средних лет. Похоже, ему хотелось, чтобы его свиные глазки пронизывали собеседника холодом, но это у него не очень-то получалось: подобная напускная властность выглядела как заношенный плащ. Пустое место, решил для себя Рейнольдс, возможно даже, при определенных обстоятельствах — например, таких, как сейчас, — опасное маленькое пустое место, но готовое при первом же настоящем властном напоре лопнуть, как проколотый надувной шарик. Немного шума, пожалуй, не повредит.

Рейнольдс высвободился из рук державших его полицейских,­ в два шага оказался у стола и с такой силой обрушил на стол кулак, что стоявший на этом шатком предмете мебели телефон подпрыгнул, издав тоненький звон, наподобие колокольчика.

— Это вы тут главный? — спросил он сурово.

Человек за столом испуганно моргнул, спешно откинулся на спинку стула и начал было инстинктивно поднимать руки для самозащиты, но тут же опомнился и опустил их. И все это на глазах подчиненных, поэтому и без того красные шея и щеки офицера покраснели еще гуще.

— А кто же еще! — Его голос, поначалу напоминающий визг, понизился на октаву, когда он взял себя в руки. — Кто я, по-ва­шему?..

— Тогда, черт возьми, что за безобразие происходит? — Рейнольдс прервал его на полуслове, достал из бумажника пропуск и документы, удостоверяющие личность, и бросил их на стол. — Давайте, проверяйте! Посмотрите фотографию и отпечаток боль­шого пальца, и побыстрее. Я и так уже опаздываю и не собираюсь препираться тут с вами всю ночь. Давайте же! Поторопитесь!

Маленькому человеку за столом не было чуждо ничто человеческое, и его впечатлила эта демонстрация уверенности и пра­ведного негодования. Медленно и неохотно он придвинул к себе бумаги и взял их в руки.

«Иоганн Буль, — вслух прочитал он. — Родился в Линце в тысяча девятьсот двадцать третьем году, проживает в Вене, коммерсант, импорт-экспорт деталей машин».

— И здесь я по специальному приглашению вашего министер­ства экономики, — негромко добавил Рейнольдс. Письмо, брошенное им на стол, было написано на официальном бланке министерства, штамп с датой на конверте поставлен в Будапеште четыре дня назад. Небрежно выбросив ногу, Рейнольдс подцепил­ стул, подвинул его к себе, сел и закурил — сигарета, портсигар и зажигалка были австрийского производства. Такая естественность и уверенность в себе не могли казаться поддельными. — Интересно, как это ночное происшествие оценит ваше начальство в Будапеште? — пробормотал он. — Думаю, вряд ли это повысит ваши шансы на продвижение по службе.

— В нашей стране рвение, даже излишнее, не является нака­зуемым проступком. — Голос офицера звучал вполне уверенно, но пухлые белые руки слегка дрожали, когда он вкладывал пись­мо обратно в конверт и протягивал бумаги Рейнольдсу. Он положил сцепленные руки перед собой на стол, уставился на них, затем наморщил лоб и перевел взгляд на Рейнольдса. — Почему вы убежали?

— О боже! — Рейнольдс в отчаянии покачал головой: этот очевидный вопрос назревал давно, и у него было достаточно времени, чтобы подготовиться. — А что бы вы сделали, если бы пара головорезов, размахивающих пистолетами, набросилась на вас в темноте? Лежали бы и позволили им безжалостно убить вас?

— Это были полицейские. Вы могли бы...

— Конечно полицейские, — едко перебил его Рейнольдс. — Сейчас я это вижу, но в кузове грузовика ни черта было не разглядеть.

Спокойный, в меру расслабленный, он непринужденно разва­лился на стуле, но мысли его неслись галопом. Нужно поскорее заканчивать этот разговор. Все-таки человек за столом — лейтенант полиции или что-то вроде того. Не настолько же он тупой, каким кажется с виду, а если так, то в любой момент можно ждать неудобного вопроса. Рейнольдс решил сделать ставку на дерзость: оставив враждебный тон, он заговорил дружелюбно.

— Послушайте, давайте забудем об этом. Я не считаю, что это ваша вина. Вы просто выполняли свой долг — какими бы печальными ни оказались для вас последствия вашего рвения. Давайте договоримся: вы обеспечиваете мне проезд до Будапешта, а я обо всем забываю. Нет причин, по которым это должно дойти до ушей вашего начальства.

— Спасибо. Вы очень добры. — Полицейский офицер воспринял предложение Рейнольдса с меньшим энтузиазмом, чем тот ожидал; можно было даже предположить, что он произнес это несколько суховатым тоном. — Скажите мне, Буль, зачем вы залезли в этот грузовик? Вряд ли такие серьезные коммерсанты, как вы, пользуются подобным способом передвижения. Вы даже не поставили в известность водителя.

— Он бы наверняка отказал мне — у водителей есть инструк­ция, запрещающая брать пассажиров без разрешения. — В глуби­не сознания Рейнольдса предупреждающе зазвенел звоночек. — У меня срочная встреча.

— Но почему...

— В грузовике? — Рейнольдс печально улыбнулся. — У вас коварные дороги. Занесло на льду, съехал в глубокий кювет, и вот вам, пожалуйста, у моего «боргварда» сломана передняя ось.

— Вы ехали на машине? Но коммерсант, который спешит...

— Конечно, конечно! — Рейнольдс позволил прокрасться в свою интонацию нотке раздражения и некоторой толике нетер­пения. — Летит самолетом. Но у меня в багажнике и на заднем сиденье было двести пятьдесят килограммов образцов деталей — такую тяжесть, черт возьми, на борт самолета не протащишь. — Он сердито затушил сигарету. — Этот ваш допрос просто смехотворен. Я доказал мои честные намерения, и я очень спешу. Так как насчет проезда до Будапешта?

— Еще два вопросика, и поедете, — пообещал офицер. Теперь­ он сидел, удобно откинувшись на спинку стула и сложив руки домиком на груди. Беспокойство Рейнольдса усилилось. — Вы приехали прямо из Вены? По главной дороге?

— Естественно! А как еще я мог приехать?

— Сегодня утром?

— Не говорите глупостей. — От Вены до места, где они нахо­дились, было чуть меньше ста двадцати миль. — Сегодня после обеда.

— В четыре часа? В пять?

— Позже. Ровно в десять минут седьмого. Я помню, что посмотрел на часы, когда проезжал через ваш таможенный пост.

— Можете в этом поклясться?

— Если нужно, то да.

Офицер кивнул, резко отвел взгляд, и этим застал Рейнольд­са врасплох: не успел он и шевельнуться, как три пары рук схватили его сзади, силой подняли на ноги, вывернули руки вперед и защелкнули на них наручники из блестящей стали.

— Какого черта? — Несмотря на шок, холодная ярость в голосе Рейнольдса прозвучала неподдельно.

— А такого, что искусный лжец не может позволить себе поль­зоваться непроверенными фактами. — Полицейский старался говорить спокойно, но в его голосе и глазах отчетливо читалось торжество. — У меня для вас новости, Буль, если это действительно ваша фамилия, во что я не верю ни на секунду. Австрийская граница закрыта на сутки для проезда кого бы то ни было­ — полагаю, это обычная проверка, — начиная с трех часов сегодняшнего дня. На ваших часах, значит, было десять минут седьмого?! — Теперь уже открыто ухмыляясь, он протянул руку к телефону. — Да, вам предоставят проезд до Будапешта, наглый­ самозванец, — на заднем сиденье полицейской машины и под охраной. Давненько мы не прихватывали шпионов с Запада: уверен, там будут рады обеспечить вам проезд, специально вам, пришлют из самого Будапешта.

Он вдруг замолчал, нахмурился, несколько раз нажал на рычажок, снова поднес трубку к уху, что-то пробормотал под нос и сердито бросил ее.

— Опять не работает! Эта проклятая штука вечно выходит из строя. — Он не смог скрыть свое разочарование: сделать важное сообщение лично — это было бы одним из самых ярких событий в его жизни. Он подозвал ближайшего из подчиненных. — Есть где поблизости телефон?

— В деревне. До нее три километра.

— Отправляйтесь туда немедленно. — Он остервенело набро­сал что-то на листке бумаги. — Вот номер и сообщение. Не забудьте сказать, что это от меня. Живо!

Полицейский сложил записку, сунул ее в карман, застегнулся на все пуговицы и удалился. В проеме открывшейся на мгновение двери Рейнольдс увидел, что за короткое время, прошедшее с момента его задержания, тучи успели закрыть собой звез­ды и в прямоугольнике темнеющего неба начинают медленно кружиться тяжелые снежинки. Он невольно поежился и снова посмотрел на полицейского офицера.

— Боюсь, вам придется жестоко за это поплатиться, — тихо произнес он. — Вы совершаете очень серьезную ошибку.

— Упорство само по себе достойно восхищения, но мудрец знает, когда следует остановиться. — Маленький толстяк явно получал удовольствие. — Единственной моей ошибкой было допустить, что можно поверить хоть одному вашему слову. — Он взглянул на часы. — Дороги занесены снегом, и, прежде чем вам обеспечат, хм, проезд, пройдет часа полтора, а то и два. Мы можем с большой пользой провести это время. Будьте так любезны, предоставьте сведения о себе. Начнем с имени — на этот раз, если не возражаете, настоящего.

— Я вам его уже назвал. Вы видели мои документы. — Не до­ждавшись приглашения, Рейнольдс сел и незаметно проверил наручники: крепкие, плотно прилегают к запястью, бесполезно пытаться их снять. Даже в этом положении, с лишенными свободы руками, он мог бы разделаться с маленьким человечком — нож на пружине остается у него под шляпой, — но за спиной стоят трое вооруженных полицейских, так что нечего и думать об этом. — Эти сведения верные, документы подлинные. Я могу сделать вам одолжение и солгать.

— Никто не просит вас говорить неправду, требуется просто, скажем так, освежить память. Увы, ее, вероятно, придется подстегнуть. — Он отодвинулся от стола, тяжело поднялся на ноги (стоя он оказался еще ниже и толще, чем в положении сидя) и обошел стол. — Извольте назвать ваше имя.

— Я же сказал вам... — Рейнольдс осекся и крякнул от боли, получив два удара по лицу унизанной кольцами рукой, слева и справа.

Он помотал головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные­ руки и тыльной стороной ладони вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его оставалось невозмутимым.

— Мы ведь задним умом крепки, — расплылся в улыбке коротышка. — Кажется, в вас уже начинает проклевываться мудрость. Ну же, давайте не будем больше строить из себя дурачка.

Рейнольдс адресовал ему непечатное слово. Лицо с тяжелым подбородком налилось кровью, словно от нажатия выключателя; офицер шагнул вперед, свирепо замахнувшись рукой в коль­цах, и тут же рухнул спиной на стол, тяжело дыша и корчась от мучительной боли, вызванной косым ударом ноги Рейнольдса, взметнувшейся вверх. Несколько секунд полицейский оставался там, куда завалился, он стонал, судорожно ловя ртом воздух, полулежа-полустоя на коленях на столе, а его подчиненные так и застыли на месте от неожиданности, потрясенные невероятностью произошедшего. В это мгновение дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался ледяной ветер.

Рейнольдс резко повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, замер в проеме, его пронзительно холодные голубые глаза — с неестественно бледным отливом — впитывали каждую­ деталь происходящего. Худой, широкоплечий мужчина был такой высокий, что непокрытые густые каштановые волосы почти касались притолоки дверного проема. Одет он был в подпоясанную ремнем шинель с погонами и высоким воротником — мутно отливая зеленым под налипшим на нее снегом, она прятала под длинными полами верх высоких сверкающих сапог. Физиономия соответствовала внешнему виду: кустистые брови, раздувающиеся ноздри, подстриженные усы, тонко очерченный рот — все это придавало красивому суровому лицу выражение какой-то необъяснимой холодной властности, присущей человеку, давно привыкшему к немедленному и беспрекословному повиновению.

Чтобы закончить осмотр, ему хватило пары секунд. Такому человеку, подумал Рейнольдс, пары секунд достаточно: никаких изумленных взглядов, никаких «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он шагнул в комнату, вынул большой палец из-под кожаного ремня, которым слева на поясе рукояткой вперед был пристегнут револьвер, наклонился, подхватил полицейского офицера и поставил на ноги, не обращая внимания на его белое лицо и громкие страдальческие стоны и вздохи.

— Идиот! — Голос — холодный, бесстрастный, почти лишенный интонаций — соответствовал внешности. — В следующий раз, когда ведете допрос, держитесь подальше от ног допрашиваемого. — Он коротко кивнул в сторону Рейнольдса. — Кто этот человек? О чем вы его спрашивали? Зачем?

Полицейский офицер злобно взглянул на Рейнольдса, втянул воздух в измученные легкие и хрипло, сдавленно заскулил:

— Его зовут Иоганн Буль, он якобы коммерсант из Вены, но я этому не верю. Он шпион, поганый фашистский шпион! — осатанело прошипел он. — Подлый фашистский шпион!

— Ну конечно. — Высокий человек холодно улыбнулся. — Все шпионы — подлые фашисты. Но мне не нужно ваше мнение,­ мне нужны факты. Во-первых, откуда вам известно его имя?

— Он его назвал, и при нем есть документы. Фальшивые, разумеется.

— Дайте их мне.

Полицейский, который уже способен был стоять почти прямо, жестом указал на стол.

— Вот они.

— Дайте их мне.

Во второй раз просьба была произнесена абсолютно тем же голосом и с той же интонацией, что и в первый. Полицейский торопливо протянул руку, морщась от боли, вызванной резким движением, и передал документы.

— Отлично. Ну да, отлично. — Новоприбывший опытной ру­кой перелистал страницы. — Могли бы сойти за подлинные — но они подделка. Да, это к нам.

Рейнольдсу пришлось сделать над собой сознательное усилие, чтобы расслабить сжатые кулаки. Этот человек чрезвычайно опасен, он опаснее целой дивизии безмозглых растяп вроде этого коротышки-полицейского. Пытаться перехитрить его — напрасная трата времени.

— К вам? К вам? — Полицейский совершенно не понимал, о чем идет речь. — О чем вы?

— Вопросы задаю я, малыш. Вы говорите, он шпион. Почему вы так решили?

— Он сказал, что пересек границу сегодня вечером. — Малыш усваивал урок краткости. — Но граница была закрыта.

— Она действительно была закрыта.

Незнакомец прислонился к стене, извлек из тонкого золотого портсигара папиросу — элита не пользуется латунными или хромированными, мрачно подумал Рейнольдс, — закурил и вни­мательно посмотрел на Рейнольдса.

Молчание нарушил полицейский. За двадцать или тридцать секунд он успел собраться с мыслями и призвать на помощь остатки смелости.

— Почему я должен вам подчиняться? — храбрясь, выпалил он. — Я вас ни разу не видел. Командую здесь я. Кто вы такой, черт возьми?

Минуло секунд десять — десять секунд, в течение которых новоприбывший внимательно изучал одежду и лицо Рейнольд­са, прежде чем лениво отвернулся и опустил глаза на низенько­го полицейского. Взгляд у него был ледяной, бесстрастный, но выражение лица не изменилось, и полицейский, прижавшись спиной к краю стола, как будто странным образом стал меньше в размерах.

— Я изредка проявляю великодушие. Забудем пока, что и как вы сказали. — Он кивнул в сторону Рейнольдса, и его голос сделался на полтона жестче. — У этого человека из губ течет кровь. Он пытался сопротивляться при задержании?

— Он не отвечал на мои вопросы и...

— Кто дал вам право допрашивать задержанных или бить их? — Это прозвучало, словно удар хлыста. — Безмозглый, бестолковый идиот, ваши действия могли нанести непоправимый вред! Еще раз превысите свои полномочия — и я лично позабо­чусь­ о том, чтобы вы отдохнули от своих тяжелых обязанностей. Может быть, на море — для начала в Констанце?

Полицейский попробовал облизать пересохшие губы, в его глазах застыл страх. Дурная слава о Констанце, где находились исправительные лагеря Дунайско-Черноморского канала, использовавшие рабский труд, прокатилась по всей Центральной Европе: там оказались многие, но оттуда не вернулся никто.

— Я... я только подумал...

— Оставьте занятие думать тем, кто способен на это. — Он ткнул большим пальцем в сторону Рейнольдса. — Пусть этого человека отведут в мою машину. Его хоть обыскали?

— Само собой! — Полицейский почти дрожал от усердия. — И, уверяю вас, очень тщательно.

— Когда это заявляет такой человек, как вы, дополнительный­ обыск просто необходим, — сухо сказал высокий в шинели. Он посмотрел на Рейнольдса, слегка приподняв одну из густых бро­вей. — Нужно ли нам опускаться до такого взаимного унижения — чтобы я обыскивал вас лично?

— У меня под шляпой нож.

— Спасибо.

Высокий приподнял шляпу, взял нож, вежливо вернул шляпу на место, нажал на кнопку, задумчиво осмотрел лезвие, закрыл нож, сунул его в карман шинели и посмотрел на побледневшего полицейского.

— Вас без сомнения ждет блистательная карьера. — Он бросил взгляд на часы — конечно же, как и портсигар, золотые. — Итак, мне пора. Вижу, у вас тут есть телефон. Соедините меня с проспектом Андраши [1], и побыстрее!

Проспект Андраши! Рейнольдсу и так с каждым мгновением все понятнее становилось, кто этот человек, но, когда его подозрения подтвердились, ему все равно сделалось слишком не по себе, и его лицо невольно напряглось под пристальным взглядом высокого незнакомца. Главная контора вселяющей во всех ужас УГБ, венгерской службы госбезопасности, считавшейся самой безжалостной и неумолимо работоспособной на всей территории за железным занавесом и находившейся на проспекте Андраши, была тем местом на земле, избежать которого следовало любой ценой.

— Ага! Вижу, вам знакомо это название. — Незнакомец улыб­нулся. — Ничего хорошего для вас, мистер Буль, как и для вашей­ репутации: слова «проспект Андраши» вряд ли на слуху у каждого западного коммерсанта. — Он повернулся к полицейскому. — Ну что вы там теперь мямлите?

— Те-телефон... — Полицейский стал сильно заикаться и снова взвизгивать: он был до смерти напуган. — Он не рабо­тает.

— Ну разумеется. Куда ни глянь, всюду образцовый порядок.­ Да помогут боги нашей многострадальной стране. — Он достал из кармана бумажник и открыл его на несколько секунд, чтобы можно было увидеть документ. — Достаточно веское основание для перемещения вашего задержанного?

— Разумеется, полковник, разумеется. — Слова полицейского спотыкались друг о друга. — Как скажете, полковник.

— Хорошо. — Бумажник защелкнулся, незнакомец повернул­ся к Рейнольдсу и иронично-вежливо поклонился. — Полковник Сендрё, из управления венгерской политической полиции. Я к вашим услугам, господин Буль, и моя машина в вашем распоряжении. Мы выезжаем в Будапешт немедленно. Мы с коллегами ждем вас уже несколько недель, и нам не терпится обсудить с вами некоторые вопросы.

Глава 2

Снаружи уже совсем стемнело, но при свете, льющемся из от­крытой двери и незанавешенного окна помещения блок-поста, можно было разглядеть все, что нужно. Машина полковника Сендрё стояла на другой стороне дороги — черный седан «мерседес» с левосторонним рулем, уже изрядно покрытый снегом, кроме передней части капота, где падавшие снежинки таяли от тепла двигателя. Полковник на минуту задержался, чтобы дать распоряжение освободить водителя грузовика и обыскать кузов — не осталось ли в нем вещей, которые Буль был вынужден бросить там, и почти сразу была найдена дорожная сумка. В нее засунули его пистолет, затем Сендрё открыл правую переднюю дверцу и жестом пригласил Рейнольдса сесть в машину.

Рейнольдс мог бы поклясться, что никому, сидя за рулем автомобиля, не удалось бы продержать его в плену на протяжении­ пятидесяти миль, но еще до того, как машина завелась, он понял, что сильно ошибался. Пока солдат с винтовкой наблюдал за Рейнольдсом с левой стороны, Сендрё просунулся в другую дверцу, открыл перед Рейнольдсом бардачок, достал оттуда два конца тонкой цепи и оставил бардачок открытым.

— Автомобиль слегка необычный, мой дорогой Буль, — извиняющимся тоном сообщил полковник. — Но сами понимаете. Время от времени я чувствую, что должен обеспечить некоторым из своих пассажиров ощущение безопасности.

Он быстро расстегнул один из наручников, пропустил через него концевое звено одной из цепей, застегнул наручник, продел цепь то ли через кольцо, то ли через болт с проушиной в зад­ней стенке бардачка и закрепил ее на другом наручнике. Затем он накинул вторую цепь на ноги Рейнольдса чуть выше колен, закрыл дверцу и через открытое окно пристегнул ее маленьким висячим замком к подлокотнику. Потом отступил, чтобы осмотреть результаты своей работы.

— Думаю, сойдет. Вам должно быть вполне удобно, и у вас будет достаточно свободы движений — но, уверяю вас, не настолько, чтобы дотянуться до меня. В то же время у вас вряд ли получится выброситься через дверцу — ее в любом случае будет очень непросто открыть, вы же видите: на вашей дверце нет выдвижной ручки. — Он говорил беспечно, даже шутливо, но Рейнольдс был не настолько глуп, чтобы довериться его тону. — И пожалуйста, не нужно причинять себе вред, украдкой про­веряя прочность цепей и их крепления: цепи выдерживают нагрузку больше тонны, у подлокотника имеется специальное усиление, а кольцо в бардачке прикручено болтом прямо к шасси... Так, что там еще?

— Забыл вам сказать, полковник, — быстро и взволнованно проговорил полицейский. — Я отправил сообщение в наше управление в Будапеште с просьбой прислать за этим человеком машину.

— Вот как? — резко сказал Сендрё. — Когда?

— Десять, может, пятнадцать минут назад.

— Болван! Нужно было сразу же сказать мне об этом. Но теперь уже поздно. Ничего страшного, может, оно и к лучшему. Если они такие же тугодумы, как и вы, а такое, надо признать, трудно себе представить, то долгая поездка на холодном ночном воздухе должна хорошенько прочистить им мозги.

Полковник Cендрё захлопнул дверцу, включил лампочку наверху над лобовым стеклом, чтобы постоянно видеть своего плен­ника, и выехал в сторону Будапешта. На всех колесах его «мерседеса» были шипованные шины, и, несмотря на укатанный снег на дороге, Сендрё ехал быстро. Он вел машину с непринужденной, легкой аккуратностью опытного водителя, то и дело через разные промежутки времени переводя взгляд холодных голубых глаз вправо.

Рейнольдс сидел неподвижно, устремив взгляд вперед. Несмотря на предостережения полковника, цепи он проверить уже успел: полковник не преувеличивал. Сейчас Рейнольдс старался заставить себя думать без эмоций, четко и как можно более конструктивно. Его положение было практически безнадежным,­ а когда они доберутся до Будапешта, надежды не останется вовсе. Чудеса случаются, но не всякое чудо возможно: никому еще не удавалось сбежать из главной конторы УГБ, из пыточных камер на улице Сталина. Попав туда, он пропадет, — если ему и суждено сбежать, то только из этой машины и в течение ближайшего часа.

На дверце не было ручки, чтобы открыть окно, — полковник предусмотрительно устранил все подобные соблазны, и, даже ес­ли бы окно было открыто, Рейнольдс не дотянулся бы до ручки снаружи. До руля тоже было не дотянуться: он уже определил дугу радиуса цепи — его вытянутые пальцы остановились бы не меньше чем в пяти сантиметрах от него. Ногами можно было хоть как-то двигать, но ему не удалось бы поднять их достаточно высоко, чтобы пнуть по высокопрочному ветровому стеклу, разбить его по всей ширине и, возможно, устроить на этой немаленькой скорости аварию. Можно было бы упереться ступнями в приборную доску: он знал, что в некоторых автомобилях он смог бы сдвинуть переднее сиденье назад по направляющим. Но в этой машине все говорило о прочности, и если он попытается и у него не получится — а почти наверняка так и будет, — то все, что он получит за свои старания, — это удар по физиономии,­ после которого ему не придется раскрыть рта до самого проспек­та Андраши. Все это время Рейнольдс старался выбросить из го­ловы мысли о том, что с ним будет, когда он там окажется: они лишь ослабили бы его и, в конце концов, привели бы к гибели.

Не завалялось ли у него в карманах чего-нибудь, чем можно воспользоваться? Что-нибудь крепенькое, чтобы швырнуть это в голову Сендрё и вывести его из строя на время, необходимое для того, чтобы он потерял управление и разбил машину. Рейнольдс понимал, что и сам может пострадать так же серьезно, как полковник, хотя у него есть преимущество — он будет к этому готов, но шансы пятьдесят на пятьдесят все-таки лучше, чем один к миллиону в случае бездействия. Он точно знал, куда Сендрё положил ключ от наручников.

Но, проведя быструю мысленную инвентаризацию, он отбро­сил эту надежду: в кармане не было ничего тяжелее горсти форинтов. Может быть, тогда ботинки — снять ботинок и запустить­ им Сендрё в лицо, застав его врасплох? Но он понял всю тщетность этой мысли, едва она успела прийти ему в голову: в наруч­никах незаметно дотянуться до ботинок он смог бы только между ног, а колени у него были крепко связаны... Еще одна идея, отчаянная, но имеющая шансы на успех, появилась у него как раз, когда полковник заговорил — в первый раз за пятнадцать минут после того, как они покинули полицейский пост.

— Вы опасный человек, мистер Буль, — непринужденно заметил он. — Очень много думаете, Кассий, — вы ведь, разумеет­ся, знаете своего Шекспира.

Рейнольдс ничего не ответил. Каждое слово этого человека могло оказаться ловушкой.

— Я бы сказал, вы самый опасный из всех, кого мне когда-либо довелось везти в этой машине, а нескольким отчаянным личностям время от времени пришлось сидеть там, где сейчас сидите вы, — задумчиво продолжал Сендрё. — Вы ведь знаете, куда мы едем, а с виду вас это совсем не волнует. А ведь должно волновать.

Рейнольдс снова промолчал. План мог сработать — шансов на успех достаточно, чтобы оправдать риск.

— Молчать — мягко говоря, невежливо, — отметил полковник Сендрё. Он зажег сигарету и запустил спичкой в вентиляци­онное окно. Рейнольдс слегка подобрался — как раз такое начало­ ему и было нужно. Сендрё продолжал: — Надеюсь, вам удобно?

— Вполне. — Рейнольдс подхватил светский тон Сендрё. — Но я бы тоже не отказался от сигареты, если не возражаете.

— Конечно, пожалуйста. — Сендрё был само гостеприимство. — О гостях нужно заботиться — в бардачке рассыпано с полдюжины сигарет. К сожалению, дешевый и малоизвестный сорт, но я всегда считал, что людям в вашем... э-э-э... положении обычно не до разборчивости в таких вещах. Во время передряг сигарета — причем любая — всегда очень кстати.

— Спасибо. — Рейнольдс кивнул на выступ наверху приборной панели со своей стороны. — Это ведь прикуриватель?

— Да. Пожалуйста, пользуйтесь.

Рейнольдс вытянул вперед скованные наручниками запястья,­ на несколько секунд прижал прикуриватель и затем выдвинул его вверх. Спиральный наконечник светился красным в слабом свете, падавшем сверху. Затем, как раз когда приспособление вы­двинулось из панели, руки Рейнольдса разжались, и он уронил его на пол. Он потянулся вниз, чтобы поднять его, но цепь резким рывком подбросила руки вверх в нескольких сантиметрах от пола. Он тихо выругался.

Сендрё рассмеялся, и Рейнольдс, выпрямившись, посмотрел на него. Выражение лица полковника не было злобным — оно было веселым и восхищенным, причем восхищение преобла­дало.

— Очень, очень грамотный ход, мистер Буль. Я же сказал, вы опасный человек, и теперь я уверился в этом еще больше. — Он глубоко затянулся сигаретой. — Теперь у нас есть выбор из трех возможных вариантов действий. Могу сказать, что ни один из них мне не особо нравится.

— Не понимаю, о чем вы.

— И опять блистательно! — Сендрё широко улыбался. — Недоумение в вашем голосе звучит неподдельно. Послушайте, есть три возможности. Во-первых, я могу оказать любезность и нагнуться, чтобы достать эту штуку, после чего вы постара­етесь изо всех сил врезать мне по затылку наручниками. Вы, конечно, оглушили бы меня — и вы ведь очень внимательно, ничем не подавая виду, проследили, куда именно я положил ключ от наручников.

Рейнольдс непонимающе смотрел на него, но уже чувствовал­ во рту вкус поражения.

— Во-вторых, я могу бросить вам коробку спичек. Вы чирк­нете одной, подожжете головки всех остальных спичек в ко­робке, бросите ее мне в лицо, разобьете машину, и кто знает, что может тогда случиться. Или же вы можете просто надеяться, что я дам вам прикурить — от зажигалки или от сигареты; затем замок дзюдо, пара сломанных пальцев, переход к замку на запястье, и ключ в вашем распоряжении. Мистер Буль, за вами нужен глаз да глаз.

— Вы говорите вздор, — резко ответил Рейнольдс.

— Может быть. Может быть. У меня подозрительный ум, но он помогает мне оставаться в живых. — Сендрё бросил что-то на по́лу Рейнольдсова пальто. — Вот вам одна спичка. Ее можно зажечь о петлю бардачка.

Рейнольдс сидел и молча курил. Он не может сдаться — и не сдастся, хоть и знает в глубине души, что человеку за рулем известны все ответы — ответы на многие вопросы, о существовании которых он, Рейнольдс, возможно, даже не подозревал. В го­лове у него зародилось с полдюжины разных планов, каждый следующий фантастичнее предыдущего и все с меньшими шансами на успех, и он уже докуривал вторую сигарету — прикурил ее от окурка первой, — когда полковник переключился на третью­ скорость, бросил взгляд на ближнюю обочину, внезапно затормозил и свернул на проселочную дорогу. Через полминуты на участке проселка, шедшем параллельно шоссе всего лишь метрах в двадцати, но почти полностью отгороженном от него густыми заснеженными кустами, Сендрё остановил машину и выключил зажигание. Затем он погасил фары и габаритные огни, несмотря на лютый холод, опустил стекло и повернулся к Рейнольдсу лицом. В темноте продолжала гореть лампочка над вет­ровым стеклом.

Ну вот, начинается, тоскливо подумал Рейнольдс. До Будапешта еще тридцать миль, но Сендрё больше не в силах ждать. У Рейнольдса не было никаких иллюзий, никакой надежды. Он видел секретные документы, касающиеся деятельности венгерской политической полиции за год, прошедший после кровавого октябрьского восстания 1956 года, — читать их было кошмаром: трудно было поверить, что сотрудники ДГБ (в последнее время департамент стали называть УГБ) принадлежат к чело­веческому роду. Где бы они ни появлялись, они несли с собой ужас и разрушение, жизнь, подобную смерти, и саму смерть — медленную смерть стариков в лагерях для спецпереселенцев и медленную смерть молодых в исправительных лагерях, где заключенные превращались в рабов, быструю смерть от казней без суда и следствия, смерть с безумными криками тех, кто не выдерживал самых отвратительных пыток, когда-либо придуманных как воплощение зла, затаившегося глубоко в сердцах са­танистов-извращенцев, находящих свое место в политической полиции диктаторских режимов по всему миру. И ни одна тайная полиция в наше время не превзошла и даже не сравнялась с венгерским ДГБ в чудовищных зверствах, бесчеловечной жестокости и всепроникающем терроре, с помощью которых он дер­жал потерявших всякую надежду людей в страхе и рабстве: он многому научился у гитлеровского гестапо во время Второй ми­ровой войны и усовершенствовал эти знания у своих нынешних официальных хозяев, НКВД России. Но теперь ученики превзо­шли своих учителей, разработав изощренные и гораздо более эффективные методы устрашения, от которых волосы на голове дыбом встают и которые другим и не снились.

Но полковник Сендрё еще не наговорился. Он повернулся, взял с заднего сиденья сумку Рейнольдса, поставил ее себе на колени и попытался открыть. Но замок на ней был заперт.

— Ключ, — попросил Сендрё. — И не говорите мне, что его нет или что вы его потеряли. И вы, и я, как мне кажется, господин Буль, уже давно прошли этот детсадовский этап.

Так и есть, мрачно подумал Рейнольдс.

— В пиджаке, в кармашке бокового кармана.

— Достаньте его. А заодно и ваши документы.

— Мне их не достать.

— Позвольте мне.

Рейнольдс поморщился, когда ствол пистолета Сендрё уперся ему в губы и зубы. Полковник вынул бумаги из его нагрудно­го кармана с профессиональной ловкостью, которая сделала бы честь опытному карманнику. Через секунду Сендрё уже сидел на своей стороне машины, а сумка была открыта: почти мгновенно, не задумываясь, он вскрыл холщовую подкладку, извлек несколько сложенных вдвое документов и стал сравнивать их с теми, что достал из карманов Рейнольдса.

— Так-так-так, господин Буль. Интересно, очень интересно. Подобно хамелеону, вы моментально меняете свою личность. Имя, место рождения, профессия, даже национальность — все меняется в одно мгновение. Поразительная способность к перевоплощению. — Он изучал два комплекта документов, держа по одному в каждой руке. — Каким же из них нам поверить, если им вообще можно верить?

— Австрийские бумаги фальшивые, — пробурчал Рейнольдс.­ Он в первый раз за все это время перешел с немецкого на беглый­ разговорный венгерский. — Я получил известие, что моя мать — она много лет жила в Вене — умирает. Мне пришлось их сделать.­

— А, ну конечно. И что же с вашей матерью?

— Ее больше нет. — Рейнольдс перекрестился. — Вы найдете некролог в газете за вторник. Мария Ракоши.

— Я был бы очень удивлен, если бы не нашел его там.

Сендрё тоже заговорил по-венгерски, но не так, как говорят в Будапеште, — Рейнольдс был в этом уверен: он промучился много месяцев, изучая особенности современного говора венгер­ской столицы с бывшим профессором языков Центральной Европы Будапештского университета. Сендрё продолжал:

— Ну да, трагическая интерлюдия. Обнажаю голову в молчаливом соболезновании — метафорически, как вы понимаете. Итак, вы утверждае