Пролог

Тем летом я охотилась за серийным убийцей по ночам, вела поиски из детской моей дочери. Как правило, я имитировала ритуал отхода ко сну нормального человека. Чистила зубы. Переодевалась в пижаму. Но после того, как мои муж и дочь засыпали, я удалялась в свой импровизированный рабочий кабинет и включала ноутбук – люк шириной пятнадцать дюймов, ведущий к бесконечным возможностям. По ночам в нашем районе, расположенном к северо-западу от делового центра Лос-Анджелеса, стоит удивительная тишина. Порой единственными нарушавшими ее звуками были клики, с которыми я, используя функции просмотра улиц в гугл-картах, подбиралась как можно ближе к подъездным дорожкам незнакомых мне людей. Почти не шевелясь, всего лишь нажатием пары клавиш я преодолевала десятилетия. Школьные альбомы выпускников. Свидетельства о браке. Фото, сделанные полицейскими сразу после ареста. Я пролистала тысячи страниц полицейских архивов 70-х годов XX века. Корпела над отчетами о вскрытии. То, что заниматься всем этим приходилось в окружении полудюжины плюшевых зверюшек и комплекта миниатюрных розовых барабанов-бонго, меня ничуть не смущало. Я нашла свое место для проведения исследований, уединенное, как крысиный лабиринт. Каждой одержимости необходимо собственное пространство. В моем были разбросаны разноцветные листы бумаги, на которые я наспех выписывала цветными мелками номера законов Уголовного кодекса Калифорнии.

Около полуночи 3 июля 2012 года я открыла файл, в котором составляла список всех необычных предметов, украденных им за долгие годы. Чуть больше половины списка я уже выделила жирным шрифтом: это были глухие тупики. Следующим пунктом был поиск запонок, похищенных в Стоктоне в сентябре 1977 года. В то время «Убийца из Золотого штата», как я привыкла его называть, до убийств еще не дорос. Он был серийным насильником, известным как «Насильник с востока», нападал на женщин и девушек в их собственных спальнях – сначала на востоке округа Сакраменто, затем переключился на населенные пункты Калифорнийской долины и восточной части области залива Сан-Франциско. Молодой, от восемнадцати до тридцати лет, белый, атлетически сложенный и способный ускользать от погони, перелезая через высокие заборы. Его предпочтительной целью был одноэтажный дом, второй от угла улицы в тихом квартале, где жили представители среднего класса. И еще он всегда носил маску.

Его отличительные особенности – четкость действий и инстинкт самосохранения. Подбираясь к жертве, он часто проникал в дом заранее, когда там никого не было, разглядывал семейные фотографии, изучал планировку. Он выводил из строя освещение на верандах и отпирал раздвижные застекленные двери. Разряжал оружие. Закрытые ни о чем не подозревавшими домовладельцами ворота оставлял открытыми. Снимки, которые он переставлял, хозяева возвращали на место, объясняя их перемещение обыденной суетой. Жертвы спали, ничем не потревоженные, пока слепящий свет фонарика не вынуждал их открыть глаза. Внезапно ослепнув, они терялись. Со сна мысли сначала путались, потом неслись вскачь. Неизвестный, которого они не могли разглядеть, управлял светом, – но кто он и зачем это делал? Их страх обретал направление, когда они слышали голос, который описывали как горловой шепот сквозь стиснутые зубы, резкий и зловещий, хотя некоторые улавливали в нем срыв и переход на более высокий тембр, дрожь, заикание, словно незнакомец в маске, державшийся в тени, вместе с лицом старался скрыть и явную неуравновешенность, что удавалось ему не всегда.

Стоктонский эпизод, случившийся в сентябре 1977 года, когда преступник украл запонки, был его двадцать третьим нападением и произошел после четко отмеренного летнего перерыва. Скрип крючков по карнизу, на которых держалась штора, разбудил двадцатидевятилетнюю хозяйку спальни на северо-западе Стоктона. Она подняла голову с подушки. При свете, горевшем снаружи, в патио, успела увидеть силуэт в дверях. Но тут луч фонарика ударил ей в лицо, ослепив, и силуэт исчез, а сгусток энергии быстро переместился к постели. Предыдущее нападение он совершил в выходные накануне Дня поминовения. Нынешнее произошло в половине второго ночи во вторник после Дня труда[7]. Лето кончилось. Он вернулся.

Теперь он охотился за парами. Пострадавшая женщина пыталась описать полицейскому неприятный запах, исходивший от человека, который на нее напал. Ей никак не удавалось описать его. Несоблюдение личной гигиены тут ни при чем, говорила она. Пахло не из подмышек и не изо рта. Полицейский отметил в протоколе, что со всей определенностью жертва смогла сказать только, что этот запах казался запахом возбуждения, исходившим не от какого-то определенного участка тела, а из каждой поры. Страж порядка спросил, нельзя ли поконкретнее. Но никаких уточнений она сделать не смогла. Все дело в том, что подобных запахов она никогда прежде не ощущала.

Как и в других эпизодах, произошедших в Стоктоне, преступник заявлял, что ему нужны деньги, но не брал наличных, хоть они лежали на виду. Что ему было нужно, так это вещи, ценные для тех, кого он подвергал насилию: обручальные кольца с гравировкой, водительские удостоверения, сувенирные монеты. Те запонки, фамильная реликвия в необычном стиле 50-х годов XX века, были украшены монограммой из инициалов «Н.Р.». Полицейский, который записывал показания, схематично изобразил их на полях протокола. Мне стало любопытно выяснить, насколько уникальна эта вещь. Благодаря поискам в Интернете я знала, что мужские имена на «Н» встречались сравнительно редко, всего один раз на сотню в 30–40-х годах XX века, когда скорее всего и родился первый владелец этих запонок. Я вбила их описание в «Гугл» и нажала ввод.

Нужна изрядная доля самонадеянности, чтобы решить, будто доморощенный детектив вроде меня сможет раскрыть сложное дело о серийных убийствах, которое оказалось не по зубам специальной следственной группе, включавшей представителей пяти полицейских отделений Калифорнии и ФБР. У моей увлеченности раскрытием преступлений личные корни. Нераскрытое убийство, случившееся по соседству с нами, когда мне было четырнадцать лет, пробудило во мне интерес к нераскрытым делам. С появлением Интернета мой интерес трансформировался в активные поиски. Как только документы публичного характера стали доступны в Сети и были изобретены изощренные поисковые системы, я поняла, что мой мозг, в котором хранятся детали преступлений, и пустая поисковая строка могут прекрасно взаимодействовать, и в 2006 году открыла сайт под названием «Дневник реальных преступлений» – «True Crime Diary». Когда мои близкие засыпают, я путешествую во времени и занимаюсь переосмыслением давних улик с применением технологий XXI века. Я принимаюсь стучать по клавишам, искать в Интернете улики, ускользнувшие от внимания властей, прочесывать оцифрованные телефонные справочники, школьные выпускные альбомы, панорамы мест преступления в гугл-картах – весь неисчерпаемый кладезь потенциальных ниточек для детектива с ноутбуком, существующего ныне в виртуальном мире. Своими гипотезами я делилась с преданными читателями моего блога.

Я написала о сотнях нераскрытых преступлений: от душегубов с хлороформом до священников-убийц. Однако дело «Убийцы из Золотого штата» захватило меня больше всех остальных. Помимо пятидесяти сексуальных нападений в Северной Калифорнии на нем лежала ответственность за десять зверских убийств на юге того же штата. Это дело растянулось на целое десятилетие и в итоге привело к изменению законов штата, касающихся базы данных по ДНК. Ни «Зодиак», который терроризировал Сан-Франциско в конце 1960-х и начале 1970-х, ни «Ночной охотник», приучивший жителей Южной Калифорнии запирать окна в 1980-х, не проявляли такой активности. Однако «Убийца из Золотого штата» остается малозаметной фигурой. У него не было броского, запоминающегося прозвища, пока я не ввела его в употребление. Он совершал нападения на территориях, подведомственных различным полицейским отделениям Калифорнии, которые не всегда делились информацией или тесно взаимодействовали друг с другом. К тому времени, когда анализ ДНК показал, что преступления, между которыми ранее не усматривали никакой связи, на самом деле совершил один и тот же человек, с момента последнего предположительно совершенного им преступления прошло более десяти лет, и его поимка не значилась в списке приоритетных задач. Он оставался на свободе, никем не замеченный и неопознанный.

И продолжал терроризировать своих жертв. В 2001 году одной жительнице Сакраменто позвонили в тот самый дом, где она подверглась нападению двадцатью четырьмя годами ранее. «Помнишь, как мы играли?» – прошептал мужской голос, когда она сняла трубку. Она узнала его мгновенно. Примерно то же самое он сказал в Стоктоне, когда шестилетняя дочь хозяев дома, направлявшаяся в туалет, увидела его в коридоре. Неизвестный стоял футах в двадцати от нее, он был в коричневой лыжной маске, черных вязаных митенках и без штанов. На ремне у него висел какой-то меч. «Я тут играю с твоими мамой и папой, – сообщил он. – Пойдем, посмотришь».

Меня зацепило то, что это дело казалось вполне поддающимся разгадке. Район разрушительных действий этого преступника был и слишком велик, и чересчур мал; он оставлял за собой множество жертв и обилие улик, но на сравнительно ограниченных территориях, что облегчало поиск потенциальных подозреваемых. Это дело стремительно затянуло меня. Любопытство переросло в одержимость. Я вела охоту, поглощенная лихорадочным перестуком клавиш – следствием приливов дофамина. И не я одна. Я обнаружила группу упорных искателей, которые собирались на одном форуме в Интернете и обменивались информацией и предположениями по этому делу. Не спеша выносить какие бы то ни было вердикты, я следила за их беседами на протяжении всех двадцати с лишним тысяч постов. Я отфильтровала типов с сомнительными мотивами и сосредоточила внимание на по-настоящему увлеченных участниках форума. Порой на этом форуме мелькали улики вроде снимка наклейки с подозрительной машины, которую видели незадолго до нападения, – это было что-то вроде краудсорсинга со стороны детективов, которые до сих пор пытались раскрыть это дело и которым катастрофически не хватало времени.

Я не считала его бесплотной тенью. И возлагала надежду на то, что человеку свойственно ошибаться. Он хоть где-нибудь да просчитался, рассуждала я.

К тому времени, когда летней ночью я вела поиски тех самых запонок, моя одержимость этим делом длилась уже почти год. Я питаю пристрастие к желтым блокнотам большого формата, особенно меня привлекает первый десяток страниц, когда все выглядит гладко и обнадеживающе. Частично исписанные блокноты были разбросаны по всей детской моей дочери – эта расточительная привычка отражает мое душевное состояние. Каждый блокнот – как ниточка, начатая и утерянная. За советами я обращалась к отставным детективам, работавшим по этому делу, и многих из них стала считать друзьями. Самонадеянность в них уже иссякла, но это не мешало им поддерживать мою. Охота на «Убийцу из Золотого штата», затянувшаяся почти на четыре десятилетия, казалась не столько эстафетой, сколько восхождением на неприступную гору группы фанатиков, связанных одним тросом. Старшим товарищам пришлось остановиться, однако они настаивали, чтобы я продолжала поиски. Одному из них я высказала опасение, будто я хватаюсь за соломинки.

– Хочешь совет? Вот и хватайся, – ответил он. – И работай с каждой, пока не сотрешь ее в порошок.

Моей самой последней соломинкой были украденные вещи. А мое настроение – далеко не оптимистичным. На Четвертое июля мы всей семьей собирались в Санта-Монику. Я еще не начала укладывать вещи. Прогноз погоды был ужасный. И вдруг я увидела его – единственный снимок из сотен появившихся на экране моего ноутбука, запонки в том же самом стиле, что и нарисованные в полицейском протоколе, точно с теми же инициалами. Я несколько раз сверила примитивный набросок, сделанный рукой полицейского, с фото на экране. В каком-то городке в Орегоне, в магазине со всевозможными винтажными вещами их продавали за восемь долларов. Я немедленно купила их и заплатила сорок долларов за доставку в течение суток. И направилась по коридору к спальне. Мой муж спал, лежа на боку. Присев на край постели, я пристально смотрела ему в лицо, пока он не открыл глаза.

– Кажется, я нашла его, – сказала я.

И мужу не понадобилось спрашивать, кто такой этот «он».

Часть 1

Ирвайн, 1981 год

После тщательного обследования дома полицейские объявили Дрю Виттуну: «Он ваш». Желтую ленту опустили, входную дверь закрыли. Бесстрастность и четкость полицейских, занятых работой, до сих пор помогали отвлекаться от пятна. Теперь оно стало неизбежностью. Спальня брата и невестки Дрю находилась неподалеку от входной двери, прямо за кухней. Стоя возле раковины, достаточно было повернуть голову влево, чтобы увидеть темные брызги, усеявшие белую стену над кроватью Дэвида и Мануэлы.

Дрю гордился своими крепкими нервами. В Полицейской академии их приучали справляться со стрессом, не теряя невозмутимости. Умение владеть собой было обязательным условием завершения учебы. Но до вечера этой пятницы, 6 февраля 1981 года, до того момента, как сестра его невесты подошла к столику в пабе «Ратскеллер» в Хантингтон-Бич и выпалила на одном дыхании: «Дрю, позвони своей маме», ему и в голову не приходило, что эти навыки – умение молчать и смотреть вперед, когда все вокруг в страхе таращат глаза и визжат, – понадобятся ему так скоро и так близко от дома.

Дэвид и Мануэла жили в доме номер 35 по улице Коламбус – одноэтажном типовом доме в новом жилом районе Ирвайна, Нортвуде. Словно одно из щупалец пригорода, этот район тянулся по прежней территории старого ранчо Ирвайн. На его окраинах еще преобладали апельсиновые плантации, и проникшие сюда бетон и асфальт граничили с безукоризненно ровными рядами деревьев, упаковочным цехом, общежитиями для сборщиков фруктов. О будущем меняющегося ландшафта свидетельствовали звуки: в реве бетономешалок тонул шум тракторов, которых становилось все меньше.

Конвейерный характер преображения Нортвуда маскировала атмосфера достоинства. Ряды высоких эвкалиптов, посаженных фермерами в 1940-х годах для защиты от суровых ветров со стороны Санта-Аны, не выкорчевали, а предназначили для иных целей. Застройщики воспользовались деревьями, чтобы разделить автомагистрали и отгородить от них микрорайоны. Жилой комплекс, где жили Дэвид и Мануэла, назывался Шейди-Холлоу и включал 137 домов с четырьмя вариантами планировки. Супруги выбрали планировку 6014 – «Ива»: три спальни, площадь 1523 квадратных фута. В конце 1979 года, когда дом был достроен, они переехали туда.

По мнению Дрю, дом выглядел очень по-взрослому, хоть Дэвид и Мануэла были всего на пять лет старше его. Прежде всего, он был совершенно новый. Кухонные шкафчики блистали новизной, внутри холодильника пахло пластиком. И места здесь хватало. Дрю и Дэвид выросли в доме примерно такой же площади, но в нем ютились семеро жильцов, которым приходилось в раздражении дожидаться своей очереди принять душ и сталкиваться локтями за обеденным столом. В одной из трех спален дома Дэвид и Мануэла хранили велосипеды, в другой Дэвид держал свою гитару.

Дрю старался не обращать внимания на уколы зависти, но правда заключалась в том, что он действительно завидовал старшему брату. Дэвид и Мануэла, женатые уже пять лет, оба имели работу и стабильный заработок. Она оформляла кредиты в «Первом банке Калифорнии», он занимался продажами в отделе импорта одного из дилерских центров «Мерседес-Бенц». Стремления, свойственные среднему классу, сплотили их. Они подолгу обсуждали, стоит ли мостить двор перед домом кирпичом или где лучше искать качественные восточные ковры. Дом номер 35 по улице Коламбус представлял собой только контур, который еще требовалось заполнить. В его пустоте содержалось обещание. По сравнению с ними Дрю чувствовал себя неопытным и неимущим.

После первого визита в дом родственников Дрю редко бывал там. Причина заключалась не столько в зависти или обиде, сколько в недовольстве. Мануэле, единственному ребенку в семье эмигрантов из Германии, была свойственна резкость, которая порой озадачивала. В «Первом банке Калифорнии» знали о ее способности напрямик заявить кому-нибудь, что ему не мешает подстричься, или указать на чужие просчеты. Ошибки своих коллег она заносила в список, который вела на немецком. Мануэла была тоненькой и миловидной, с высокими скулами и грудными имплантами: она сделала операцию после свадьбы, так как не отличалась пышными формами, а Дэвид, как она объяснила одной из коллег, неприязненно пожимая плечами, по-видимому, предпочитал большую грудь. Новой грудью Мануэла не хвасталась. Наоборот, предпочитала носить водолазки и складывать руки на груди, словно в ожидании схватки.

Дрю видел, что эти отношения устраивают его брата, человека замкнутого и нерешительного, который предпочитал говорить не прямо, а недомолвками. Но слишком уж часто Дрю уходил из этого дома подавленный: сменяющие одна другую обиды Мануэлы словно устраивали короткое замыкание в каждой комнате, куда она входила.

В начале февраля 1981 года Дрю услышал от кого-то из родных, что Дэвид нездоров и лежит в больнице, но не планировал навещать брата, с которым не виделся уже довольно долго. В понедельник, 2 февраля, Мануэла отвезла Дэвида в больницу общины Санта-Аны и Тастина, где ему поставили диагноз: острая гастроинтестинальная вирусная инфекция. Несколько последующих вечеров Мануэла придерживалась одинакового распорядка: сначала ужинала у своих родителей, затем отправлялась в больничную палату номер 320 проведать Дэвида. Каждый день они общались по телефону. Ближе к полудню в пятницу Дэвид позвонил в банк, где работала Мануэла, но узнал от ее коллег, что на работу она не явилась. Дэвид попытался дозвониться ей домой, слушал гудки и удивлялся: их автоответчик всегда включался после третьего гудка, обращаться с ним Мануэла не умела, значит, и отключить не могла. Тогда Дэвид позвонил ее матери, Рут, которая согласилась съездить к ним домой и проведать дочь. Не дождавшись, когда ей откроют дверь, мать отперла ее своим ключом и вошла в дом. А через пару минут близкий друг семьи Рон Шарп[8] был вызван туда же истерическим звонком Рут.

– Как только я посмотрел влево, я увидел ее раскинутые вот так руки и кровь по всей стене, – рассказывал детективам Шарп. – Но я никак не мог сообразить, как кровь попала на стену с того места, где она лежала. – В комнату он заглянул всего лишь один раз.

Мануэла лежала на постели лицом вниз. Она была одета в коричневый велюровый халат и частично закутана в спальный мешок, в котором иногда спала, когда зябла. Вокруг ее запястий и щиколоток виднелись красные следы от веревок, которыми ее вначале связали. Большая отвертка валялась на бетонном полу патио в двух шагах от раздвижной застекленной задней двери. Замок на двери был взломан.

Девятнадцатидюймовый телевизор вытащили из дома в юго-западный угол заднего двора, к высокому дощатому забору. Угол забора слегка разошелся, словно кто-то ударился о него или повис на нем всей тяжестью. При обследовании места преступления были замечены отпечатки подошв с рисунком в виде кружков как перед домом, так и за ним, а также на крышке газового счетчика с восточной стороны дома.

Первой из странностей, замеченных следователями, стало то, что единственным светом в спальне был тот, что проникал в нее из ванной. Об этом спросили Дэвида. Он находился в доме родителей Мануэлы, где собрались родные и друзья, скорбя и утешая друг друга. Следователи заметили, что Дэвид выглядит потрясенным и растерянным, от горя у него путались мысли. Отвечая на вопросы, он сбивался и резко менял тему. Вопрос о свете озадачил его.

– А где лампа? – спросил он.

Лампа с квадратной подставкой и хромированным круглым металлическим абажуром исчезла со стереоколонки, стоящей слева от кровати. Ее отсутствие позволило полиции предположить, каким именно тяжелым предметом, как дубинкой, Мануэлу забили насмерть.

Дэвида спросили, известно ли ему, почему из автоответчика пропала пленка. Он растерялся. Покачал головой. Можно предположить только, сказал он полицейским, что на автоответчик записался голос того, кто убил Мануэлу.

Все это выглядело очень странно. Особенно для Ирвайна, где преступления были редкостью. И это показалось странным полицейским Ирвайна: кое-кто из них счел все это инсценировкой. Пропало несколько ювелирных украшений, телевизор вытащили во двор. Но какой взломщик забывает на месте преступления отвертку? Может быть, Мануэла знала убийцу? Ее муж ночевал в больнице. Она позвала к себе знакомого. Вспыхнула ссора, он вытащил из автоответчика пленку, зная, что на ней его голос, взломал замок на раздвижной двери, а затем, в качестве последнего штриха, оставил там же отвертку.

Но далеко не все считали, что Мануэла была знакома с убийцей. На следующий день после обнаружения трупа Дэвида допросили в полиции Ирвайна. Его спрашивали, не возникало ли у него и его жены ранее подозрительных ситуаций. Подумав, Дэвид упомянул, что тремя или четырьмя месяцами ранее, в октябре или ноябре 1980 года, кто-то оставил возле дома следы. Дэвиду они показались отпечатками подошв теннисных туфель. Следы тянулись вдоль одной стороны дома до другой, а потом вели на задний двор. Ему выдали лист бумаги и попросили как можно точнее нарисовать эти следы. Он рисовал быстро, измученный и погруженный в себя. Дэвид не знал, что полицейские изготовили гипсовый слепок следов убийцы Мануэлы, оставленных возле дома в ночь убийства. Наконец Дэвид отодвинул листок. Он нарисовал подошву правой теннисной туфли с мелкими кружками на ней.

Дэвида поблагодарили и разрешили ему уехать домой. Полицейские сличили его набросок с гипсовым слепком. Рисунки совпали.

Многие люди, совершающие насильственные преступления, импульсивны, неорганизованны и легко попадаются. Подавляющее большинство убийств – дело рук людей, хорошо знакомых с жертвой, и, несмотря на все попытки сбить полицию со следа, таких преступников обычно быстро разоблачают. И лишь незначительное меньшинство, процентов пять всех преступников, представляют серьезную проблему: это те, чьи злодеяния свидетельствуют о тщательном планировании, ярости и полном отсутствии раскаяния. Убийству Мануэлы были присущи все отличительные признаки этого последнего типа. Об этом говорили и следы от веревок, и отсутствие самих веревок. И ужасные раны на голове жертвы. И несколько месяцев, прошедших после появления следов подошв с рисунком из мелких кружков, указывали на непреклонную настойчивость того, кто один знал о своей жестокости и своих планах.

В середине дня в субботу, 7 февраля, после тщательной проверки улик в течение предыдущих двадцати четырех часов, полиция провела еще один быстрый осмотр, а затем официально открыла Дэвиду доступ в дом. В то время компаний, профессионально наводящих порядок на местах преступлений, еще не существовало. Дверные ручки были запачканы черным порошком для снятия отпечатков пальцев. В матрасе на двуспальной кровати Дэвида и Мануэлы на месте участков, вырезанных криминалистами в качестве вещдоков, зияли дыры. Кровать и стена над ней по-прежнему были забрызганы кровью. Дрю с его полицейской подготовкой понимал, что он справится с уборкой лучше других, и решил заняться ею. Кроме того, он считал, что в долгу перед братом.

Однажды вечером за десять лет до этого их отец Макс Виттун заперся в одной из комнат после ссоры с женой. В то время Дрю учился в восьмом классе и как раз находился на школьной дискотеке. Самым старшим из детей в семье был восемнадцатилетний Дэвид, и именно ему пришлось выбивать дверь после того, как в доме прогремел выстрел из дробовика. Дэвид также уберег родных от зрелища разлетевшихся отцовских мозгов. Их отец покончил с собой за две недели до Рождества. Это событие будто лишило Дэвида уверенности в себе. С тех пор он постоянно пребывал в состоянии нерешительности. И если порой он улыбался губами, то глазами – никогда.

А потом он встретил Мануэлу. И снова оказался на твердой почве.

Ее свадебная фата висела на двери их спальни. Полицейские, полагая, что она может оказаться уликой, расспросили о ней Дэвида. Он объяснил, что это Мануэла отвела фате место на двери – редкое для нее проявление сентиментальности. Эта фата дала возможность мельком увидеть мягкую сторону натуры Мануэлы, ту сторону, которую мало кто знал и уже никто не узнает.

Невеста Дрю училась на медсестру. Она вызвалась помочь ему с уборкой места преступления. Им предстояло вырастить двоих сыновей и развестись после двадцати восьми лет брака. Даже в моменты худшего разлада Дрю шел на попятный, вспомнив, как она помогала ему в тот день: эту твердость духа и доброту он не смог бы забыть никогда.

Они принесли бутыли с хлоркой и ведра с водой. Надели желтые резиновые перчатки. Работа была тяжелой и грязной, но глаза Дрю оставались сухими, взгляд – безучастным. Он старался рассматривать происходящее как возможность чему-нибудь научиться. Работа полицейского предполагает способность к хладнокровному анализу. Надо держаться, даже когда приходится оттирать кровь твоей невестки с медного каркаса кровати. Чуть меньше чем за три часа они стерли следы насилия и навели в доме порядок к возвращению Дэвида.

Когда работа была закончена, Дрю сложил остатки моющих средств в багажник и сел за руль своей машины. Он вставил в замок ключ зажигания, но вдруг застыл, сжался, словно готовясь чихнуть. Странное, неудержимое чувство охватывало его. Возможно, от усталости.

Плакать он не собирался. Слезы были ни при чем. Он даже не помнил, когда плакал в последний раз. Дело было не в этом.

Он обернулся и уставился на дом номер 35 по улице Коламбус. Мысленно перенесся в тот момент, когда подъехал к этому дому впервые. Вспомнил, о чем подумал, пока сидел в машине, готовясь зайти в дом.

Брат и вправду хорошо устроился.

У него вырвался сдавленный всхлип – борьба в попытках сдержать его была проиграна. Дрю уткнулся лбом в руль и зарыдал. Это был не плач сквозь ком в горле, а буря беспощадного горя. Безудержная. Очищающая. В машине пахло аммиаком. Кровь из-под ногтей вычистилась лишь через несколько дней.

Наконец он велел себе собраться. У него находился небольшой предмет, который требовалось отдать на экспертизу. Найденный под кроватью. Никем не замеченный ранее.

Фрагмент черепа Мануэлы.

В субботу вечером следователи полиции Ирвайна Рон Вич и Пол Джессап, надеясь получить дополнительную информацию от близких Мануэлы, позвонили в дверь дома ее родителей на Лома-стрит в районе Гринтри. Им открыл отец убитой Хорст Рорбек. Днем ранее, вскоре после того, как дом был оцеплен и объявлен местом преступления, Хорста и его жену Рут доставили в полицию, где младшие чины допросили их по отдельности. Так Джессап и Вич (последний был назначен главным следователем по этому делу) познакомились с Рорбеками. Двадцать лет, проведенных в США, не смягчили немецкий характер Хорста. Он был совладельцем местной автомастерской и, как говорили, мог разобрать «Мерседес», пользуясь одним только гаечным ключом.

Мануэла была единственным ребенком Рорбеков. Каждый вечер она ужинала с ними. В ее личном ежедневнике в январе значились лишь две пометки – дни рождения ее родителей. Мама. Папа.

– Кто-то убил ее, – сказал Хорст на своем первом допросе в полиции. – Я убью этого типа.

Хорст стоял в дверях, держа бокал с бренди. Вич и Джессап вошли в дом. В гостиной собрались несколько ошеломленных родственников и друзей семьи. Когда следователи представились, каменное выражение исчезло с лица Хорста, и он взорвался. Он не был высокого роста, но в бешенстве словно вдруг вырос. На ломаном английском он кричал, какое отвращение внушает ему местная полиция, заявлял, что ее действий недостаточно. Послушав минуты четыре его гневный монолог, Вич и Джессап поняли, что в их присутствии здесь нет необходимости. Хорст был убит горем и нарывался на скандал. Его бешенство казалось взрывом реактивного снаряда в реальном времени. В ответ можно было сделать лишь одно: положить визитку на столик в прихожей и убраться восвояси.

Душевные муки Хорста имели особый оттенок раскаяния. У Рорбеков была огромная, армейской выучки немецкая овчарка по кличке Поссум. Хорст предлагал Мануэле взять Поссума к ней домой для охраны, пока Дэвид в больнице, но она отказалась. Невозможно было не возвращаться мысленно в недавнее прошлое и не представлять, как Поссум, оскалив пасть, с капающей с клыков слюной при первой же попытке взлома бросается на незваного гостя и прогоняет его.

Панихида по Мануэле состоялась в среду, 11 февраля, в церкви Сэддлбек в Тастине. Дрю заметил на другой стороне улицы полицейских, занятых фотосъемкой. После похорон он вернулся в дом на улице Коламбус вместе с Дэвидом. В гостиной братья засиделись за разговором до поздней ночи. Дэвид сильно опьянел.

– Они думают, что это я ее убил, – вдруг сказал Дэвид, имея в виду полицию. Его лицо было непроницаемым.

Дрю приготовился выслушать признание. Он не верил, что Дэвид физически был способен на убийство Мануэлы; вопрос заключался в другом – не нанял ли он кого-нибудь для этой цели. Дрю почувствовал, как в нем сработала полицейская выучка. Он не замечал ничего вокруг, кроме сидящего напротив брата. Насколько он понимал, шанс у него всего один.

– А ты что? – спросил Дрю.

Дэвид, всегда немного стеснительный, заметно дрожал по вполне понятным причинам. На него всей тяжестью обрушилась вина выжившего. В сердце возникла пустота: если кто-то и должен был умереть, так это он. В своем горе родители Мануэлы настойчиво искали, кого обвинить в случившемся. Их взгляды все больше напоминали удары по касательной. Но теперь, в ответ на вопрос Дрю, Дэвид ощетинился.

– Нет, – отрезал он. – Свою жену я не убивал, Дрю.

Дрю вдохнул полной грудью – как ему показалось, впервые с тех пор, как узнал об убийстве Мануэлы. Ему было необходимо услышать от Дэвида эти слова. Глядя в глаза брата, скорбные, но горящие убежденностью, Дрю понял, что он говорит правду.

Не только он считал, что Дэвид невиновен. Криминалист Джим Уайт из управления шерифа округа Ориндж участвовал в обследовании места преступления. Хорошие криминалисты – это живые сканеры: они входят в незнакомые комнаты, где царит хаос, выявляют в нем важные следы и улики и абстрагируются от всего прочего. Они работают в стрессовых ситуациях. Состояние места преступления напрямую зависит от времени, оно постоянно находится на грани разрушения. Каждый входящий означает потенциальную угрозу загрязнения. Криминалисты приходят, нагруженные инструментами для сбора и хранения улик: бумажными пакетами для вещдоков, пломбами и печатями, рулетками, ватными палочками, специальной упаковочной бумагой, гипсом. На месте убийства Мануэлы Виттун вместе с Уайтом работал следователь Вич, указывавший, какие именно образцы следует взять. Уайт собрал похожие на чешуйки следы грязи, найденные рядом с кроватью. Окунул ватную палочку в пятно разбавленной крови на унитазе. Стоял рядом с Вичем, когда переворачивали тело. Оба отметили огромную рану на голове, следы от веревок и какую-то ссадину на правой руке. На левой ягодице убитой нашелся след, оставленный, как потом определил коронер, скорее всего ударом кулака.

Второй этап работы криминалистов происходит в лаборатории, где ведется анализ собранных свидетельств. Уайт сравнил коричневую краску на отвертке убийцы с краской популярных марок и сделал вывод, что она наиболее соответствует «оксфордской коричневой», выпускаемой компанией «Бехр». Как правило, в лаборатории работа и завершается. Криминалисты – это не следователи. Они не проводят допросы и не прорабатывают версии. Но Уайт находился в исключительном положении. Отдельные полицейские участки округа Ориндж расследовали преступления, совершенные на их территории, своими силами, но большинство обращались за помощью в криминалистическую лабораторию при управлении шерифа. Таким образом, следователи, работавшие по делу Виттун, знали только о подобных случаях в Ирвайне, а Уайт побывал на местах преступлений по всему округу – от Санта-Аны до Сан-Клементе.

Для полиции Ирвайна убийство Мануэлы Виттун было редким явлением.

Для Джима Уайта – тем, с чем он уже сталкивался.

Дана-Пойнт, 1980 год

Роджер Харрингтон прочел записку, подсунутую под дверной звонок. Она была датирована вчерашним днем – 20 августа 1980 года.

Патти и Кит!

Мы заезжали в 7.00, дома никого не оказалось.

Позвоните нам, если планы изменились.

Записку подписали Меридет и Джей – Роджер знал, что так зовут друзей его снохи. Он попробовал открыть входную дверь и с удивлением обнаружил, что она заперта. Кит и Патти редко запирались, когда были дома, особенно ожидая его к ужину. Свернув на подъездную дорожку к дому, Роджер нажал кнопку двери гаража и увидел, что обе машины, «Эм-Джи» Кита и «Фольксваген» Патти, стоят внутри. Если хозяев дома нет, они, наверное, на пробежке, рассудил Роджер. Он нашел ключ в тайнике в патио, над решеткой для вьющихся растений, и вошел в дом, прихватив с собой необычно пухлую стопку почты.

Этот дом, номер 33381 по Коклшелл-драйв, был одним из примерно 950 строений в Нигел-Шорс, закрытом жилом комплексе в Дана-Пойнте – приморском городке на юге округа Ориндж. Коттедж принадлежал Роджеру, хотя сам он жил в многоквартирном доме в соседнем Лейквуде, откуда было ближе до его офиса в Лонг-Бич. Его двадцатичетырехлетний сын Кит, студент-медик третьего курса Калифорнийского университета в Ирвайне, и его жена Патти, медсестра, временно поселились в этом доме, чему Роджер был только рад. Ему нравилось, когда все родные живут по соседству.

Дом был отделан в стиле конца семидесятых. Рыба-меч на стене. Люстра с абажуром от «Тиффани». Подвесные веревочные кашпо для цветочных горшков. В кухне Роджер смешал себе коктейль. Хоть смеркаться еще не начинало, в доме было сумеречно и тихо. Общую неподвижность нарушала только искрящаяся синева океана, видневшаяся через обращенные на юг окна и раздвижные застекленные двери. У кухонной раковины стоял пакет из «Альфа Бета» с двумя банками консервов. Буханка пастушьего хлеба была вынута, рядом лежали три зачерствевших ломтя. В сердце Роджера начал мало-помалу закрадываться страх.

Он направился по коридору, застеленному ковровым покрытием цвета охры, к спальням. Дверь комнаты для гостей, которую занимали Кит и Патти, была открыта. Сквозь закрытые жалюзи почти не проникал свет. Постель оказалась застеленной, стеганое одеяло подтянуто почти до деревянного изголовья кровати. Странный бугор под покрывалом привлек внимание Роджера, когда он уже собирался закрыть дверь. Он подошел к кровати, протянул руку и нащупал на постели что-то твердое. И отдернул покрывало вместе с одеялом.

Контраст между видимостью застеленной постели и тем, что обнаружилось под одеялом, был чудовищен. Кит и Патти лежали ничком. Их руки были вывернуты под неестественным углом, ладонями вверх. Они казались сломанными в самом что ни на есть буквальном смысле слова. Если бы не потолок, можно было бы подумать, что они упали с огромной высоты, – так много крови натекло под ними.

Кит был младшим из четырех сыновей Роджера. Он прекрасно учился. В старших классах был неизменным шорт-стопом сборной местной бейсбольной конференции. До Патти имел длительные отношения лишь с одной девушкой, вместе с которой учился на подготовительных курсах будущих студентов-медиков. Все были уверены, что на ней он и женится, – до тех пор, пока по необъяснимой, с точки зрения Роджера, причине она не выбрала другой медицинский колледж и пара распалась. Вскоре после этого в медицинской школе при Калифорнийском университете в Ирвайне Кит познакомился с Патти, и меньше чем через год после этого они поженились. В глубине души Роджер тревожился, считая, что Кит слишком поспешил завязать новые отношения, однако Патти была такой же доброй и порядочной, как Кит, и порвала с предыдущим парнем, вместе с которым жила, потому что он увлекался марихуаной. Патти и Кит, казалось, были преданы друг другу всей душой. В последнее время Роджер часто виделся с детьми, как он называл их. Он помогал им установить новую систему полива с разбрызгивателями во дворе. В прошлую субботу они втроем привели в порядок кусты. Позже тем же вечером все вместе устроили барбекю по случаю дня рождения отца Патти.

В кино люди, нашедшие труп, не верят своим глазам и в отчаянии трясут его. Роджер этого не сделал. Не было необходимости. Даже в сумеречном свете он видел, что светлая кожа его сына стала лиловой.

Не было ни следов борьбы, ни свидетельств проникновения со взломом, хотя одна из раздвижных дверей, возможно, осталась незапертой. Согласно чеку из «Альфа Бета», Патти купила продукты в 21.48 во вторник. Ее сестра Сью звонила в тот же день позже, в 23.00. Кит ответил ей сонным голосом и передал трубку Патти. Та сообщила Сью, что они уже в постели, сказала, что ждет рано утром звонка из агентства медсестер. В ране на голове Патти нашли обломок какого-то латунного предмета. Предположительно в тот отрезок времени, когда Патти закончила говорить с сестрой и когда она не вышла на работу в среду утром, кто-то прихватил со двора недавно установленную латунную насадку разбрызгивателя и проник в дом. На закрытой территории, с охранником на въезде. И никто ничего не услышал.

Изучая свидетельства по делу Виттун шесть месяцев спустя, криминалист Джим Уайт из управления шерифа округа Ориндж почувствовал, что оно как-то связано с убийством супругов Харрингтон. Сходство между этими преступлениями прослеживалось и в большом, и в малом. Жертвы принадлежали к среднему классу, их забили насмерть в постели ударами по голове орудием, найденным убийцей в доме жертв. В обоих случаях убийца, покидая дом, унес орудие преступления с собой. В обоих случаях убитые женщины были изнасилованы. На трупах Кита и Патти Харрингтон обнаружились следы связывания, обрезки шнура для макраме нашли в постели и вокруг нее. В деле об убийстве Виттун, совершенном шесть месяцев спустя, такие следы также присутствовали на трупе, но самого материала, которым связывали жертву, на месте преступления не оказалось. Это различие, похоже, свидетельствовало о том, что преступник извлекал уроки из прошлых ошибок.

Два этих дела об убийствах объединяла также примечательная связь с медициной. Кит Харрингтон был студентом-медиком в Калифорнийском университете в Ирвайне, Патти – медсестрой, работавшей иногда посменно в больнице Милосердия в Санта-Ане. Дэвид Виттун, муж Мануэлы, в момент ее убийства являлся пациентом больницы района Санта-Ана – Тастин.

Сильно обгоревшая деревянная спичка была найдена на полу в кухне Харрингтонов. Никто из них не курил, поэтому следователи сочли, что спичку оставил убийца.

Четыре деревянные спички обнаружились на цветочной клумбе у боковой стены дома Виттунов.

Дело супругов Виттун расследовала полиция Ирвайна, супругов Харрингтон – управление шерифа округа Ориндж. Следователи обеих групп обсуждали возможную связь между преступлениями. Нападение на двоих людей, совершенное убийцей Харрингтонов, было признано нетипичным. И чрезвычайно рискованным. Оно свидетельствовало о том, что убийце хотя бы отчасти доставляет удовольствие повышать ставки. Стал бы тот же преступник шесть месяцев спустя нападать на единственную жертву, как произошло в деле Виттун? Нашлось и возражение: нахождение Дэвида в больнице было случайностью. Значит, убийца удивился, застав Мануэлу в ту ночь одну?

Кража (украшений Мануэлы) – против отсутствия кражи. Проникновение со взломом – против отсутствия следов взлома. Отпечатки пальцев не были найдены, и сличать было нечего; анализ ДНК в то время был еще делом далекого будущего. Убийца не оставил на месте преступления и туза пик в качестве своего опознавательного знака. Но кое-какие мелкие подробности все же обнаружились. Когда на Кита Харрингтона обрушился убивший его удар, на деревянном изголовье над ним образовалась зазубрина. По расположению деревянной щепки, найденной между ногами Патти, было установлено, что Кита убили первым, а затем на Патти было совершено сексуальное нападение. Такая последовательность событий означала для нее максимум страданий. Убийца Мануэлы пробыл с ней достаточно долго, чтобы довести ее до состояния острого стресса и тошноты: на постели нашли ее рвоту.

«Особая жестокость» как чрезмерное применение силы или нанесение чрезмерного ущерба – популярный термин, которым порой злоупотребляют в расследованиях преступлений и детективах или же применяют его неправомерно. Даже опытным следователям, ведущим дела об убийствах, случается неверно истолковывать поведение преступника, когда он применяет избыточную силу. Обычно полагают, что убийство, характеризующееся особой жестокостью, означает наличие каких-либо отношений между преступником и жертвой, вырвавшуюся на свободу накопленную ярость, порожденную близким знакомством. Как принято говорить, «это личное»[9].

Однако это допущение не учитывает внешние причины подобного поведения. Уровень примененной силы может зависеть от степени сопротивления жертвы. Страшные раны, которые выглядят как последствия чудовищного разлада в личных взаимоотношениях, могут быть результатом затяжной борьбы совершенно незнакомых людей.

Большинство преступников, совершающих насильственные преступления, пробивают себе путь по жизни, подобно живым кувалдам. Вместо рук у них кулаки, поле зрения ограничено тем, что находится непосредственно перед ними. Они легко попадаются. Слишком много болтают. Возвращаются на место преступления, привлекая столько же внимания, сколько пивные банки, привязанные к бамперу. Но порой случается и «голубая луна» – второе полнолуние в месяц. И мимо крадется снежный барс.

Время от времени следователям встречается убийство, характеризующееся как совершенное с особой жестокостью, при котором жертва не сопротивлялась убийце, с которым не была знакома.

Поскольку и Мануэла, и Патти были связаны, следовательно, по определению не могли сопротивляться, сила, использованная, чтобы забить их насмерть, свидетельствовала о крайней степени ярости, направленной на женщину. Сочетание такой исступленной злобы с тщательным планированием выглядело нетипично. Криминалистическое сходство между делами отсутствовало, зато имелось ощущение, что в обоих случаях действовал один и тот же разум, – разум человека, который почти не оставлял улик, почти не говорил и не показывал лица, бродил, никем не замеченный, в местах скопления представителей среднего класса, – самый заурядный человек с психическим расстройством.

Возможную связь между этими двумя делами никогда не отметали полностью – просто отложили ее рассмотрение, когда стало ясно, что оба расследования зашли в тупик. В августе 1981 года в нескольких газетных статьях поднимался вопрос, имеет ли дело Харрингтонов какое-либо отношение к другим недавним двойным убийствам в Южной Калифорнии. «Неужели это психопат “Ночной охотник” убивает южнокалифорнийские пары в их собственных постелях?» – так начиналась одна из статей в «Лос-Анджелес таймс».

Впервые идея о связи между двумя убийствами возникла в управлении шерифа округа Санта-Барбара. Следователи там работали по двум делам о двойных убийствах и одному – о нападении с ножом, при котором паре удалось сбежать. Но в других округах, где расследовали предположительно связанные дела, Вентура и Ориндж, не поддержали эту гипотезу. Власти Вентуры, еще не оправившиеся после широкой огласки судебного слушания, во время которого дело против подозреваемого в совершении одного из двойных убийств с треском развалилось, якобы высказали мнение, что Санта-Барбара слишком поспешила с выводами. В округе Ориндж тоже были настроены скептически. «Мы так не считаем», – заявил следователь Дэррил Коудер.

Этим все и закончилось. Прошло пять лет. Десять лет. Ни один свидетель, располагающий ценными сведениями, так и не позвонил. Необходимая информация, приобщенная к материалам дел, которые периодически пересматривали, так и не была разглашена. Роджер Харрингтон, обративший внимание на детали, пытался сам раскрыть убийства Кита и Патти. Он нанял частного детектива. Предложил щедрую награду. Были опрошены друзья и коллеги. Все напрасно. В отчаянии Роджер, упорный бизнесмен, всего добившийся своими силами, не выдержал и обратился к ясновидящему. Но и тот не сумел рассеять туман. Роджер перебирал в памяти каждую минуту, которую провел с Китом и Патти накануне их гибели. Их убийство как набор обрывочных подробностей, которые так и не были связаны воедино, непрестанно крутилось у него в голове.

Голливуд, 2009 год

Папарацци, выстроившись в четыре ряда, толпились и толкались локтями по обе стороны красной ковровой дорожки. Мой муж Пэттон позировал перед камерами в своем щегольском синем костюме в тонкую полоску. Сверкали вспышки. Десятки рук с микрофонами тянулись из-за металлического ограждения. Прибыл Адам Сэндлер. Центр внимания сместился. Шум нарастал и стихал волнами. Затем явился Джадд Апатоу. Джона Хилл. Крис Рок. Это было в понедельник, 20 июля 2009 года, в седьмом часу вечера. Мы приехали в кинотеатр «Арклайт синемаз» в Голливуде на премьеру фильма «Приколисты». Наверное, где-то сохранился так и не опубликованный снимок какой-нибудь знаменитости, где на дальнем плане можно разглядеть женщину в черном платье-футляре и удобных туфлях. Вид у меня растерянный и взволнованный, я таращусь в свой айфон, потому что именно в этот момент, когда меня окружали ярчайшие из всемирно известных звезд, я узнала, что неуловимый преступник, за которым я охотилась как одержимая, преступник, совершавший двойные убийства и скрывавшийся на западе и северо-западе страны на протяжении последних тридцати семи лет, наконец был найден.

Спрятавшись за бетонной колонной, я позвонила единственному человеку, для которого, как я знала, эта новость важна так же, как и для меня, – репортеру Питу Кингу, много лет проработавшему в «Лос-Анджелес таймс», а теперь ведавшему связями со СМИ в Калифорнийском университете. Он сразу же ответил на звонок.

– Ты уже знаешь, Пит? – с трудом выпалила я.

– Знаю что?

– Я только что получила имейл со ссылкой на новостной сюжет. Где-то в глуши, в горах Нью-Мексико произошла перестрелка. Погибли два человека. Помощник шерифа и тип, за которым он охотился. Какой-то таинственный житель гор, грабивший дома местных.

– Не может быть, – отозвался Пит.

– Может, – возразила я. – Они сняли его отпечатки пальцев.

Признаюсь честно: в тот момент я сделала паузу – для пущего драматизма.

– Джозеф Генри Берджесс, – провозгласила я. – Пит, мы оказались правы. Все это время он был рядом.

Наше ошеломленное молчание продлилось всего секунду. Я знала, что Питу не терпится метнуться к компьютеру. Организаторы премьерного показа уже загоняли зрителей в зал. Я видела, что Пэттон высматривает меня.

– Выясни подробности, – попросила я Пита. – Сама я не могу. У меня дела.

Дела эти вовсе не были моими. Да, понимаю: неприязнь к походам на кинопремьеры – не самая распространенная и понятная из личных заморочек и попадает скорее в категорию завистливого «везет же некоторым». С этим все ясно. Сейчас объясню. Моя ложная скромность тут ни при чем, просто мне еще ни разу не случалось побывать на голливудском мероприятии, где никто не заправил бы мне торчащий ярлычок, не застегнул пуговицу или не сообщил бы, что у меня на зубах губная помада. Однажды кто-то из распорядителей шлепнул меня по пальцам, чтобы я перестала грызть ногти. Моей позе на красной дорожке лучше всего соответствует описание «голова в плечи и вперед на полусогнутых». Но мой муж – актер. Я люблю его и восхищаюсь его работой и работой наших друзей, и в комплекте ко всему этому идут редкие посещения подобных мероприятий. Так что приходится роскошно одеваться и в некоторых случаях делать профессиональный макияж. За тобой присылают авто представительского класса с водителем, отчего испытываешь неловкость и чувство вины. Бодрый пиарщик, с которым ты незнакома, ведет тебя по красной ковровой дорожке, где тебе отовсюду кричат «сюда улыбочку!» и «еще сюда!» сотни незнакомых людей со вспышками вместо лиц. А потом, после этих кратких минут наигранного гламура, вдруг оказываешься в самом обычном скрипучем кресле кинотеатра, потягиваешь колу-лайт из запотевшего пластикового стаканчика и грызешь теплый попкорн, пачкая пальцы солью. Свет гаснет. Все начинают изображать энтузиазм.

Когда мы направлялись на тусовку после показа, Пэттона познакомили с режиссерами «Адреналина» – боевика, который ему нравится, с Джейсоном Стэйтемом в главной роли. Пэттон порадовал их перечислением своих любимых моментов из фильма. «Я без ума от Стэйтема», – признался он. Попрощавшись с режиссерами, мы остановились понаблюдать за толпой, втискивающейся в бальный зал комплекса «Голливуд энд Хайленд сентер». Нас ждали напитки, деликатесные мини-чизбургеры, а может, даже кумир моего мужа – актер, комик и писатель Гарри Шендлинг. Пэттон прочел мои мысли.

– Да без проблем, – заявил он.

По пути на выход нас перехватила одна из приятельниц.

– Спешите домой к малышке? – тепло улыбнулась она. Нашей дочери Элис было всего три месяца.

– Ну ты же понимаешь, обычное дело, – ответила я.

Между тем дело было далеко не обычным: я отказывалась от пафосной голливудской вечеринки ради возвращения не к моему спящему младенцу, а к моему ноутбуку, чтобы всю ночь провести в поисках информации о человеке, с которым я никогда не встречалась, убившем людей, которых я не знала.

Незнакомые мне мужчины, совершавшие насильственные преступления, занимали мои мысли на протяжении всей моей взрослой жизни: это началось задолго до 2007 года, когда я впервые узнала о преступнике, которого в конце концов прозвала «Убийцей из Золотого штата». Та часть мозга, где обычно хранится спортивная статистика, или рецепты десертов, или цитаты из Шекспира, у меня была отведена под галерею мучительных образов: принадлежавший погибшему мальчишке велосипед «Би-Эм-Экс» валяется в канаве у проселочной дороги, а его колеса все еще крутятся; клочок микроскопических зеленых ворсинок, собранных со спины мертвой девушки.

Незачем говорить, что мне хотелось бы не зацикливаться на таких подробностях. Разумеется, я предпочла бы избавиться от этого тлена. Я завидую, например, людям, одержимым Гражданской войной в США, которая изобилует подробностями, но находится в отведенных ей рамках. А в моем случае чудовища отступают, но никогда не исчезают. Они давно мертвы, но заново рождаются, когда я пишу о них.

Первое из них, безликое, так и не пойманное, оставило свой отпечаток в моей душе, когда мне было четырнадцать лет, и с тех самых пор я отказываюсь от удовольствий ради поиска ответов.

Ок-Парк

Терри Китинга я слышу еще до того, как успеваю увидеть. Он барабанщик и учитель игры на ударных инструментах, и его зычный голос – вероятно, следствие либо потери слуха, либо привычки орать на учеников. «Это я, Терри!» – кричит он. Я поднимаю взгляд от своего мобильника, в который засмотрелась, пока ждала его, и вижу белого мужчину среднего роста, с каштановой шевелюрой и чуть ли не самым здоровенным стаканом из «Старбакса». На нем «ливайсы» и зеленая футболка с логотипом футбольного клуба «Шемрок». Но обращается он не ко мне. Он идет через улицу к дому номер 143 по Саут-Уэсли-авеню, угловому кирпичному, в Ок-Парке, штат Иллинойс, где мы договорились встретиться. Зовет мужчину лет пятидесяти, который возится с машиной на подъездной дорожке. Мужчина – долговязый и худой, чуть сутулый, с некогда темными, а теперь поседевшими волосами. Такие лица, как у него, порой нелестно называют «топорными».

Никакой душевной теплоты в нем не чувствуется. Зато есть нечто знакомое. Внешне он очень напоминает членов семьи, которая жила в этом доме во времена моего детства; некоторые из детей в ней были моими ровесниками, так что я их знала. Должно быть, это старший из братьев, соображаю я, который либо выкупил дом, либо унаследовал его от своих родителей.

Он смотрит на Терри и ничем не показывает, что узнал его. Я вижу, что Терри это не смущает, и меня охватывает неловкость. Материнский инстинкт велит мне протянуть ему руку помощи, отвлечь внимание, утихомирить. Но я же вижу, что Терри хочет отметиться в памяти этого человека. Ведь они как-никак давние соседи.

– Да я же был с пацанами, которые нашли тот труп! – кричит Терри.

Мужчина пристально смотрит на Терри, стоя рядом со своей машиной. И молчит. Это подчеркнуто враждебное бездействие. Я отвожу взгляд и устремляю его на крошечную статую Девы Марии у северо-восточного угла газона перед домом.

Двадцать девятое июня 2013 года, субботний день, непривычно холодный и ветреный для летнего Чикаго. В небе, на расстоянии квартала к западу, виден шпиль католической церкви Святого Эдмунда, давней церкви моей семьи, в школу при которой я ходила с первого по третий класс.

Мужчина снова принимается чинить свою машину. Терри сворачивает вправо. И замечает меня на тротуаре, на расстоянии тридцати метров. Наши взгляды встречаются, я оживляюсь и энергично машу ему, компенсируя только что случившееся. Терри учился классом старше меня в школе при церкви Святого Эдмунда. Помню, последний раз я виделась с ним тридцать пять лет назад. Я мало что о нем знаю, если не считать недавно обнаруженных материалов о той же августовской ночи 1984 года, которая изменила жизнь для нас обоих.

– Мишель! – вопит он, направляясь ко мне. – Ну, как там Голливуд?

Мы неловко обнимаемся. Его манера поведения мигом переносит меня обратно, в Ок-Парк моего детства: резкий чикагский акцент с носовыми гласными, то, как он позже объявляет, что ему пора «линять». У него вихор на лбу, розовые обветренные щеки и полное отсутствие притворства. Что у него на уме, то и на языке: мысли не пропущены ни через какой фильтр расчета. Он сразу переходит к делу.

– Так вот, насчет того, что здесь случилось, – говорит он и увлекает меня обратно к тому дому.

Я колеблюсь. Может, опасаюсь реакции и без того недовольного владельца. А может, мне кажется, что чем ближе мы подойдем к нему, тем с большей вероятностью перенесемся в душную летнюю ночь, когда мы еще катались на великах, но уже впервые попробовали пиво.

Я смотрю в сторону того самого переулка.

– Может, повторим путь, которым вы шли той ночью?

Ок-Парк граничит с чикагским Вест-Сайдом. Эрнест Хемингуэй, который вырос здесь же, назвал его городом «широких газонов и узких умов», но у меня остались другие впечатления. Мы жили в продуваемом сквозняками трехэтажном викторианском особняке на участке 300 по Саут-Сковилл-авеню – улице без сквозного проезда в центре района. К северу от нас находился «Дом и студия Фрэнка Ллойда Райта» и довольно зажиточный район, застроенный домами в архитектурном стиле прерий, – обиталище представителей свободных профессий. Моя подруга Кэмерон жила в одном из особняков, спроектированных Райтом. Ее отчим был адвокатом, специалистом по гражданским правам, а мать, кажется, керамистом. От них я узнала, что такое вегетарианская соль, и услышала слово «кабуки». Помню, как отчим посоветовал нам с Кэмерон, тяготевшим к черным блузам и исповедальной поэзии, посмотреть фильм-концерт группы «Токинг хэдс» под названием «Хватит искать смысл»[10], чтобы встряхнуться.

К югу от нас жили преимущественно католики-ирландцы из числа «синих воротничков». В их домах всегда было на несколько градусов холоднее, чем хотелось бы, и кровати без изголовий. Иногда какой-нибудь отец семейства сбегал с двадцатилетней пассией, и больше его никто не видел, – но развода так и не было. Моя подруга по колледжу, которая провела у меня в гостях весенние каникулы на втором курсе, решила, что моему отцу захотелось посмешить нас, когда он начал посвящать меня в местные сплетни. Потом она объясняла, что фамилии звучали уж слишком вызывающе по-ирландски: Коннелли, Фланнери, О’Лири. И т. д., и т. п. Однажды я случайно услышала, как одна изможденная мать семейства, ирландка-католичка из окрестностей Ок-Парка, отвечала на вопрос о нашей семье. Ее спросили:

– Сколько же у Макнамара детей?

– Всего шестеро, – ответила она. У нее самой было одиннадцать.

Наша семья принадлежала к обеим сторонам Ок-Парка. Мои родители были из местных, которых называли «вестсайдскими ирландцами». Они познакомились в старших классах. Мой отец был щербатым и веселым, любил смеяться, моя мать – непьющей старшей дочерью двух заядлых тусовщиков. Она обожала Джуди Гарленд и через всю жизнь пронесла увлечение Голливудом. «Мне часто говорили, что я похожа на Джин Тирни», – однажды смущенно сказала она мне. Я не знала, о ком она говорит. А когда много лет спустя посмотрела «Лору», загадочная героиня с точно такими же, как у мамы, пышными каштановыми волосами с золотистым отливом и изящно очерченными скулами очаровала меня.

По семейному преданию, мои родители начали встречаться после того, как мой отец постучался в дверь моей матери, якобы разыскивая кого-то из своих друзей. Я верю, что так и было. Подход к эмоциональным вопросам окольными путями устраивал их. У обоих были огромные глаза – у отца голубые, у мамы зеленые, – которые выражали всю полноту чувств, которые зачастую они не могли высказать словами.

Учась в Университете Нотр-Дам, отец подумывал о духовной семинарии. Его даже прозвали Братом Лео. Мама подумывала о других поклонниках и прикидывала, какие еще возможны варианты ее будущей фамилии. Но Брат Лео решил, что в семинарии слишком мало пьют. Их друг, преподобный Мэлэки Дули, сочетал их узами брака на следующий день после Рождества в 1955 году. В сентябре 1956-го родилась моя старшая сестра Марго. Стоило поддразнить маму подсчетами и вопросительно поднятой бровью, и она заливалась краской. В школе ее звали «пай-девочкой».

После Школы права Северо-Западного университета мой отец устроился в компанию «Дженнер энд Блок» в деловой части города. Там он прослужил тридцать восемь лет. Большинство дней начиналось для него на нашей открытой передней веранде – в одной руке «Чикаго трибюн», в другой чашка чаю – и заканчивалось очень сухим мартини «Бифитер» со льдом и спиралью цедры. Когда же в 1990 году он решил стать трезвенником, то объявил об этом со свойственной ему оригинальностью. Все его дети получили отпечатанное на бланке письмо. «Моему любимому дитю, – начиналось оно. – Я решил примкнуть к поколению “Пепси”». Позднее он утверждал, что лишь двое из его детей поверили этому обещанию. Одной из них была я.

Мои сестры и брат появились на свет один за другим; я, самая младшая, родилась после шестилетнего перерыва. Самая близкая ко мне по возрасту сестра, Мэри-Рита, была гораздо старше меня и не могла составить мне компанию в играх. Теперь, когда я вспоминаю прошлое, у меня возникает такое чувство, будто я родилась на вечеринке, начинающей затихать. К моменту моего появления на свет родители уже обзавелись одинаковыми удобными креслами от компании «Лей-зи-бой». Входная дверь нашего дома была частично застеклена, и, стоя за ней, можно было увидеть в гостиной высокую спинку маминого бежевого кресла. Когда к кому-нибудь из детей приходили друзья и звонили в дверь, мама поднимала руку и делала кругообразные движения кистью. «Обойдите», – кричала она, имея в виду, что задняя дверь не заперта.

Семьи, жившие в нашем квартале, поддерживали тесную связь, но все дети были ровесниками моих старших сестер и брата. Они бегали одной компанией и возвращались домой в сумерках. Я отчетливо помню, каково это – быть подростком в 1970-х годах, потому что проводила с ними много времени. Моя сестра Кэтлин, на десять лет старше меня, в то время была (и остается теперь) самым ярко выраженным экстравертом в нашей семье, она таскала меня с собой повсюду, как любимую игрушку. Помню, как рискованно я пристраивалась на удлиненном сиденье ее велосипеда, когда она крутила педали, направляясь к бакалее «Джуэл» на Мэдисон-стрит. Казалось, ее знали все. «Эй, Бини!» – то и дело окликали ее, называя этим давним прозвищем.

В первый год учебы Бини в старших классах она по уши влюбилась в Антона – тихого блондина, который занимался легкой атлетикой. На одно из его состязаний она взяла с собой меня. Мы спрятались высоко на трибунах, чтобы поглазеть на него. Помню, каким ошалелым от любви было ее лицо, когда мы увидели, как он сорвался с линии старта. В то время я еще не понимала, что сложности старшего школьного возраста отнимают ее у меня. Вскоре мне пришлось, сидя в одиночестве на верхней ступеньке задней лестницы, ведущей из нашей кухни на второй этаж, наблюдать, как парни с короткими бакенбардами хлещут пиво в нашем уголке для завтрака под включенный слишком громко «Джокер» группы «Стив Миллер бэнд».

Все в нашей семье изображают благоговейный восторг, вспоминая о том дне 1974 года, когда в дом напротив переехали сестры Ван – моя ровесница Лайза и Крис годом старше.

– Слава богу! – ехидничают они. – Иначе что бы мы с тобой делали?

Со многими из своих ближайших друзей мои родители общались еще со средних и старших классов школы. Как и следовало ожидать, собственное умение поддерживать такие тесные связи в мире, где становится все больше кратковременного и непостоянного, служило им поводом для гордости, но вместе с тем, по-моему, создавало эффект изоляции. Очутившись вне привычной среды, они чувствовали себя немного неловко. Думаю, обоим была свойственна скрытая застенчивость. Их тянуло к более сильным натурам. Напряжение они разряжали с помощью юмора, порой довольно едкого. Особенно мама, которая, казалось, всегда что-нибудь подавляла – эмоции, ожидания. У нее были маленькие веснушчатые руки и привычка теребить собственные пальцы в любой неприятной ситуации.

Не поймите меня неправильно: оба они были энергичными, любознательными людьми, которые путешествовали, чтобы посмотреть большой мир, когда могли себе это позволить. Выступление моего отца по проигранному им в 1971 году делу в Верховном суде до сих пор изучают на уроках конституционного права. Родители выписывали журнал «Нью-Йоркер». Они всегда интересовались массовой культурой и тем, что считалось хорошим или популярным. Мама разрешила сводить ее в кино на «Ночи в стиле буги». («Теперь придется двадцать раз подряд посмотреть «Звуки музыки», чтобы забыть такое», – сказала она после этого.) Они были демократами в духе Кеннеди. «Прогрессивными в политическом смысле, – любила повторять мама, – но консервативными в социальном». Отец возил моих старших сестер, когда тем было десять и восемь лет, в центр города послушать речь Мартина Лютера Кинга. В 1984-м они голосовали за Мондейла. Но когда мне было девятнадцать, мама однажды в панике разбудила меня ни свет ни заря, потрясая полной горстью каких-то незнакомых (ей) пилюль. И не смогла заставить себя выговорить слово «таблетки».

– Ты сидишь на… – Она осеклась.

– Клетчатке, – договорила я и снова уснула.

Впрочем, наши отношения всегда были сложными. Моя сестра Морин вспоминает, как вернулась домой, когда мне было года два, и застала маму вышагивающей туда-сюда по передней веранде. «Не знаю, то ли я не в своем уме, – призналась мама, борясь со слезами, – то ли Мишель». В то время маме было сорок лет. Она вынесла родителей-алкоголиков и смерть новорожденного сына. Растила без посторонней помощи шестерых детей. Уверена, не в своем уме была все-таки я. Всю жизнь она лишь с долей шутки звала меня «ведьмочкой».

Мы постоянно выводили друг друга из себя. Она упорствовала. Я бесилась. Она царапала записки на конвертах и подсовывала их под дверь моей комнаты. «Ты эгоистка, балбеска и грубиянка, – говорилось в одной из них, особенно запомнившейся мне, – но ты моя дочь, и, конечно, я очень люблю тебя». У нас был летний дом на озере Мичиган, и я помню, как однажды днем в детстве играла с волнами, а мама читала, сидя на пляжном стуле. Я вдруг сообразила: волны достаточно высоки, чтобы я могла оставаться под водой, а потом, когда поднимется следующая волна и скроет меня из виду, быстро высунуться из воды и глотнуть воздуха. Я подождала, пока мама выпрямится и посмотрит на воду. Пока она отложит книгу. Пока встанет. Пока подбежит к воде и наберет в легкие воздуха, чтобы закричать. И только после этого вынырнула как ни в чем не бывало.

Теперь я сожалею о том, что не была к ней добрее. Я часто подтрунивала над тем, что она не выносит некоторые сцены в фильмах или передачах. Она просто видеть не могла, как кто-нибудь устраивал вечеринку, а на нее никто не приходил. Избегала фильмов, где торговцам постоянно не везло. Эту особенность я когда-то считала странной и забавной, а теперь вижу в ней признак очень ранимой натуры. Ее отец когда-то был преуспевающим торговцем, а потом его дела пошли на спад. Она видела, как ее родители слишком долго боролись с алкоголизмом и упорно делали вид, что все хорошо. Теперь я вижу ее уязвимые места. Ее родители ценили успех в обществе и пренебрегали проявлениями живого, активного маминого ума. Ей казалось, что ей препятствуют во всем. Она порой бросала резкие и язвительные замечания, но я, повзрослев, поняла, что они были отражением ее собственной подорванной самооценки.

То, чего нам недостает в жизни, либо топит нас, либо помогает выплыть, и мама не скупилась для меня на похвалы, которых не хватало ей самой. Помню, как в старших классах она отговорила меня участвовать в отборе в школьную команду поддержки. «Разве ты не хочешь, чтобы поддерживали тебя?» – спросила она. Мама бурно радовалась любым моим успехам – в учебе или литературным. Когда я оканчивала школу, мне случайно попалось письмо, которое мама начала писать несколько лет назад сестре моего отца тете Мэрилин, преподавателю богословия и выдающемуся археологу. Мама просила совета, как лучше поддержать меня на поприще начинающего литератора. «Как бы мне сделать так, чтобы она не стала писать одни только поздравительные открытки?» – спрашивала она. В дальнейшем я часто размышляла над этим вопросом, особенно в те нередкие периоды, когда была бы в восторге, если бы мне платили за составление текстов для открыток компании «Холлмарк».

Вместе с тем я чувствовала ее ожидания, перенос ее надежд на меня, и возмущалась этим. Я и жаждала ее одобрения, и тяготилась тем, что она делает ставку на меня. А она и гордилась тем, что вырастила такую свободомыслящую дочь, и обижалась на резкость моих оценок. Ситуацию усугубляло то, что, в отличие от ее поколения, мое погружалось в глубины анализа и саморазрушения. Моя мама такими самокопаниями не занималась и вряд ли стала бы. Помню, как мы с сестрой Морин однажды разговорились о том, как в детстве всех нас стригли максимально коротко.

– Тебе не кажется, что мама таким образом пыталась десексуализировать нас? – спросила я.

Морин, мать троих детей, подавила досадливый смешок.

– Подожди, Мишель, вот будут у тебя свои дети! – ответила она. – Короткие стрижки – это не десексуализация. С ними как-то проще.

Вечером накануне моей свадьбы между мной и мамой вспыхнула наша самая грандиозная ссора. Я была безработной, плыла по течению, не писала, вообще мало чем занималась, поэтому посвящала свадьбе много времени – пожалуй, слишком много. Во время предсвадебного ужина я усадила вместе группы гостей, не знакомых друг с другом, объяснив только, что у них есть кое-что общее, так что их задача – выяснить, что именно. За одним столом были собраны все, кто когда-либо жил в Миннесоте. За другим – увлеченные любители готовить.

В разгар ужина, когда я пробиралась в сторону туалета, меня перехватила мама. Я избегала ее, потому что одна из моих подруг совершила ошибку, сообщив мне, что немного раньше в тот же вечер в разговоре с ней призналась, что считает меня лучшим из всех известных ей писателей.

– А как же. Я тоже так думаю, – ответила мама. – Но не кажется ли вам, что она уже опоздала?

Ее слова больно укололи меня и вертелись в голове весь вечер.

Краем глаза я заметила, что она направляется ко мне. Теперь я припоминаю, что она улыбалась. Сразу было видно, что она всем довольна, просто хвалить напрямую она никогда не умела. Наверняка она решила, что это будет удачная шутка, и указала на столы.

– У тебя слишком много свободного времени, – сказала она.

Я обернулась к ней – уверена, в этот момент мое лицо было маской неприкрытой ярости.

– Отстань, – выпалила я.

Потрясенная, она попыталась объясниться, но я перебила ее:

– Отойди от меня. Сейчас же.

Я ушла в женский туалет, заперлась в кабинке и разрешила себе поплакать пять минут, а потом вернулась с таким видом, словно все замечательно.

Судя по всему, моя реакция ошеломила ее. Мы никогда больше об этом не говорили, но вскоре после свадьбы она написала мне длинное письмо, в котором перечислила все мои достоинства, которыми она гордится. После этого мы постепенно восстановили наши отношения. В конце января 2007 года мои родители решили съездить в круиз в Коста-Рику. Корабль отходил из порта южнее Лос-Анджелеса. Мы вчетвером – мой муж Пэттон, я и мои родители – поужинали вместе накануне их отъезда. Мы много смеялись, а утром я отвезла их на пристань. Мы с мамой крепко обнялись на прощание.

А через несколько дней в четыре часа утра на кухне зазвонил телефон. Я не встала. Он зазвонил снова, но умолк, прежде чем я успела снять трубку. Я прослушала голосовую почту: звонил мой отец. Голос его звучал как-то сдавленно и почти неразборчиво.

– Мишель, – сказал он, – позвони остальным.

Щелчок.

Я позвонила сестре Морин.

– А разве ты не знаешь? – спросила она.

– О чем?

– Ох, Мишель! Мама умерла.

Мама была больна диабетом, который дал осложнения, и на корабле ей стало хуже. Ее вертолетом доставили в Сан-Хосе, но было уже слишком поздно. Она прожила семьдесят четыре года.

Два года спустя родилась моя дочь Элис. Первые две недели я была безутешна. «Послеродовая депрессия», – объяснял друзьям мой муж. Но речь шла не о молодой, а о совсем немолодой маме. Держа на руках свою новорожденную дочь, я ощутила все это – и всепоглощающую любовь, и чувство ответственности, от которого весь мир суживается до пары глаз, которым нужна твоя забота. В тридцать девять лет я впервые поняла любовь моей мамы ко мне. Плача навзрыд и захлебываясь словами, я послала мужа в наш сырой подвал искать письмо, которое мама прислала мне после свадьбы. В подвале он провел несколько часов. Переворошил все коробки до единой. Завалил бумагами весь пол. Но письмо так и не нашел.

Вскоре после маминой смерти мы с отцом, сестрами и братом отправились разбирать ее вещи в квартиру родителей в Дирфилд-Бич, штат Флорида. Мы нюхали ее одежду, от которой все еще пахло духами «Хэппи» от «Клиник». Восхищались огромной коллекцией сумочек – ее давней страстью. Каждый из нас взял что-нибудь на память о ней. Я забрала розовые с белым сандалии. С тех пор они лежат у меня в шкафу.

Потом мы, все семеро, собрались за ранним ужином в «Си-уотч» – ближайшем ресторане с видом на океан. Мы наперебой рассказывали забавные случаи из маминой жизни и смеялись. На нас, семерых хохочущих посетителей, обращали внимание.

Пожилая женщина с озадаченной улыбкой, уже собираясь уходить, подошла к нашему столику.

– В чем секрет? – спросила она.

– Простите? – не понял мой брат Боб.

– Такой счастливой семьи?

Какое-то время мы сидели, ошеломленно разинув рты. Никому из нас не хватило духу сказать вслух то, о чем мы все думали: мы только что наводили порядок в вещах нашей покойной мамы. Нашим ответом стал новый взрыв смеха – на этот раз с пронзительными истерическими нотками.

Мои отношения с мамой были и навсегда останутся самыми сложными в моей жизни.

Сейчас, когда я пишу эти строки, до меня дошли две несовместимые и мучительные истины. Никто не обрадовался бы этой книге больше, чем моя мама. Но я, вероятно, не ощутила бы такой свободы, работая над ней, пока она была жива.

Каждый день я проходила одни и те же полмили до школы при церкви Святого Эдмунда: налево по Рандолф-стрит, направо по Юклид, налево по Плезант. Девочки носили серые клетчатые сарафаны с белыми рубашками, мальчики – рубашки горчичного цвета и слаксы. У мисс Рэй, моей учительницы в первом классе, была осиная талия, густая шевелюра оттенка карамели и неиссякающий запас оптимизма. Она походила на писательницу и певицу Сьюзан Сомерс, возглавляющую класс шестилеток. Но, несмотря на все ее достоинства, не она стала моим самым ярким воспоминанием о Святом Эдмунде. И, как ни странно, не католическое учение и не время, проведенное в церкви, хотя я точно помню, что и того, и другого в моем детстве было предостаточно. Нет, со школой Святого Эдмунда в моей памяти всегда будет ассоциироваться лишь один образ – тихого, воспитанного мальчика с волосами цвета темного песка и слегка оттопыренными ушами, Дэнни Олиса.

Мои школьные влюбленности были самыми разными внешне и по характеру, но я могу с уверенностью сказать, что у них всех имелось одно общее свойство: на уроках они сидели впереди меня. Кто-то способен питать чувства к людям, сидящим рядом или позади, но я – нет. Для этого понадобилось бы контактировать напрямую, иногда даже выворачивая шею, чтобы как следует заглянуть в глаза. Все по-настоящему. А предметом моей любви было не что иное, как мальчишеский затылок. На чистый лист ссутуленной спины я могла глазеть бесконечно. И даже если бы он сидел с приоткрытым ртом или ковырял в носу, я бы ничего не заметила.

Для любительницы грезить наяву вроде меня Дэнни Олис был идеальным объектом. Не припомню, чтобы мне казалось, будто он грустит, но и улыбающимся я его представить не могу. Для ребенка он был слишком выдержанным и серьезным, как будто знал то, что нам, щербатым и верящим в волшебные сказки, еще только предстояло узнать. В нашем первом классе он был Сэмом Шепардом. Когда я родилась, мне подарили плюшевого Любопытного Джорджа, и что-то в круглом лице Дэнни, лице эльфа, и его больших ушах напоминало мне эту обезьянку. Каждый вечер я засыпала, прижимая ее к щеке. Моя влюбленность в Дэнни стала большим событием для всей семьи. Однажды, готовясь к переезду и перебирая свои старые вещи, я нашла открытку, которую Бини прислала мне, когда училась на первом курсе в Университете Айовы: «Дорогая Миш, я по тебе соскучилась. Как там Дэнни Олис?»

В четвертом классе я перешла в местную среднюю школу Уильяма Бея. Там учились мои лучшие подруги сестры Ван, которые спасли меня от одиночества, поселившись в доме напротив. Мне хотелось быть с ними. И одеваться, как я хочу. Спустя некоторое время я почти напрочь забыла про Дэнни Олиса. А мой Любопытный Джордж где-то затерялся вместе с другими вещами из моего детства.

Однажды вечером, в мой первый год в старшей школе, подруга помогала мне готовиться к большой вечеринке, которую я устраивала, пока родителей не было в городе. Последние несколько месяцев эта подруга общалась с мальчишками из Фенвика, местной католической мужской школы, и спросила, можно ли пригласить некоторых из них к нам. Конечно, я разрешила. Она робко призналась, что вообще-то встречается с одним из них.

– Вроде как, – добавила она.

– Здорово, – ответила я. – Как его зовут?

– Дэнни Олис.

Я невольно вытаращила глаза и чуть не расхохоталась и не завизжала одновременно. Но сдержалась и набрала побольше воздуха, как обычно делают, когда собираются поделиться важной тайной.

– Ты не поверишь, – сказала я, – но в младших классах я была без ума от Дэнни Олиса.

Подруга кивнула.

– И началось это на уроке музыки, потому что учитель велел вам взяться за руки, – подхватила она. И добавила, заметив на моем лице растерянность: – Это он мне рассказывал.

Про урок музыки и то, как мы взялись за руки, я ничего не помнила. Так он знал? В своих воспоминаниях я была тихоней, которая сидела сзади, преданно, но украдкой следя за каждым поворотом и наклоном его головы. Но моя одержимость, как выяснилось, была такой же незаметной, как в латиноамериканской мыльной опере. Я сгорала со стыда.

– Какой он загадочный, – с легким раздражением сказала я подруге.

Она пожала плечами:

– Не для меня.

В ту ночь подростки с одноразовыми стаканчиками заполонили газон перед нашим домом и улицу. Я перебрала джина и с трудом лавировала в толпе незнакомых людей. Здесь были и мальчишки, с которыми я встречалась, и те, с кем была бы не прочь встречаться. Кто-то поставил на повтор «Подозрения»[11] группы «Файн янг каннибалз».

Весь вечер я остро сознавала присутствие тихого парня с волосами цвета темного песка, стоящего в углу кухни у холодильника. Теперь его уши были прикрыты волосами. Лицо утратило округлость, чуть вытянулось, но, украдкой поглядывая на него, я видела на нем все то же спокойное и загадочное выражение. Весь вечер я избегала его. Ни разу не посмотрела ему в глаза. Несмотря на выпитый джин, я по-прежнему была девчонкой с задних рядов – внимательной, но не привлекающей к себе внимания.

В один майский день двадцать шесть лет спустя я уже готовилась закрыть ноутбук, когда знакомый сигнал возвестил, что по электронной почте пришло новое письмо. Я заглянула в почтовый ящик. В переписке по электронной почте мне недостает пунктуальности: к стыду своему, признаюсь, что порой проходит несколько дней, прежде чем я отвечаю на письмо. Сейчас же, узнав имя отправителя – Дэн Олис, – я сразу открыла сообщение.

Дэн, который к тому времени стал инженером и жил в Денвере, объяснил, что ему переслали биографический очерк обо мне, опубликованный в журнале выпускников Университета Нотр-Дам. В статье «Сыщик» сообщалось, что я автор сайта «Дневник реальных преступлений» и занимаюсь раскрытием давних убийств. Автор статьи спросил об истоках моей одержимости нераскрытыми убийствами и процитировал мой ответ: «Все началось, когда мне было четырнадцать лет. Одну из моих соседок зверски убили. Очень странное дело. Она совершала пробежку недалеко от своего дома. Это дело так и не раскрыли [в полиции]. Все в округе сначала перепугались, потом понемногу успокоились. А я не смогла. Я должна была выяснить, как это произошло».

Это была версия, рассчитанная на определенный эффект. Еще одна приводится ниже. Вечером 1 августа 1984 года я упивалась герметически закупоренной свободой недавно отремонтированной спальни в мансарде нашего дома. Все дети в нашей семье поочередно проводили в ней свои подростковые годы. Дошла очередь и до меня. Мой отец ненавидел мансарду, которая в случае пожара превратилась бы в ловушку, но я, четырнадцатилетнее цунами эмоций, подписывающее свой дневник «Мишель-писательница», считала ее роскошным убежищем. Здесь был темно-оранжевый мохнатый ковер и наклонный потолок. Встроенный в стену книжный шкаф поворачивался, открывая тайную нишу. Но лучшим, что было в мансарде, я считала гигантский деревянный письменный стол, занимавший полкомнаты. У меня был проигрыватель, пишущая машинка и маленькое окно, выходящее на соседскую черепичную крышу. Было место, чтобы мечтать. Через несколько недель начинались занятия в старших классах.

В то же время на расстоянии трех десятых мили от меня Кэтлин Ломбардо двадцати четырех лет совершала пробежку по Плезант-стрит с плеером «Уокмен». Вечер выдался жарким. Соседи на веранде видели, как примерно в 21.45 Кэтлин пробегала мимо. Ей оставалось жить несколько минут.

Помню, я услышала, как кто-то поднялся по лестнице на второй этаж – я решила, что это моя сестра Морин, – последовал приглушенный разговор, кто-то ахнул, потом в сторону окна простучали быстрые мамины шаги. Семью Ломбардо мы знали по церкви Святого Эдмунда. Весть разнеслась стремительно. Убийца затащил Кэтлин в переулок между улицами Юклид и Уэсли. И перерезал ей горло.

Я не проявляла особого интереса к преступлениям, разве что изредка почитывала книги про Нэнси Дрю. Но через два дня после того убийства я, никому не сказав ни слова, направилась к переулку неподалеку от нашего дома, где было совершено нападение на Кэтлин. На земле я увидела обломки ее разбитого «уокмена». И подобрала их. Страха я не испытывала, только электризующее любопытство такой неожиданной силы, что тот момент я могу вспомнить во всех подробностях – запах свежескошенной травы, облупившуюся бурую краску на воротах гаража. Что захватило меня, так это призрачный вопросительный знак на том месте, где полагалось быть лицу убийцы. Зияющий пробел там, где должны быть его личные данные, произвел на меня мощное впечатление.

Нераскрытые убийства стали моей страстью. Я занялась собирательством зловещих и загадочных подробностей. У меня выработалось нечто вроде рефлекса Павлова на слово «детектив». Мой библиотечный формуляр стал библиографией истины и ужаса. Знакомясь с людьми и узнавая, откуда они родом, я мысленно ассоциировала их с ближайшим нераскрытым преступлением. Если вы скажете мне, что учились в Университете Майами в Огайо, я при каждой встрече с вами буду вспоминать Рона Таммена, рестлера и басиста из школьного джаз-банда: он вышел из своей комнаты в общежитии 19 апреля 1953 года, оставив радио и свет включенными, а учебник психологии открытым, и исчез: с тех пор его больше никто никогда не видел. Упомянете, что вы из Йорктауна, штат Виргиния, и в моем представлении вы всегда будете ассоциироваться с Колониал-паркуэй – шоссе, по-змеиному извивающимся вдоль реки Йорк, где четыре пары исчезли или были убиты в 1986–1989 годах.

Лет в двадцать пять я наконец нашла применение своему увлечению, и благодаря появлению интернет-технологий родился мой сайт детектива-любителя «Дневник реальных преступлений».

«Почему вы так интересуетесь преступлениями?» – спрашивают меня люди, и я всякий раз мысленно возвращаюсь в тот переулок, и у меня на ладонях лежат обломки плеера убитой девушки.

Я должна увидеть его лицо.

Когда мы узнаем его в лицо, он утратит свою власть.

Убийство Кэтлин Ломбардо так и не было раскрыто.

Я намерена писать о ее деле вновь и вновь и упоминать о нем в интервью. Я даже звонила в полицию Ок-Парка, чтобы кое-что прояснить. Нашлась лишь одна реальная зацепка: свидетели сообщали, что видели какого-то афроамериканца в желтой майке и повязке на голове, который внимательно смотрел на бегущую Кэтлин. Полицейские опровергли запомнившиеся мне слухи, будто бы свидетели видели, как убийца вышел из метро и последовал за Кэтлин. Цель слуха была очевидна: хотелось верить, что преступник явился к нам откуда-то из другого места.

Полицейские Ок-Парка недвусмысленно дали мне понять, что дело совершенно глухое. Таковым я и считала его до того дня, когда увидела послание от Дэна Олиса в своем почтовом ящике. Дэн переслал мне копию письма еще одного человека, Терри Китинга. Я смутно припомнила, что так звали мальчика, учившегося классом старше нас в школе Святого Эдмунда. Как выяснилось, Дэн и Терри – двоюродные братья. Они связались со мной, потому что им тоже не давало покоя убийство Кэтлин Ломбардо, но по другим, гораздо более личным причинам. В письме Дэн поздоровался, спросил, как я живу, и сразу после этого перешел к делу.

«Ты знала, что Кэтлин нашли несколько ребят – учеников школы Святого Эдмунда?» – писал он.

Случившееся напугало и потрясло их. Дэн написал, что они часто говорили об этом – главным образом потому, что общепринятая версия того, что случилось с Кэтлин в тот страшный вечер, по их мнению, была ошибочной. Им казалось, они знают, кто ее убил.

В сущности, тем вечером они столкнулись с убийцей.

Терри и Дэн – не просто двоюродные братья: они выросли в одном доме. Семья Дэна жила на первом этаже, Терри – на втором, а их бабушка – на третьем. Мы с Терри обозреваем заднюю часть старого дома, стоя в переулке.

– Сколько же человек здесь помещалось? – спрашиваю я у Терри. Площадь дома – самое большее три тысячи квадратных футов.

– Одиннадцать детей, пятеро взрослых, – отвечает он.

Дэн и Терри, разница в возрасте между которыми всего один год, были и остаются близкими друзьями.

– То лето стало для нас настоящим переходным периодом, – говорит Терри. – Иногда мы крали пиво и напивались. Или просто болтались по округе, как в детстве. – Он указывает на бетонный блок у гаража на заднем дворе. – Помню, в тот вечер мы играли то ли в хоккей, то ли в баскетбол.

Компания состояла из Терри, Дэнни, младшего брата Дэнни Тома и двоих друзей из второго класса, Майка и Даррена. Время близилось к десяти вечера. Кто-то предложил сгонять по переулку к «Белой курице» – магазинчику на улице Юклид, расположенному примерно в полутора кварталах. В «Белую курицу» друзья наведывались постоянно, иногда по три-четыре раза в день – за «Кит-Катом» или колой.

Мы с Терри направляемся к северу от дома. В детстве в этом переулке он провел столько времени, что легко замечает любые, даже самые незначительные перемены.

– В тот вечер здесь было темнее, – говорит он. – Почти как в пещере. И ветки свисали ниже. – Его внимание привлекает незнакомое растение за соседним домом.

– Бамбук! – определяет он. – Прикинь?

Примерно в пятидесяти футах от пересечения переулка с Плезант-стрит Терри останавливается. Стайка мальчишек подросткового и почти подросткового возраста, занятых пустой болтовней, – а Терри вспоминает, что именно этим они и были тогда заняты, – может здорово расшуметься. Ради развлечения они дурачились как могли. Это место Терри постоянно вспоминает. Если смотреть прямо вперед, виден вход в переулок на противоположной стороне улицы.

– Если бы мы присмотрелись, то увидели бы, как она пробежала мимо, – говорит Терри. – И как он схватил ее.

Мы переходим улицу к уголку за домом номер 143 по Саут-Уэсли-авеню. Пятеро мальчишек шли одной шеренгой, плечом к плечу. Терри помнит, что Дэнни шагал справа от него. Он кладет руку на ограду возле гаража и стучит по ней.

– Кажется, ограда та же самая, только тогда она была выкрашена в красный цвет, – говорит Терри.

Тогда ему показалось, что возле мусорных баков валяется скатанный в рулон ковер. Ноги Кэтлин были очень бледными, и в темноте Терри принял их за светлый ковер. А потом Дэнни, который находился к ней ближе всех, закричал: «Это труп!»

Мы с Терри во все глаза смотрим на пятачок возле гаража, где лежала на спине Кэтлин. Сразу же стало ясно, что у нее перерезано горло. Лужа крови растеклась вокруг ее ног. Воняло ужасно. Наверное, кишечными газами, предполагает Терри. Даррен, которого Терри называет «впечатлительным ребенком», медленно пятился к противоположному гаражу, схватившись руками за голову и собираясь удрать. Том бросился к задней двери ближайшего дома, зовя на помощь.

Следующий эпизод общепринятой версии убийства Кэтлин Ломбардо отличается от того, что помнят Терри и Дэн. По их утверждению, Кэтлин была еще жива, но умерла через несколько минут после того, как они ее нашли, и до того, как место преступления наводнила полиция. Им помнится, как детективы говорили, что они должны были столкнуться с тем человеком.

Они запомнили человека, который вышел из переулка почти в тот же момент, как они нашли Кэтлин. Человек был рослым, похожим на индуса, одет в льняную рубашку, расстегнутую до пупа, шорты и сандалии.

– Что здесь случилось? – спросил он. По словам Терри, в сторону трупа незнакомец даже не взглянул.

– Кого-то ранили. Надо позвонить в полицию, – крикнул Майк незнакомцу.

Тот покачал головой.

– У меня нет телефона, – сказал он.

В суматохе последовательность событий забылась. Терри помнит, как подкатила патрульная машина со скептически настроенным усатым полицейским в форме за рулем, который язвительно спросил: «Ну и где же труп?» Помнит, как изменился его тон и как поспешно он запросил подкрепление по рации, едва увидев Кэтлин. Помнит, как напарник полицейского, парень помоложе, может, даже стажер, наклонился, держась сбоку за машину, и его вырвало.

Он помнит, как раскачивался из стороны в сторону Даррен, все еще схватившись за голову, стоя у гаража. А потом отовсюду нахлынули огни и звуки сирен – такого Терри больше ни разу не видел ни до, ни после.

Спустя семь лет кто-то подвозил Терри на концерт в одной машине с Томом Макбрайдом, который жил в нескольких шагах от места убийства. В детстве Терри и Том враждовали, как обычно бывает, когда мальчишки толком незнакомы и ходят в разные школы. Терри говорит, что, хоть Том и учился в «публичке» – так в католической школе называли бесплатную среднюю школу, – но оказался классным парнем. Они проболтали весь вечер.

– Это не ты был с теми пацанами, которые нашли труп? – спросил Том.

Терри кивнул, а Том прищурился.

– Мне всегда казалось, что ее убил сосед.

Терри отчетливо вспомнился мужчина в расстегнутой льняной рубашке и то, как он старался не смотреть на труп Кэтлин. И как спросил, что у них случилось, хотя и так было понятно, что произошло нечто ужасное.

У Терри похолодело в животе.

– Как он выглядел? – спросил Терри.

Том описал его: рослый, из Индии. Жуткий тип.

– Так он же был там, когда мы ее нашли! – воскликнул Терри.

Том побледнел. Не мог поверить своим ушам. Он отчетливо помнил, как в суматохе, когда нашли труп, этот сосед, который выглядел так, словно только что принял душ и был одет в халат, вышел из задней двери своего дома посмотреть на полицейские машины. Он повернулся к Тому и его родным, которые тоже вышли на свою заднюю веранду.

– Он сказал что-нибудь? – спросил Терри.

Том кивнул.

– Он спросил: «Что здесь случилось?»

Убийцу Кэтлин так и не нашли. А обломки ее разбитого «Уокмена», которые я подобрала на месте преступления, бренчат у меня в голове тридцать лет спустя, когда я веду взятый напрокат автомобиль по Кэпитол-авеню в Сакраменто. Я еду на восток, в направлении от центра, до пересечения с бульваром Фолсом. Сворачиваю на Фолсом, миную Калифорнийский университет в Сакраменто и Психиатрический центр Саттера, пустые участки, заросшие кустами, и попадающиеся там и сям дубы. Параллельно справа проходит Золотая линия – скоростная трамвайная система от делового центра до Фолсома протяженностью двадцать пять миль. Это историческая линия. Когда-то эти рельсы были частью железной дороги долины Сакраменто, построенной в 1856 году, – первой железной дороги на паровой тяге, соединившей город с поселками рудокопов в горах Сьерра-Невады. Пересекая Брэдшоу-роуд, я замечаю вывески «Ломбард» и «6 покет спортс бар». На противоположной стороне – нефтяные цистерны за забором из ржавой сетки-рабицы. Я на месте. Здесь все и началось – в городе Ранчо-Кордова.

Сакраменто, 1976–1977 годы

В 1970-е годы дети, жившие по соседству, называли это место Ранчо-Камбоджа. Американ-Ривер пересекает восточную часть округа Сакраменто, и Ранчо-Кордова на ее южном берегу отрезан от более зеленых и презентабельных пригородов по другую сторону реки. Поначалу эта территория была земельным участком площадью пять тысяч акров, выделенным мексиканцам под фермерское хозяйство. В 1848 году, после того как Джеймс У. Маршалл в тридцати пяти милях выше по реке заметил в отводном лотке водяного колеса чешуйки блестящего металла и объявил: «Я его нашел!», в Ранчо-Кордова нагрянули золотодобывающие драги, которые оставили после себя гигантские нагромождения речного камня. Потом некоторое время эти земли занимали виноградники. В 1918 году здесь открылась база ВВС Мазер. Но самым кардинальным образом Ранчо-Кордова изменился с началом «холодной войны». В 1953 году производитель реактивных снарядов и ракет «Аэроджет» разместил здесь главное управление, чем спровоцировал бум жилищного строительства для работников предприятия. Извилистые дороги городка (Цинфандель-драйв, Рислинг-уэй) вдруг замостили, а землю вдоль них аккуратно поделили на участки для скромных одноэтажных домов типовой застройки. Оказалось, что все семьи в городе так или иначе связаны с армией или компанией «Аэроджет».

Неблагополучный элемент таился в тени. Один человек, который в середине 1970-х рос на Ла-Глория-уэй, помнит, как однажды исчез мороженщик, работавший неподалеку от начальной школы Кордова-Мидоуз. Оказалось, что этот длинноволосый парень с окладистой бородой, в зеркальных очках-авиаторах, продававший детям фруктовый лед, сбывал ЛСД и кокаин клиентуре совсем иного рода и в конце концов попался копам. Истории о детстве, проведенном в Сакраменто в 1970-х годах, изобилуют такими соблазнительными приманками, выглядят мешаниной уюта и ужасов, напоминают открытки с видами маленьких городков и зловещими предзнаменованиями на обороте.

В жаркие летние дни мы бродили в воде у берега Американ-Ривер, вспоминает одна женщина. Еще одно воспоминание связано с беготней по тропинкам у реки, когда дети вдруг наткнулись на логово бомжа в густых кустах. Говорили, что у бродяг есть облюбованные места возле реки. Группка девочек-подростков зависала в Лэнд-Парке, наблюдая, как парни с обнаженными торсами полируют свои тачки. Молодежь ездила на фестиваль «День на лугу» в Окленд, аналог «Лоллапалузы» тех времен, – посмотреть на «Иглз», Питера Фрэмптона или «Джетро Талл». Ездили также по Саттервилл-роуд до дамбы и пили там пиво. Вот так пили на дамбе и вечером 14 апреля 1978 года, когда мимо по шоссе проехала колонна полицейских машин с включенными сиренами. Колонна была бесконечно длинной. «Никогда такого не видела – ни до этого, ни после», – рассказывала одна из свидетелей-подростков, теперь уже пятидесятидвухлетняя женщина. «Насильник с востока», тот самый, которого я стала называть «Убийцей из Золотого штата», нанес очередной удар.

С Фолсома я свернула налево, на Пасео-драйв, к центру жилого района Ранчо-Кордова. Это место что-то значило для него. Здесь он совершил свое первое преступление и продолжал сюда возвращаться. К ноябрю 1976 года в округе Сакраменто произошло девять нападений, совершенных за полгода и приписываемых «Насильнику с востока», четыре из них – в Ранчо-Кордова. В марте 1979 года, после того как преступник не совершал нападений целый год и, казалось, покончил с этим навсегда, он в последний раз вернулся в Ранчо-Кордова. Был ли этот город для него родным? Некоторые следователи, особенно работавшие по этому делу с самого начала, считали именно так.

Я остановилась у места его первого нападения – простого L-образного одноэтажного дома площадью около тысячи квадратных футов, с ровно срезанным древесным пнем в центре двора. Именно отсюда в пять часов утра 18 июня 1976 года поступил первый вызов – от двадцатитрехлетней женщины, которая с трудом говорила в трубку, лежа на полу. Ее руки были связаны за спиной так туго, что в них прекратилось кровообращение. Шейла[12] с трудом доползла до телефона, лежавшего на тумбочке у кровати ее отца, сбила трубку на пол и на ощупь нажала ноль. Она сообщила о незаконном проникновении в дом и изнасиловании.

Она пыталась объяснить полиции: маска была странной – белой, из грубого, похожего на трикотаж материала, с прорезями для глаз и швом посередине, – но лицо облегала очень плотно. Когда Шейла открыла глаза и увидела незнакомца в дверях своей спальни, она подумала, что видит сон. Кому могло прийти в голову надеть лыжную маску в Сакраменто в разгар июня? Она заморгала и присмотрелась получше. Неизвестный был ростом около пяти футов девяти дюймов, умеренно мускулистым, в темно-синей футболке с короткими рукавами и серых брезентовых перчатках. Еще одна деталь, казавшаяся настолько неестественной, что, возможно, она явилась из ее подсознания, – это бледные ноги с черной растительностью. Детали сложились вместе и образовали целое. Трусов на неизвестном не было. Присутствовала эрекция. Его грудь поднималась и опадала – это было дыхание реального человека.

Он метнулся к кровати Шейлы и прижал лезвие четырехдюймового ножа к ее правому виску. Она попыталась натянуть на голову одеяло. Он сорвал его. «Если хоть пикнешь или шевельнешься – всажу в тебя этот нож», – шепотом пригрозил он.

Он связал ее запястья за спиной шнуром, который принес с собой, затем еще раз – красно-белым поясом, который нашел в стенном шкафу у Шейлы. Одну из ее белых нейлоновых комбинаций он затолкал ей в рот, как кляп. Уже имелись намеки на поведение, которое в дальнейшем стало узнаваемым как его почерк. Прежде чем изнасиловать ее, он нанес на пенис детское масло. Он повсюду шарил и рылся: Шейла слышала, как щелкали замки, когда он выдвигал ящики в гостиной. Говорил он низким хриплым шепотом, сквозь зубы. Оставленный ножом дюймовый порез возле правой брови Шейлы, когда он велел ей молчать, кровоточил.

Здравый смысл и любой полицейский скажут вам, что насильник без трусов – это неискушенный подросток, который раньше только подглядывал и после мелких правонарушений «дорос» до не продуманного как следует уголовного преступления. Этот паршивец, разгуливающий без трусов, не в состоянии справиться со своей импульсивностью, и его быстро арестуют. Его пристальные взгляды наверняка обеспечили ему в округе репутацию мерзкого типа. Полиция в два счета поднимет его с постели в доме его обеспокоенной матери. Но этого мерзавца без трусов так и не поймали.

Существует явление, которое я называю «парадоксом умного насильника». Бывший сотрудник ФБР, эксперт по психопрофилированию Рой Хейзелвуд, специализировавшийся на сексуальных маньяках, рассказывает о нем в своей книге «Зло, которое творят люди»[13], написанной в соавторстве со Стивеном Дж. Мишо: «Большинство людей без труда ассоциируют интеллект со сложным ограблением. Но жестокое насилие – развратные действия, которые ни в коей мере не соотносятся в их представлении с интеллектом. Следовательно, таким преступникам его не приписывают, в том числе даже офицеры полиции».

Если пристально рассмотреть методы действия преступника, изнасиловавшего Шейлу, станет очевидной работа расчетливого ума. Преступник был настолько осторожен, что ни разу не снял перчатки. За несколько недель до нападения Шейле звонили и молча клали трубку, словно отслеживая ее расписание. В апреле у нее возникло ощущение, будто за ней следят. Она постоянно замечала поблизости темную машину среднего размера американского производства. Но вот что любопытно: хоть Шейла и была уверена, что машина одна и та же, разглядеть водителя ей ни разу не удалось.

В ночь нападения купальня для птиц была перенесена под то место на заднем дворе, над которым проходил телефонный провод, – очевидно, чтобы использовать ее как подставку. Но провод перерезали лишь частично – признак неловкости и замешательства новичка, вроде погнувшегося гвоздя у начинающего плотника.

Четыре месяца спустя Ричард Шелби стоял у края тротуара на Шедоубрук-уэй в Ситрус-Хайтс.

По правилам управления шерифа округа Сакраменто, Шелби не мог заниматься ни этим, ни каким-либо другим делом. И даже носить форму. Шелби знал правила: в 1966 году тот, кто желал служить в управлении шерифа округа Сакраменто, должен был иметь все десять пальцев в целости и сохранности. Однако он прошел письменный экзамен и врачебный осмотр и решил попытать счастья. Раньше судьба была добра к нему, он считал везением даже то, что лишился значительной части безымянного пальца левой руки. А мог бы погибнуть от шального выстрела из охотничьего дробовика. Врачи говорили, что он чудом не потерял всю руку целиком.

Когда палец Шелби все же заметили, собеседование сразу прервали и соискателю категорически отказали. В управление шерифа округа Сакраменто он все-таки не попал. Отказ оскорбил его. Всю жизнь Шелби слышал, как уважительно его родные отзывались о дяде – шерифе в Оклахоме. Может, это был знак. В любом случае ему хотелось поработать в менее густонаселенном округе. В Йоло или Плейсере. Открытые пространства Калифорнийской долины – ландшафт его юности. В летние месяцы он работал на свежем воздухе ранчо и ферм восточной части округа Мерсед. Купался голышом в каналах. Охотился на кроликов и перепелок в нижних предгорьях Сьерра-Невады. Письмо из управления шерифа с вердиктом «Вы нам не подходите» пришло неделю спустя. А на следующий день он получил второе, в котором ему объяснили, куда и когда явиться по поводу работы.

Шелби обратился за разъяснениями. Все вокруг только и говорили что о Вьетнаме. В феврале 1965 года ежемесячно призывали 3 тысячи человек; к октябрю численность призывников выросла до 33 тысяч. По всей стране поднялась волна протестов, которые становились все более бурными. Пригодных к службе в полиции молодых мужчин оставалось мало. Управление шерифа расценило Шелби как новый и сравнительно редкий феномен. Он попал в ВВС более десяти лет назад, через тринадцать дней после своего семнадцатилетия, и отслужил срок полностью. Имел диплом колледжа по уголовному правосудию. Был женат. И, несмотря на отсутствие части пальца, печатал на машинке быстрее секретаря местного шерифа. Правила насчет длины пальца изменили. Шелби явился на службу 1 августа 1966 года. И проработал там двадцать семь лет.

Управление шерифа округа Сакраменто в те времена было далеко не самым привлекательным местом работы. Сотрудники сражались за единственную патрульную машину, в которой имелась лампа на гибкой ножке и планшет, закрепленный на приборной доске. На вооружении все еще состояли автоматы Томпсона выпуска 1920-х годов. Сирены устанавливались непосредственно на крыше машин, и их водителям по прошествии некоторого времени требовались слуховые аппараты. Специализированных подразделений, например по расследованию преступлений на сексуальной почве, не существовало. Сотрудник считался обладающим практическим опытом в этой сфере, если ему приходилось являться по вызову на место изнасилования. Вот поэтому Шелби и стоял у края тротуара на Шедоубрук-уэй утром 5 октября 1976 года.

На это место его привела служебная собака, пущенная по следу. Этот след начинался у окна спальни ребенка, продолжался за забором, вел через заросшее сорняками поле и обрывался у края тротуара. Шелби постучал в ближайшую дверь и посмотрел через поле в сторону дома жертвы, до которого было футов двести. Он старался отогнать смутное беспокойство.

Полутора часами ранее, в половине седьмого утра, Джейн Карсон лежала в постели, обняв трехлетнего сына, когда вдруг услышала, как щелкает выключатель. Потом кто-то пробежал по коридору. Ее муж ушел на работу за несколько минут до того.

– Джек, это ты? Забыл что-нибудь?

В дверях возник неизвестный в зеленовато-коричневой лыжной маске.

– Заткнись, мне нужны твои деньги, тебя я не трону, – бросил он.

Шелби попытался произвести точный расчет времени. Преступник проник в дом через окно спальни ребенка всего несколько минут спустя после ухода мужа Джейн. За две недели до этого хозяева дома пострадали от необычной кражи со взломом, в ходе которой вор забрал у них с десяток колец и оставил вместо них драгоценности, украденные у их соседей. Злоумышленник проник в дом и покинул его опять-таки через окно в комнате сына. Тот же самый, подумал Шелби. Методичный и терпеливый.

Изнасилование Джейн стало пятым нападением, приписываемым «Насильнику с востока», и первым делом, которое расследовали Шелби и Кэрол Дейли – два детектива, в дальнейшем неразрывно связанные с этой серией преступлений. Женщина-детектив, имеющая опыт расследования преступлений на сексуальной почве, Дейли как нельзя лучше подходила для бесед с потерпевшими. Навыки работы с людьми в конце концов позволили ей подняться по служебной лестнице до должности заместителя шерифа. А Шелби обладал талантом выводить людей из себя. Причиной его проблем было не столько высокомерие, сколько прямолинейность. «Я никогда не умел быть тактичным», – говорил он.

В октябре того же года одно за другим произошли еще три нападения. Поначалу многие коллеги Шелби решили, что это дело рук неустановленного серийного преступника по прозвищу «Ранняя пташка», но Шелби сразу понял, что они столкнулись с гораздо более хитрым и страшным человеком. В те времена еще не существовало криминалистического профилирования, и такие термины, как «почерк» преступника или «ритуальные действия», еще не были распространены. Следователи тогда могли вести речь о наличии «индивидуальных особенностей» и «характерных черт». Они имели в виду определенный, конкретный набор деталей, такой же уникальный, как запах, создающий ощущение дежавю на месте преступления. Разумеется, появился и соответствующий словесный портрет: белый мужчина, двадцати или двадцати с небольшим лет, рост около пяти футов девяти дюймов, среднего атлетического сложения. Всегда в маске. Говорит неестественным злым шепотом, сквозь зубы. При выражении недовольства голос становится выше. Маленький пенис. Странное поведение: говорит часто торопливо, но действует не спеша. Может открыть какой-нибудь ящик и молча простоять несколько минут, разглядывая его содержимое. Сообщения о подозрительных личностях, которых видели в округе приблизительно во время нападения, часто содержали такую деталь: неизвестный, заметив, что за ним наблюдают, удалялся размеренной походкой. «Совершенно неторопливо», – как выразился один свидетель.

У него имелись специфические психосексуальные потребности. Своим жертвам он связывал руки за спиной, зачастую перевязывая узлы несколько раз, иногда используя разные материалы. Заставлял их стимулировать его член связанными руками. Никогда не ласкал свои жертвы. Начав нападать на пары, он уводил женщину в гостиную и набрасывал на телевизор полотенце: по-видимому, освещение имело для него важное значение. Ему доставляли удовольствие вопросы сексуального характера. «Что я сейчас делаю?» – спрашивал он у жертвы с завязанными глазами, мастурбируя с лосьоном для рук, найденным в доме. «С капитаном так же?» – спрашивал он у Джейн, муж которой был капитаном ВВС. Как минимум пятьдесят раз он велел ей «заткнуться», рассказывала Джейн, но, пока насиловал ее, предъявлял к ней другие требования, покрикивал на нее, как режиссер на актрису. «Больше эмоций, – говорил он ей, – или пущу в ход нож».

Преступник действовал нагло. Дважды он входил в дома как ни в чем не бывало, хоть и видел, что жертвы заметили его и лихорадочно набирают номер полиции. Присутствие детей его не смущало. Он никогда не причинял им физического вреда, но связывал старших и отправлял их в другую комнату. Трехлетнего сына Джейн он посадил на пол в спальне. Мальчик уснул. А когда проснулся, посмотрел на кровать и увидел, что неизвестный ушел. Мать малыша лежала, связанная разорванными полотенцами, с кляпом из мочалки во рту. Ее сын принял полотенца за бинты.

– А врач ушел? – шепотом спросил он.

Шелби уже доводилось сталкиваться с жестокостью извращенцев в масках, но в этом конкретном преступнике ему не давала покоя его привычка проводить разведывательные действия. Все это было довольно нетипично – звонки по телефону, блуждания вокруг дома, проникновения со взломом. «Насильник с востока» знал, как отключить свет снаружи, даже если он включался с помощью таймера. Знал, где находится пульт, открывающий ворота гаража. Расспросы, проведенные Шелби, показали, что неизвестный заранее разузнал многое не только о Джейн, но и о ее соседях: выяснил, где можно припарковать машину, в какое время соседи выносят мусор и уезжают на работу.

Газета «Сакраменто би» в том же году привела слова Кэрол Дейли, в то время коллеги Шелби, относящиеся к этому делу: «Типичный насильник не разрабатывает столь сложные планы». Эта мысль пришла в голову Шелби, когда он стоял на тротуаре рядом с собакой-ищейкой и смотрел на дом Джейн за полем. Его тревожила еще одна деталь. Преступник пырнул Джейн своим кухонным ножом в левое плечо. Джейн считала, что это вышло случайно, что он не собирался ее ранить. Но Шелби не испытывал такой уверенности. Он полагал, что этот тип подавлял в себе стремление причинять жертвам больше боли и это стремление будет нарастать, пока его не поймают.

Так и вышло. Преступник начал щелкать ножницами над ухом жертв с завязанными глазами, угрожая отрезать им пальцы ног – по одному за каждую попытку пошевелиться. Тыкал ножом в матрас рядом с жертвой. Психологические пытки распаляли его. «Ты ведь не знаешь меня, верно? – хриплым шепотом обращался он к одной жертве, называя ее по имени. – Слишком давно это было, верно? Да, давно. А я тебя знаю». Он всегда давал жертвам возможность поверить, что он покинул их дом, а потом, когда их тела расслаблялись, а онемевшие пальцы принимались ощупывать узлы, приводил их в ужас внезапным шумом или движением.

После нападения на Джейн Карсон в октябре по округе распространились слухи о серийном насильнике, разгуливающем на свободе, но управление шерифа попросило местную прессу не публиковать материалы о преступлениях из опасения, что внимание общественности заставит подозреваемого покинуть восточные районы, где полиция надеялась выследить и схватить его. Шелби, Дейли и их коллеги из следственного отдела продолжали без лишнего шума проверять все имеющиеся зацепки. Они обращались за помощью к инспекторам по УДО и надзору за условно осужденными. Проверяли курьеров службы доставки, молочников, уборщиков, укладчиков ковров. Оставляли карточки под соседскими дверями и отслеживали полученные от соседей сведения – как правило, о слоняющихся по округе допоздна молодых мужчинах с излишне любопытными и пристальными или, как выразился один информатор, имея в виду своего младшего брата, «скабрезными» взглядами. Следователи попросили Джейн прослушать с завязанными глазами записи голосов двух подозреваемых. Она слушала, сидя в своей постели, и у нее тряслись руки. «Не он», – сказала она. В местных ломбардах педантично велись поиски украденных вещей. Детективы побывали в «Хаус оф эйт» – секс-шопе на бульваре Дель-Пасо, и расспросили о клиентах, интересовавшихся бандажами. Они проверили информацию о некоем человеке, который платил сотрудникам автотранспортного управления за информацию о женщинах, а затем преследовал их на своей машине. Его допросили прямо на улице, и он, стоя в сточной канаве, задумался так глубоко, что не замечал, как вода бурлит вокруг его красивых кожаных ботинок. «Насильником с востока» он не был, но в автотранспортное управление поступило распоряжение прекратить продажу частной информации. Детективы обращали внимание на такие детали, как румянец, моргание, скрещенные руки и повторы вопросов в явной попытке выиграть время. Но к «Насильнику с востока» эти методы их не привели.

Тем временем в отсутствие официальных сообщений слухи в округе разрастались и трансформировались. Полиция ничего не сообщает населению об изнасилованиях, утверждали слухи, потому что подробности слишком ужасны. Преступник уродует женские груди. Эти слухи не имели под собой основания, но молчание в прессе означало, что публично их никто не опровергал. Напряжение достигло пика 18 октября, когда «Насильник с востока» за двадцать четыре часа совершил два нападения. Одна из его жертв, тридцатидвухлетняя домохозяйка и мать двоих детей, жила на Киплинг-драйв в Кармайкле, одном из наиболее зажиточных районов восточной части города. Кто-то предположил, что «Насильник с востока», которому осточертело невнимание прессы, перебрался в более престижный район ради известности. Уловка сработала. 3 ноября муниципальное совещание по предотвращению преступлений в зале начальной школы Дель-Дайо посетило пятьсот человек. Шелби и Дейли сменяли друг друга у микрофона и, как могли, отвечали на полные паники вопросы о «Насильнике с востока».

На следующее утро «Сакраменто би» опубликовала статью полицейского репортера Уоррена Холлоуэя «Разыскивается человек, подозреваемый в восьми изнасилованиях». Молчание прессы закончилось.

Возможно, по случайному совпадению, вечером 10 ноября, в тот же день, когда в «Сакраменто би» появилась еще одна статья на ту же тему («“Насильник с востока”: тихий район в когтях страха»), человек в кожаном капюшоне проник через окно в один из домов в Ситрус-Хайтс и подкрался к шестнадцатилетней девушке, которая смотрела телевизор, сидя одна в комнате. Он направил на нее нож и произнес леденящее кровь предупреждение: «Только шевельнись – и ты замолчишь навсегда, а я исчезну во тьме».

На этот раз «Насильник с востока» заставил свою жертву выйти из дома, провел ее по дамбе до забетонированной водоотводной канавы шириной двадцать футов и глубиной десять, вдоль которой они прошли примерно полмили на запад к старой иве. Позднее девушка повторила тот же путь вместе с Шелби и другими детективами, в бурьяне возле дерева нашлись сваленные кучей разрезанные шнурки, разодранные в клочья «ливайсы» и зеленые трусы. По словам девушки, ее не изнасиловали. Вытягивать информацию из людей, переживших нападение с применением насилия, – нелегкая задача, особенно для такого человека, как Шелби, мужчины ростом шесть футов три дюйма, и к тому же если жертва нападения – девушка-подросток, находящаяся на грани эмоционального срыва. Ты смотришь пострадавшей в глаза и задаешь непростые вопросы. И веришь или не веришь ее ответам. Позднее, уже не так прямо, например в ходе беседы о чем-нибудь другом, повторяешь тот же вопрос. И собеседница отвечает то же, что ты уже слышал. И это все, что ты можешь сделать.

Возможно, «Насильник с востока» принял эту девушку за кого-то другого. «Разве ты не учишься в колледже Американ-Ривер?» – спросил он и, получив отрицательный ответ, приставил нож к ее горлу и повторил вопрос. Она снова сказала «нет». Детективам девушка объяснила, что похожа на одну из своих соседок, студентку местного колледжа Американ-Ривер. Точность расчета времени опять поражала: девушка находилась дома одна совсем непродолжительное время – ее родители уехали к ее брату в больницу, а у нее самой несколько позже в тот же вечер было назначено свидание. Прежде чем увести ее к канаве, «Насильник с востока» вернул на место сетку на окне, через которое проник в дом, выключил телевизор и свет в доме, словно знал, что вскоре вернутся хозяева, и не хотел, чтобы они подняли тревогу.

Девушка смогла кое-что прибавить к неуклонно растущему списку мелких деталей, замеченных в темноте сквозь ослабевшую повязку на глазах. Черные ботинки с квадратными носами. Фонарик, настолько маленький, что он полностью скрывался в левом кулаке неизвестного. Армейские брюки. Пока жертва была связана, неизвестный то и дело взбирался по западной стороне дамбы и что-то высматривал, как сообщила девушка. Ходил туда-сюда. Словно нервничал.

Шелби поднялся на дамбу. Как всегда, детективы отставали от преступника на несколько минут или часов. Можно было идти практически по его следам, но, не имея представления, что именно его сюда привело, оставалось лишь тупо глядеть вдаль, безуспешно выискивая подсказки на горизонте. Разросшиеся кусты с переплетенными ветвями. Заборы. Дворы за домами. Слишком много. И одновременно недостаточно. И снова приходилось возвращаться к началу.

Девушка рассказала, что кожаный капюшон уходил под рубашку «Насильника с востока» и имел прорези для глаз и рта; Шелби он напомнил капюшоны, которые надевают под защитные маски сварщики. Он запросил у поставщиков оборудования для сварки списки их покупателей, но это ничего не дало. А тем временем в управление шерифа названивали люди, сообщавшие все новые имена. Детективы старались проверить каждого. Возможные кандидаты отпадали, если имели большие ступни, впалую грудь, пивной живот, бороду, косили на левый глаз, хромали, носили супинаторы или же их невестка сообщала, что однажды купалась в чем мать родила вместе с младшим братом своего мужа и видела, что у него большой пенис.

Восемнадцатого декабря «Насильник с востока» напал еще на одну девушку-подростка, на этот раз в Фэр-Оукс. Еще две жертвы появились в январе. В номере «Сакраменто би» от 24 января появилась статья под заголовком: «Насильник наносит новый удар в 14-й раз за 15 месяцев». Приведенные в ней слова оставшегося неизвестным детектива из управления шерифа передают ощущение раздраженной усталости: «Все было точно так же, как во всех остальных случаях».

Утром 2 февраля 1977 года в одном из домов Кармайкла лежала связанной тридцатилетняя женщина, на глазах у нее была повязка, во рту – кляп. Долгое время она прислушивалась, а когда не услышала ничего подозрительного, сумела вынуть кляп изо рта и позвала семилетнюю дочь, присутствие которой чувствовала в комнате. «С тобой все в порядке?» – спросила женщина. Ее дочь прошептала: «Тише, мама». Кто-то резко надавил на постель, где лежала женщина, и отстранился, словно давая ей понять, что он все еще здесь. Несколько минут женщина лежала, широко открыв глаза под повязкой из махровой рыжей с белым ткани и слушала, как неизвестный дышит где-то рядом.

Специалисты по гипнозу выведывали подробности подозрительных встреч. Детективы искали черный с белым мотоцикл с пластиковым багажником. Черную, возможно, бывшую патрульную машину с громким выхлопом. Белый фургон без боковых окон. Байкера по имени Дон с бакенбардами и большими усами. Одна женщина позвонила и рассказала о работнике местного продовольственного магазина. Она со знанием дела объясняла, что пенис у этого человека «очень натруженный, словно его заездили насмерть».

Отчаянно нуждаясь в уликах, детективы испробовали метод переноса сохранившихся отпечатков пальцев с человеческой кожи с помощью паров йода и серебряной пластинки. Кэрол Дейли поручили выдувать мелкий порошок через трубочку на обнаженное тело жертвы. Безрезультатно. Кое-какие мелкие победы все же имелись. В феврале жительница Кармайкла попыталась вырвать у «Насильника с востока» его пистолет, и он ударил ее по голове. Изучая рану на голове жертвы, Шелби и Дейли заметили пятно крови на ее волосах на расстоянии примерно двух дюймов от раны. Дейли отрезала окровавленный волос и отправила его в лабораторию. У жертвы была третья группа крови. А пятнышко крови второй группы с положительным резусом определенно принадлежало «Насильнику с востока».

[Примечание редактора: следующий раздел был воссоздан по фрагментам записей Мишель.]

Это произошло 16 февраля 1977 года, примерно в 22.30. Семья Мур[14] находилась у себя дома на Рипон-корт в Колледж-Глен, одном из районов Сакраменто. Восемнадцатилетний Дуглас отрезал себе кусок кекса в кухне, его пятнадцатилетняя сестра Присцилла смотрела телевизор в гостиной. Вдруг обыденность вечера буднего дня нарушил грохот, донесшийся со двора за домом. Упала электрическая коптильня, принадлежавшая хозяевам дома. Кто-то сбил ее, перескочив через забор.

Мевис Мур включила свет в патио и выглянула из-за штор как раз вовремя, чтобы заметить человека, бегущего через двор за домом. Дуглас, недолго думая, бросился в погоню, а его отец Дейл схватил фонарик и последовал за ним через боковую дверь.

Стараясь не отставать от сына, Дейл видел, что тот преследует светловолосого мужчину, который проник к ним на задний двор. Они перебежали через Рипон-корт и участок между двумя соседними жилыми районами, где неизвестный перебрался через забор и исчез. Дуглас кинулся за ним, и, когда он забрался на забор, послышался громкий хлопок. Дейл увидел, что его сын повалился навзничь на траву.

– В меня стреляли! – крикнул Дуглас, когда отец подбежал к нему.

Грянул еще один выстрел, не задевший никого. Дейл оттащил Дугласа от линии огня.

Прибывшая «Скорая» сразу же увезла Дугласа в больницу. Пуля попала ему в живот и оставила многочисленные раны в его кишечнике, мочевом пузыре и прямой кишке.

Обходя ближайшие дома и опрашивая соседей, полицейские заполняли блокноты деталями, пугающе похожими на описания, которые выслушивали детективы от свидетелей после нападения «Насильника с востока»: соседи слышали со своих дворов шум, будто кто-то перебирался через забор; одна соседка различила шаги по крыше; планки забора оказывались выломанными, боковые калитки – открытыми. Прокатывавшийся волной собачий лай, по-видимому, указывал направление движения подозрительного, напоминавшего призрак человека. Жители ближайших районов сообщили о кражах со взломом, в которых участвовал неизвестный, – подобные инциденты начались за несколько недель до стрельбы в Муров.

И все свидетельства очевидцев, в том числе Дуга Мура, укладывались в уже знакомый список примет: белый мужчина двадцати пяти – тридцати лет, рост пять футов и девять-десять дюймов, с большими ногами и песочного оттенка волосами до плеч, в вязаной шапке, ветровке, вельветовых «ливайсах» и теннисных туфлях.

Одно из полученных свидетельств, как обычно, резко выделялось из общего ряда – это была интригующая потенциальная зацепка. Она могла и не иметь никакого отношения к инциденту, кульминацией которого стал выстрел в Дуга Мура, но даже если имела, из нее почти не удалось выжать конкретной информации. Охранник школы Томаса Джефферсона, выходящий из нее после своей смены, встретил перед одним из зданий на школьной территории двух бездельников. Один на ходу спросил у него, который час, а другой, похоже, что-то прятал под курткой – возможно, транзисторный радиоприемник.

Обоим было на вид лет восемнадцать-девятнадцать, рост – около пяти футов девяти дюймов. Один, по-видимому, мексиканец, с темными волосами до плеч, был одет в синюю ветровку и «ливайсы» – точно так же, как и другой, белый парень.

Охранник работал в этом учебном заведении уже семь лет и хорошо знал тех, кто обычно болтался по школьной территории после уроков. Но этих двоих он никогда прежде не видел.

«Насильник с востока» нанес новый удар рано утром 8 марта, в Арден-Аркейде. В «Сакраменто би» опубликовали статью об этом нападении («Возможно, это серийное изнасилование»). Автор отмечал, что «жертва была дома одна, без мужа и маленького ребенка, которые проводили ночь понедельника в другом месте. “Насильник с востока” никогда не совершал нападения, если в доме находился мужчина, хотя иногда действовал в присутствии детей». Если кто и задавался вопросом, следит ли «Насильник с востока» за публикациями о нем в прессе, после появления этой статьи все сомнения исчезли. Следующей его жертвой была девушка-подросток, но после этого он начал выбирать гетеросексуальные пары – одиннадцать подряд, – и они стали главным объектом его нападений.

Восемнадцатого марта с 16.15 до 17.00 в управление шерифа поступили три телефонных звонка. «Я – “Насильник с востока”», – произнес мужской голос, после чего звонивший засмеялся и повесил трубку. Второй звонок стал точным повторением первого. Потом был третий: «Я – “Насильник с востока”». Я выследил свою следующую жертву, и вам меня не поймать».

Тем вечером в Ранчо-Кордова шестнадцатилетняя девушка вернулась домой с подработки в «Кей-Эф-Си», бросила пакет с купленной навынос едой на кухонный стол и схватила телефон, чтобы позвонить другу. Ее родителей не было в городе, и она собиралась ночевать у него. Телефон издал один гудок, а на втором из спальни родителей девушки появился человек в зеленой лыжной маске, с топориком, занесенным над головой.

На этот раз жертве удалось немного лучше рассмотреть лицо «Насильника с востока», так как его лыжная маска имела вырез в центре. Исходя из предположения, что «Насильник с востока» – молодой житель Ранчо-Кордова, Шелби и Дейли принесли пострадавшей кипу принадлежавших соседям школьных альбомов и внимательно наблюдали, как она их листала. Девушка остановилась на выпускном альбоме школы Фолсом за 1974 год и протянула его Шелби, указывая на фото одного из парней: «Вот этот больше всего на него похож». Полицейские подняли историю человека с фотографии. Он отличался неуравновешенностью, имел странности и работал на заправке на бульваре Оберн. Пострадавшую посадили на заднее сиденье полицейской машины без опознавательных знаков и попросили понаблюдать за тем человеком с расстояния трех шагов, пока он заправлял машину. Девушка не смогла сказать ничего определенного.

* * *

Дома, которые выбирал преступник, имели различную планировку. Среди жертв были как молоденькие девушки-подростки, которые сидели, прижимая к животу диванную подушку, и со страданием и растерянностью на лице качали головой, когда их спрашивали, поняли ли они, что произошло, так и женщины лет тридцати пяти, недавно пережившие второй развод, записанные на курсы красоты и активно участвующие в деятельности клубов для одиноких. Но с точки зрения детективов, поднятых с постели среди ночи, описания мест преступления выглядели поразительно однообразно. Разрезанные шнурки на потертом ковре. Глубокие красные борозды на запястьях. Следы взлома на оконных рамах. Оставленные открытыми кухонные шкафы. Пивные банки и коробки из-под крекеров, разбросанные в патио за домом. Жертвы слышали, как преступник открывал какую-то сумку, шуршал бумагой, вжикал застежкой-молнией, похищая украшения с гравировкой, водительские права, фотографии, монеты, иногда деньги, хотя кражи явно не были его главным мотивом, поскольку другие ценности он не трогал, и зачастую украденное, например обручальное кольцо, грубо сорванное с отекшего пальца, обнаруживалось брошенным где-нибудь неподалеку.

Второго апреля к его методам прибавилась одна особенность, которая наблюдалась и в дальнейшем. Первую выбранную пару он разбудил слепяще-ярким светом квадратного фонарика, направленным в глаза. Хрипло прошептал, что вооружен пистолетом («сорок пятый калибр, четырнадцать зарядов»), и бросил женщине кусок бечевки, приказав связать партнера. Когда мужчина был связан, «Насильник с востока» поставил ему на спину чашку с блюдцем и шепотом же добавил: «Если услышу, как чашка гремит или звенят пружины матраса, перестреляю всех, кто есть в доме». Женщине он сообщил: «Я служил в армии и там целую толпу перетрахал».

Связь «Насильника с востока» с армией и военными часто обсуждалась. Примерно в часе езды от Сакраменто находилось пять военных объектов, на одной только базе Мазер по соседству с Ранчо-Кордова насчитывалось приблизительно восемь тысяч человек личного состава. Вдобавок преступник питал пристрастие к камуфляжу и, по свидетельским показаниям, к черным армейским ботинкам со шнурками. Несколько человек, встречавшихся с ним, в том числе имеющих армейское прошлое, отмечали его начальственную, властную манеру держаться, напомнившую им знакомых по временам службы в армии. «Фокус с посудой», как прозвали его необычную систему сигнализации, кое-кому напомнил методы, применявшиеся в ходе боевых действий в джунглях.

Больше всего раздражало то, что ему всякий раз удавалось перехитрить полицию. Он оставался на свободе. Управление шерифа позаимствовало в Государственном департаменте лесного хозяйства камеры, которые устанавливали на верхушках деревьев для поимки поджигателей, потратило весь бюджет на оплату сверхурочных, отправляя полицейских под прикрытием вести наблюдение в районах, где часто появлялся «Насильник с востока». Были использованы даже армейские приборы ночного видения и детекторы движения, применявшиеся во Вьетнаме. Однако он по-прежнему оставался незамеченным – человек, маской которому служила его заурядность.

Управление шерифа привлекло к сотрудничеству армейского полковника, занимающегося подготовкой спецподразделений, чтобы при его помощи понять тактику «Насильника с востока». «Главный пункт особой подготовки – это терпение, – объяснял полковник. – Человек, прошедший ее, способен, если понадобится, часами сидеть в одной позе, не шелохнувшись». Восприимчивость «Насильника с востока» к звукам – он часто отключал кондиционеры и обогреватели, чтобы лучше слышать, – также входила в число навыков, которые оттачивались в спецподразделениях. То же самое относилось к использованию ножей, узлов и планированию нескольких путей отступления. «Он способен пользоваться любыми средствами маскировки и будет ими пользоваться, – утверждал полковник. – Ищите его в самых невероятных местах, например в выгребных ямах, в гуще кустов ежевики». Полковник повторял: помните о терпении. Преступник убежден, что упорством и выносливостью он превосходит всех, и что тот, кто его ищет, уже готов сдаться, а сам он сдаваться и не думает.

Шелби задумался: а вдруг преступника до сих пор не схватили по другой причине? Он заметил, что, когда полиция отправляла патруль под прикрытием в какой-нибудь район, зная, что там часто появляется преступник, в ту же ночь «Насильник с востока» совершал нападение где-нибудь в другом месте. О методах работы полиции он был осведомлен определенно лучше, чем обычный гражданин. Он всегда надевал перчатки и парковался за пределами зоны полицейского патрулирования. «Ни с места!» – однажды прикрикнул он на женщину, которая пыталась сбежать от него. Все перечисленное заметил не только Шелби. Те же мысли возникали в голове других сотрудников управления шерифа. Неужели преступник – один из них?

Однажды вечером Шелби проверял поступившую информацию о подозрительной личности. Женщина, сообщившая ее по телефону, явно удивилась, когда Шелби постучал в дверь ее дома и представился. Она думала, что полиция уже прибыла несколько минут назад, о чем и сказала ему. Она могла бы поклясться, что слышала полицейскую рацию у самого своего дома.

«Он позволит тем, кто его ищет, пройти в дюйме от него, и не шелохнется», – предупреждал полковник.

К концу апреля счет жертв достиг семнадцати – в среднем «Насильник с востока» совершал два нападения в месяц. С точки зрения тех, кто следил за развитием событий, а таких было большинство, дела обстояли плохо.

А потом наступил май.

В управление шерифа поступило предложение от женщины-экстрасенса, которая сказала, что могла бы установить личность «Насильника с востока». Экстрасенс говорила нараспев и ела гамбургер с кровью. Присутствующие увидели, как была составлена «карта биоритмов» «Насильника с востока», но их предупредили, что без даты его рождения этот метод не сработает. Около полуночи 2 мая, спустя чуть больше двух недель после последнего нападения, тридцатилетняя жительница Ла-Ривьера-драйв услышала глухой стук за домом – тот же самый звук, с которым ее маленькие сыновья прыгали с забора во двор со стороны насыпи. Она подошла к окну, но ничего не увидела. Слепящий свет фонарика, первый знак опасности, разбудил ее с мужем, майором ВВС, около трех часов ночи.

Через два дня мужчина в бежевой лыжной маске и темно-синей куртке, напоминающей форменную флотскую, ринулся из темноты на молодую женщину и ее коллегу-мужчину, когда они направлялись к ее машине, припаркованной на подъездной дорожке у его дома в Оринджвейле. Оба эти эпизода имели общие и уже знакомые черты. Предварительные звонки и молчание по телефону. Фокус с посудой. В одном случае – настораживающее сочетание жестокого изнасилования и последующего поедания крекеров «Ритц» на кухне. Обе пары сообщили детективам, что «Насильник с востока» производил впечатление человека, который силится изобразить брутальность, как плохой актер, судорожно хватающий ртом воздух в попытке выглядеть выведенным из себя. Женщина из Оринджвейла рассказала, что он на несколько минут уходил в ванную, и, судя по звукам, там у него случился приступ гипервентиляции.

На следующий день заголовок в «Сакраменто би» гласил: «Нападение “Насильника с востока” на 20-ю жертву в Оринджвейле».

Управление шерифа работало в условиях нарастающего давления. Обычно пассивное начальство развило лихорадочную активность. Еще не закончился май, а годовой бюджет на оплату сверхурочных уже был почти исчерпан. Сотрудники увязли в бесперспективных звонках по поводу бывших бойфрендов и работников коммунального хозяйства, проверяющих уличные фонари. На ежедневных планерках никто уже не расслаблялся, лениво потягивая кофе из одноразовых стаканов, – вместо этого все беспокойно вышагивали из угла в угол, не в силах усидеть на месте. Вглядываясь в карты, детективы пытались предугадать место следующего нападения. Им казалось, что оно должно произойти где-нибудь возле торгового центра «Санрайз» в Ситрус-Хайтс: именно оттуда поступали сообщения о подозрительных личностях и незаконных вторжениях.

Примерно без четверти час ночи 13 мая одна семья, живущая на Мерлиндейл-драйв, неподалеку от торгового центра «Санрайз», услышала шум на крыше своего дома. В соседских дворах залаяли собаки. Кто-то из соседей позвонил той семье примерно в час ночи с сообщением, что и они слышали, как по их крыше кто-то крался. Наряд полиции прибыл через несколько минут, но неизвестный уже исчез.

Следующей ночью на расстоянии квартала от того места было совершено нападение на молодую официантку и ее мужа, директора ресторана.

В происходящее верилось с трудом. Под угрозой оказался коридор шириной примерно в десять миль, протянувшийся вдоль Американ-Ривер по территории округа Сакраменто. Объяснения уже никому не требовались. Прекратились вопросы «Вы слышали?..». Слышали все. Уточнения «это тот тип» сменились кратким «он». Преподаватели Калифорнийского университета в Сакраменто все занятия посвящали «Насильнику с востока», вытягивая подробности из любого студента, располагающего новой информацией.

Изменилось отношение людей к природе. Зимние моросящие дожди и густые стелющиеся туманы, наводящие уныние и тоску, сменились чудесными теплыми днями, появилась свежая зелень, тут и там расцвели алые и розовые камелии. Но на все это любимое жителями Сакраменто обилие растительности, на все эти широколистные ясени и дубы Дугласа, росшие по берегам реки, стали смотреть по-новому: то, что раньше воспринималось как изумрудно-зеленый шатер, теперь казалось охотничьим укрытием. Срочно была проведена обрезка деревьев. Жители восточных районов избавлялись от низко свисающих веток и выкорчевывали кусты вокруг домов. Укрепления раздвижных застекленных дверей и окон штырями было недостаточно. Таким способом можно было лишь сдержать преступника, но местным жителям хотелось большего – полностью лишить его возможности спрятаться.

К 16 мая свет специально установленных прожекторов залил восточные районы, как рождественскую елку. В одном доме к каждой двери и окну были подвешены колокольчики от бубнов. Под подушками хозяева прятали молотки. С января по май в округе Сакраменто было продано почти три тысячи единиц огнестрельного оружия. Многие местные жители не ложились спать между часом и четырьмя часами ночи. Некоторые пары спали поочередно, кто-нибудь из супругов всегда дежурил в гостиной на диване, нацелив ружье на окно.

Только безумец отважился бы нанести новый удар.

Семнадцатое мая стало днем, когда все, затаив дыхание, ждали, кто умрет следующей ночью. После пробуждения утром выяснилось, что «Насильник с востока» совершил четвертое нападение за месяц и двадцать первое из приписываемых ему менее чем за год: очередные жертвы, супружеская пара из района по соседству с Дель-Дайо, сообщили полиции, что он угрожал этой ночью убить двух человек. Всего за двадцать четыре часа с 17 по 18 мая в управление шерифа округа Сакраменто поступило 6169 звонков, и почти все они имели отношение к «Насильнику с востока».

На один из звонков полицейские ответили в 3.55 утра 17 мая. Потерпевший, мужчина тридцати одного года, стоял возле своего дома, одетый в голубую пижаму, а на его левом запястье болтался обрывок белого шнурка. Он раздраженно говорил на смеси английского и итальянского. «Спешить уже некуда, – сказал он полицейским. – Он сбежал. Так что заходите!» Прибывший на место преступления Шелби сразу узнал пострадавшего. В ноябре, когда они с Дейли рассказывали о ходе поисков «Насильника с востока» на многолюдной встрече с представителями муниципалитета и общественности, этот человек встал и раскритиковал действия следователей. Тогда Шелби обменялся с ним резкими репликами. С тех пор прошло шесть месяцев, возможно, это было простое совпадение, однако складывалось впечатление, что «Насильнику с востока» хватало наглости посещать мероприятия, связанные с его поимкой, он сливался на них с толпой участников, наблюдал и запоминал все с каким-то злорадным терпением.

Нынешнее нападение в Дель-Дайо, возле самой Американ-Ривер-драйв и водоочистной станции, напоминало предыдущие, однако на этот раз в настроении не только общественности, но и самого «Насильника с востока» ощущалась особая нервозность. Он заикался, и, кажется, притворство тут было ни при чем. И еще он передал сообщение – в возбуждении и гневе практически выпалил его в лицо женщине – своей жертве: «Эти скоты, эти свиньи… Ты слышишь меня? Раньше я никогда не убивал, но теперь буду. Так что передай этим скотам, этим свиньям, что я иду к себе домой. У меня полно телевизоров. Я буду слушать радио и смотреть ТВ, и если услышу об этом, то завтра же ночью пойду и убью двоих. Умрут люди».

Но мужу пострадавшей, который сидел связанный в другой комнате, он сказал кое-что другое: «Передай этим гребаным свиньям, что сегодня я мог бы убить двоих. И если не увижу все это во всех газетах и по ТВ, завтра ночью я убью двоих».

Перед уходом он жадно съел сырные крекеры «Чиз-ит» и половину дыни.

После пробуждения весь город покоробило от заголовка в «Сакраменто би»: «Нападение “Насильника с востока” номер 23. Следующие жертвы умрут сегодня ночью?» В статье сообщалось, что управление шерифа проконсультировалось с группой местных психиатров и пришло к выводу, что у «Насильника с востока», по всей вероятности, «параноидальная шизофрения» и что он, возможно, находится в состоянии «гомосексуальной паники из-за неадекватных (физических) возможностей». Эти неадекватные возможности упоминались в статье несколько раз. Оставалось лишь гадать, такого ли внимания прессы добивался «Насильник с востока» и добивался ли он его вообще, а также задаваться вопросом, исполнит ли он свою угрозу совершить убийство.

Май 1977 года стал месяцем, когда каждый вечер задвигались стальные засовы и начинались ночные бдения, когда триста местных мужчин патрулировали восток округа Сакраменто в пикапах, оснащенных рациями. Двери и окна закрывали изнутри прочными акриловыми панелями. Спрос на дверные запорные механизмы не успевали удовлетворять. Приходя снимать показания, коммунальные служащие держали наготове свои удостоверения и громко представлялись несколько раз, прежде чем войти в чужие дворы. Теперь ежемесячно покупалось не десять комплектов прожекторов для заднего двора, а шестьсот. Вот типичное для того времени письмо в газету «Сакраменто юнион»: «Раньше на ночь мы открывали окна, чтобы дышать свежим воздухом. Теперь уже нет. Раньше по вечерам мы водили собаку на прогулку. Теперь уже нет. Мои сыновья раньше чувствовали себя в безопасности в собственном доме. Теперь уже нет. Раньше мы спали, не просыпаясь от каждого звука. Теперь уже нет».

Примерно в это же время Шелби еще с одним детективом вел дневное наблюдение в южных районах Сакраменто, сидя в патрульной машине без опознавательных знаков. Они сидели лицом на восток, а на короткой улице слева в середине квартала шла игра в тачбол. Какая-то машина очень медленно проехала мимо них в восточном направлении. Скорость, с которой она двигалась, была необычной, но внимание Шелби привлекла не она, а предельная сосредоточенность, с которой водитель наблюдал за игрой. Шелби присмотрелся к игрокам: все они были парнями, кроме квотербека – длинноволосой девушки лет двадцати. Несколько минут спустя та самая машина так же медленно проехала в обратном направлении, и водитель продолжал внимательно наблюдать за игроками. Шелби отметил марку и модель автомобиля. Когда неизвестный проделал тот же маневр в третий раз, Шелби записал номер и сделал запрос по рации. «Если проедет мимо еще раз, давай его остановим», – предложил Шелби напарнику. Но больше водитель, белобрысый парень лет двадцати с тощей шеей, на глаза им не попадался. Шелби отчетливо запомнилась его предельная сосредоточенность, а также тот факт, что через несколько дней «Насильник с востока» впервые совершил нападение на юге Сакраменто, примерно в миле от той улицы.

Номерной знак той машины в базе зарегистрированных транспортных средств не значился.

Со временем я научилась отличать тех, кто много лет прожил в Сакраменто, по их гордой независимости и умению ни из чего не делать проблемы. Однажды я договорилась о встрече за завтраком в бутик-отеле в деловой части города, где остановилась. Женщину, с которой я должна была встретиться, сопровождал ее муж, краснодеревщик. Я уже заказала завтрак, парфе из йогурта, ингредиенты в который мне предстояло добавить на свой выбор, и его принесли в миниатюрной стеклянной баночке со старинной серебряной ложечкой. Я предложила моим гостям выбрать что-нибудь, но, когда официантка повернулась к мужу моей собеседницы, он вежливо покачал головой и улыбнулся, сказав: «Сегодня утром я сам готовил себе завтрак». Когда он произносил эти слова, во рту у меня находилась серебряная ложка.

Этот эпизод я упоминаю лишь для того, чтобы прояснить некоторые обстоятельства. К примеру, через два дня после нападения 17 мая местный дантист объявил, что назначает награду в размере 10 тысяч долларов (потом сумма была увеличена до 25 тысяч) и вместе еще с одним бизнесменом организовал патруль ННСВ («Наблюдение за “Насильником с востока”»). Сотни местных жителей посетили собрание и приступили к ночному патрулированию восточных районов на своих машинах с си-би-рациями. Помощник шерифа высказал недовольство этим в статье в «Сакраменто би» от 20 мая. Суть его заявления выражалась кратким «Пожалуйста, не надо». Но местные жители продолжали в том же духе под шум и свет прожекторов неустанно кружащего над головами вертолета, позаимствованного для наблюдения у калифорнийского дорожного патруля.

Еще пример: в статье из «Сакраменто юнион» от 22 мая – «Двое пострадавших – о “Насильнике с востока”» – приводились слова некой Джейн. Имя женщины было изменено, однако деталей хватало, чтобы «Насильник с востока», читая статью, понял, о ком идет речь. Тем более примечательным выглядит сказанное ею: «Я буду разочарована, если кто-нибудь просто вышибет ему мозги. Поэтому хочу попросить: пожалуйста, цельтесь ниже».

В пятницу утром, 27 мая, когда начались выходные в связи с Днем поминовения, Фиона Уильямс[15] занималась домашними делами. Потом она взяла трехлетнего сына Джастина в «Джамбо-маркет» на Флорин-роуд за покупками, после чего завезла ребенка к няне и поехала на прием к оптометристу. Затем она забрала зарплатный чек в библиотеке, где работала неполный день, отвезла чек в банк и заехала еще раз за покупками в магазин «Пенни». Далее она забрала Джастина от няни и вместе с ним отправилась ужинать в кофейню «У Мэл». Вернувшись домой, они немного поплескались в бассейне. В сумерках, все еще одетая в купальник, Фиона полила газон перед домом, Джастин играл поблизости.

Разумеется, Фиона знала, что происходит в окрестностях: ведущие местных теленовостей каждый вечер заново заходились в истерике. Но это не значило, что она находилась в состоянии полной боеготовности. Ведь говорили же, что насильник – «с востока». А на юге Сакраменто, где Фиона жила в новом доме вместе с мужем Филлипом и сыном Джастином, он никогда не совершал нападений. Но совсем отмахнуться от мыслей о «Насильнике с востока» не удавалось. Филлип работал диспетчером на водоочистной станции в Дель-Дайо. А самые последние жертвы, пара, на которую насильник напал 17 мая, жили всего в нескольких метрах от станции. Филлип работал во вторую смену, и, когда он явился на станцию, коллеги сообщили ему, что район через дорогу буквально кишит полицейскими. «Насильник с востока» приставил пистолет к голове мужа пострадавшей со словами: «Заткнись! Еще слово – и я его убью, ясно?»

Пострадавших Филлип не знал, они оставались для него незнакомцами, скрытыми кордоном полицейских машин, предметом приглушенных разговоров на рабочем месте. Но вскоре ему пришлось познакомиться с ними.

Когда Филлип вернулся с работы примерно в половине первого ночи, Фиона и Джастин спали. Он выпил пива, немного посмотрел телевизор, потом лег в постель и задремал. Минут через двадцать они с Фионой одновременно проснулись, потянулись друг к другу и стали обмениваться ласками. Через несколько минут оба вздрогнули от резкого скрежета. Раздвижная застекленная дверь в патио открылась, и в дом вошел неизвестный в красной лыжной маске. То, что супруги мгновенно поняли, кто это, не смягчило их шока. Ощущение было сюрреалистическое, словно персонаж фильма, только что увиденного по телевизору, вдруг вышел из-за шторы и обратился к ним. В левой руке он держал сдвоенный фонарик. В правой – вероятно, пистолет 45-го калибра, который подставил под луч фонарика, чтобы они его видели.

– Не двигайтесь, или я убью вас всех, – велел он. – Убью тебя. Убью ее. Убью вашего мальчишку.

Он бросил Фионе обрезок шнура и велел связать Филлипа. Затем сам связал Фиону. Он повсюду шарил, рылся и грозил, резко размахивая фонариком. Потом поставил стопку тарелок на спину Филлипу и увел Фиону в гостиную.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она его.

– Заткнись! – прошипел он.

– Извини, – машинально отреагировала она на его слова.

– Заткнись!

В гостиной он толкнул ее на пол, где уже расстелил полотенца. Несколько раз изнасиловав Фиону, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты кое-что передала этим гребаным свиньям. В прошлый раз они все перепутали. Я сказал, что убью двоих. Тебя я не убью. А если об этом завтра скажут по телевизору или напишут в газетах, я убью двоих. Ты слушаешь? Слышала, что я сказал? У меня дома есть телевизоры, я буду смотреть их. Если об этом скажут в новостях, я убью двух человек.

Когда он упомянул телевизоры у себя дома, в голове Фионы возник образ Линдона Б. Джонсона в Овальном кабинете: клип, в котором он смотрит три телевизора, поставленные рядом с его письменным столом, часто крутили в новостях в 1960-е годы. «Насильник с востока» заметно запинался на словах, начинающихся на «л», особенно «слушаешь»[16]. Его дыхание было учащенным, он громко втягивал воздух ртом. Фиона надеялась, что он притворяется, потому что в противном случае это означало бы, что у него серьезно поехала крыша.

– Моя мамочка боится, когда про такое говорят в новостях, – пояснил он в промежутке между жадными вдохами.

Был пятый час утра, когда первый полицейский вошел через оставшуюся открытой дверь в патио за домом и осторожно двинулся на голос женщины. Она лежала голая лицом вниз на полу в гостиной, ее запястья были связаны за спиной обувными шнурками, как и щиколотки. Неизвестный в лыжной маске полтора часа наводил ужас на хозяев дома. Фиону он жестоко изнасиловал. Ее рост – пять футов два дюйма, вес 110 фунтов. Но этой миниатюрной уроженке Сакраменто, несмотря на всю ее хрупкость, были присущи выдержка и сила духа.

«Ну что ж, видимо, “Насильник с востока” стал “Насильником с юга”», – заявила она[17].

Шелби прибыл в желтый дом с коричневой отделкой в пять утра. Эксперт-криминалист раскладывал пластиковые пакетики на участке пола, где произошло изнасилование, чтобы собрать вещдоки. Зеленая бутылка из-под вина и две упаковки от сосисок валялись в патио за домом, в пятнадцати футах от двери. Шелби последовал за ищейкой и ее проводником. Собака сначала вынюхивала след на заднем дворе, потом направилась в сторону клумбы в северо-восточном углу, где и был обнаружен отпечаток подошвы.

Рядом с домом проходило шоссе номер 99, на обочине которого у полос, ведущих на север, собака потеряла след. Возле этого места виднелись отпечатки протекторов, судя по виду, оставленные небольшим автомобилем иностранного производства – возможно, это был «Фольксваген Жук». Криминалист достал рулетку. Расстояние между центрами протекторов составило четыре фута и три дюйма.

Сразу после нападения, когда следователи, вооружившись блокнотами, просили Фиону покопаться в памяти, она смогла припомнить лишь одну странность того вечера – связанную с гаражной дверью. Она занималась стиркой, постоянно ходила из дома в гараж и обратно, и была уверена, что боковая дверь, ведущая к навесу для машины, была закрыта. Но один раз, вернувшись в гараж, она заметила, что дверь открыта. Наверное, от ветра, подумала она, закрыла дверь и заперла ее. В этот дом они переехали всего три недели назад и еще только привыкали к его планировке и особенностям. Дом был угловой, с четырьмя спальнями и бассейном на заднем дворе. Одна деталь не давала Фионе покоя – человек на дне открытых дверей, устроенном риелтором. Он стоял рядом с ней и так же, как она, разглядывал бассейн. Фиона не понимала, чем ей так запомнился тот случай. Может, он стоял слишком близко? Задержался чуть дольше, чем следовало? Она тщетно пыталась вспомнить его лицо, но оно было ничем не примечательным. Какой-то мужчина, и все.

Шоссе номер 99 пролегало недалеко от дома, отделенное от него сотней ярдов земли и рядом высоких хвойных деревьев, а прямо за ними, по другую сторону хлипкой сетчатой ограды, находился пустой участок. Фиона стала иначе воспринимать открытое пространство вокруг них: если раньше оно радовало глаз, то теперь стало уязвимой точкой возможного проникновения. Поначалу это не входило в их планы, но после случившегося они с Филлипом потратили 3 тысячи долларов на кирпичную стену вокруг своего нового дома, которая вообще-то была им не по карману.

Шелби заметил на передней веранде установленную риелторами табличку с надписью «Продано». Немаловажную роль в расследовании играли попытки найти нечто общее между пострадавшими. Детективы просили их заполнить подробные опросные листы и тщательно изучали проставленные галочки. Большинство жертв оказались студентами и работниками сферы образования, медиками и военными. Несколько пострадавших указали, что часто бывали в одной и той же пиццерии. Но наиболее часто всплывала деталь, связанная с недвижимостью. В деле о нападении на Джейн, первом из расследованных Шелби в октябре 1976 года, он заметил табличку агентства «Сенчури 21» на газоне прямо напротив через улицу. Несколько жертв только что въехали в новые дома, готовились к переезду или жили по соседству с новыми домами, выставленными на продажу. Десятилетие сменилось следующим, дело разрасталось и становилось более сложным, но связь с недвижимостью обнаруживалась постоянно, а ее значение, если оно имелось, оставалось туманным – вплоть до того момента, когда один риелтор, привычно достав ключ из почтового ящика выставленного на продажу дома, наткнулся на последнюю из известных жертв «Насильника с востока» – красивую девушку, до неузнаваемости обезображенную смертью.

После нападения на Фиону и Филлипа в выходные Дня поминовения «Насильник с востока» исчез из Сакраменто на все лето. И не возвращался до октября. К тому времени Шелби отстранили от дела и перевели обратно в патрульные. Его стычки с начальством участились и стали более открытыми. Громкие расследования как магнитом притягивают иерархов от политики, а правила этих игр Шелби так и не усвоил: он вслух высказывал свои подозрения насчет коррупции в департаменте. В 1972 году, когда он только стал детективом, его босс, лейтенант Рэй Рут, придерживался принципов свободы и действий на опережение. «Работай с осведомителями, – наставлял подчиненного Рут, – и раскрывай тяжкие преступления, которые могли бы вообще остаться незамеченными, сам находи себе дела, а не жди, пока их тебе поручат». Эти принципы соответствовали характеру Шелби – в отличие от проявления вежливого интереса к идеям начальства. Он утверждает, что перевод на другую работу его не расстроил. Охотясь на преступника, он испытывал постоянный стресс. Подковерная борьба изнуряла его. Расследовать нашумевшие дела, такие как дело «Насильника с востока», означало постоянно находиться в центре внимания, а Шелби оно раздражало: в нем еще жили воспоминания об амбициозном юноше, который с надеждой предстал перед комиссией управления шерифа и услышал отказ, так как наверху решили, что ему недостает чего-то важного, необходимого для работы.

После нападения Фиона вдруг заметила, что стала заикаться, совсем как «Насильник с востока». Кэрол Дейли организовала встречу пострадавших женщин в доме одной из них, и Фиона вспоминает, как они вполголоса обменивались репликами вроде: «Вы молодчина» или «Я не выходила из дома пять дней». Дейли дала им послушать пару записей мужских голосов, но, насколько помнится Фионе, никто из пострадавших не узнал их. Впоследствии ее одержимость безопасностью стала доходить до абсурда. По ночам она отказывалась заходить в глубь дома, где находилась спальня, пока не возвращался Филлип. Иногда она возила под водительским сиденьем своей машины заряженный пистолет. Ее распирало от избытка нервной энергии, и однажды вечером, когда она выплескивала ее, яростно орудуя пылесосом, сгорел предохранитель. В итоге и дом, и двор погрузились в темноту, а у Фионы началась истерика. Ее соседи, добросердечные пожилые супруги, зная, что с ней случилось, тут же пришли на помощь и заменили предохранитель.

Вскоре после нападения Филлип в свободное от работы время отправился в дом еще одних пострадавших и объяснил, кто он. Лишь много лет спустя он признался Фионе, что вместе с мужем той другой жертвы иногда глубокой ночью ездил по окрестностям на машине, осматривая дворы и пустые стоянки. Они то прибавляли скорость, то притормаживали. Высматривали фигуру, крадущуюся вдоль живых изгородей. Эти двое мужчин понимали друг друга без слов. Мало кому довелось пережить то же, что им, когда ты лежишь ничком в постели, раздираемый яростью, связанный и с кляпом во рту, а твоя жена кричит от боли в другой комнате. Они охотились на человека, которого не знали в лицо. Но это не имело значения. Главным было действовать, двигаться вперед, имея свободу рук и физическую возможность делать хоть что-нибудь.

Отрывок из статьи, опубликованной 28 февраля 1979 года в теперь уже закрывшейся еженедельной газете, известной в округе под названием «Зеленый листок», помогает понять, каким был Сакраменто в 1970-е годы. К заголовку «Надвигаются три процесса по делам об изнасиловании» был добавлен подзаголовок «Вопросы огласки». Вот первый абзац статьи: «Офис общественной защиты пытается доказать, что огласка, связанная с делом “Насильника с востока”, сделала невозможным в округе Сакраменто справедливый суд над тремя мужчинами, обвиненными в многочисленных изнасилованиях».

В феврале 1979 года исполнилось десять месяцев с тех пор, как «Насильник с востока» совершил последнее нападение в округе Сакраменто. По некоторым данным, он сменил место жительства и теперь охотился в восточной части района, прилегающего к заливу Сан-Франциско. Однако в статье говорилось о том, что офис общественной защиты проводил телефонные опросы среди жителей Сакраменто, пытаясь оценить, «в какой степени в этих местах сохраняется атмосфера страха, связанная с “Насильником с востока”». В офисе опасались, что широко распространившаяся дурная слава «Насильника с востока» негативно подействует на присяжных и они признают виновными их подзащитных – «Шерстяного насильника», «Полуденного насильника» и «Насильника из городского колледжа», чтобы наказать неизвестного преступника, прозвище которого по-прежнему наводило такой ужас на многих участников опроса, что они, услышав его, сразу же вешали трубку.

Понять, каким был Сакраменто в 1970-х годах, помогает и тот факт, что в статье о трех серийных насильниках, которых затмил четвертый, даже не упоминается пятый. Этот преступник, прозванный «Ранней пташкой», действовал в Сакраменто с 1972 до начала 1976 года, после чего, видимо, лег на дно. За четыре года он совершил проникновения со взломом и сексуальные нападения, жертвами которых стали около сорока человек, однако поиск его упоминаний в «Гугле» выдает результаты только в связи с «Насильником с востока».

Одна женщина написала мне по электронной почте, что, будучи подростком, встретилась с человеком, который, по ее мнению, и был «Насильником с востока». Учась в старших классах в Арден-Аркейде, районе на востоке округа Сакраменто, они с подругой как-то раз пошли в школу коротким путем. Женщина вспоминает, что то утро было холодным – кажется, стояла осень или зима 1976 или 1977 года. Подруги решили пройти по бетонной дорожке вдоль ручья, которая заканчивалась тупиком у ограды чьего-то заднего двора. Обернувшись, они увидели, что в двадцати футах от них стоит незнакомый мужчина. На нем была черная лыжная маска, которая скрывала все лицо, кроме глаз. Он направился к подругам, пряча одну руку под курткой. Моя корреспондентка сориентировалась быстро, схватила подругу за руку и нашарила засов на калитке. Калитка распахнулась, и девочки с криками вбежали во двор. Хозяева дома, встревоженные шумом, вышли и впустили обеих в дом. Женщина, которая написала мне, помнит, как в тот раз ее расспрашивали следователи. В письме она сообщила, что человек в маске имел не такое телосложение, какое я описала в своей статье о «Насильнике с востока». Человек, которого видела она, был вполне мускулистым, писала эта женщина, – «даже чересчур».

Я переслала ее письмо Шелби, к тому времени уже ушедшему в отставку из управления шерифа округа Сакраменто. «Вероятно, она видела “Насильника с востока”, – ответил он. – Но описание мышц полностью соответствует Ричарду Кислингу».

Ричард Кислинг? Я поискала сведения о нем – это был еще один серийный насильник, когда-то орудовавший в окрестностях Сакраменто. Как и «Насильник с востока», он носил лыжную маску, связывал мужей и насиловал их жен.

С такой проблемой столкнулись не только в Сакраменто. В 1960-х и 1970-х годах статистика преступности в США свидетельствовала о неуклонном росте числа насильственных преступлений, который в 1980 году достиг своего пика. В феврале 1976 года вышел фильм «Таксист». Неудивительно, что этот депрессивный и изобилующий сценами насилия фильм называли точным отображением духа того времени. Многие полицейские в отставке, с которыми я беседовала, причем не только из Сакраменто, но и из других мест, дружно вспоминали 1968–1980 годы как особенно мрачный период. Но, в отличие от многих других городов, Сакраменто, основанный первыми поселенцами, переходившими вброд реки и преодолевавшими горные цепи, чтобы добраться до этих мест, славился наличием у местных жителей развитого инстинкта самосохранения.

Моя цель – не сообщить о бедствии, а подчеркнуть его масштабы: этот злодей сумел выделиться и занять особое положение даже в городе, населенном суровыми людьми, среди которых многие были склонны к насилию.

Понять, каким был Сакраменто в 70-е годы XX века и какова была известность «Насильника с востока», помогает еще один факт: всякий раз, когда я говорила кому-то из местных, что пишу о серийном насильнике из Сакраменто, никто не уточнял, о каком именно.

Визалия

[Примечание редактора: данная глава составлена из заметок Мишель и первых черновиков статьи «По следам убийцы», которую Мишель написала для журнала «Лос-Анджелес», впервые опубликовала в феврале 2013 года и позднее дополнила в Интернете.]

В пятницу утром в конце февраля 1977 года, когда Ричард Шелби сидел за своим столом в управлении шерифа округа Сакраменто, ему позвонил сержант Вон из полиции Визалии. Вон считал, что информация, которой он располагает, будет полезна при расследовании дела «Насильника с востока».

С апреля 1974 года по декабрь 1975-го жители Визалии пострадали от ряда странных краж со взломом, совершенных молодым преступником, который получил прозвище «Громила». Менее чем за два года «Громила» совершил больше 130 преступлений, но с декабря 1975 года подобных происшествий больше не было, а всего через шесть месяцев началась серия нападений «Насильника с востока» в Сакраменто. Более того, в действиях обоих преступников отмечалось много общего. Возможно, эта версия заслуживала внимания.

«Громила» действовал весьма эффективным и не менее необычным образом. Нередко за ночь он успевал ограбить несколько домов – иногда четыре, иногда пять, а один раз – даже целую дюжину. Мишенью «Громилы» стали четыре жилых района. Он предпочитал личные вещи, такие как фотографии и обручальные кольца, пренебрегая гораздо более ценными. Следователи отмечали, что у него, по-видимому, был пунктик насчет лосьонов для рук.

Он был извращенцем, способным на низость и явно питавшим неприязнь к домашней, семейной атмосфере домов, в которые забирался. Если ему попадались семейные снимки, он рвал их, прятал, иногда ломал рамки, иногда забирал фотографии с собой. Апельсиновый сок из холодильника он выливал на одежду в шкафу, как непослушный ребенок со скверным характером. Он старательно громил дома, которые грабил. Видимо, с его точки зрения, эта задача была первоочередной – отсюда и прозвище. Вдобавок он доставал наличные из тайников и оставлял их валяться на кровати. Не мог не украсть какие-нибудь безделушки, украшения с именными гравировками, копилки и скидочные купоны. «Громила» выдергивал вилки бытовой техники из розеток, любил утащить одну сережку из пары – иными словами, пакостил, как только мог.

Сексуальный элемент в грабежах «Громилы» отчетливо просматривался в его пристрастии к женскому белью. Зачастую он оставлял его разбросанным или разложенным где-нибудь. В одном случае он свалил его кучей в детскую кроватку. В другом – аккуратно разложил мужское белье в коридоре от спальни до ванной. Он всегда знал, где в доме хранится то, что можно использовать как лубрикант, и отдавал предпочтение лосьону для рук, содержащему вазелин. Кроме того, он отличался дальновидностью и почти всегда оставлял больше одного пути к отступлению, так что даже если бы хозяева вернулись раньше, чем он рассчитывал, у него имелась возможность выбирать, как именно исчезнуть. Он сооружал импровизированную сигнализацию, пристраивая на дверных ручках флаконы духов и баллончики со спреями.

Ночью 11 сентября 1975 года в криминальной карьере «Громилы» произошел пугающий поворот.

Было около двух часов утра. Шестнадцатилетняя дочь Клода Снеллинга, преподавателя журналистики в колледже Секвойи, проснулась и увидела, что какой-то мужчина сидит на ней верхом и рукой в перчатке крепко зажимает ей рот. К ее шее был приставлен нож. «Ты идешь со мной, не вздумай кричать, а то зарежу», – хрипло прошептал он. Когда она стала отбиваться, он достал револьвер и предупредил: «Не ори, застрелю!» Из дому он вывел ее через заднюю дверь.

Встревоженный шумом Снеллинг выбежал в патио.

– Эй, ты что делаешь? Куда ты ведешь мою дочь? – возмутился он.

Неизвестный прицелился и выстрелил. Пуля попала Снеллингу в грудь справа и заставила его развернуться на месте. Еще один выстрел – и на этот раз пуля угодила в левый бок, прошла через руку, сердце и оба легких. Снеллинг ввалился в дом и через несколько минут был мертв. Прежде чем скрыться, преступник трижды ударил свою жертву ногой в лицо. Как сообщила полиции несчастная девушка, это был белый мужчина ростом около пяти футов и десяти дюймов со «злобными глазами».

Баллистическая экспертиза установила, что выстрелы были произведены из «Мироку» тридцать восьмого калибра, украденного в одном из домов, куда «Громила» проник десятью днями ранее. Следователи также выяснили, что в феврале того же года Клод Снеллинг, вернувшись домой, застал неизвестного, подглядывавшего в окно его дочери. Снеллинг погнался за ним, но в темноте упустил злоумышленника.

Свидетельства недвусмысленно указывали на «Громилу». Ночные наряды полиции были усилены, некоторым подразделениям поручили ночное наружное наблюдение. Особый интерес представлял ранее уже трижды становившийся мишенью дом на Уэст-Кавеа-авеню, в зоне наиболее активной деятельности «Громилы». 10 декабря детектив Билл Макгоуэн спугнул «Громилу» возле того же дома, подозреваемый перелез через забор, началась погоня. Когда Макгоуэн сделал предупредительный выстрел, преследуемый им человек дал понять, что сдается.

– Господи, только не стреляйте в меня! – пропищал он странно манерным высоким голосом. – Я же поднял руки, видите?

Мужчина с детским лицом незаметно повернулся, выхватил оружие из кармана куртки и выстрелил в детектива. Макгоуэна отбросило назад, все вокруг потемнело. Пуля разбила его фонарик.

Девятого января 1976 года детективы из Визалии Билл Макгоуэн и Джон Вон встали рано и, проехав три часа на юг, прибыли в Паркер-центр – штаб-квартиру департамента полиции Лос-Анджелеса в центре города. Незадолго до того Макгоуэн столкнулся лицом к лицу с преступником, способность которого ускользать от полиции противоречила всем законам логики и поимкой которого была занята, без преувеличения, вся полиция Визалии. Встреча Макгоуэна с «Громилой» считалась важным моментом расследования, поэтому особый следственный отдел полиции Лос-Анджелеса организовал для Макгоуэна сеанс гипноза в надежде узнать новые подробности.

В Паркер-центре детективов из Визалии встретил капитан Ричард Сандстром, глава отдела гипноза департамента полиции Лос-Анджелеса. Те ввели Сандстрома в курс дела. Макгоуэн нарисовал план жилого района, где произошла его встреча с «Громилой». Полицейский художник составил фоторобот по приметам, которые сообщил Макгоуэн. Затем группа перешла в комнату номер 309. На столе перед Макгоуэном разложили план и фоторобот. В 11.10 начался сеанс гипноза.

Сандстром спокойно предложил Макгоуэну расслабиться: свободно поставить ранее скрещенные ноги, разжать кулаки, выровнять дыхание. Он побуждал детектива вспомнить события месячной давности, произошедшие 10 декабря 1975 года. Той ночью шестеро офицеров полиции держали под наблюдением район вокруг старшей школы Маунт-Уитни: одни в постоянных укрытиях, другие – передвигаясь пешком, еще один – в машине без опознавательных знаков. Целью этого согласованного наблюдения было «выследить и задержать» их главного противника – «Громилу из Визалии».

Накануне ночью Макгоуэн принял необычный звонок. Его собеседница представилась как миссис Хэнли[18] с Уэст-Кавеа-авеню. Она звонила насчет следов от обуви. Помнил ли он, что просил ее проверять, нет ли вокруг дома следов обуви? Макгоуэн это помнил.

В июле девятнадцатилетняя дочь миссис Хэнли Донна[19] столкнулась за своим домом с неизвестным в лыжной маске. Об этом инциденте сообщили в полицию, Макгоуэн посоветовал миссис Хэнли периодически проверять наличие следов на заднем дворе и позвонить ему, если таковые обнаружатся. Так вот, следы появились.

На основании полученной информации Макгоуэн следующим вечером установил наблюдение в этом районе.

Сидя на стуле в Паркер-центре, Макгоуэн под руководством гипнотерапевта легко вернулся мыслями в ту ночь.

Он выбрал для себя пост в обращенном к улице гараже у дома номер 1505 на Уэст-Кавеа-авеню. Ему казалось, что «Громила» вернется к дому Хэнли, где под окном спальни Донны были замечены отпечатки подошв его теннисных туфель.

В семь вечера к простой наблюдательной операции Макгоуэна все было готово. Дверь гаража он оставил открытой, свет потушил. Он сидел в темноте и смотрел в боковое окно на соседский дом, а заодно поглядывал, не ходит ли кто-нибудь у гаража. Прошел час. Ничего. Прошло еще полчаса.

А потом, примерно в половине девятого, мимо окна прокралась темная фигура. Макгоуэн затаился. Неизвестный возник в дверях гаража и огляделся. Макгоуэн гадал, кто бы это мог быть. Хозяин дома? Кто-нибудь из коллег-полицейских? Но его глаза уже привыкли к темноте, и он отчетливо увидел, что неизвестный одет во все черное и вязаную шапку.

Макгоуэн смотрел, как незнакомец в черном движется вдоль боковой стены гаража, и думал, какая крупная, нескладная, странно непропорциональная у него фигура. Выйдя из гаража, Макгоуэн последовал за ним и осветил его фонариком в тот момент, когда он возился с боковой калиткой.

Его коллега Вон записывал, как Макгоуэн под гипнозом вспоминал, что произошло дальше. Неожиданное столкновение. Погоня по двору за домом. Вопль, похожий на женский.

«Господи, только не стреляйте в меня!»

– Это была женщина? – спросил Макгоуэна специалист по гипнозу Сандстром.

– Нет, – ответил тот.

Макгоуэн продолжал держать свой фонарик фирмы «Кел-лайт» направленным на убегающего неизвестного и несколько раз приказал ему остановиться. «Громила», словно в истерике, продолжал вопить «Господи, не стреляйте, только не стреляйте», метался из стороны в сторону и наконец перескочил через невысокий забор из шифера в соседний двор. Макгоуэн выхватил из кобуры револьвер и сделал предупредительный выстрел в землю. «Громила» замер, потом обернулся. И поднял правую руку, давая понять, что сдается.

– Я сдаюсь, – дрожащим голосом выговорил он. – Видите? Видите, я поднял руки.

Вспомнив под гипнозом этот момент, Макгоуэн погрузился в еще более глубокий транс. Он сосредоточил все свое внимание на лице, освещенном лучом фонарика.

– Детское. Округлое. Младенчески мягкое… Не знавшее бритвы… Очень светлая кожа. Мягкое, округлое, детское лицо… Детское.

Вероятно, стоя у забора, Макгоуэн ликовал. Выматывающая охота продолжительностью восемнадцать месяцев завершилась. Считаные секунды отделяли его от ареста преступника, который настолько ловко оставался невидимым, что находилось немало полицейских, уверенных, что они гоняются за призраком. Но «Громила из Визалии» был не духом, а человеком. Злодеем. Однако во плоти их заклятый враг совсем не внушал страха. «Пончик, – думал Макгоуэн, – вон как неуклюже мнется и жалобно скулит, умоляя не стрелять в него». Стрелять Макгоуэн и не собирался. Он был религиозным человеком и полицейским старой закалки, строго следующим правилам. Мысль о том, что этому кошмару пришел конец, приводила его в восторг. Мерзавец попался. Макгоуэн начал перебираться через забор, чтобы произвести арест.

Но «Громила», уверяя, что сдается, поднял только правую руку. Левой он выхватил из кармана куртки револьвер из вороненой стали и выстрелил, целясь точно в грудь Макгоуэна. К счастью, тот держал в вытянутой перед собой руке фонарик – помогла скорее мышечная память и полицейская выучка, чем что-то еще. Пуля ударила в стекло. От удара Макгоуэна отбросило назад. Его напарник, услышав выстрелы, рванул во двор и увидел Макгоуэна, неподвижно лежащего на земле. Решив, что его застрелили, напарник вызвал по рации подкрепление и бросился в ту сторону, куда, как ему показалось, убежал «Громила». Внезапно он услышал за спиной какое-то движение и обернулся: это пришел в себя Макгоуэн. На его лице виднелись следы порохового ожога, правый глаз покраснел. А в остальном он был невредим.

– Ну он дает, – сказал Макгоуэн.

Семьдесят полицейских из трех разных подразделений оцепили шесть кварталов района. Но все было напрасно. Нескладный мужчина с детским лицом сбежал и исчез в ночи, как мотылек, проглоченный тьмой, бросив носок, набитый коллекционными монетами и украшениями, а еще две книжечки скидочных купонов.

Рассказ Макгоуэна о характерной внешности «Громилы» и его странном поведении вполне соответствовал показаниям жителей Визалии, видевших вблизи почти вездесущего вуайериста.

Они решили, что он никогда не выходил из дома при свете дня – настолько бледным он был. Те немногие, кто видел его мельком, обращали внимание на цвет его лица. Трудно добиться того, чтобы кожа оставалась бледной, как рыбье брюхо, если живешь в Визалии – фермерском городке в центре Калифорнии, где температура летом превышает 100 градусов по Фаренгейту. Чтобы понять, почему его бледность отмечалась всеми как необычная, необходимо знать, что Визалию населяют потомки беженцев от Пыльного котла – серии свирепых пыльных бурь. Местные жители обладают своего рода биологическими часами, настроенными самой природой. Они помнят катастрофические наводнения. Предвидят засухи. Прислонясь к своим пикапам, наблюдают, как падает пепел пожаров, выжигающих чапараль и лес на расстоянии сорока миль от города. Здесь «открытый воздух» – не концепция, а суровая реальность. Загар означает опыт и доверие. Он словно говорит: я знаю, как огораживать цитрусовое дерево, как выпалывать мотыгой сорняки на хлопковых полях; я сплавлялся на автомобильной камере по реке Сент-Джонс, и пыль от щелочной почвы с моих ног смывала вода оттенка некрепкого кофе.

Бледность неизвестного указывала на то, что он не имеет близкого знакомства со здешними местами. Она выглядела необычно и потому подозрительно. Подразумевала затворническую жизнь, проведенную в сомнительных занятиях. Его преследователи из полиции Визалии не знали, кто этот человек и где он скрывается. Зато знали, что он шастает по округе ночами. И хорошо представляли себе, с какими целями.

Девочки-подростки, задергивающие шторы на окнах своих спален, видели его, как проблеск в тени, промелькнувший свет, от которого они на мгновение замирали. Но в ночной темноте ничего не разглядишь. Так было и зимой 1974 года, когда шестнадцатилетняя Гленда[20], жившая на улице Уэст-Фимстер, задергивая шторы, случайно бросила взгляд вниз и заметила в кустах человека с бледным круглым лицом. Заинтересовавшись, она подняла оконную раму, чтобы выглянуть и присмотреться. Человек с бледным лицом ответил на ее взгляд, сжимая в левой руке отвертку.

И был таков. Там, где только что сверкнули жесткие маленькие глазки, воцарилась темнота. Послышался шорох, словно какое-то существо с мускулистым хвостом удирало прочь от света. Зашуршали кусты. Заскрипели заборы. Шум, с которым незнакомец перелезал через них, постепенно удалялся и слабел, но это уже не имело значения. Тревожный крик заглушал все остальные звуки. В то время, в 1974 году, все заведения Визалии закрывались в 21.00, и проблемы исходили в основном от мужчин, собирающихся толпами вокруг оросительных каналов и отстаивающих свои права водопользователей. Но этот крик было невозможно перепутать ни с чем другим. Кино не способно так передать реальность. Такой крик не поддается воспроизведению в студии. Разговоры тут же обрываются. Головы рывком поворачиваются. Барабанные перепонки в страхе вибрируют, ибо ничто не оповещает об ужасе лучше, чем неистовый, пронзительный крик девушки-подростка в ночи.

Бледное лицо было не единственной пугающей особенностью незнакомца. Через неделю после случая с окном парень Гленды, Карл[21], ждал ее возле дома. Стояла ранняя осень, был еще теплый, но уже темный вечер. Дом Гленды выглядел так же, как другие дома населявших этот район представителей среднего класса: расположенный неподалеку от старшей школы Маунт-Уитни на юго-западе Визалии, он был одноэтажным и крепким, построенным в 1950-х годах, площадью примерно 1500 квадратных футов – то есть не особенно просторный. Карл сидел на газоне, почти незаметный в тени, в отличие от ярко освещенного панорамного окна на фасаде дома. Со своего наблюдательного пункта во дворе он заметил, как какой-то человек появился со стороны дорожки, проходившей вдоль канала по другую сторону улицы. Незнакомец двигался легким шагом, но остановился, уставившись на что-то. Карл проследил направление его сосредоточенного взгляда и увидел, что он смотрит в окно гостиной, за которым Гленда в топе с открытой спиной и шортах разговаривала с матерью. Вдруг незнакомец упал ничком.

Карл как раз был в гостях у Гленды, когда она заметила подозрительного типа под окном своей спальни. Темнота помешала Карлу догнать его, несмотря на все старания. А теперь Карл понял, что видит перед собой того же самого человека. Но даже это не подготовило его к тому, что случилось дальше. На животе, словно загипнотизированный картиной в окне, незнакомец по-армейски пополз к дому Гленды.

Карл не шевелился, прячась в тени и не мешая неизвестному подползти вплотную к живой изгороди перед домом. Тот явно понятия не имел о присутствии рядом другого человека. Для максимального эффекта Карлу требовалось точно рассчитать время, когда заговорить. Он дождался, пока неизвестный привстанет, чтобы заглянуть поверх живой изгороди в окно.

– Что ты здесь делаешь? – гаркнул Карл.

Неизвестный в страхе отпрянул, взвизгнул и бросился прочь. Это было паническое, почти комичное бегство. Гленда описывала подозрительного незнакомца как толстяка. Да, он был упитанный, подтвердил Карл, с покатыми плечами и здоровенными ногами. Бежал он неуклюже и не слишком быстро. Погоня внезапно закончилась, когда неизвестный метнулся влево и нырнул в какую-то нишу у соседнего дома, второй выход из которой был закрыт. Карл встал перед нишей, загородив проход. Неизвестный оказался в ловушке. При свете уличного фонаря Карл сумел вблизи рассмотреть того, кто подглядывал за его девушкой. Неизвестный имел рост около пяти футов десяти дюймов, вес 180–190 фунтов, короткие толстые ноги и руки, похожие на обрубки. У него были светлые, зачесанные назад сальные волосы, нос пуговицей, уши с короткими мясистыми мочками и прищуренные глаза. Нижняя губа казалась слегка выпяченной, лицо – круглым и невыразительным.

– Зачем ты заглядывал в окно к моей девушке? – спросил Карл.

Неизвестный отвернулся.

– Эй, Бен, этот тип, похоже, нарывается! – громко и возбужденно сказал он, словно обращаясь к товарищу.

Но рядом никого не было.

– Кто ты такой? Что тебе здесь нужно? – продолжал Карл. Не дождавшись ответа, он шагнул ближе.

– Отстань от меня, – сказал неизвестный. – Уходи.

Теперь его речь была замедленной и монотонной, с еле заметным оклахомским акцентом.

Карл сделал еще один шаг вперед. Увидев это, неизвестный сунул руку в карман. На нем была коричневая хлопковая куртка с трикотажными манжетами, какие вошли в моду несколько лет назад и с тех пор уже успели выйти из нее.

– Отстань от меня, – бесстрастно повторил незнакомец. – Уходи.

Карл заметил, как он сунул руку в карман, в котором что-то выпячивалось. Осмысление этой детали заняло долю секунды, а когда она была осмыслена, инстинкт приказал Карлу отступить. Очень странное, тревожное чувство у него вызвала машинально отмеченная мрачная работа мысли за этой маской с тусклыми глазами. Круглолицый простофиля в немодной одежде, с монотонным голосом и выговором оклахомской деревенщины был совсем не тем человеком, каким хотел казаться, о чем свидетельствовал его жест с целью выхватить спрятанное оружие. Карл посторонился. Когда неизвестный проходил мимо, юноша заметил, что лицо у него бледное и удивительно гладкое. Карл был уверен, что странному незнакомцу не меньше двадцати пяти лет, но, как ни странно, этот «вошедший в возраст», как говорили в Визалии о совершеннолетних, по-видимому, еще даже не брился.

Карл проводил взглядом неизвестного мужчину, пешком удалявшегося по Соуэлл-стрит. Каждые несколько секунд тот оборачивался, чтобы проверить, не идут ли за ним. Но даже в такие моменты, когда его нервные движения свидетельствовали о подозрительности и опасениях, его бледное круглое лицо оставалось равнодушным, гладким и невыразительным, как яйцо.

Несколько раньше, в сентябре 1973 года, у Фрэн Клири[22] состоялась странная встреча перед ее домом на Уэст-Кавеа-авеню. Садясь в машину, она услышала шум, подняла голову и увидела, как из-за ее дома появился незнакомый светловолосый мужчина с гладким круглым лицом. Выбежав на улицу, он заметил Клири, резко остановился, крикнул: «До скорого, Сэнди!» – и потрусил в северном направлении, где свернул на перпендикулярно идущую улицу и скрылся из виду. Фрэн рассказала об этом случае своей пятнадцатилетней дочери Шари[23] и узнала, что та видела, как человек с такими же приметами заглядывал в окно ее спальни неделю назад. Подозрительный тип досаждал им два месяца, в последний раз он побывал в этом районе в октябре.

С 1973 до начала 1976 года многие другие девушки-подростки и молодые женщины в тех районах сталкивались с подглядывавшим в окна незнакомцем, внешность которого соответствовала описанию.

Но с середины декабря 1976 года, после того как фоторобот, составленный со слов Билла Макгоуэна, рассказавшего о своей встрече с «Громилой», был опубликован в местной прессе, этот человек перестал появляться в Визалии.

Тем не менее следствие по делу «Громилы» шло полным ходом. Чтобы продвинуться вперед в нераскрытом деле о серийных преступлениях, требовалось сначала вернуться в недавнее прошлое. Тщательно изучались самые первые протоколы, более ранние события использовались как лупа для рассмотрения недавних происшествий. Вновь проводились встречи с пострадавшими и свидетелями. Притупившаяся было память порой вновь обостряется, и в ней всплывают упущенные ранее подробности. Кто-то мог вспомнить случай, не упомянутый в официальных отчетах, появлялось новое имя, визиты и звонки продолжались.

Детективы из Визалии, работавшие в 1977 году совместно с полицией Сакраменто, обнаружили между двумя преступниками как минимум десять сходных черт. И тот, и другой учиняли в доме, в который забирались, разгром. Оба крали безделушки и украшения с именной гравировкой и при этом не прикасались к гораздо более ценным вещам. Оба устраивались верхом на спящих жертвах и зажимали им рот ладонью. Оба сооружали импровизированные системы сигнализации из подручных средств – предметов домашнего обихода. Оба использовали одинаковые методы взлома и проникновения: брали какой-нибудь инструмент и как рычагом поддевали им дверной косяк, высвобождая защелку. Оба перелезали через заборы, оба имели рост около пяти футов и девяти дюймов, оба выносили из домов сумки и вываливали их содержимое во дворе. Список выглядел убедительно. Следователи из Визалии были уверены, что нащупали нечто важное.

Однако сотрудники управления шерифа округа Сакраменто сравнили две серии преступлений и увидели между ними значительные различия. Прежде всего, шесть из девяти пунктов modus operandi не совпадали. Отпечатки обуви не имели сходства. Даже ее размер был разным. «Насильник с востока» не забирал с собой скидочные купоны. Существенно различались и словесные портреты. Описания внешности «Громилы» подчеркивали ее необычность: этот мужчина выглядел как ребенок-переросток с толстыми конечностями и гладким, бледным лицом. «Насильника с востока» характеризовали как человека от среднего до худощавого телосложения, одна пострадавшая даже назвала его «тщедушным». Летом он казался загорелым. Даже если «Громила» сбросил вес, вряд ли он стал оборотнем.

Следователи из Визалии не согласились с этими выводами и обратились к прессе. В июле 1978 года газета «Сакраменто юнион» опубликовала статью, в которой выдвигалось предположение о связи между серийными преступниками и была высказана критика в адрес управления шерифа округа Сакраменто, сотрудников которого уличили в зашоренности. На следующий день управление нанесло ответный удар в прессе, обвинив журналистов «Сакрамето юнион» в безответственности, а полицию Визалии – в жажде славы и неразборчивости в средствах.

Однако департамент полиции города Сакраменто был готов рассмотреть возможную связь между сериями преступлений. Эту версию периодически прорабатывал и Ричард Шелби. Управление шерифа округа Сакраменто запросило у местных коммунальных компаний списки служащих, переведенных куда-либо из окрестностей Визалии с декабря 1975-го по апрель 1976 года. Таких нашлось двое. Впоследствии обоих исключили из числа подозреваемых.

Спустя сорок лет официальные мнения по-прежнему расходятся, хотя и не так остро, как раньше. Нынешний старший следователь Сакраменто Кен Кларк считает, что обе серии преступлений совершил один и тот же человек. ФБР соглашается с ним. А старший следователь Контра-Косты Пол Хоулс – нет. По его меткому выражению, эндоморфы не становятся эктоморфами как по волшебству.

Округ Ориндж, 1996 год

У Роджера Харрингтона выработалось убеждение, которого он неуклонно придерживался, не думая о последствиях. В октябре 1988 года, через восемь лет после убийства его сына и невестки, его слова процитировал журнал «Ориндж коаст»: Харрингтон утверждал, что искать мотив следует в прошлом Патти, а не Кита. К моменту смерти они были женаты всего несколько месяцев. Казалось, Патти было не в чем упрекнуть, но насколько хорошо новые родственники знали о ее подлинном прошлом? Одна деталь убедила Харрингтона в том, что пара, скорее всего, была знакома с убийцей, – покрывало на кровати. Убийца не пожалел времени на то, чтобы с головой укрыть своих жертв покрывалом.

«Тот, кто сделал это, знал их и сожалел о случившемся», – заявил Роджер журналу.

В прежние времена дела порой раскрывались благодаря одному неожиданному телефонному звонку: пронзительная трель дискового телефона была предвестником предсмертной исповеди или появления свидетеля с неопровержимой информацией. Но в деле Кита и Патти Харрингтон или Мануэлы Виттун телефон так и не зазвонил. Прорыв был достигнут благодаря трем стеклянным пробиркам, которые пролежали без дела в запечатанных конвертах пятнадцать лет.

Мало кто встретил бы эту новость с большим воодушевлением, чем Роджер Харрингтон. Пустота на месте лица убийцы его сына занимала огромное пространство на его ментальной карте. Статья в журнале «Ориндж коаст», посвященная его поискам убийцы Кита и Патти, заканчивалась мрачным и прямолинейным заявлением: «Вот почему я до сих пор живу: не хочу уходить, пока не узнаю».

Три пробирки, приблизившие разгадку тайны, были открыты, а их содержимое – подвергнуто анализу в октябре и ноябре 1996 года. К декабрю, располагая результатами, следователи управления шерифа округа Ориндж были готовы обзвонить семьи потерпевших. Но Роджер Харрингтон об этом так и не узнал: он умер за полтора года до этого, 8 марта 1995 года.

Будь Роджер жив, он узнал бы о прошлом убийцы и понял бы, что ошибся относительно причины, по которой головы его сына и невестки были накрыты покрывалом. Не из-за угрызений совести. В предыдущий раз, когда убийца забил пару насмерть, оказалось, что это грязное дело. Он не хотел испачкаться кровью Кита и Патти.

В одно воскресное утро 1962 года некий британский разносчик газет нашел на обочине дороги дохлую кошку. Этот двенадцатилетний мальчишка кинул трупик в свою сумку и принес домой. Дело было в Лутоне, городке в тридцати милях к северу от Лондона. До обеда еще оставалось время, и, чтобы скоротать его, мальчик положил кошку на обеденный стол и принялся препарировать ее самодельными инструментами, в числе которых был скальпель из сплющенной спицы. Мерзкая вонь распространилась по дому, вызвав недовольство всей семьи. Если бы ребенок потрошил еще живую кошку, этот случай можно было бы отнести к биографии Теда Банди. Но вышло так, что мальчик, о котором идет речь, стал ученым и заклятым врагом серийных убийц, создав их криптонит. Его имя – Алек Джеффрис. В сентябре 1984 года Джеффрис разработал технику ДНК-дактилоскопии и тем самым навсегда изменил криминалистику.

ДНК-технологии первого поколения в сравнении с нынешними – как компьютер «Коммодор 64» рядом со смартфоном. Когда в криминалистических лабораториях округа Ориндж в 90-х годах XX века только начали внедрять анализ ДНК, на работу по одному делу у одного криминалиста уходило до четырех недель. Биологический образец для анализа должен был иметь достаточные размеры – к примеру, для этой цели годилось пятно крови размером с монету в четверть доллара, – и находиться в хорошем состоянии. А теперь соскоба клеток кожи достаточно, чтобы за считаные часы узнать чью-либо генетическую подноготную.

Принятый в 1994 году закон об идентификации ДНК уполномочил ФБР вести национальную базу данных, и так родилась система CODIS – Объединенная индексная система ДНК. Удобнее всего объяснить, как действует CODIS сегодня, на примере верхушки огромной криминалистической пирамиды. Подножие пирамиды – это сотни местных криминалистических лабораторий по всей стране. Эти лаборатории собирают неидентифицированные образцы ДНК с мест преступлений, а также у подозреваемых и вносят их в базы данных соответствующего штата; в Калифорнии введенные образцы автоматически загружаются каждый вторник. Штат также отвечает за сбор образцов ДНК в тюрьмах и судах. Затем базы данных штата берут все собранные образцы и проводят процесс верификации и внутриштатного сравнения. После этого образцы передаются вверх по национальной лестнице до CODIS.

Быстро, эффективно, надежно. Но совсем не так обстояли дела в середине 1990-х годов, когда эти базы данных только начинали создавать. В то время криминалистические лаборатории, проводя ДНК-профилирование, полагались в основном на анализ ПДРФ (полиморфизм длин рестрикционных фрагментов) – трудоемкий процесс, результаты которого в конечном итоге преобразовывались в звуковые сигналы. Но лаборатория округа Ориндж всегда пользовалась репутацией одной из самых передовых. Опубликованная в газете «Ориндж каунти реджистер» 20 декабря 1995 года статья «Цель окружной прокуратуры: призраки убийц прошлого» объясняла, что сотрудники местной прокуратуры при содействии детективов и криминалистов впервые передают образцы ДНК, относящиеся к давним нераскрытым преступлениям, в новую лабораторию калифорнийского министерства юстиции в Беркли, где хранится четыре тысячи ДНК-профилей известных преступников, совершивших тяжкие преступления, в том числе сексуального характера. Калифорнийская база данных ДНК родилась незадолго до этого, и округ Ориндж помогал ей расти и развиваться.

Через шесть месяцев, в июне 1996 года, в округе Ориндж произошло первое «попадание» – соответствие между образцом ДНК с места преступления и образцом ДНК известного преступника, содержащимся в базе данных. Это первое попадание пришлось как нельзя кстати: ДНК принадлежала Джералду Паркеру, отбывающему в тюрьме срок за серийное убийство пяти женщин. Шестая жертва Паркера была беременна и выжила, несмотря на нападение, в отличие от ее полностью доношенного плода. Муж беременной пострадавшей, у которого полученные травмы привели к серьезной амнезии, провел шестнадцать лет в тюрьме за нападение на жену. Его немедленно освободили. Когда было обнаружено «попадание», Паркеру оставался месяц до конца тюремного срока.

Сотрудники управления шерифа округа Ориндж и криминалистической лаборатории были ошеломлены. В первый же раз, когда они отправили образцы ДНК на сравнение в пока еще формирующуюся базу данных, им удалось раскрыть сразу шесть убийств! Казалось, даже атмосфера в хранилище вещдоков, ранее всегда гнетуще-сером, вдруг изменилась, и свет озарил однообразные картонные коробки. Вещественные доказательства десятилетиями лежали здесь, никем не потревоженные. Каждая коробка была приветом из прошлого. Сумочка с бахромой. Расшитая туника. Вещи из жизни, прерванной насильственной смертью. Атмосфера секции нераскрытых преступлений в хранилище вещдоков была омрачена разочарованием. Она окружала список дел, рядом с которыми так и не были проставлены галочки «сделано».

Теперь же возможностей появилось хоть отбавляй. Голову полицейским кружила мысль о том, что можно воссоздать облик человека по пятну на ситцевом лоскутном одеяле 1978 года и тем самым лишить его власти над пострадавшими. Когда преступник совершает убийство, а потом исчезает, он оставляет после себя не просто боль, а зияющую пустоту, торжествующую над всем остальным. Неустановленный убийца словно поворачивает ручку двери, которую так и не удается открыть. Но вся его власть улетучивается в тот момент, когда его личность становится известна. Мы узнаём его секреты. Смотрим, как его, закованного в наручники и покрытого испариной, вводят в ярко освещенный зал суда, и кто-то, сидящий несколькими футами выше, без улыбки глядит сверху вниз, ударяет молотком и наконец-то отчетливо, внятно произносит фамилию и имя, доставшиеся человеку в наручниках при рождении.

Имена. Управлению шерифа требовались имена. Позабытые коробки в хранилище вещдоков были битком набиты вещами. Ватными палочками в пробирках. Нижним бельем. Дешевыми белыми простынями. Каждый дюйм ткани и миллиметр ватной палочки таил в себе обещание. Помимо незамедлительных арестов появлялись и другие возможности. ДНК-профили, полученные на основе вещдоков, могли и не соответствовать профилям известных преступников из базы данных, но профили по разным делам могли совпасть, и в итоге удалось бы выявить серийного убийцу. Эта информация могла придать следствию точное направление. Вдохнуть в него энергию. Оставалось только взяться за дело.

Сотрудники криминалистической лаборатории провели подсчеты: за период с 1972-го по 1994 год в округе Ориндж расследовалось 2479 убийств, из них было раскрыто 1591, а нераскрытыми остались почти 900. Была разработана стратегия повторного рассмотрения «висяков». Приоритет отдавался убийствам на сексуальной почве, поскольку именно такие убийцы совершали серийные преступления, а вдобавок они оставляли после себя биоматериалы, необходимые для ДНК-дактилоскопии.

Мэри Хун стала одним из экспертов-криминалистов, которым было поручено сосредоточиться на нераскрытых делах. Джим Уайт отвел ее в сторону. За прошедшие пятнадцать лет он не забыл о своих давних подозрениях.

– Харрингтоны, – сказал он. – И Виттун.

Эти фамилии ничего не значили для Хун, которая в те времена, когда были совершены данные убийства, еще не работала в лаборатории. Уайт посоветовал ей уделить особое внимание этим двум делам.

– Мне всегда казалось, что преступник один и тот же, – объяснил он Хун.

Здесь может быть уместно пояснить, что такое ДНК-дактилоскопия. ДНК, или дезоксирибонуклеиновая кислота, – это последовательность молекул, определяющая уникальность каждого человеческого существа. В каждой клетке нашего тела (кроме эритроцитов) есть ядро, содержащее нашу ДНК. Эксперт-криминалист, составляющий генетический профиль, первым делом выделяет ДНК из имеющегося биологического образца – спермы, крови, волос, – а затем амплифицирует и анализирует его. Молекулы ДНК состоят из четырех типов блоков – нуклеотидов, и именно их последовательность отличает одного человека от другого. Считайте, что это штрихкод человека. Цифры этого штрихкода представляют собой генетические маркеры. На заре ДНК-дактилоскопии можно было выявить и проанализировать лишь несколько маркеров. Сегодня существует тринадцать стандартных маркеров CODIS. Вероятность, что любые два индивида (за исключением однояйцевых близнецов) имеют один и тот же человеческий штрихкод – приблизительно одна на миллиард.

В конце 1996 года, когда Мэри Хун отправилась изымать вещдоки по делам об изнасиловании Харрингтон и Виттун из хранилища, ДНК-дактилоскопия претерпевала удивительные изменения. Традиционный процесс ПДРФ все еще применялся при сборе данных для базы штата, однако он требовал полной, неповрежденной ДНК – не самый подходящий метод исследования для давних, оставшихся нераскрытыми дел. Но в криминалистической лаборатории округа Ориндж незадолго до этого разработали новый метод, ПЦР-КТП (сокращения от «полимеразной цепной реакции» и «коротких тандемных повторов») – гораздо более быстрый, чем ПДРФ, составляющий в настоящее время основу криминалистической экспертизы. Разница между ПДРФ и ПЦР-КТП – как между переписыванием чисел от руки и копированием их на высокоскоростном ксероксе. ПЦР-КТП особенно подходит для «висяков», в которых образцы ДНК очень малы или подпорчены временем.

Один из древнейших примеров раскрытия убийства при помощи судебно-медицинской экспертизы приводится в книге «Собрание отчетов о снятии несправедливых обвинений», опубликованной в 1247 году Сун Ци, китайским судебным медиком и следователем. Автор рассказывает, как однажды некий крестьянин был найден зарезанным ручным серпом. Местный судья, так и не сумевший продвинуться в расследовании, велел всем деревенским мужчинам собраться возле его дома и прихватить с собой серпы; им было приказано положить серпы на землю, а затем отступить на несколько шагов. Солнце припекало. Слышалось жужжание насекомых. Падальные зеленые мухи, блестящие, как металл, слетелись беспорядочным роем, а затем, словно по команде, сели на один из серпов и принялись ползать по нему, не обращая внимания на другие. Судья понял, что мух привлекли частицы человеческой крови и тканей. Хозяин обсиженного мухами серпа повесил голову. Дело было раскрыто.

Современные методы уже не столь примитивны. Насекомых заменяют центрифуга и микроскоп. Образцы ДНК неустановленного мужчины извлекли из коробок с вещдоками по делу об изнасиловании Харрингтон и Виттун и подвергли точному лабораторному анализу с применением рестриктаз, флуоресцентных красителей и термоциклеров. Но достижения криминалистики, в сущности, – это поиск новейшего способа приманить падальную муху к испачканному кровью серпу. Цель та же, что и в китайской деревне XIII века, – как с абсолютной точностью определить преступника.

Когда Хун появилась в дверях кабинета Джима Уайта, тот сидел за столом.

– Харрингтоны, – сказала она. – Виттун.

Он выжидающе поднял голову. Такие криминалисты, как Хун и Уайт, – методичные люди. Им нельзя иначе. Результаты их работы всегда оспаривают адвокаты защиты в суде. Они зачастую используют расплывчатые определения («тупой предмет»), чем вызывают недовольство у копов, которые считают их не в меру осторожными перестраховщиками. Полицейские и криминалисты нуждаются друг в друге, но при этом обладают абсолютно разным темпераментом. Копам доставляет радость действие. Их нервируют заваленные бумагами письменные столы, от которых они стараются улизнуть. Их постоянно куда-то тянет. На поведение злоумышленников они реагируют автоматически: если тип, к которому они приближаются, резко поворачивает, например вправо, скорее всего, он прячет оружие. Они знают, какой наркотик оставляет следы ожогов на отпечатках пальцев (крэк) и как долго может прожить человек, если у него нет пульса (четыре минуты). Они продираются сквозь хаос, привыкшие к вранью и мерзостям. Такая работа причиняет мучения. В свою очередь, причиняет их и коп. И в самые мучительные моменты, когда мрак расплывается в душе, как краска в воде, его отправляют утешать родителей убитой девушки. Некоторым полицейским становится все труднее переходить от хаоса к утешениям, и они начисто утрачивают сострадание.

Криминалисты имеют дело с хаосом издалека, с его орбиты, находясь под защитой латекса. Криминалистическая лаборатория – среда, бесплодность которой всячески культивируется. Здесь не место стебу на грани. Копы ведут ближний бой с жизненным хаосом, криминалисты дают ему количественную оценку. Но и те, и другие – люди. Подробности расследований, в которых они участвовали, застревают в памяти. Например, детское одеяльце Патти Харрингтон. Даже став взрослой, она каждую ночь клала рядом с собой маленькое белое одеяло и поглаживала его шелковистые края, чувствуя себя в безопасности. Это детское одеяльце нашли между ней и Китом.

– Один и тот же тип, – сказала Хун.

Джим Уайт позволил себе улыбнуться и вернулся к работе.

Через несколько недель, когда 1996 год уже заканчивался, Хун сидела за своим столом и просматривала на компьютере таблицу, созданную в Excel. Ее составили по двадцати нераскрытым делам, по которым уже успешно провели ДНК-профилирование. В таблице содержались перекрестные ссылки на номера дел и имена жертв вместе с профилями, включающими пять определенных методом ПЦР локусов, или маркеров, которые в то время применялись в ДНК-дактилоскопии. Например, под маркером THO1 можно было увидеть результат «8, 7», и так далее. Хун понимала, что профили по делам Харрингтонов и Виттун совпадают. Но ее скользящий по таблице взгляд остановился еще на одном профиле. Она перечитала последовательность несколько раз и сравнила ее с другими, для дел Харрингтонов и Виттун, чтобы убедиться. Нет, ей не почудилось. Всё то же самое.

Пострадавшей в этом деле была восемнадцатилетняя Джанелл Крус, труп которой нашли в доме ее родителей в Ирвайне 5 мая 1986 года. Никто и никогда не предполагал, что убийство Крус связано с делами Харрингтонов и Виттун, несмотря на то что Крус жила в Нортвуде – том же микрорайоне, что и Виттун, и расстояние между их домами составляло всего две мили.

Сыграл роль не только более чем пятилетний промежуток времени. Или то, что Джанелл была на десять лет моложе Патти Харрингтон и Мануэлы Виттун: сама Джанелл была другой.